Kitobni o'qish: «Сибиряки»

Глава 1. Таёжный мальчик

Высокие кроны таёжных деревьев густо смыкались высоко над землёй, образуя плотный полог, оттого в лесу всегда было мало света и стоял полумрак. Ваня спешил к своим новым друзьям. Вчера, среди валежника, среди упавших и полусгнивших деревьев, образующих непроходимые завалы, в которых любят обустраиваться обитатели тайги, он нашёл лисью нору. Там было три маленьких лисёнка. Очевидно, мама-лиса ушла на поиски пропитания для детей, а малыши осторожно, на несмелых лапках, вышли из своего укрытия. Они обнюхивали всё вокруг, присматриваясь к незнакомому миру. Ваня брал их на руки, щекотал брюшко, они забавно вырывались, потом все вместе бегали по полянке перед их норкой. Маленькие лисята с удовольствием играли с мальчиком. Они бегали друг за другом, лисята прятались под завалами сломанных веток и стволов деревьев, Ваня пытался их оттуда достать, а они выскакивали в другом месте. Он раскраснелся от беготни, смеясь и радуясь от всей души. У мальчика, живущего в тайге, было так мало развлечений и совсем не было друзей, поэтому нехитрая забава со зверушками сделала его счастливым и доставила массу удовольствия.

Когда он вчера пришёл домой и рассказал дедушке про лисят, то не удержался, чтобы не спросить:

– Деда, а, может, мы возьмём себе этих лисят?

На что дедушка строго ответил:

– Нам ещё хищников здесь не хватало! Наших курочек всех съедят. И так не знаю, как от них уберечься.

– Дедушка, они такие хорошие! Они не будут наших курочек есть! Они такие миленькие! Ну хотя бы одного!

– Нет, я сказал! На них можно только со стороны смотреть. А если мамаша придёт их искать здесь? Нет, это невозможно – каждый должен жить у себя дома: мы здесь, а они – у себя, в лисьей норе.

И вот сейчас Ваня хотел поскорей увидеть своих новых друзей. Ему хотелось, не скрывая своего веселья, снова побегать по лесу с лисятами, громко смеясь и крича от радости.

И вот он уже у валежника. Лисят рядом не было. Он подошёл к знакомой норке, опустился на землю и заглянул внутрь. Оттуда, из темноты, на него злобно сверкнули два огонька. Это были глаза хозяйки лисьей норы. Раз мамаша дома, значит, дети не выйдут на прогулку, понял Ваня. Сегодня игры не получится. Мало того, лиса может кинуться защищать их, тогда ему может ещё и здорово перепасть.

Вздохнув, Ваня пошёл прочь от лисьего приюта. Живя в лесу, он уже знал, что лесные обитатели становятся особо опасными, когда речь идёт об их детёнышах.

Земля пружинила и даже потрескивала под ногами: слой опавшей хвои и сухих веток за многие годы образовали подстилку на почве. Густой полог ветвей задерживал ветер, поэтому здесь никогда не дули ветра. В старом лесу всегда стояли полумрак и тишина. Ваня вырос в этом лесу и знал его, как свои пять пальцев. Вот знакомый пригорок – с него он обычно спускался, кувыркаясь через голову. Вот и сейчас он с восторгом кувыркнулся и приземлился в куче мягких опавших иголок и листьев. Отряхнувшись, сбросив с себя прилипшие листья и иголки, пошёл дальше.

Он шёл по ковру из мхов и лишайников. Вокруг пахло смолой. Мальчик направился к лесному малиннику, чтобы посмотреть, не пришло ли время там собирать урожай. Вдруг прямо из-под его ног выскочил перепуганный зайчишка и понёсся куда-то вперёд. Мальчик засмеялся ему вслед.

Тайга была Ваниным домом. Он не ведал ничего другого в своей жизни, кроме этого таёжного леса. Он знал все полянки в лесу, все тропинки в округе были исхожены им, дедушка научил его различать следы зверей и птиц: зимой – по отпечаткам лап на снегу, летом – по помёту. Он любил каждого обитателя тайги: всех животных и все растения. Конечно, дедушка его учил, что нужно быть осторожным, особенно с дикими зверями, но всё равно Ване нравилось наблюдать за хищниками из укрытия. Главным хищником тайги был медведь. Дедушка всегда говорил Ване: «Это он Хозяин тайги, а мы у него в гостях». Встретить Хозяина было дурным предзнаменованием и, как внушал дедушка, едва завидев Хозяина, надо было немедленно уходить в противоположном направлении.

Растительный мир тайги был велик и разнообразен. За свою недолгую жизнь Ваня знал все растения, растущие на его пути – дедушка много рассказывал ему о них. И когда он шёл мимо, то узнавал каждое деревце, каждую травинку, каждый схоронившийся грибочек.

Он прошёл через ельник, где росли конусообразные раскидистые ели, высотой 20–30, а то и 40 аршин¹. Хвоя у них короткая и колючая. Дедушка сказывал, что растут ели по 300 лет, а бывает, что доходит и до 600.

Стройные деревья с прямыми стволами и узкой конической кроной – это пихты. Высотой они достигают 30 аршин. Пихтовая хвоя мягкая и более длинная, чем у ели. Растут они 250 лет.

Могучие сибирские кедры – диаметром чуть ли не сажень², живущие по 500–800 лет, придавали особое величие таёжному лесу. Здесь же рос кедровый стланик – кустарник, похожий на стелющееся деревце с широко раскинутыми ветвями. Это был подлесок – растения, живущие в тени деревьев. Тут произрастали кустарники и низкие деревья. Здесь была высокая влажность и оттого росло много грибов. Рассмотрев грибочки, Ваня поднял голову и увидел, как белочка с роскошным пушистым хвостом пробежала по стволу старого кедра.

