Kitobni o'qish: «Нарциссы в терапии и в жизни. Взгляд психолога»

Электронное издание на основе печатного издания: Нарциссы в терапии и в жизни. Взгляд психолога ⁄ И. Кормачёва. – Москва: Генезис, 2023

© Кормачёва И., 2023

© Издательство «Генезис», 2023

От издательства

Художественное повествование в книге ведется от лица психолога – вымышленного персонажа, который помимо работы с клиентами также разбирает собственные нарциссические травмы со своим психотерапевтом. Почему выбран такой персонаж – разве нарцисс может кого-то вылечить?

Принято считать, что нарцисс – это своего рода «диагноз», аннулирующий возможность быть нормальным человеком, и уж тем более – психологом. Во многих книгах нарциссы демонизируются и представляются как манипуляторы и абьюзеры. Здесь же они показаны как обычные люди – безусловно, со своими особенностями и проблемами – но все же нормальные люди со вполне объяснимым поведением, которые способны строить здоровые отношения с собой и другими людьми и быть полноценной частью общества.

Возможно, именно нарцисс как никто способен понять другого нарцисса и работать с ним бережно и эффективно – конечно, если сам при этом проходит терапию и научился справляться с проявлениями своего нарциссизма. Только постоянно работая над собой, терапевт может действительно помогать клиентам, а не ухудшать их состояние. Может быть, повествование от лица психолога-нарцисса покажется кому-то чересчур нарциссичным и даже стигматизирующим, но эта книга ценна тем, что позволяет понаблюдать, как разворачивается терапия самого терапевта и что она привносит в его работу, а также увидеть, что нарцисс вполне может работать психологом – и работать эффективно. Важны лишь баланс и грамотная компенсация со стороны терапевта.

Несмотря на то что события, описанные в книге, – плод художественного вымысла, автор писала ее на основе собственного многолетнего опыта психотерапевтической работы, в ней содержатся общие стратегии работы с нарциссами в терапии, основанные на классическом, научно обоснованном подходе к проблеме нарциссизма. Надеемся, что книга будет полезна не только начинающим, но и опытным психологам, и всем тем, кто интересуется психологией и психотерапией.

Благодарности

Книга посвящается людям, которые научили меня думать, делать и жить:

– Бюлер Галине Владимировне, моей маме, героической женщине, сохранившей в себе мужество жить и огонек в глазах, несмотря на свою тяжелую судьбу;

– Любченко Анне Васильевне, создателю нескольких серьезных образовательных проектов, женщине, рядом с которой все начинает оживать;

– Султановой Раисе Дмитриевне, ставшей для меня примером того, как в одном человеке могут сочетаться смелость, способность следовать за мечтой и любовь к жизни;

– Шамшиковой Ольге Александровне, учителю, человеку, много лет занимавшемуся проблемой нарциссизма, без которой этой книги никогда бы не было;

– Тимошенко Наталье Евгеньевне, моему психологу – от меня натерпевшемуся, но с честью выдержавшему всю глубину наших отношений.

Предисловие

Современный мир многие считают «миром нарциссов». Будучи практикующим психологом, супервизором и руководителем психологического центра, я регулярно убеждаюсь, что эта тенденция сохраняется, на личном опыте: большинство из тех, кто обращается за помощью, – это или люди с нарциссическим типом личностной организации (часто их называют просто «нарциссами»), или их близкие (которых обычно именуют «жертвами нарциссов»).

Вся наша культура, да и в целом та среда, в которой мы живем, пропитаны нарциссическими идеями: понятия «успешность», «персонализация», «индивидуализм», «депрессия» и «апатия» сегодня настолько распространены, что считаются нормой, хотя на деле являются лишь частными проявлениями нарциссизма, получившего невиданный размах. Большинство людей – даже те, кто не особенно интересуется психологией, знакомы со словами «абьюзер» или «манипулятор» (в определенном смысле это синонимы нарциссической личности), но мало кто понимает, почему его близкий и любимый человек действует так, а не иначе.

Неудивительно, что психологи, психиатры и социологи активно пишут и говорят на эту тему. Впрочем, значительная часть таких работ – это научные или психоаналитические тексты, предназначенные для узкого круга специалистов и мало понятные людям, которые далеки от профессиональной психологии. Радует, что время от времени появляются книги высокого качества и при этом написанные «человеческим» языком. Однако их все равно очень мало. Как человек, интересующийся простыми и интересными текстами, я долго искала книгу по проблеме нарциссизма, которую могла бы со спокойной душой советовать клиентам, но мне все время чего-то в них не хватало.

В одной книге были хорошо описаны нарциссиче-ские личности и их типы, но не хватало сюжета и историй из жизни, которые упростили бы понимание теории. «Можно посоветовать эту книгу, – думала я, – но клиент вряд ли дочитает. Я и сама последнюю главу листала по диагонали».

В другой, довольно толковой книге разбиралась позиция жертвы нарцисса, давались рекомендации по противостоянию нарциссическим манипуляциям, но сами нарциссы представали самовлюбленными агрессорами, демонами во плоти, от которых нужно бежать. Такую книгу не посоветуешь нарциссу, это его только расстроит (а ведь он просто человек, со своими травмами и потребностями, имеющий все те же права, что и не-нарциссы – право любить, работать, искать себя). Такую книгу не всегда посоветуешь и «жертве нарцисса», потому что бывает так, что бежать невозможно (например, нарцисс – это твоя стареющая мама) или не хочется (у мужа-нарцисса масса важных для жены качеств, да и просто женщина его любит).

Над третьей книгой я долго думала, потому что она совершенно не укладывалась в классическое научное понимание нарциссизма. В итоге ее тоже отложила: раз я не могу объяснить себе, как автор все это видит, значит, лучше не путаться и не уходить с клиентами в теоретические дебри.

Четвертая книга о нарциссах явно описывала расстройство личности, с которым далеко не все сталкиваются в реальной жизни. «Это пусть психиатры кому-нибудь рекомендуют», – решила я.

Долгое время клиентам я рекомендовала всего одну книгу о нарциссизме – «Пока ты пытался стать богом… Мучительный путь нарцисса» Ирины Млодик. В ней все прекрасно: и слог, и сюжет, и соединение художественного и психологического взглядов. Проблема была всего одна. Возвращая книгу, благодарный клиент неизменно спрашивал: «А есть еще что-нибудь интересное на эту тему?» Но мне нечего было ему ответить, кроме честного: «Я не знаю».

По мере того как я развивалась в качестве практикующего психолога, у меня копился материал: пронзительные истории от клиентов-нарциссов и их близких, большие и маленькие победы в терапии, горькие и смешные шутки, исписанные листы с супервизий коллег, короткие текстовые размышления в заметках… В какой-то момент я поняла, что готова собрать все, что накопилось, и сделать один большой текст. Я хотела написать книгу, которую другие психологи рекомендовали бы своим клиентам сразу после книги Ирины Млодик. И чтобы про мой текст можно было сказать, что он такой же интересный.

Книга вызревала долго. В итоговом варианте она состоит из трех историй: Вероника (клиент с нарциссиче-ским типом личностной организации), Тимур (клиент с созависимостью, сын нарциссической матери) и Кристина, их психолог, ставшая жертвой абьюза со стороны нарцисса. Конечно, у меня никогда не было клиентов по имени Тимур и Вероника, да и мое имя не Кристина, хотя часть про психолога написана от первого лица и во многих абзацах действительно автобиографична.

В каждом из трех героев намешано около десятка разных людей, с их историями и особенностями характера. Я меняла пол и возраст персонажей, обстоятельства, диалоги, чтобы обеспечить моим клиентам конфиденциальность.

Работая над книгой, я хотела, чтобы в ней не было жесткого разделения научной и художественной линий. Я старалась писать понятным языком, избегать терминов и цитат, но при этом придерживалась классического, научно обоснованного подхода к проблеме нарциссизма. Невозможно привести пошаговый план действий терапевта, да его обычно и не бывает. Однако мне казалось важным показать стратегию и тактику работы психотерапевта с нарциссами и их близкими, пусть и завернув ее в десятки смягчающих одеял.

Я намеренно избегала крайностей в описании своих персонажей. Мне было важно, чтобы Вероника и Тимур выглядели нормальными взрослыми людьми, со своими историями и вполне объяснимым поведением. Кроме того, я хотела, чтобы они были «объемными»: для этого их нужно было поместить в среду, чтобы показать, каковы их отношения с окружающими, из-за чего они страдают и что делают, каковы их внешние и внутренние мотивы.

Такой же «объемности» я хотела и для Кристины, психолога из этой книги. Многие люди верят, что психологи почти всемогущи. Немало фильмов снято о том, как высокопрофессиональные психологи и психотерапевты раскрывают сложнейшие преступления, безошибочно строят профиль маньяка, описывая его жизнь вплоть до цвета машины, легко разбираются в почерках и так далее. К сожалению, этим ожиданиям не суждено оправдаться в реальной жизни…

Каждый клиент, каждый случай уникальны. Мы настолько не похожи, что одни и те же ситуации вызывают у нас совершенно разные чувства и мысли. Если вы попробуете поговорить с семейной парой по отдельности, чтобы обсудить их видение тех или иных общих проблем, у вас может сложиться ощущение, что они не живут вместе и даже незнакомы друг с другом. Увидеть и понять друг друга нам мешают детские травмы, сильно повлиявшие на наши мечты, ожидания, фантазии и модели поведения. Все это настолько крепко сидит в нас, что при встрече с внутренним миром другого человека мы искренне теряемся. Теряются не только люди без психологического образования, но и сами психологи, особенно начинающие. Самый частый вопрос, который я слышу от клиентов и учеников: «Так что же мне делать?» Обычно я честно отвечаю: «Не знаю». А потом, видя их погрустневшие и слегка разочарованные лица, добавляю: «Если бы у меня были таблетки для счастья, я бы, наверное, сама выпила всю коробочку». Единственный ответ, который у меня есть, как для клиентов, так и для учеников, – не оставляйте попыток понять другого человека: это не всегда добавляет нам счастья, но точно позволяет сделать отношения более честными, прозрачными и понятными.