Сосны стояли прямо, как колонны. Сквозь их ажурные кроны пробивался свет. Это было необычайное зрелище: в полном мраке откуда-то сверху шли струи солнечного света. Ваня всегда любовался этой картиной, изумляясь искусству природы творить такие чудеса.

Местами был лиственный лес, состоящий из дуба, осины, берёзы, рябины, ольхи, черёмухи, лиственницы и других пород деревьев. Особенно красив лиственный лес осенью – он становится лимонно-жёлтым.

Но пока до осени было ещё далеко. И даже ягодки ещё не поспели. Впрочем, Ваня как раз это и собирался проверить. Он каждый день обходил все подлески, ельнички и полянки, где росли малина, смородина, жимолость, черника, брусника, клюква…

Он вышел на поляну с ягодниками и высокими травами. Малинник так и манил его к себе – это была его любимая ягода. Он уже мечтал, как придёт сюда с лукошком собирать малину. Ваня пробрался в самый его центр, выискивая спелые ягодки. Увы, нашлось всего три, остальные были ещё зелёными. Только ободрался зря о колючие стебли малины. Он выбрался оттуда, заодно посмотрев, где появились новые грибочки. Можно было бы хоть грибов сегодня насобирать, но он отпросился у дедушки в лес просто погулять, а потому у него собой не было корзинки и собирать было не во что.

Зато вместо сбора ягод и грибов можно было обращать внимание на других представителей флоры и любоваться ими. Вереск, можжевельник, бересклет, рододендрон даурский… Вся тайга, по которой приходилось шагать маленькому Ване, была им обхожена, обползана и обсмотрена. Каждый листик, каждый цветочек, каждая веточка были бесконечно любимы им.

Дедушка всегда его учил, что в лесу надо замечать присутствие зверья. Поэтому Ваня не терял бдительности и смотрел вокруг, чтоб вдруг неожиданно не оказаться в лапах хищника. С самого раннего малолетства дедушка научил его не путать следы белки и соболя, волка и лисы, рыси и росомахи, оленя и лося.

Видел он гнёзда глухарей, кедровок, клестов на деревьях. Этих он тоже знал по отпечаткам лапок на снегу, а по высиживаемым в гнёздах яйцам мог определить, чьё это гнездо. И даже не видя птичку, но слыша её, он мог по её голосу, по неповторимому пению узнать, кто именно разливается песнями в лесу.

В общем, тайга для Вани – его дом родной. Здесь можно бежать вприпрыжку, можно лечь под каким-нибудь деревцем и смотреть снизу на растительный мир тайги, можно кричать во всю ширь души: «Эге-гей!» Вот опять пригорок – с него он сбежал на полном ходу и понёсся дальше.

Пробираясь вперёд по запутанным таёжным тропинкам, Ваня вышел наконец к берегу речки. От величия Енисея³ у него перехватило дыхание. Речной ветер трепал его кудри, а он с восторгом смотрел на быстрые воды великой реки. Всякий раз, когда они приходили сюда с дедушкой, тот кланялся поясно и произносил: «Здравствуй, Енисей-батюшка!» Он рассказывал, что Енисей делит Россию пополам, а название произошло от эвенкийского Ионесси – большая вода. Сибирская река брала свои воды от таяния ледников в горах, подпитывалась дождевыми, талыми и подземными водами, оттого её воды были необыкновенно чистыми. Быстрые скорости течения происходили от большого уклона русла реки. По течению имелось много ущелий и порогов.

Ваня с дедушкой часто ловили тут рыбу. Енисей благодаря своей чистой воде был богат на добычу: водились в нём омуль, осётр, щука, язь, ёрш, карась, линь, карп, окунь, налим, горбуша и другая рыба. Поэтому стол в доме Вани и его дедушки был богат не только лесными дарами, но и речными.

Сегодня у Вани не было с собой удочки. Он мог просто постоять на берегу, понаблюдать за быстрыми волнами Енисея. Он любил приходить сюда. Это место было для него особым, ведь именно тут, на этом самом месте, познакомились его родители. Он часто просил дедушку рассказать историю знакомства его родителей и ему никогда не надоедало слушать.

…Артемий Климов занимался лесосплавом и спускался по Енисею со своей артелью. У них почти закончились запасы воды и продуктов, а для того, чтобы их пополнить, надо было пристать к берегу. Как назло, вдоль скалистых берегов не было видно ни единой деревеньки. Мужики с надеждой вглядывались в глубь таёжных берегов, тщась увидать там хоть какую-нибудь живую душу, чтобы купить у неё чего-нибудь съестного. И вот они заприметили тоненькую фигурку у берега, которая полоскала бельё.

– Тёмка, а ну-ка, давай к ней, спроси, чего она может нам продать, – послал его старший артельщик Кузьма Прокопыч.

Артемий с готовностью отправился к девушке. Увидев её вблизи, он заметил, что она была в каком-то странном домотканом рубище. Девушка, зорко наблюдавшая за приближением парня, сначала было дёрнулась бежать – так учил её отец. Она не видела других людей, кроме отца, а он говорил, в тайге надо бояться лихого человека пуще зверя. Она и хотела было убежать от незнакомца, но что-то её задержало. Потом она признавалась, что дюже он ей приглянулся. Поэтому она и не сбежала от него.

Артемий тоже, вглядываясь в черты лица девушки, чувствовал, что какая-то незнакомая доселе волна накрывает его тело.

– Как зовут тебя, красавица? – обратился он к ней.

– Стеша, – скромно потупя взор, ответила она. И тут же поправилась: – Степанида.

Она и впрямь была писаной красавицей, каких Артемий ещё не видывал. Но почему она в таком диковинном одеянии? Неужто из совсем бедных?

– А меня Артемием кличут, – представился он. – А скажи-ка, есть ли у вас тут провиант какой-нибудь, можно ли что-нибудь купить у вас? Мы в дороге, – он показал жестом на своих попутчиков, – продукты кончаются, а купить негде, деревень тут не видим, так что с голоду скоро помрём, – улыбнулся он, окончательно обезоружив девушку.

Подумав, Стеша решила проводить его к отцу. Они шли по таёжным тропкам, коими вела его девушка, и говорили о чём-то таком, чего они потом и вспомнить не могли, но именно это и решило их судьбу. Оба влюбились без памяти.

Акинфий Степанович, отец Стеши, насторожённо отнёсся к появлению гостя. В отличие от дочери, которая никогда не видела злодеев, он кое-что знал о сложной жизни внешнего мира. Но всё же дал картошки, морковки, капустки, сушёных грибочков и кое-какой зелени – урожай со своего огорода за избой. Назад к Енисею Стеша снова выводила его одной ей ведомыми тропками. Отпустив дочь с незнакомцем, отец вскоре заволновался – а ну как тот её с собой увезёт? Или совершит непотребное? К тому же, он видел, какой краской оба заливались, когда их взгляды вдруг случайно встречались. Как он мог так опростоволоситься и отпустить свою единственную дочь с совершенно незнакомым ему мужчиной? Места себе не находил, пока она не возвратилась назад. А вернулась она не одна. Артемий, идя с ней к товарищам, понял, что если сейчас расстанется со Стешей, то никогда больше её не увидит – он просто не найдёт её в этих таёжных лесах. Решение было принято мгновенно: передав товарищам провиант, он решительно заявил, что остаётся здесь навсегда. Никакие разговоры и уговоры не подействовали – Артемий стоял на своём. Видя, что все увещевания бесполезны, Кузьма Прокопыч обречённо спросил:

– Матери-то что передать?

– Скажи, что встретил хорошую девушку и женился.

Мужчина недовольно покачал головой, развёл руками – а что он мог сделать? Насильно привязать здорового парня к плотам и потащить его в родительский дом?

– Ну, поступай, как знаешь, – сказал он. – Взрослый уже. Сам решения принимаешь. Не пожалей только потом.

Так Артемий оказался в семье староверов, давно ушедших от мира. Ни на секунду он не пожалел, что связал свою жизнь со Стешей. Она была удивительной – не умела врать и принимала на веру всё, что сказано. Она не знала, что в мире существуют воры, мошенники, преступники, аферисты. Ей даже в голову не приходило, что кто-то может обманывать, воровать, совершать нехорошие поступки. Впрочем, ей не пришлось с этим столкнуться – муж и отец боготворили её.

Зато Артемию пришлось принимать законы новой семьи. Он тоже стал жить по образу и подобию староверов – тех, кто не принял церковные преобразования Патриарха Никона и продолжал прежние религиозные традиции.

В 1653 году Патриарх Никон провёл реформу богослужебных традиций Русской Церкви для соответствия их богослужебным обрядам Греческой Церкви и Церкви Константинополя. Основными постулатами данной реформы были:

1. Замена двуперстного знамения трёхперстным.

2. Отмена малых земных поклонов. Никон разослал по церквям «память», в коей говорилось: «не подобает в церкви метания творити на колену, но в пояс бы вам творити поклоны».

3. «Аллилуйя» во время пения в честь Святой Троицы произносить не дважды, а трижды.

4. Крестный ход отныне проводить в обратном направлении – против солнца.

5. Было введены изменения в тексты Священного Писания и других церковных книг – так называемая «книжная справа». К примеру, о Царствии Божьем предлагалось говорить в будущем времени – («не будет конца»), а не в настоящем («несть конца»); Иисус, а не Исус и т. д.

6. Было изменено число просфор⁴ на проскомидии и начертание печати на просфорах.

Подобные преобразования вызвали отторжение у большинства населения. Одним из первых выступил против реформы протопоп Аввакум. За это он был заживо сожжён в Пустозёрске. Народ и традиционная церковь отторгали реформы Никона. В 1682 году в Москве произошёл стрелецкий бунт, который был использован церковниками для борьбы с реформой.

Несмотря на повсеместное неприятие, официальная церковь уже не могла вернуться на прежние позиции. Старообрядцев объявили еретиками и стали подвергать их гонениям. Поэтому многие люди, не желающие принимать новые порядки, были вынуждены покидать насиженные места и отправляться в необжитые районы страны, где их не могла достать карающая длань Церкви. Одни ушли в далёкие населённые пункты, другие – создавали их сами, третьи, самые непримиримые, – ушли в леса, подальше не только от Церкви, но и от людей.

Такой была и семья Стеши. Артемий безоговорочно принял все предлагаемые условия – ради неё он был готов на всё. Рождение первенца принесло нескончаемое счастье в семью. Маленькому Ванечке были рады все – и родители и дедушка. Казалось, живи и радуйся, приумножай семью. Так думал Акинфий Степанович, глядя на молодых, радовался, считая, что оставляет дочь в надёжных руках.

Но счастье было недолгим. Ваня не помнил своего отца. Его заломал в лесу зимний медведь-шатун. Стеша тяжело пережила смерть любимого. Однажды летним днём она захворала. В полдень она почувствовала себя плохо. Прилегла, а к вечеру уже не могла разговаривать, была в забытьи и до утра не дожила. Ванечка тогда едва только на ножки вставать начал. Так и остались дед с внуком вдвоём. Дед горевал безутешно – его любимая дочь отошла от неизвестной хворобы также, как когда-то давно её мать. Впервые у Акинфия Степановича шевельнулось внутри: а если бы они жили среди людей, может, им помогли бы?… Может, доктора спасли бы ему и жену и дочь? И тут же откинул крамольные мысли. Нельзя, нельзя! Предки так жили, и он так живёт, и потомки так жить будут – одни в лесу, где им никто не мешает, никто не указывает, кому и как молиться. На всё Господня воля. Ежели Он их призвал, значит, так было нужно. Всё решается ТАМ. Теперь старику надо быть стожильным – Ваню поднимать нужно, а иначе тому не выжить в тайге.