Кристина – точно не всемогущая. У нее своя человеческая история, детские травмы, которые она прорабатывает с собственным психологом Натальей. Она также обладает нарциссическим типом личностной организации, что не помешало ей быть в созависимых отношениях с другим нарциссом. Эти нарциссические черты иногда мешают, а иногда помогают ей работать с клиентами. Другими словами, Кристина – живой человек, со своими чувствами и мыслями.

Создавая именно такого психолога в качестве персонажа своей книги, я преследовала несколько целей. Во-первых, мне хотелось, чтобы начинающие психологи меньше боялись приступать к практике и оставили надежду, что однажды они станут достаточно идеальны, чтобы начать консультировать. Идеальность не нужна, да и недостижима, и Кристина тому пример. Во-вторых, я хотела показать клиентам (тем, которые ходят на психотерапию или только размышляют об этом), что нужно искать не идеального психолога, а подходящего. Кристина, вследствие полученного ею опыта, многое понимает и способна помочь как нарциссическим клиентам, так и их близким. Думаю, что персонаж Кристины начал вырисовываться в моей душе, когда ко мне на консультацию пришла Евгения.

Евгения

Евгения сразу сообщила, что пришла всего на одну сессию: она волновалась по поводу своего ребенка. Ей было 47 лет. Серый классический костюм, юбка и пиджак, ничего лишнего. Строгая блузка, туфли на невысоком каблуке. Без косметики, прически, маникюра и прочих женских слабостей. «Выглядит, как классический библиотекарь», – почему-то подумала я. «Я работаю лаборантом в научном центре», – сообщила она. «Почти угадала», – я внутренне удивилась.

Евгения рассказала, что год назад ее сын (на момент сессии ему было 8 лет) начал вести себя странно. Раньше был открытым, жизнерадостным, веселым ребенком, а теперь сидит дома, почти не играет, отказывается идти гулять и жмется к матери.

Я начала с уточнения:

– Что происходило у вас около года назад? Может, были какие-то события или изменения в семье?

– Год назад от нас неожиданно ушел мой муж и его отец.

– Расскажите, что произошло?

– Мы познакомились с ним десять лет назад. Он из другой страны. Какое-то время встречались, потом поженились. Жили неплохо. Он зарабатывал и обеспечивал семью. Помогал по дому. Была долгая и тяжелая история с получением его гражданства. И вот, наконец, год назад он поехал получать российский паспорт. Я думала, мы отпразднуем. Накрыла стол. Он приехал с паспортом, собрал вещи и ушел. Я спросила, почему? Он ответил, что иначе вообще никогда не получил бы гражданства. Сын бросался к нему, пытался обнять, но он отталкивал его и продолжал сборы. После этого я видела его только один раз, когда мы подписывали документы о разводе. Мы не разговаривали. Алименты платит.

Евгения говорила короткими фразами, ее лицо при этом оставалось практически неподвижным. Когда она закончила свой немногословный рассказ, мною овладела буря чувств. Миллионы вопросов пронеслись в голове. Почему он ушел? Что произошло? Когда начался разлад? Она замечала что-то или его уход действительно был полной неожиданностью? Десять лет прожили, неужели и правда дело было только в гражданстве, или он сказал это назло? Психопат? Социопат? А у нее что? Созависимость? Низкий эмоциональный интеллект? С чего начать? Сквозь все эти вопросы пробивался один, для которого я никак не могла подобрать подходящую, вежливую форму: «Как так получилось, что вы прожили с ним десять лет и не чувствовали, что он способен так поступить?» Я перебирала формулировки, но ничего не приходило в голову. Евгения размышляла. Пауза затянулась.

– Я много читаю, – прервала она наше молчание. – В том числе я прочитала много книг по психологии. Понимаете, он – классический нарцисс… – Она говорила мало и скупо, но сквозь этот короткий рассказ просочилось столько боли, страха, обиды, что невозможно выразить словами.

Она не хотела продолжать разговор о себе – ее волновал сын. Мы рассмотрели возможные варианты разговоров с ребенком, проанализировали некоторые стратегии поведения, обсудили перспективы. Поговорили о том, что такое психотравма, обострившийся страх потери и прочее. Жаль, но она больше не пришла и не привела сына… Я надеюсь, что у этой хрупкой скромной женщины хватило внутренних сил, чтобы ожить самой, и душевного тепла, чтобы вернуть ребенка в норму.

Евгения пришла ко мне в самом начале моей психотерапевтической практики. С тех пор прошло уже более десяти лет, но мне по-прежнему кажется, что это одна из самых страшных историй, которые я слышала. Возможно, тогда я еще плохо умела отделять «рабочие», контрпереносные чувства от собственных, «настоящих». Но до сих пор, когда я пытаюсь представить себе ту ситуацию, я вижу Евгению, с улыбкой ожидающую домой своего любимого мужа и накрывающую на стол, ребенка, весело подающего матери тарелки… Они ждут папу. Потом приходит их любимый человек и сообщает: вы ничего для меня не значите, все, что было между нами, – ложь. Исчезните из моей жизни! Не только сообщает, но и исполняет – складывает вещи и уходит навсегда.

Мне было трудно оставить эту историю без ответов: психологам тоже требуется «завершение гештальта». В конце концов я придумала историю Олега, бывшего мужа Евгении. В этой истории он пришел на прием и все мне объяснил. У него, конечно, не было запроса и боли – ведь он создан только для того, чтобы успокоить мои собственные переживания. Чтобы и вы, дорогие читатели, не остались в неприятной неизвестности, расскажу вам, что мне «поведал» Олег.

Олег

«Когда мы встретились, мне она понравилась. Не то что эти накрашенные, что-то строящие из себя девчонки. Она была умна. Не могу сказать, что я ее любил и боготворил, но с ней было нормально. Она хотя бы не перебивала, когда я ей что-то объяснял. Понимала, что нет толку спорить с человеком, который лучше знает. Хотя в итоге это обернулось тем, что я постоянно ее тянул. То ей деньги нужны, то внимание, то она не понимает, как правильно обращаться с мужчиной. Я ее многому научил. Мне кажется, она должна быть признательна, что такой мужчина, как я, вообще жил с ней. У меня ведь было множество вариантов.

Она была не слишком хорошей хозяйкой. Дома не было идеально чисто. А мне это важно. Я ничего особенного не требовал. Но можно к моему приходу белье перестирать? А сколько раз было, что она мне гладила рубашку вместо того, чтобы приготовить завтрак? Я ей постоянно говорил – вечером гладь, завтрак для меня очень важен! Мне не пойдет несчастная яичница с бутербродом. Я работаю целый день, мне нужна нормальная питательная еда утром. Ну и обед с собой взять, конечно, – иначе наши семейные деньги будут уходить на еду в кафе. Но она ленилась. Регулярно подсовывала мне вчерашнее. Она же дома сидит, ей не так трудно встать утром пораньше и приготовить. Потом может и днем отоспаться. Ладно, когда она на работу вышла, я понимаю, может, и не успевала. Но три года, пока дома сидела с ребенком, – вот этого я не понимаю. Вечно “я устала, я устала”. Обыкновенная женская работа – сидеть с ребенком. Ничего особенного не вижу.

Я считаю, если мужчина обеспечивает семью, он может рассчитывать, что его как следует накормят.

А внешний вид? Я ей сто раз говорил – запишись в зал, надень что-то посексуальнее. Хотя бы дома, для меня. Но она – наоборот. Пока ходила на работу – выглядела более или менее, как человек. А как села с ребенком – кошмар! Вечно какая-то кислая, нерас-чесанная, располнела к тому же. Мало мне улыбалась, а для меня это важно. И в постели она была зажатая. Мужчина ведь должен чувствовать, что он обладает сокровищем: чтоб пришел со своей женой на работу – а остальные мужики обзавидовались. Ну и должен чувствовать, что его любят и ждут дома. А иначе зачем семью заводить? Я не чувствовал ни того, ни другого.

Ничего не менялось с годами, только хуже становилось. Я ей говорил – давай вместе время проведем, погуляем. А она везде тащила ребенка. Ну вообще-то его можно и оставить кому-то на время. У нее же есть подруги.

Я пытался с ней просто поговорить. Как вначале. О чем-нибудь серьезном. О науке, о книгах. Но она либо молчала, либо начинала говорить полнейшие глупости, либо вообще переводила тему. Я ей про новую книгу, а она – про планы на покупку дивана. Дикость, конечно. Обабилась она, как говорится. Я все думал – может, наладится? Но она меня не понимала совсем. Жена должна быть другом, спутником, а она не была такой. Она не понимала, чего я хочу на ужин, как я хочу провести время – побыть одному или побыть с семьей. Мы с ней на разных языках говорили, понимаете? Быт, быт. По-моему, ее ничего уже не волновало, кроме быта. А человек – он должен оставаться человеком. Должен быть некий полет мысли, вдохновение, крылья за спиной. Она меня засасывала, как зыбучие пески, в этот быт. Я как человек, как личность погибал с ней. Она не ценила все, что я делаю. Например, я ей дам денег, но она через неделю просит еще. А экономить ты не пробовала, дорогая? Ты же знаешь, что я на ноутбук коплю. Он мне очень нужен для работы.