Так и стал он растить Ванечку в одиночку. Жили они вдвоём и радовали друг друга.

…Ваня ещё раз обвёл взглядом берег встречи его родителей, подошёл к набегающей енисейской волне, которая тут же ласково постелилась под его босые ноги, омывая их своими чистыми водами. Ванюша наклонился и погладил водную гладь сибирской реки. «Спасибо, – прошептал он, – до свидания!» Дедушка приучил его относиться к Енисею, как к живому существу – могучему, животворящему, дающему и поддерживающему Жизнь.

А после этого он вприпрыжку понёсся домой. Уже смеркалось, поэтому надо было вернуться, пока дикие звери не вышли на лесные тропы.

Запыхавшийся, он вбежал в свою лесную избушку.

– Дедушка, я здесь! – торжественно сообщил он.

– А, явился, пострелёнок! Что ж не взял с собой ни лукошка, ни удочки – ничего не принёс, только даром день прошёл.

– Деда, я же просто погулять ходил, – примирительно произнёс Ваня.

– Ладно, ладно, – пробурчал дед. – Завтра вместе сходим, возьмём туесок, пособираем ягод, грибов, с удочкой посидим.

Это было их основным занятием и главным средством к существованию: сбор ягод, грибов, дикорастущих плодов, орехов, лечебных трав, ловля рыбы, получение масла из семян кедровых орешков.

– Потом я схожу по делам, а ты будешь читать книжки.

– Я зимой буду читать, – воспротивился мальчик.

– Ах ты, оголец, так и норовишь от дела отбиться! Зимой дни короткие, поздно светает, рано темнеет, поэтому будет мало времени на чтение. Читай сейчас, пока стоят долгие светлые дни.

Акинфий Степанович сам занимался с внуком азбукой, выучил его читать и писать. А букв в русском алфавите было много и все их надо было запомнить: аз, буки, веди, глагол, добро, есть, живете, зело, земля, иже, и десятиричное, како, люди, мыслете, наш, он, покой, рцы, слово, твердо, у, ферт, хер, цы, червь, ша, ща, ер, еры, ерь, ять, э, ю, я, фита, ижица. Буква Ё была авторской буквой, введённой княгиней Екатериной Романовной Дашковой (урождённой Воронцовой), первой в мире женщиной, возглавлявшей Академию Наук и основавшей Императорскую Российскую академию для исследований русской словесности.

Ваня знал все буквы, оттого и книжки читать умел. Хоть и в лесу жил.

Время от времени Акинфий Степанович ходил в деревню. Брал собранные ими дары тайги и Енисея-батюшки и шёл с ними в деревеньку Петровку за двенадцать вёрст. Там он продавал или обменивал своё продовольствие на то, что необходимо внуку: одежду, книги для развития, молоко и мясо. Как-то раз сделал удачный обмен на курочек – так у них в лесу появились яйца. А ещё нужны были спички, соль, керосин для лампы, удочки, кое-какая домашняя утварь. Крестьяне, которые уже знали отшельника, норовили что-нибудь дать помимо обмена. Так, однажды ему подарили щеночка – это была их собака Нюрка. Она у них долго жила, а потом погуляла с волком и принесла потомство – щенка волчьей породы, которого назвали Волчиком. Сама она уже где-то пропала, а молодой, злой и бесстрашный Волчик стерёг их дом от покушений лесного зверья.

Для своей Стеши он никогда не приносил книг. Считал, что она должна читать только богословские труды и только те, что был изданы до Патриарха Никона. А простые книжки – нечего ими баламутить неокрепшую личность. Но вот для Вани он изменил свои принципы. Видя, с каким интересом деревенская ребятня рассматривает новые книжки, захотелось и ему побаловать внука. Во-первых, он – сиротинушка, надо ему давать больше, чем другим, чего родители ему недодали. Во-вторых, всё же мужик растёт, должен много знать и во многом разбираться, чтоб не обвела его потом вокруг пальца ушлая деревенщина, когда он сам начнёт сюда ходить для обмена товаров. Пусть набирается ума-разума, однажды решил для себя дед и потому выбирал для Вани самые лучшие книги.

Акинфий Степанович вышел из дому затемно. Дорога неблизкая, надо успеть туда и назад обернуться. Он шёл по таёжным, только ему одному известным тропам. Он никогда не брал с собой Ваню: ни к чему юной неискушённой душе соблазны мирской жизни. А ну как не справится с ними? Старик упорно гнал от себя мысли о том, что однажды придётся решать эту проблему – не будет же Ваня один жить в лесу. Но Акинфий Степанович был твёрд в убеждениях: потомок староверов должен продолжить их образ жизни, чего бы это ему ни стоило. И всё же пару-то ему подбирать придётся, где, как не в деревне её искать. А какая девка пойдёт за лесного отшельника, чтоб всю жизнь с ним в лесу промаяться? Какие родители отдадут свою кровинку? Проблем было так много, что дед не хотел думать об этом. Как-нибудь само сложится.

Решительно шагая по тайге и раздвигая хвойные ветви перед собой, он почувствовал, что идёт не так бодро, как обычно. Это его насторожило. Больше всего таёжный затворник боялся немощи. Разве это правильно, ежели внучок будет ухаживать за ним? Нет, это он, дед, – главный, сильный, должен смотреть за Ваней, а ни в коем случае не наоборот. Так бы оно и было, но о прошлом годе лихо со стариком приключилось: во время зимней рыбалки довелось ему побывать в студёной воде. После того «купания» он неделю промаялся в горячке, но выдюжил. Это была его первая хворь за всю жизнь. Он впервые узнал, что значит болеть. Крепкий организм победил недуг, но с тех пор он стал чувствовать свой организм. То суставы ломило на непогоду, то поясница ныла, то слабость во всём теле появлялась. Акинфий Степанович усердно молился, прося здоровья – не ради себя, а токмо ради Ванечки. Мальчонке лишь девятый годок пошёл, как ему одному в тайге оставаться?

В этот раз для старика поход в деревню неожиданно оказался крайне трудным. Ещё идя туда, он чувствовал, что силы оставляют его. Но выхода не было – собрался идти в деревню, значит, надо дойти и выполнить всё задуманное. Возвращаясь назад, Акинфий Степанович боялся, что не дойдёт до дому. Он медленно шёл лесными тропами, чувствуя, что правая часть тела немеет. Он уже почти подволакивал ногу, а в висках билось: Ваня, Ваня… Он должен дойти. Обязательно надо дойти домой, надо воспитать Ванечку, чтоб стал настоящим мужчиной, потом найти ему невесту, чтоб не жил всю жизнь бирюком. Надо многому его научить, многое ему рассказать…

Дед пришёл домой поздней ночью. Он едва вошёл в дом, отнимающаяся нога не слушалась, он чуть ли не вполз домой. Покупки бросил на стоящий у окна сколоченный из досок стол. Добравшись до своего топчана, на котором он обычно спал, он рухнул на него. Язык тоже немел, он ещё в лесу пробовал что-то произносить и к ужасу своему понимал, что язык не слушается его, из горла выходили какие-то непонятные звуки. Только бы выздороветь, до утра надо прийти в себя, чтобы внука не испугать своей болезнью.

Дедушка не вставал уже много дней. Ваня терпеливо ухаживал за ним, готовил похлёбку, кормил его с ложечки, приносил чистую воду, варил для дедушки чай с лечебными травами. На его плечи легло их домашнее хозяйство: накормить курочек и Волчика, прополоть грядки, собрать с них урожай, сбегать в лес за ягодами и лекарственными травами, наловить рыбки. Акинфий Степанович удовлетворённо отмечал, что, из Ванечки выйдет хороший хозяин на их подворье. Справный мужик будет, думалось ему. Он умело управлялся со всем, что попадало в его руки. Часто Ваня просто сидел рядом с его лежанкой и ждал, когда тот выздоровеет, встанет и начнёт, как прежде, заниматься хозяйством.

Однажды утром Акинфий Степанович проснулся и почувствовал себя заметно лучше. Поражённая рука уже не дрожала, голос звучал слабо, но уверенно. Он сразу понял, к чему это. Поэтому позвал Ваню. Лёжа целыми днями, он, сражённый болезнью, много думал о судьбе внука. Оставлять его в тайге, одного, маленького, среди диких зверей – чистое безумие. Но и в деревню он не знает дороги. Он ни разу там не был. И кому он там нужен, чужой ребёнок? Разве только батраком возьмут, так ведь с детства надорвётся малец.

– Ванечка, я хочу тебе сказать, что тебе надо поменять свою жизнь, – тихим голосом сказал он. – Ты не сможешь один жить здесь. Тебе надо идти к людям, которые тебе помогут.

– Деда, ты о чём?

– Ты должен пойти искать своих родных. У тебя есть другой дедушка, такой же, как я – отец твоего отца. Там семья, они должны тебя принять. Их адрес возьми за образами.

– Дедушка, а ты? Мы вместе пойдём?

– Нет, я останусь здесь.

– Нет, я тебя не оставлю здесь одного, – со слезами в голосе ответил мальчик.

– Я останусь здесь, – повторил Акинфий Степанович. – А ты спускайся вниз по Енисею, потом пойдёшь по Ангаре, притоку Енисея, она тебя и выведет к твоему деду. По адресу ты их найдёшь.

– Дедушка!

– Волчика с собой возьми. Он тебя охранять будет от зверья и от дурных людей.

Акинфий Степанович почувствовал, что голос его слабеет, конечности немеют.

– Иди сейчас, пока лето, будешь дарами тайги питаться. А то похолодает, зима наступит – пропадёшь, не дойдёшь.

– Валюша, я тебе вот что хочу сказать, – почему-то отец впервые заговорил на эту тему, – если со мной что-нибудь случится, ты продолжай наше дело. Мы с матерью всегда знали, что ты – талантливая девочка, ты превзойдёшь нас. Так что ты не бросай семейный бизнес, обещай.

– Ладно, папа, обещаю, – сонно пробормотала дочь.

Утром они проснулись не от шумевшего прилива волн и не от птичьего перепева, а от цокающих в тишине и эхом отзывающихся в пещере полицейских сапог.

– Вот ты где спрятался, старый Холло, – насмешливо обратился к нему полицмейстер Макаров. – А мы-то с ног сбились, думаем, куда это запропастился наш старый друг? А он тут, на острове Ольхон, кости греет. Хоть бы в лес, в тайгу, сбежал или переоделся в кого-нибудь, в гимназисточку, например. Мы уж думали, ушёл навеки наш дорогой Холло, не найдём его. В прятки, значит, с полицией играем? Что, ума не хватило спрятаться получше?

Старик сконфуженно молчал. Его дочь тоже. Они не ожидали, что их так быстро найдут.

– Давайте, братишки, грузите преступника в лодку и назад его отправим, отбывать наказание за то, что не хочет честную жизнь вести.

– А барышню? – спросил один из жандармов. – Её куда? С нами или здесь останется?

– Сообщница? Помогала бежать? – строго спросил полицмейстер.

Она ответила гордым молчанием.