Когда родился ребенок, стало еще хуже. Она теперь постоянно с ним возилась. Я говорил ей – вообще-то у тебя не только ребенок, но и муж есть, но это было бесполезно. Она окончательно разленилась, переложила на меня кучу дел по дому. Постоянно прикрывала ребенком свою лень. Вот я точно знаю, что она с ним гуляла днем. Аптека в двух шагах от дома. Ну зайди сама за памперсами. Нет, она дождется меня с работы и заставит идти. Она что, не понимает, что я устал? Все время вокруг этого ребенка скакала. Я ей говорю – ты его слишком опекаешь. Она молчит. А потом он подрос, она совсем ослепла. “Смотри, какой рисунок он нарисовал, послушай, какой стишок выучил”. Да я в его годы уже Толстого читал. А она мне стишками тыкает. Она даже с ребенком не занималась как следует. А я что могу? Я на работе.

В общем, к тому времени, когда я, наконец, получил паспорт, между нами уже ничего не было. Так к мужчине относиться нельзя. И я уже не любил ее. Последние полгода реально дожидался паспорта. Я планировал уход и не страдал, когда уходил. Там уже нечего было спасать. Я мог сам погибнуть в таких отношениях. Поэтому, когда получил паспорт, действовал решительно. Я честный человек, исправно плачу алименты, но жить я с ней не собираюсь.

В целом, я думаю, что она должна мне быть благодарна. Я ей много дал. И особенно сына. Сын от меня хороший, мои гены. Красивый, здоровый. От кого бы еще она могла такого родить?..»

* * *

Как велико искушение осудить Олега и пожалеть Евгению! Если это желание непреодолимо, то поддайтесь ему на несколько секунд, а потом возвращайтесь к тексту. Нам понадобится сделать серьезное усилие над собой – такое же, которое ежеминутно совершает каждый психолог на сессии с клиентом. Примем безоце-ночную позицию и попробуем понять, что стоит за тем, что сообщает нам каждый из этих героев напрямую.

Внешний вид Евгении говорил о том, что она привыкла к ограничениям. Она ориентировалась не столько на чувства, сколько на мысли. Какие же у нее могли быть мысли, когда она встретила Олега? Ей было 37, она была одинока, ей хотелось иметь семью, а выбирать было не из кого. Она не пыталась разобраться, насколько Олег надежный партнер, она просто приняла его ухаживания и быстро забеременела. Долгие годы она соглашалась на все его условия по быту, осуществляла заботу, ставила интересы его и ребенка превыше своих. Почему? Наверное, из-за заниженной самооценки. Она сама себя убеждала: все не так уж плохо (не пьет, не изменяет, зарабатывает); на нее никто больше не посмотрит (не посмотрел же за предыдущие 37 лет); это ее последний шанс на семью (раз есть муж и сын – то это семья); она не может никуда уйти, даже если захочет (сын привязан к отцу, да и без его денег они не справятся); люди ее не поймут (все думают, что ей повезло, ведь на людях он внимателен и заботлив).

Наверняка Евгения с детства привыкла довольствоваться малым, терпеть и скрывать свои подлинные чувства. Что было бы, если бы ей встретился не нарцисс, а зрелый мужчина, готовый к семье и отцовству? Она бы ему не поверила. Потому что «это слишком хорошо, чтобы быть правдой».

Что позволило ей порвать эти отношения? Что помогло ей не бегать за бывшим мужем, не умолять его вернуться? Думаю, два фактора – боль, которую он причинил сыну (она могла простить равнодушие и жестокость к себе, но не к ребенку), и собственная усталость (Олег, несомненно, был человеком тяжелым – как в бытовом, так и в эмоциональном смыслах). Поэтому Евгения перелистнула этот этап и начала жить ради ребенка так же, как раньше жила ради семьи.

Отвечая на мой так и не озвученный на той сессии вопрос, она могла бы сказать: «Да, я знала, что он может внезапно уйти. Но все было не так уж плохо, и я надеялась, что мы справимся». И неважно, что «не так уж плохо» звучит слишком подозрительно, а во фразе «мы справимся» никакого «мы» на самом деле не существовало…

А что же Олег? Был ли он абьюзером, манипулятором и нарциссом? Да, был. Но все эти слова не добавляют нам понимания его потребностей. Олег мучительно пытался найти мостик между своими идеалистичными фантазиями о семье, нещадно скачущей самооценкой и той реальностью, которую он видел дома. Он начинал встречаться с Евгенией не из-за паспорта, у него на самом деле были к ней чувства. Точнее, ему нравилась ее способность молчать и слушать, которую он принимал за любовь к себе. Кстати, вопрос о том, любила ли Евгения Олега, так и остался за кадром. А вот он поначалу был ей очарован.

Конечно, у них все случилось быстро – встреча, брак, ребенок. У нарциссов все происходит быстро, потому что, захваченные фантазиями, они не могут остановиться, они стремятся к полному слиянию. И пока человек рядом молчит, эта иллюзия слияния живет в них, нашептывая: «Наконец-то ты нашел настоящую любовь!» Однако нарциссам всегда мало. Встречаемся – давай жить вместе. Живем – давай жениться. Поженились – давай родим общего ребенка. Родили – давай хотеть одного и того же, думать и чувствовать одинаково. Им не нужен реальный человек, они пытаются найти свою точную копию, не подозревая, что ищут того, кого каждый день видят в зеркале.

Почему же он говорит, что «не особо любил»? Потому что он уже давно прошел цикл очарования-разочарования и боялся признаться самому себе в том, что ошибся: Евгения оказалась совсем не тем человеком, что он искал. Она не угадывала, что ему нужно в каждую конкретную секунду, а значит – не любила. Он даже пытался сообщать ей о своих потребностях (раз уж она не догадывается), но она все равно не успевала их насыщать. И тогда на место разбитых фантазий о любви пришла злость, которая выглядела как критика. Олег постоянно говорил Евгении, в чем она не такая – не так одевается, готовит, стирает, гладит, занимается любовью, растит сына. И чем больше он говорил ей все это, тем больше она замыкалась в себе и отдалялась от него, что для Олега было невыносимо. И тогда он понял, что для него нет иного выхода, кроме как порвать эту мучительную для него связь.

Свой стыд он прикрыл честными алиментами, бахвальством и ожиданием благодарности с ее стороны. Однако благодарности от Евгении он так и не дождался. Думаю, он сменил еще несколько женщин, может быть, завел еще детей, но так никогда и не был счастлив. Но мы об этом никогда не узнаем, ведь Олег так никогда и не пришел ко мне, это всего лишь мои фантазии.

Итак, пришло время оставить тех, кто не захотел проходить психотерапию, и, наконец, встретиться с настоящими героями этой книги…

Часть 1
Знакомство

Глава 1

Девушка зашла в кабинет и, поздоровавшись с ощутимой нервозностью в голосе, уселась на краешек кресла. Из разговора по телефону я знала, что ее зовут Вероника, и ей 32 года.

Вероника нетерпеливо выслушала все мои вступительные слова и быстро ответила на обычные для первой сессии вопросы: живет одна, мама с папой развелись, когда ей было 4 года, оба проживают в другом городе.

– Расскажите, что вас привело?

– Вообще, мне кажется, у меня нет проблем. Но моя подруга, ваша клиентка, подарила мне деньги на одну консультацию с вами. И я решила, что раз ей нравится, может быть, и у меня получится стать лучшей версией себя. У меня есть два вопроса, которые можно было бы обсудить.

Я расслабилась и выдохнула: нарцисс. Боже, я обожаю нарциссов в терапии! И вот почему:

• во-первых, у меня с ними получается, и это предмет моей особой гордости: многие не могут с ними справиться. Это долгая и непростая работа, которая далеко не каждому по зубам;

• во-вторых, нарциссы – частые гости в моем кабинете, поэтому я уже наизусть знаю, какой путь мы должны пройти, и топаю по нему уверенно и порой нагловато. Нарциссы обычно ценят это, потому что им самим жутко и больно;

• в-третьих, когда железная маска нарциссизма наконец снимается, я неизменно вижу теплое, любопытное, добродушное, чувствительное существо, которое внезапно начинает понимать, что мир полон цветов, и переживает жизнь, как чудо. Конечно, клиенты с другими типами личности тоже радуются жизни в конце терапии, но «излеченный» нарцисс – особая история. Он будто заново рождается…

Я одернула себя. Интуиция – это, конечно, хорошо, но ведь у меня еще нет никаких доказательств того, что передо мной нарцисс. Впрочем, если я все же права, то много говорить мне сегодня не придется. Я устроилась в кресле поудобнее и приготовилась слушать.

Вероника тем временем продолжала.

– Первый вопрос – это работа. Я ищу свое призвание, место, которое подошло бы мне идеально. Но пока не могу найти. Я меняю работу каждые полгода, и каждый раз мне кажется, что я нашла отличное место, а потом понимаю – это не мое. Всякий раз я упираюсь в потолок, мне просто не дают развиваться и расти. Я пытаюсь объяснить начальнику, что работника нужно использовать по полной программе, но в лучшем случае бывает задействовано 40 % моих возможностей. Они, конечно, все уговаривают меня остаться, когда я увольняюсь, но я не готова прозябать без самореализации.

Я мысленно загнула пальчик: «грандиозное самомне-ние» – раз. Ни на одной работе невозможно освоить всю деятельность за полгода, а значит, Вероника преувеличивает собственные таланты и требует от окружающих признания, не имея достаточных достижений.

– Недавно, кстати, мне подруга предложила вообще поменять сферу деятельности. Но это совершенный бред. Не для того я столько училась и читала профессиональной литературы, чтобы просто взять и бросить. Недаром все начальники держатся за меня – такого работника, как я, они никогда больше не найдут. Но раз не могут предложить ничего серьезного – это их проблема.

Я вновь загнула палец: «демонстрация высокомерия и заносчивости по отношению к окружающим» — два.