– Её тоже загружайте, – распорядился он. – Там разберёмся.

– Девку-то не трогайте, – попросил Холло. – Она тут ни при чём. Это всё я.

– Понятно, что ты. Ты у нас везде – по всей империи прославился. Только вот как получилось, что девчонка тебя приехала проведать на каторгу – и ты бросился в бега? Она помогла бежать?

– Я сам всё придумал, – бесстрастно подтвердил Холло.

– Эх ты, дурья твоя башка! Зачем ты это затеял? И ведь не первый срок мотаешь! Уж знаешь, что Государь заботится о таких, как ты, – по истечении срока наказания можно здесь построить себе дом, для этого отпускается лес, возвращаются изъятые при аресте деньги, даже в брак можно вступать! Ты ведь у нас вдовец? Нашёл бы себе вдовушку или молодуху, построил дом и зажил бы жизнью честного человека. Что тебе не живётся? Что ты всё бегаешь да полиции житья не даёшь? И девку свою опять же с пути сбиваешь. Остепенись! Уж не мальчик, пора и о вечном подумать.

Старый Холло молчал. Он уже чувствовал, что молодого задора, когда он запросто уходил из лап жандармов, почти не осталось. Прежде он продумывал различные мудрёные комбинации, как обчистить банк или ювелирную лавку, при этом обведя вокруг пальца всех «фараонов». И в этой ситуации он бы просто так не попал им в руки, нашёл бы какой-нибудь выход. Но сейчас ему больше всего хотелось покоя. Очевидно, это уже была старость. Лечь бы на что-то мягкое и тёплое, разложить свои старые кости и уже никуда не бежать, ничего не хотеть, ни к чему не стремиться…

Глава 2. Сёстры-иркутяночки

Ваня стал потихоньку осваиваться в новом для себя мире. Сначала в его жизни была таёжная избушка, потом – бурятская деревня, а вот теперь – столица Восточной Сибири город Иркутск.

Дедушка, понимая, что парень должен восполнить пробел в своём мировосприятии, водил внука по городу, являя ему красоту архитектуры родного города и рассказывая его историю.

Матвей Савельич показывал мальчику городские улицы, дома, казавшиеся ему диковинными, конные экипажи, а также заодно Ваня, вертя головой во все стороны, отметил, какие нарядные дамы ходят по улицам Иркутска. Всё вокруг ему казалось удивительным, чудным и непонятным. Дома казались большими, улицы – широкими, возницы конных экипажей – громкоголосыми.

– Ты, Ванятка, теперь тоже иркутянин, – сказал дедушка. – Тебе здесь жить всю свою долгую большую жизнь. Поэтому ты должен знать историю своего города.

Ваня не возражал. Он только не понимал, как можно запомнить все улицы, как можно здесь, в этом огромном городе, что-то найти среди домов, как можно тут не заблудиться. Вот в лесу – это да, там не заблудишься, там двух одинаковых деревьев не встретить – у каждого свой характер, своя стать, там все тропинки, полянки и даже буреломы не похожи друг на друга, ведь растительность неодинаковая, разный подлесок, а если уж совсем заплутал, то мох на стволах может помочь – это всегда север, там очень просто ориентироваться. А здесь?… Неужели и он будет когда-нибудь свободно ходить по этим запутанным улицам, безошибочно находя тот дом или ту улочку, которые ему нужны?…

– Наш город Иркутск был основан в 1661 году как острог на берегах Ангары при впадении в неё рек Иркута и Ушаковки. Заложен город был отрядом Якова Похабова по заданию енисейского воеводы и именовался «град Иркуцкой» и начинался он с деревянной крепости и посада, вокруг которых был ров, – рассказывал внуку Матвей Савельич. – Иркутск ещё называют Восточным Парижем, Сибирским Петербургом, Сибирскими Афинами.

Одним словом о городе невозможно было сказать. Он был разным. Тут было и деревянное зодчество, и каменные постройки, и церкви – всё в стиле «сибирского барокко». Особо удивляли Ваню деревянная резьба на избах и наличники – нечто потрясающее и радующее глаз, двух одинаковых невозможно было найти. Хозяева домов словно состязались между собой в их красоте и неподражаемости.

Это был купеческий город, где процветала российско-китайская торговля. Уже в 17 веке из Сибири поставляли пушнину, а из Китая – чай, сахар и ткани.

Это был и центр золотопромышленности: в конце 17 века были изданы распоряжения о приисках золотых, серебряных, медных и иных руд в Сибири, для этой цели сюда присылали крестьян. Также он был местом ссылки криминальных элементов и политически неблагонадёжных. Поэтому среди иркутян было много всякого разномастного и разношёрстного люду. Дедушка предупреждал Ваню с первого дня, что ухо держать надо востро – не знаешь, на кого попадёшь. А то ведь Ваня ещё не знал, что такое людское коварство, он верил всему сказанному.

– А красавица-то наша Ангара какова! Смотри, любуйся нашей великой рекой! – восхищался Матвей Савельич, стоя на высоком берегу реки, обнимая внука и показывая ему гордость каждого иркутянина – Ангару. Она величаво несла свои воды и делила город на правобережную и левобережную части. – У нас тут землетрясение однажды было, так на Ангаре нашей лёд трещал, огромные ломаные льдины с хрустом и треском вздымались, словно сходились в поединке друг с другом. С церквей кресты падали, колокола… Люди крестились, чаяли, апокалипсис наступает.

В 1862 году в Иркутске произошло восьмибалльное землетрясение. Из-за близости сейсмически активного Байкальского рифта периодически в этих краях происходили землетрясения, но подобных этому люди не помнили.