– Знаете, я чувствую, что меня ждет большой успех. Как только я найду нужное место, я очень быстро сделаю карьеру. Работа для меня не проблема, я могу очень многое. Главное, чтобы компания позволяла самореализовываться и зарабатывать. Я не хочу, как мама, всю жизнь сидеть на одном месте. Мне нужна возможность подниматься по карьерной лестнице.

Третий загнутый пальчик: «фантазии о великих успехах».

– Я знаю, что я, впрочем, как и все люди, уникальна. Просто я еще не нашла тех, кто может меня всерьез понять. Все понимают только какую-то одну, ну максимум парочку частей меня. А я хочу, чтобы мой потенциал раскрылся на юо %. Ведь жизнь коротка, нужно все успеть. Вы меня понимаете?

– Да, понимаю, – ответила я, представляя, как загибаю четвертый палец: «убежденность в своей уникальности».

– Знаете, что меня особенно бесит во всех этих компаниях, куда я устраиваюсь? Несправедливость! Они видели меня на собеседовании, они видели меня в работе. Они поняли, что я могу гораздо больше, чем нужно на моей конкретной должности. Почему мне не дают двигаться? Каждый раз одно и то же – «ты только пришла, подожди, не спеши. Люди здесь годами работают, нельзя менять правила так быстро». Ну серьезно, они могут там еще 10 лет просидеть, я-то почему должна вести себя, как они? Я считаю, что если человек хочет и может – необходимо организовывать благоприятную среду для его роста и развития. В конце концов, компания от этого только выиграет! Правильно ведь?

Я сделала неопределенное движение головой – что-то среднее меду «да», «нет» и «не знаю». Веронике этого было достаточно, чтобы продолжить, а я тем временем собрала все мысленные пальцы одной руки в кулак: «ожидание особых прав» — пять.

В принципе, пять из девяти признаков нарциссизма мы уже набрали. Но Вероника продолжала говорить:

– Думаю, вы поняли, в чем суть моего первого вопроса. Второй вопрос касается отношений. Они у меня долго не держатся. Я не могу найти того самого человека, с которым я была бы на одной волне.

– У вас есть представление, каким должен быть этот человек и как он должен к вам относиться?

– Да. Во-первых, это должен быть настоящий мужчина.

– Что это значит?

– Думаю, вы согласны, что мужчина проявляется в отношениях с женщиной. Он должен быть сильным, мудрым и состоявшимся.

– В финансовом плане?

– Да, конечно. Зачем мне мужчина, который не способен за себя заплатить в ресторане? Или тот, который с мамой живет? Такой ничего не сможет мне дать как женщине.

Шестой палец загнулся сам: «потребительское отношение к людям». Мне уже было интересно, сколько еще признаков мы сможем набрать за нашу первую встречу.

– А как он должен к вам относиться?

– Он должен меня любить, вот и все!

– А что значит любить, как это может проявляться?

– Как у всех – заботиться, поддерживать, говорить комплименты. Только искренне. Мне кажется, все отношения у меня потому и заканчиваются. Как только проходит этот первый период, когда мужчина бежит по первому зову и на все ради тебя готов, мне становится неинтересно.

«Чрезмерная потребность в восхищении» — семь. Мне кажется, я сидела с лицом кота, любующегося на сметану. Вероника принимала мое выражение лица за одобрение того, что она говорила, поэтому продолжала. Хотя я, конечно, себе льстила. Маловероятно, что она вообще замечала меня. Она блистала, и ей нужны были просто молчаливые зрители, полностью сконцентрированные на ее словах.

– А если вы встретите именно такого человека, но он разорится или серьезно заболеет? – решила я задать провокационный вопрос. Рискованно, но мне нужно было понять, насколько она «держит удар».

– Брошу его, – выпалила Вероника и рассмеялась.

Я загнула восьмой палец: «дефицит эмпатии».

– Ну нет, не брошу, конечно. Я не знаю, что я на самом деле тогда делала бы. Наверное, была бы с ним в горе и в радости.

Ну понятно, наш дружок нарциссический стыд помог восстановить приличную маску.

– Понимаю. Конечно, сначала нужно встретить такого человека.

– Вот именно.

Вероника переводила дыхание перед новой волной разговора, а я внутренне праздновала: бинго! Восемь из девяти нарциссических признаков! Вот это клиент! Что там осталось девятое? «Зависть или убежденность, что ему завидуют». Ну это мы в процессе терапии откопаем. Стоп! Я уже размечталась, что мы идем в терапию.

Пока Вероника нацелена только на одну консультацию, к тому же за чужие деньги, и надеется на волшебное решение своих вопросов. Придется довольно сильно напрячься к концу сессии. Вероника тем временем продолжала:

– Говорят, вы хороший психолог. Может быть, вы могли бы подсказать мне какие-то методы, которые позволят мне решить мои два вопроса?

Да, пожалуй, я хороший психолог. Определила тип личности за 5 минут, подтвердила и доказала сама себе, что я права, еще за 20 минут. Впрочем, лучше «пере-бдеть», чем «недобдеть». Завяжем пару «бантиков».

– Да, у меня есть что вам сказать, но прежде – у меня осталось к вам еще два вопроса.

– Да, конечно, я готова.

Как же нарциссы любят говорить о себе – о ненастоящем себе. Потом, когда мы доберемся до живого, будет много сопротивления, но не сейчас. Сейчас – звездный час нарциссизма. Наконец, их внимательно слушают, не перебивают, вникают. Это отлично накладывается на их потребность во внимании и восхищении.

– Как вы отдыхаете по вечерам и в выходные?

– Не знаю даже. Ну так, сериалы смотрю, домашние дела делаю…

Вероника замялась. Я кожей ощутила новый прилив нарциссического стыда. Только что она стройно и красноречиво рассказывала, какая она молодец, а на простой вопрос об отдыхе ответить не может. Да, это вопрос с подвохом. Мне нужно было понять, подвисает ли она в нарциссических фантазиях. Подвисает, и сильно. Но сейчас опасно поднимать стыд, а фантазии трогать нельзя вообще никогда. Поэтому срочно – второй вопрос!

– Да, Вероника, поняла вас. Второй вопрос. Бывают ли у вас периоды подъема, когда вы в себя верите, стремитесь куда-то, деятельны, а потом – периоды разочарования и апатии?

– Да, бывают.

Вероника смотрела на меня со смешанным чувством. Так нарциссы смотрят, когда их «поймали». Они крайне уязвимы, одно неловкое слово или движение – и они бегут, воя от боли. Мне хорошо знакома эта смесь готовности бежать и нападать, стыдиться и впадать в ярость. Но сегодня мы не будем ничего такого делать, у нас только первая сессия. И я хочу, чтобы она пришла и на другие сессии, потому что я действительно могу ей помочь. Но решать будет Вероника, это закон.

– Вероника, я понимаю, что смогу помочь вам в решении ваших вопросов, но мне придется вам сначала кое-что рассказать.

Вероника сделала внимательное лицо. В конце концов, она пришла за рецептом, его она и надеялась сейчас получить.

– Вы наверняка знаете, что у психологов существует типология личностей. Это не значит, что есть хорошие и плохие люди. Это значит, что у нас у всех были какие-то травмы в детстве, мы к этим травмам адаптировались, и эти механизмы адаптации нам тогда помогали. Но потом мы повзрослели, эти механизмы давно устарели, а мы продолжаем ими пользоваться. Так формируется этот самый тип личности. У каждого типа личности есть сильные и слабые стороны, точнее, то, что мешает, и то, что помогает нам жить в этом мире. Ваш тип личности называется «нарциссический». Это значит, что вы находитесь в вечной погоне за идеалом, выдвигаете к себе и другим слишком высокие требования, плохо понимаете, почему люди вас покидают, время от времени попадаете в состояние хандры и апатии. Вы постоянно сомневаетесь в себе и не очень верите тем, кто говорит, что любит вас. Вы плохо переносите критику и ситуацию экзамена, но иногда слишком верите тем, кто лицемерно говорит добрые слова. Вам очень тяжело, когда вы болеете. Вы бываете очарованы чем-то, но потом обязательно разочаровываетесь. Похоже на вас?

– Откуда вы все это знаете?

Вероника больше ничего не строила из себя. Она обмякла в кресле и смотрела на меня взглядом раненого оленя.

– Я понимаю, что вам очень тяжело со всем этим жить. Это все можно изменить, но не быстро.

– А за сколько?

– Я не могу сказать. Предположительно – от полутора до трех лет психотерапии, встречи два раза в неделю.

– Так долго?

– Тип личности – это то, что формируется в детстве. Представьте, вы 30 лет жили так, а потом через месяц начали жить совершенно иначе? Если вам такое пообещают, значит, соврут. Тип личности меняется долго.

– А если я сама буду над собой работать? С помощью книг, например?

– К сожалению, наша психика устроена так, что мы можем над собой работать только до тех пор, пока не встречаемся с настоящей болью и травмой. Когда мы подбираемся к больным местам, включаются все возможные защиты – мы начинаем думать о другом, много спать, организовывать себе массу дел, лишь бы не встречаться с травмами.

– Я поняла, о чем вы. На самом деле вы правы, я очень устала так жить. Хочу изменить все.

– Все менять не придется, только то, что мешает. Точнее, придется кое-что добавить, например, заботу о себе, а кое-что взять под контроль, например, Внутреннего Критика.

– Да, кстати, этот голос внутри меня уже измучил.

Вероника помолчала.

– Как часто нужно будет к вам ходить?

– Два раза в неделю.

– А можно ходить один раз в неделю?