Дедушка показывал Ване достопримечательности Иркутска: Московские ворота; Кружевной дом (дом Шастиных) – сотворённый так, словно из кружев сотканный; театр; бесплатную народную библиотеку; Оспенный дом, открытый в 1772 году; дома декабристов Трубецкого и Волконского⁶, попутно объясняя, кто такие декабристы; католический костёл с органным залом – в городе жило много поляков, высланных сюда за участие в мятежах. Прошли Мелочной базар и каланчу на Преображенской улице. На одном старинном доме он увидел старую надпись: Иркуцкъ. Здесь была даже обсерватория. Видели Амурские ворота на Амурской улице и здание Думы на перекрёстке Амурской и Дегтевской улиц. Потом они зашли в Казанский собор, от величия которого у Вани перехватило дыхание – собор мог вместить одновременно пять тысяч человек.

– Вот бы тебе венчаться здесь, – сказал дедушка, когда они вышли на улицу. – Красивая была бы свадьба.

Ваня неопределённо кивнул. Ему не хотелось спорить с дедушкой, но он вовсе не собирался жениться.

Когда они проходили мимо резиденции генерал-губернатора, Матвей Савельич стал рассказывать:

– Земля наша именуется Иркутское генерал-губернаторство. Образовано оно в 1764 году. В него входит пять округов: Балаганский, Верхоленский, Иркутский, Киренский, Нижнеудинский. Население наше не состоит ни в чьём владении. У нас есть Большой Сибирский тракт⁷, идущий через всю губернию с запада на восток. Есть и Якутский почтовый тракт, идущий от Иркутска до Якутска по реке Лене. А вот посмотри, герб нашего генерал-губернаторства, – он показал картинку, на которой Ваня увидел бобра, который несёт в зубах соболя.

– Такая вот оказия случилась с нашим гербом, когда послали его на утверждение в Петербург: здесь-то наши, местные, решили, что на гербе будет амурский тигр, несущий в зубах соболя и написали: бабр, несущий соболя. Бабр – это амурский тигр по-якутски. Но в столице якутского языка не знали, потому исправили слово «бабр» на «бобр». Вот и вышло, – он показал рукой на герб, – сам видишь что.

Уставшие и голодные вернулись они домой после прогулки по Иркутску. Анна Тихоновна вынула из русской печи и подала байкальского омуля, запечённого в сметане. Она умилённо наблюдала, как Ваня с удовольствием поглощал приготовленное ею блюдо.

После ужина дедушка завёл серьёзный разговор.

– Ты, Ванятка, перво-наперво должон учиться, потому в школу пойдёшь. Но пора уже и занятие себе по душе выбирать. Надо определяться, кем ты хочешь стать, ведь большой мальчик уже. Присматривайся к ремёслам.

– Да ну тебя, дед, – Анна Тихоновна махнула на него полотенцем. – Чего к дитю пристал, мал он ещё об таком задумываться.

– Цыц, баба, не лезь в мужской разговор, – строго прикрикнул Матвей Савельич. – Для мужика никогда не рано о заработке думать. Пущай ремесло себе ищет, которое по жизни его кормить будет. Чем раньше начнёт зарабатывать, тем раньше мужиком станет.

Потом он деловито стал рассказывать внуку, чем занимаются люди в этих краях.

– Вот на нашей улице, например, кузнецы есть, другие выделкой кож занимаются, третьи – неводы плетут и сети, иные горшечным промыслом заняты, а есть и такие, которые кирпичи делают. А кто руками работать не умеет, тот идёт наниматься на службу. Многие у нас на золотые прииски нанимаются (там и наш младшенький Пётр), а ещё наши мужики подряжаются на извоз, сплав и постройку судов, почтовую гоньбу и дворничество. В 48 верстах от Иркутска на реке Тальце есть стеклянная фабрика. Духовная семинария у нас есть, можно батюшкой стать. А то ещё можно идти на рыбацкий промысел, как сын мой Фрол, он на острове Ольхон живёт, может, возьмёт тебя с собой однажды. У нас есть ещё школа навигации и геодезии, открытая аж в 1754 году, многие ребята наши иркутские там учились, очень довольны, это дело хлебное и почётное.

Во дворе дедушкиного дома было много деревянных изделий – он чинил телеги, колёса и другие изделия из дерева. К нему обращались многие горожане с просьбой о починке и изготовлении разных поделок из дерева. Матвей Савельич был большим мастером своего дела. Но зарабатывал на жизнь он не только этим.

Его бабушка передала ему дар лечить людей. Он был костоправом и знал лекарственные травы. Настойки, отвары, порошки – всё это знал Матвей Климов. Поначалу лечил только соседей и задаром. Но постепенно слава о нём разошлась далеко за пределы их квартала и его стали приглашать в богатые, дорогие дома, где он лечил их обитателей и хорошо получал за свой труд. У него появились постоянные клиенты, которые ценили его способности.

Матвей Савельич хотел приобщить к своему делу и Ваню, но хорошо понимал, что в этом деле надобно особое разумение и охота к этому занятию. Ведь никто из его сыновей не перенял этого дара. Станет ли Ваня его преемником, будет ли чинить телеги или же лечить людей – на этот вопрос никто сейчас не мог дать ответ. Никто из его детей не пошёл по его стопам. Это и печалило Климова, но и давало ему удовлетворение от сознания, что его сыны выбрали себе дело по душе и счастливы этим.

Потихоньку Матвей Савельич стал занимать Ваню своими поделками, держал его в подмастерьях, давал ему самому что-то сделать своими руками. Но, наблюдая за ним, он видел, что мальчик особо не горит желанием заниматься телегами и колёсами к ним.

Однажды его позвали в генеральский дом посмотреть захворавшую девочку. Представилась чудесная возможность показать внуку вторую свою специальность – народного лекаря.