– Возможно, вы найдете специалиста, который на это согласится, но я так не работаю. Представьте: вы пришли ко мне в понедельник, мы обсудили что-то, потом вам приснился сон, о котором вы думали во вторник, в среду вы уже отвлеклись, а к следующему понедельнику – как будто ничего и не было. Можно начинать сначала. А так – вы пришли в четверг после понедельника, сон еще помните, эффект еще не размылся – и появляется динамика в терапии. Я уверена, что раз в неделю – это либо процесс окончания терапии, либо поддерживающий режим, а у нас другая цель.

– Поняла. Я приду.

– Вероника, подождите, возьмите себе время подумать до следующей недели. Кроме того, подписываться на такой длительный срок трудно, поэтому я предлагаю для начала десять встреч. За это время мы посмотрим друг на друга, попробуем поработать, а на десятой решим, идем ли в длительное плавание.

– Да, давайте так, это проще. Но вы меня потом возьмете?

– Я думаю, что это не только мой вопрос. Своего психолога тоже нужно еще найти. Вам тоже придется понять, подхожу ли я вам.

– Хорошо. Я напишу вам до конца недели.

– Договорились. Да, Вероника, и не читайте в интернете про нарциссов, там одни гадости пишут, мало кто понимает, каково это изнутри.

– Ладно.

Мы попрощались. Конечно, она будет читать в интернете о нарциссах, найдет совпадения с собой и расстроится. Но эта фраза обязательно нужна для того, чтобы она знала – я против внешнего осуждения, я готова помочь и понимаю, что ей тяжело.

Кажется, сессия удалась. Мне нравится речь, которую я говорю нарциссам на первой встрече. Она всегда примерно такая. Я знаю, что если бы меня послушали ученые, они бы предали меня анафеме – я отвратительно обращаюсь с терминами вроде «адаптация», «личность» и «травма». Но клиентам не нужна информация о теоретических спорах ученых, а также вся классификация имеющихся подходов. Им нужно понять свою боль, поэтому я выбрала говорить неточно, но понятно.

Я открыла окно и проветрила кабинет. Сегодня у меня два новых клиента, к тому же из-за плотного расписания пришлось поставить их подряд. Это тяжело, но сейчас есть целых десять минут, чтобы немного отвлечься и попить воды.

Глава 2

Второй новый клиент на сегодня – Тимур, 35 лет. Записался по телефону: приятный низкий голос. Явно немного стеснялся, но для мужчин это обычное дело. Сказал, что ему нужно разобраться в отношениях с женой. Это большая редкость: обычно разбираться с отношениями приходят женщины. Или звонят и пытаются записать своих мужей. Любопытно…

Тимур пришел вовремя, по-деловому быстро снял пальто и посмотрел на меня. Он создавал странное впечатление. Красивый, статный, сдержанный; живые, умные глаза; видно, что при деньгах. Но при этом от него веяло какой-то подавленной скорбью. Если бы меня попросили охарактеризовать его по результатам 15-секундного наблюдения, я бы сказала: «мужчина за секунду до слома». Да, пожалуй, так мужчины и приходят: на самом краю отчаяния, перед прыжком в пропасть. Когда уже не так важно – разбиться и погибнуть или записаться к психологу.

Я начала разговор как обычно: назвала еще раз свое имя, гарантировала конфиденциальность, напомнила о том, сколько у нас времени, уточнила цену сеанса, спросила разрешения включить диктофон и завершила:

– Я задам несколько вопросов, а потом будете рассказывать, что вас привело.

Тимур кивнул. Я давно заметила, что эти несколько минут, когда клиент может отвечать односложно на мои вопросы, помогают человеку расслабиться. Он в это время собирается с мыслями, а я укрепляю его ощущение безопасности.

– С кем сейчас живете?

– С женой и дочерью.

– Сколько им лет?

– Жене 36, дочке 5.

Быстро ответил. Мужчины частенько забывают возраст своих детей и жен. Или готовился, или очень включен в семью. Интересно.

– В жизни семьи еще кто-то участвует? Бабушки, дедушки ребенка?

– Да, моя мама. Она много работает, владеет сетью магазинов. Для сотрудников она что-то вроде недоступного божества. Но у нас дома появляется. И мы к ней приходим тоже.

– А ваш папа?

– Папа умер, когда мне было 17 лет. Он был летчиком и скончался от инфаркта прямо в аэропорту, посадив самолет после долгого рейса. Я тогда готовился к поступлению на художественный факультет, попрощался с ним как-то скомканно.

Я почувствовала, что он готов говорить, и отпустила его в свободный рассказ:

– Что вас привело?

– Знаете, это длинная и странная история. Мне придется начать издалека.

– Да, конечно, я готова слушать.

– Перед тем как я встретил Лену (мою жену), я долго был один. Мне было одиноко и скучно, я хотел семью, но как встретить человека, если работаешь с утра до вечера? Меня никогда не привлекали тусовки, клубы, выпивка. Я домосед, всегда хотел тихого семейного счастья. Так что жил по принципу «дом – работа», но один-два раза в год мне удавалось вырваться на море. Я ездил в одно и то же место, в Сербию. Там так красиво! Я даже хотел купить там недвижимость, начал копить.

В одну из поездок я встретил Лену. Она жила в Санкт-Петербурге и тоже приехала отдыхать. Это был сначала курортный роман, но я прям влюбился. Поэтому, как только я добрался до дома в Новосибирске, я тут же позвонил ей, и мы продолжили общение. Некоторое время общались по телефону и переписывались, потом летали друг к другу на выходные и в отпуска. Она из обеспеченной семьи. Отец – главврач крупной клиники, мать – заведующая отделением там же, оба кандидаты медицинских наук. Лена работала финансовым аналитиком. Она обожала свою работу и быстро набирала карьерные обороты. Мы стали видеться, я летал в Питер, она в Новосиб. После одной из совместных поездок Лена сообщила мне по телефону, что беременна. Я сразу сказал, что рад, что готов жениться, что хочу с ней жить и все такое. Она расплакалась и согласилась стать моей женой.

Дальше встал вопрос: где нам жить? Я звал к себе, она – к себе. Конечно, в Питере лучше, возможностей больше, но мне там нужно было все начинать с нуля. А тут у меня уже кое-что было. И у Лены точно такая же ситуация.

А потом произошла, как я назвал это про себя, «битва мам». Ее мама уговаривала нас переехать в Санкт-Петербург, предлагала мне возможные карьерные ходы, квартиру в центре и всяческую помощь с ребенком. Моя мама настаивала на Новосибирске, обещала коттедж, собственную сеть магазинов и помощь со всеми детьми, которые родятся. Она мне говорила: «Не будь идиотом! Неужели жизнь тебя ничему не учит? Здесь ты царь и бог для своих подчиненных, а там ты кто? Никто! У тебя уже было два романа, когда ты был никем, чем все закончилось? Мы все слышали, что женщина следует за мужем в Сибирь, но что такое мужик, который за своей бабой по стране бегает?»

В конце концов нашли такой компромисс. Лена приедет в Новосибирск, мы будем жить здесь, пока ребенку не исполнится три года (до конца отпуска по уходу за ребенком), подкопим денег, а потом переедем в Питер. Но сразу после свадьбы моя мама начала нас обрабатывать по поводу обещанного коттеджа. Сначала мы с Леной отбивались, мол «зачем, мы же здесь не навсегда». У нее были свои аргументы: «За три года многое поменяется, может быть, сразу второго захотите. И вообще, не жить же всем в маленькой тесной квартире. В конце концов, это недвижимость, ее можно продать когда угодно, а на вырученные деньги купить что захотите и где захотите». В общем, моя мама мертвого из могилы поднимет, если ей это нужно. Мы сдались. Мама очень включилась в покупку коттеджа, помогала выбирать, присела Лене на уши. Знаете, коттеджи бывают разные. Можно купить за 10 миллионов, а можно за юо. Благодаря маминому участию мы выбрали дворец, судя по цене.

Моих денег не хватало, мама сказала, что у нее пока тоже нет нужной суммы, и мы начали искать кредит или ипотеку. Вот только Лена уже была в декрете, а моя официальная зарплата не позволяла взять такую большую сумму. Зато мамина позволяла. Конечно, мне пришлось продать квартиру и дачу, которые я раньше себе купил. Мне было жаль деревья и кусты, которые я сам выращивал на этой даче много лет. Но вариантов не было. Мы купили коттедж, оформив ипотеку на маму, хотя выплачиваю я, конечно.

Когда Даше было почти три года, Лена начала поднимать вопрос о том, поедем ли мы в Питер, как договаривались. А как ехать? Фактически на нас висит ипотека, но собственности нет, свободных денег тоже не особо много. Уехать-то уедем, но там жилье не купим. Лена очень скучала по своей работе, второго ребенка завести не получалось. Начались ссоры.

Однажды я приехал домой и увидел в гостях маму. Она приезжала редко, тем более когда меня не было дома, поэтому я удивился. И мама, и Лена улыбались. «Какие новости?» – спросил я. «Я предложила Леночке работать в нашей компании. У нас, конечно, нет должности “финансовый аналитик”, но есть отдел маркетинга. Это же близко. Думаю, это отличная идея. Пока других детей нет, скучно же дома».

Я не знаю почему, но мне эта идея не слишком понравилась. Не могу объяснить. Какая-то муть изнутри поднялась. Но я подумал, что ничего такого, мы на работе даже не будем пересекаться. Да и Лена впервые за много месяцев так искренне радовалась. Мы наняли няню, а потом устроили Дашуню в детский сад.

Надо сказать, что в маминой компании очень жесткие правила. Я сам там работаю, поэтому знаю. Вот и Лена хлебнула сполна. В отдел маркетинга ее взяли помощником самого младшего сотрудника. У мамы в компании все прекрасно понимают, что необходимо показать себя, если хочешь продвижения по карьерной лестнице и прибавки в зарплате. Там все живут по принципу: «Корпоративная культура? Нет, не слышали. Жестокая конкуренция? Да, это про нас!» На работе невозможно расслабиться, просто поговорить с кем-то во время обеда, потому что, во-первых, обед получается далеко не у всех и не всегда, а во-вторых, все, что обсуждается, может быть использовано против тебя в подпольных играх. Сплетни, постоянно образующиеся коалиции, стремление каждого урвать кусок пожирнее… В общем, там сложно.

Лена приходила с работы раздраженная и усталая. Срывалась на нас с Дашей. Знаете, она никогда не просила ей помочь или что-то такое. Я сам ей говорил, что полно других работ, что необязательно работать в этой компании. Но она как-то уцепилась. Хотела доказать, что сможет, наверное. Дашуня жалась ко мне, а я и сам не знал, что делать и как успокоить Лену.

У меня должность гораздо выше, чем у Лены, но я не имею никакого отношения к маркетингу. Там мама прямой начальник. А мама говорила, что она предупреждала, что компания потому и живет так долго и успешно, что в ней остаются только самые сильные и умные.

Дома нарастало напряжение. Во время ссор все чаще звучало слово «развод». Лена торчала на работе, я тоже, Даша была с няней. Кошмар, в общем.

Тимур замолчал. Ему было тяжело.

– Вы поэтому решили прийти ко мне именно сейчас? – спросила я.

– Не совсем. Кое-что произошло. Я сейчас объясню. Лена снова забеременела. Мы давно говорили про второго. Я очень хотел. И она тоже. Но не получалось. Да и ругались часто последний год. Я был так счастлив, когда она сообщила! Буквально через несколько дней после этой новости (мы еще никому не говорили) вышел приказ о повышении Лены в должности. На тех же выходных мы поехали к моей маме и рассказали, что у нее будет еще один внук. Она мило улыбалась, поздравляла, угощала чаем с тортом. А потом Дашуня закапризничала, и мы засобирались домой. Мама же попросила меня остаться, немного ей помочь. Лена с Дашей ушли, а мама внезапно начала мне такие вещи говорить… Что эта беременность совершенно не вовремя, что Лену только что повысили, что она загубит свою карьеру, что она столько усилий приложила, а теперь опять в декрет. А потом припомнила, что я гол как сокол, на мне ипотека болтается и так далее. Мы страшно поссорились. Я кричал, что она не умеет радоваться за других, что она не человек, что ее, кроме денег, ничего не интересует… В общем наговорили друг другу… Мне потом стыдно было, если честно.

Тимур помолчал. Его глаза увлажнились.

– А неделю назад Лена потеряла ребенка. Выкидыш.

Тимур снова замолчал, явно сдерживая слезы.

– Вы пришли, потому что тяжело переживаете это?

– Нет. Не совсем. Мы с Леной, конечно, расстроились. Даже не расстроились, другое слово. Больно… Но пришел не поэтому. Понимаете… Когда я сказал маме, что мы потеряли ребенка, она сказала, что мы сами виноваты и надо было быстрее идти к врачу. А на следующий день я забежал по работе к ней в кабинет и остолбенел. Она была счастлива. Это было неподдельное тихое счастье. Понимаете, она была счастлива из-за нас, из-за нашего горя. Я хорошо знаю тысячи улыбок моей мамы. Она редко так искренне радуется. Я не разговариваю с мамой уже неделю. Меня тошнит от одной мысли о ней. И не хожу на работу, сказал, что заболел. Сижу с Дашей дома. Лене ничего не говорил. Она не понимает, злится, опять ссоримся… Я не хочу ее потерять. Что мне делать?..

Сложность первой встречи заключается в том, что человек рассказывает гораздо больше, чем собирался. Тимур рассказал не только свою историю с Леной и мамой, пронизанную болью. Он упомянул папу – и голос его смягчился. Он говорил о дочке, и было понятно, что он в ней души не чает. А еще он сказал, что его мама, «недоступное божество» для сотрудников, щедрая на обещания, оскорбления и манипуляции, мастерски продавливающая границы и сажающая в финансовую и эмоциональную зависимость, человек с явным недостатком эмпатии, видимо, является нарциссом. Тогда у него самого должна быть созависимость, которая и порождает все его проблемы. То, что Тимур увидел на лице матери, разорвало его сердце, потому что он идеализировал ее и не ждал от нее подвоха. Но мне не хватало пары «пазлов» в этой картине. Мне нужно было понять, на кого ему можно опираться во всей этой истории. И самым подходящим человеком казалась Лена, которая, по ощущениям, кричала на Тимура от боли и непонимания, а не потому, что она его разлюбила. Женщины обычно не хотят рожать от нелюбимых мужчин. А она хотела второго.

– Как Лена относится к тому, что вы пришли сюда?

– С подозрением. Она вообще не слишком хорошо относится к психологам.

– А вы давно дарили ей цветы?

Тимур посмотрел на меня озадаченно. На провокации реагирует, сработаемся.

– Думаете, это решит наши проблемы?

– Нет, конечно. Но вам нужна будет поддержка. У вас сложная ситуация с мамой, она очень многое держит под контролем. Ваша с Леной семья слишком зависит от вашей мамы. Вы готовы переосмыслить ваши с ней отношения?

– Конечно, готов. Я готов на что угодно…

Мы обсудили терапевтические цели и вероятные сроки терапии, договорились перейти на «ты» и завершили нашу встречу.

Непростой день, два новых клиента. Сердце мне подсказывает, что оба останутся на терапию. С Вероникой, вероятно, не всегда будет просто, но она мне очень симпатична, а это главное. Тимур вызвал у меня острое сочувствие, но не такое сильное, чтобы я начала бояться за чистоту наших процессов. Что ж, посмотрим, что у нас получится.

Глава 3

Я хотела быть психологом с 13 лет. Не знаю, почему. Из того времени помню только два случая, которые то ли повлияли на меня, то ли просто помогли проявиться моей тяге.

Первый – к нам в класс пришла психолог и провела тесты на лидерство. Это теперь я понимаю, что тесты были так себе, но тогда мне казалось, что это волшебство какое-то. По результатам теста получилось, что я скрытый лидер в классе: многие люди готовы были доверить мне свои секреты. После того урока многие ребята говорили, что я настоящий психолог. Тогда во мне что-то «екнуло», но я не была уверена, что это серьезно. Во мне в то время многое «екало» – стихи, история, философия, рисование. Я могла бы с тем же успехом считать себя будущим поэтом или философом.

Второй случай произошел зимой, когда я поехала в пионерский лагерь. Вожатые нас, по сути, бросили, поэтому в отряде быстро развилась дедовщина. Несколько парней и девчонок, считавших себя очень крутыми, выбрали двух жертв – меня и парня. Ничего особо жестокого со мной не происходило (они просто издевались – кидались апельсиновыми корочками в лицо, подшучивали, заставляли приносить их вещи), но морально было невыносимо. Уйти из этой ситуации было невозможно, я просто терпела и ждала, когда кончатся эти проклятые «дни отдыха». А вот парнишке пришлось настолько тяжело, что он пешком ушел ночью через зимний лес в город. Его нашли, привезли обратно, но перевели в другой отряд, потому что он отказался вернуться к нам и пообещал, что снова уйдет при первой возможности. Вернувшись из лагеря, я поклялась, что никогда не буду ни над кем смеяться, даже если очень хочется. Ну и прокляла своих обидчиков, конечно.

Хотя мое решение быть к людям терпимой выглядит очень благородным (и в целом я его придерживаюсь), оно не помешало мне от души позлорадствовать, когда я узнала, что летом того же года мои обидчики, снова приехавшие в лагерь, сами попали в наше с парнишкой положение – их обзывали и высмеивали. К ним бумерангом вернулось их отношение к людям. Словом, моя терпимость в значительной степени построена на обидах и агрессии.

Возможно, благодаря этим двум случаям, а может быть, просто поддавшись бессознательному порыву, но я начала читать все, что могла достать по психологии. И, конечно, прочитала многое из того, что под психологию маскируется, но не является ею на самом деле: книги про тонкие миры, эгрегоры¹ и карму. Даже на всякий случай выучила названия всех тел и чакр человека. Эти знания иногда пригождаются, когда надо перевести текст верующего во все это клиента на понятный и ставший родным мне психоаналитический язык.

В 17 лет нужно было поступать в вуз, и я робко сообщила маме, что хочу быть психологом. Мама ответила, что это не профессия, что непонятно, где я буду работать, что надо выбирать профессию, обеспечивающую кусок хлеба, и вообще, я займусь этой ерундой только через ее труп. Труп мамы, мгновенно возникший в моем живом воображении, конечно, стал непреодолимым препятствием. И я отправилась учиться на исторический факультет педагогического вуза.

Первый год я училась хорошо, даже отлично. А на второй год мне стало невыносимо скучно. При том что преподаватели были невероятно профессиональными, а сокурсники – веселыми и умными, я скучала. И вдруг на втором курсе появилась она – Полина Борисовна. Она вела психологию развития, потом семейную психологию.

Как она рассказывала… Красиво, глубоко, завораживающе. Она начинала говорить, и я замирала, как губка впитывая каждое слово. У нее точно был уникальный ораторский дар: на ее лекциях мы смеялись и плакали, сочувствовали ее персонажам и возмущались. Это было волшебство.

А потом случился момент, перевернувший мою жизнь. Я ехала на автобусе в институт, и на одной из остановок зашла Полина Борисовна. В тот день мне повезло – я сидела. Была страшная давка, поэтому она вошла и осталась стоять на ступеньках. Когда она заметила меня, я помахала ей рукой, дескать, идите сюда. И тут же почувствовала себя полной идиоткой, потому что пробраться казалось невозможным, но она кивнула и через минуту оказалась около меня. Я была в шоке, конечно, но обрадовалась и попыталась уступить ей место. Она замахала на меня руками и возмутилась: «Сиди, я что, старуха что ли?» Так мы и ехали до самого института: я сидела, а она нависала надо мной и говорила. Она рассказала, что начинает новый проект – собирает группу учеников, которых будет учить психологии, а также проводить с ними психотерапию, и приглашала меня присоединиться. Сказать, что я обрадовалась – ничего не сказать. Я была в восторге: мне страшно повезло, меня выбрали! Человек, который был для меня образцом для подражания, позвал меня за собой! Конечно, я согласилась. Я готова была платить любые деньги, лишь бы понимать все так же глубоко, как она, рассказывать так же интересно, как она, думать так же широко, как она. Я была готова на все!

Так началась история длиною в 15 лет. Большую часть этого времени я делала все, что было нужно Полине Борисовне, – посещала группу, потом ходила к ней на психотерапию, работала с ней в научном центре, воевала вместо нее там, где она не хотела, помогала решать ее личные проблемы. У нее же тем временем, как я теперь понимаю, медленно, но верно прогрессировало нар-циссическое расстройство личности. С каждым годом она становилась все менее сдержанной и очаровательной. Все реже она говорила что-то необычное и все чаще кричала, требовала беспрекословного подчинения и разворачивала грязные игры. Люди в этих играх были только пешками, а цель всегда была одна и та же: слава, признание, подпитка ее самооценки. Люди рядом с ней страдали – как морально, так и физически, но она будто не замечала происходящего. Человеческая боль объявлялась слабостью, задуманные подвиги должны были совершаться чужими руками, но под ее фамилией. Ее не интересовали интересы и потребности окружающих. Благодаря своим гениальным мозгам она со скоростью света вычисляла слабые места людей и захватывала их в плотную сеть манипуляций.

Тех своих жертв, у которых был нарциссический тип личностной организации, Полина Борисовна «сажала» на нарциссические качели – с большим размахом, чем раньше. Людям сначала объясняли, что они гениальны, умны и прекрасны, потом – что хуже них никого не существует, они мерзкие и должны быть немедленно покинуты всеми, кто с ними знаком. Прямой удар по слабым местам нарцисса.

Тех, кто обладал истероидным типом личности, она надежно держала словами «ты мой лучший друг» и чувством вины. Это были самые неинформированные ребята, хотя казалось, что они допущены в очень близкий круг. Полина Борисовна поддерживала иллюзию близости, при этом сохраняя у человека достаточно высокий уровень тревоги. Благодаря этому ее подопечные готовы были прибежать в любой момент, чтобы сделать все, что нужно.

Те, кто страдал созависимостью, постоянно находились под ее давлением. Все, что они делали, раскритиковывалось, выставлялось напоказ и объявлялось отвратительным. Их приобретенные в детстве травма покинутости и надежда заслужить любовь играли с ними злую шутку рядом с Полиной Борисовной.

С остальными были свои истории: к каждому был «индивидуальный подход». Полина Борисовна мастерски выстраивала абьюзивные отношения. Да, она, конечно, была гениальна. Но кто сказал, что гений обязательно должен быть добрым? Далеко не всегда эти характеристики связаны, бывает очень по-разному.

Какие чувства удерживали меня рядом с ней? Сложно ответить однозначно. Чаще всего – надежда. На то, что она признает меня, поймет, поможет защитить диссертацию. На то, что будет считать как минимум учеником, как максимум – другом, близким человеком. Надежда – одно из самых странных явлений психики, на мой взгляд.

Знаете, откуда в мире появилась надежда? Однажды Зевс разозлился на Гефеста, подарившего людям огонь, и создал прекрасную девушку. Другие боги наградили ее умом, любопытством, красноречием. Так и назвали – Одаренная богами, или Пандора. И отправили это чудо на землю, да еще и сосуд с приданым дали. Только не сказали, что в нем. Зевс даже бросил вскользь: «Лучше не открывай». Что еще нужно любопытной девушке? Она приоткрыла крышечку, и оттуда вылетели все болезни, войны, горести и страдания мира. Пандора захлопнула крышку, оставив последнего демона внутри, но потом ее муж решил, что хуже уже не будет, и снял крышку. И вышла на свет надежда. Мы привыкли думать о надежде хорошо. Но судя по мифу, эта барышня не так проста. Иначе зачем мстительный Зевс упаковал ее в этот ящик?

Что мы знаем о надежде? Она спасает от отчаяния и направлена в будущее: «Все изменится в лучшую сторону». Оптимизм, позитив – это прекрасно, где же подвох? Почему надежда явилась из сосуда с демонами?.. Штука в том, что часто мы надеемся на лучшее в будущем, игнорируя при этом реальность. Сколько раз я говорила сама себе: «она оценит мои старания», «она перестанет кричать», «она поймет, что так нельзя», «в глубине души она хороший человек, надо чуточку потерпеть»… Это и есть демоническая часть надежды – она искажает взгляд на происходящее.

На приеме мне часто приходится убивать надежду первой, говоря клиентам: «он не изменится», «мама такая, какая есть», «начальник будет орать всегда». Надежда отвратительно живучая, но не убив ее, человек не может двинуться с места – и продолжает боготворить мужа, злиться на мать или погибать на работе. А несбывшаяся надежда – это отдельная боль, лучше бы она вообще не зарождалась…

Я не могу сказать, что лучше жить без надежд вообще и оценивать происходящее исключительно реалистично. Это прямая дорога к цинизму и апатии. Представьте мир, где мы просто знаем: велика вероятность, что муж уйдет, друг предаст, а дети будут на нас обижаться. Для такого мировосприятия даже термин есть в психологии – «депрессивный реализм»…

Конечно, надеяться, что именно мой брак навсегда, а в жизни все получится, гораздо приятнее. Известно, что оптимист легче справляется с трудностями, быстрее выздоравливает, реже сдается. Тем не менее нужно помнить, что надежда не из нашего (реального) мира, она из мира богов. Она связана не с жизнью, а с нашими мыслями о будущем. Это «чувство возможного», поэтому оно не подчиняется правилам реальности.

Что же делать – прогонять надежду, как обманчивого демона, или взращивать, как залог счастья? Ответ, как всегда, где-то посередине. В трудные периоды надежда просто необходима: «все проходит, пройдет и это», «в следующий раз все получится», «я встречу другого, верного и непьющего». А вообще в жизни лучше смотреть на происходящее реалистично: если начальник уже io лет вас критикует, 5 из которых просто орет и не стесняется, вряд ли стоит строить иллюзии об улучшении ситуации. Надежда, как и все другие чувства, должна быть управляемой.

Я смогла уйти, когда приняла горькую реальность: Полина Борисовна не поможет с диссертацией, не даст мне двигаться по карьерной лестнице, не будет повышать мою зарплату, не прекратит орать и сваливать на меня свою работу. Тем не менее я многому научилась у нее. С момента нашего расставания прошло уже много лет, но до сих пор я иногда отмечаю, что говорю ее словами, использую ее шутки и примеры. И мне страшно. Я не хочу быть такой, как она.

Часть 2
Вхождение в терапию

Глава 4

Вхождение в терапию у нарциссов всегда проходит сложно – как для клиента, так и для терапевта. Нарциссы много говорят, занимая практически все время сессии, и порой терапевту приходится проявлять недюжинное терпение. Что же конкретно приходится делать психологу?

1. Следить за лицом. Оно должно быть температуры о° – то есть нейтральное, даже прохладное, с легким налетом доброжелательности. Нельзя демонстрировать слишком сильное принятие – клиент сочтет это издевательством. Нельзя сидеть в отстраненной позиции, иначе он будет ощущать отвержение, и его ключевая травма будет яростно и болезненно резонировать. С другими клиентами – пожалуйста: двигаем бровями, громко разговариваем, активно сочувствуем, но только не с нарциссами в начале терапии. Излишне участливый, как и излишне холодный терапевт неизменно вызовет у нарцисса желание сбежать.

2. Молчать, слушать и запоминать. Все, что сейчас говорит клиент, потом пригодится, правда, очень не скоро. В начале терапии нарцисс выдает все свои тайны и больные места, сам того не ведая. Нельзя слишком много уточнять – будет чувствовать, что он неинтересен, потому что его перебивают. Интерпретировать тоже нельзя – слишком хрупкий, не выдержит. Просто сидим, собираем коллекцию проявлений и иногда даем знак: «да, я здесь, с тобой». Больше нарциссу в начале терапии от психолога ничего не нужно.

3. Настойчиво бороться с контрпереносными чувствами. Контрперенос – это то, что чувствует психолог в ответ на рассказы клиента. Но это не личная реакция (если появилась личная реакция, то ее нужно аккуратно «сложить в кулачок» и отнести потом на личную терапию, к своему психологу, ибо на сессии клиента ей не место): это та реакция, которую выдавали родители клиента в отношении него, когда он был ребенком.

Вероника не была исключением. Как и всем другим клиентам, я предложила ей перейти на «ты». Она согласилась, но так и не сделала свой шаг, продолжая говорить мне «вы». Что ж, это частая история с нарциссами – они избегают излишнего сближения, предпочитая сохранять дистанцию всеми возможными способами. К тому же на первых порах им остро необходима некоторая идеализация терапевта (а как идеальному объекту говорить «ты»?). Проходит время, идеализация отступает, а привычка говорить «вы», закрепленная частыми встречами в течение нескольких лет, остается. Так и формируется это легкое неравноправие – я на «ты», клиент на «вы». Впрочем, это не вредит терапевтическому процессу.

Понимая, как Веронике трудно, я долгое время сидела с невозмутимо-доброжелательным лицом, прежде чем позволила себе улыбнуться или нахмуриться. Я слушала ее истории о коллегах, родителях, друзьях, планах и ценностях. Неделя за неделей я наблюдала, как ее уносит на нарциссических качелях – то в мрачную пучину безысходности, то на вершину грандиозного состояния. В этот период я вела с Вероникой практически партизанскую работу. Основная цель – во время коротких и точных вылазок из моей нейтральности аккуратно и нежно учить ее наблюдать со стороны весь процесс раскачивания: после депрессии всегда идет выстрел в грандиозность, а после грандиозности – падение в нарциссическую депрессию. И где-то обязательно есть триггер, запускающий весь этот волшебный цикл.

Вероника была очень умна. Она быстро схватила суть происходящего, но очень долго ничего не могла с этим поделать.

– Сегодня я шла к вам по улице и ненавидела людей.

– Почему?

– Не знаю. Я смотрела на каждого прохожего и думала: как можно так безвкусно одеться? Как можно так себя запустить? Как можно быть таким толстым? А этот вообще дистрофик, он что, вообще не ест? В автобусе мужик вонял, я думала, меня вырвет! По-моему, люди просто отвратительны!

– Когда это началось?

– Не знаю, но в понедельник утром я уже точно всех ненавидела!

– А что произошло в воскресенье?

– Да, кстати, в воскресенье был случай. Мы договорились встретиться с подругой, с которой давно не виделись. Она моего возраста примерно. Знаете, иногда говорят «у каждой красивой девушки есть некрасивая подруга». Так вот. Это вообще не про нас. Мы собирались погулять, поболтать, посидеть в кафе. Поэтому, конечно, принарядились. Все шло отлично, пока мы не пришли в бар. Было довольно поздно, когда мы пришли. Народ, видимо, уже подвыпил. Мы только сделали заказ, и тут к нам за столик подсел мужик. Вы бы его видели. Лысый, толстый, небритый… И это недоразумение мне говорит: «Девушка, вы такая красивая, давайте пообщаемся». Я, естественно, говорю, что мы с подругой пришли вдвоем посидеть, а он такой: «Тогда оставьте телефончик, я вам потом позвоню». Я так разозлилась! Какого надо быть о себе мнения, чтобы думать, что такая, как я, пойдет с таким, как он, на свидание? Он вообще хоть иногда в зеркало смотрит? У мужиков самомнение невероятное, конечно…

Вероника все рассказывала о своих впечатлениях. Я сидела со своим нейтральным, слегка доброжелательным лицом и думала: «Здравствуй, грандиозность…» Мне было скучно. Прошло уже 15 минут сессии (кто ходил к психологу, тот знает, что за 15 минут можно полжизни переосмыслить и полдетства оплакать), а не происходило ничего, кроме демонстрации грандиозной части ложного «Я». Я попыталась одернуть себя за не-эмпатичную реакцию, но мозг лениво процитировал Н. Мак-Вильямс: «Скука – нормальная контрпереносная реакция терапевта на нарциесическую личность». Я честно дождалась, пока у Вероники кончится основной заряд, и вклинилась в возникшую паузу:

– Как ты думаешь, в каком ты сейчас состоянии?

Вероника осеклась. В грандиозном состоянии очень трудно рефлексировать. В ходе рассказа об отвратительных людях она совсем забыла, над чем мы работаем, и сейчас впервые за сессию хоть немного сконцентрировалась на моем присутствии.

– Не знаю. В депрессивном? В грандиозном?

Я молчала. Нарциссы плохо себя понимают. Когда у них формируется некоторое доверие к терапевту, они начинают постоянно надеяться на то, что психолог поможет им и обозначит, что они чувствуют и думают. Бездонная потребность в близости заставляет нарциссов манипулировать и требовать слияния. Психолог в их понимании должен быть телепатом.

Конечно, я понимала, что она в грандиозности. И конечно, я могла ей это сказать. Но мы работали над качелями уже несколько недель, и я точно знала, что она способна сама определить свое состояние. Теперь это ее пожизненная работа – чувствовать себя, и если я буду соглашаться выполнять эту функцию за нее, то просто посажу ее на «иглу психотерапии». Это не в моих правилах. А потому – раздражающая всех без исключения нарциссов терапевтическая пауза.

– Да поняла я все! – не выдержала Вероника. – Грандиозность это, ясное дело!

Мое добродушное молчание сильно злило ее. А представьте, как она реагировала бы, если бы сейчас какой-нибудь камикадзе рискнул высказать ей конструктивную критику?

– Ну и что вы молчите, что делать-то?

Я помолчала еще секунду, соображая, какой ход сейчас будет максимально полезен для ее терапии. Вероятно, пора попытаться двинуться в сторону «живого». По крайней мере, попробуем.

– А помнишь, что бывает после грандиозности?

– Помню, конечно, депрессия. Но я не хочу в депрессию! Мне там не нравится! А можно как-то без депрессии обойтись?

– Можно, но сложно, – я улыбнулась.

– Понятно, что сложно. Когда у вас тут просто было? Что делать, говорите?!

– Нужно вспомнить, с чего все началось, и разобраться, от чего ты защищалась своим нарциссизмом. Расскажи, в каком состоянии ты была в воскресенье утром?

– Нормально все было. Я, правда, забыла позавтракать. И дома все раскидала, пока выбирала, в чем пойду.

– Думаю, ты уже проснулась в грандиозном состоянии. А в субботу что было?

Вероника озадаченно уставилась на меня.

– Субботу вообще не помню. Что я делала в субботу?

Она помолчала и повторила:

– Представляете, вообще не помню. Может, кино смотрела?

«В субботу ты подвисала в фантазиях, – подумала я. – Значит, ищем раньше». Про фантазии пока говорить было рано.

– Ладно. А в пятницу?

– Работала.

– И что на работе было?

– Слушайте, точно, в пятницу вечером я сидела в депрессии. Хотела уволиться и уехать в другой город или даже страну. Гуглила, как переехать в Таиланд и найти работу на удаленке.

– А что за неприятность произошла в пятницу?

Вероника задумалась, а потом покраснела.

– Вы будете смеяться.

Я помолчала. Она тоже. Я не выдержала. У нас оставалось мало времени, а она все катала и катала свой нарциссизм перед моим носом. Конечно, ей мешал ее нар-циссический стыд и присущее грандиозности желание сделать из истории трагикомедию уровня «Шекспир»… Но я ведь тоже человек. Я вбросила провокацию:

– Вероника, мы ищем способ слезть с грандиозности, не погружаясь в депрессию. Но если старым путем тебе привычнее, и ты не хочешь искать – имеешь право.

Сработало. В депрессию она совсем не хотела.

– Ладно, что вы начинаете? У нас на работе есть парень, Костя. Я вам про него рассказывала. Мы с ним часто шутим вместе, у нас очень похожий юмор. Он мне нравится, я думала, что тоже ему нравлюсь. В пятницу он сидел за компьютером, я подошла к нему, наклонилась и спросила кое-что по работе. А он дернулся, как будто я прокаженная какая-то. Я, конечно, сразу выпрямилась и отодвинулась, но знаете, «осадочек-то остался».

– А что это за осадочек? Что ты почувствовала?

У Вероники из глаз брызнули слезы.

– Да что я ему противна! Что он не хочет приближаться ко мне даже на метр! Что я ужасна, и ему не нравлюсь, и никому другому никогда не понравлюсь!

– Ты чувствовала боль от отвержения?

Вероника плакала и кивала головой. Мою скуку как рукой сняло. Верный признак того, что передо мной живая часть человека. Теперь – нежно и аккуратно привязываем к реальности.

– Вероника, а есть вероятность, что он был настолько погружен в компьютер, что не заметил, как ты подошла?

Вероника сделала секундную паузу и заплакала еще сильнее, но уже с другой интонацией:

– Даааа, а я еще и сзади подошлааааа!..

Я тихо хохотнула. Она тоже. Значит, все получилось.

– Ну то есть он просто дернулся, как будто ты на него из-за угла прыгнула, а ты решила, что он тебя отвергает? – тепло спросила я.

Вероника уже смеялась сквозь слезы. Пожалуй, это была самая сильная ее сторона – когда она приходила в себя, то была способна посмеяться над собой.

– Да, и парня напугала, и сама напугалась!

Мы помолчали. Вероника расслабилась и притихла. Грандиозность отступила.

– Мне теперь не придется идти в депрессию?

– Только если очень захочется.

– Нет, спасибо, вообще не хочется!

На провокацию отвечает с юмором, без агрессии. Пора завязывать последний «бантик».

– Вероника, наше время сегодня подходит к концу, но я хочу тебе кое-что сказать.

Она посмотрела на меня, готовая слушать.

– Сегодня ты проделала очень важную работу. На самом деле подлинные чувства – это главное противоядие от нарциссических качелей. Мы с тобой уже научились выбираться из депрессивного состояния. Из грандиозного выбираться гораздо сложнее.

– Почему, кстати?

– Потому что оно не так мучительно, как депрессивное, мотивации маловато.

– Ну да…

– Так вот. Грандиозное состояние – своего рода защита, которая включается, когда ты чувствуешь себя уязвимой. Поэтому, если ты поняла, что ты в грандиозности и не хочешь потом свалиться в депрессию, нужно идти этой дорожкой: думать, когда все началось, находить, что именно тебе причинило боль, признавать свои чувства и разбираться в ситуации.

– Поняла. Только не поняла, как понять, что я в грандиозности. Сегодня, пока вы не спросили, я вообще не понимала, что я там.

– Думаю, ты сегодня назвала свои маячки. Как только люди кажутся тебе отвратительными, а забота о себе в виде еды и порядка в доме отменилась, значит, ты в грандиозности.

– Это очень откликается.

Мы помолчали пару секунд.

– Как ты сейчас?

– Я расслабилась. Мне спокойно.

– А вот это твои маячки не-нарциссического состояния… И наше время на сегодня закончилось…