Матвей Климов частенько бывал в этой семье, куда его приглашали помочь при различных недомоганиях членов семейства. Поскольку его лечение оказывалось всякий раз успешным, то и в следующий раз они звали его. К тому же, он не делал болезненных уколов, не заставлял глотать горькие микстуры и порошки, от которых немело всё во рту, а давал пить ароматные чаи из таёжных сибирских трав.

На сей раз он взял Ваню и они отправились вдвоём к красивому особняку на Тихвинской улице. Ваня с осторожностью переступал порог этого белоснежного дома с колоннами. Их встретила прислуга в переднике и провела в детскую спальню, где лежала худенькая, бледная, с полуприкрытыми глазами девочка с мокрым полотенцем на лбу, она была примерно ровесница Вани. Когда они вошли, она даже не обернулась в их сторону.

Дедушка подошёл, пощупал пульс, поднял ей веки, после, когда дедушка стал осматривать её более тщательно, Ваня предусмотрительно отвернулся. В дверях, не решаясь войти, неловко топтался хозяин дома, генерал Хохлатов. Он был одет по-домашнему, в халате и тапочках, ничего военного в его облике не было. Он заметно волновался, глядя на безжизненно лежащую внучку. В гостиной, обхватив голову руками, сидел его сын, армейский офицер Михаил Хохлатов, отец девочки, и тоже ждал, что скажет гость. Много лет назад им посоветовали этого замечательного знатока трав, человека из народа, который мог быстро поставить на ноги чуть ли не при любой болести, поэтому ему доверяли и часто обращались не к врачу, а к Матвею Климову.

– Что ты видишь перед собой, Маргарита? – спросил Матвей Савельич у девочки.

– Я вижу только половину, – с трудом шевеля губами, ответила она.

– Что ты чувствуешь? – он дал ей пощупать лежавший рядом её носовой платочек.

– Не знаю, – с трудом ответила она, – совсем незнакомые ощущения.

– А как ты меня слышишь?

– Как будто я сижу в коробке и оттуда слышу звуки. – Маргарита совсем плохо справлялась с речью. – Очень, очень болит голова…

Девочка, откинув голову и прикрыв глаза, замолкла, потому что почувствовала, что говорить уже не может – речь отнялась. И только стон от неимоверных страданий иногда вырывался из её уст.

Климов проверил чувствительность конечностей, но это было формальностью – он уже знал, чем страдает его юная пациентка.

Выйдя к ожидавшим его родственникам, он сообщил им:

– Господа, должен вам с прискорбием сообщить, что девочка унаследовала от Варвары Григорьевны её коварную болезнь – мигрень. У Маргариты отнялась речь и левая половина тела. Окна держите зашторенными, чтобы свет не проникал. И должна быть абсолютная тишина, никаких звуков. Позвольте мне самому заварить ей травы, она должна хорошо поспать, завтра проснётся абсолютно здоровенькой. Но, тем не менее, пусть несколько дней соблюдает постельный режим, никаких отрицательных эмоций. А самое главное – девочке нужна мать. Возможно, своей болезнью она посылает вам сигнал о неблагополучии в её жизни. У таких болезней внешнее происхождение. Ведь она видит, что у других девочек есть мамы, ей хочется, чтобы и у неё тоже была мать. Ей нужно создать все условия в семье, которые должны соблюдаться в её возрасте.

Варвара Григорьевна, бабушка Маргариты, генеральша, действительно с юных лет страдала мигренью. Но она научилась пользоваться приступами в своих целях: по любому удобному случаю, когда ей надо было чего-то добиться от домашних, она перевязывала голову и со стоном укладывалась в постель. Как только она домогалась желаемого, приступ проходил. Когда Климова вызывали к генеральше, он мог раскусить, настоящий или мнимый приступ разыгрался у пациентки. Но вот в этом случае он видел, что девочка не на шутку расхворалась. Причину он видел в семейной драме Маргариты.

Мать Маргариты, Надежда Хохлатова, была примой Иркутского театра. Даже обзаведясь дочерью, она не оставила сцену. Она играла любовные сцены, будучи замужней женщиной, что крайне не нравилось её родственникам – супругу и его родителям. Стыдобища какая – весь город их знает как добропорядочное семейство, а тут такое… Они пытались поставить её на путь истинный, но Надежда, видя, как они противятся её театральной карьере, вообще ушла из дому. И тогда они запретили ей видеть Маргариту, а девочке внушили, что мать её бросила. Надежда полагала, что её выгнали и не дают ей видеться с ребёнком, а Хохлатовы находили, что она сама ушла из дома и отказалась от ребёнка. Обеим сторонам нравилась их собственная позиция, каждая из сторон считала себя обиженной, а девочка в любом случае оказывалась сиротой при живой матери.

– Помилуйте, но это невозможно! – пролепетал генерал Павел Ильич. – Её мамаша целуется на сцене с посторонними мужчинами на глазах у всего города! Мне даже говорили, что видели, как она курит! Как можно допустить к ребёнку подобное существо? Она же испортит нам девочку!

– Смотрите сами, – ответил Матвей Савельич. – Это ваше дело, но всё отразится на здоровье ребёнка.

Климов прошёл на кухню, чтобы правильным образом заварить лечебные травы, собранные им в сибирской тайге. Ваня не отставал – ведь дед хотел, чтобы внук перенимал его лекарское дело. Он объяснял, как и что надо заваривать, когда добавлять другой компонент.

– Мы ещё с тобой пойдём собирать травы в тайгу, – сказал дедушка, – я научу тебя правильному сбору трав, когда какие надо брать – до полудня, после полудня, где собирать, что брать – цветки, листья, корни. Научу, как сушить, как хранить…

– Я знаю, – робко вставил Ваня. – Мы с дедушкой… тем дедушкой, Акинфием Степановичем, тоже травы собирали и лечились ими. Он объяснял мне, как собирать травы и что в них полезного.

Ваня заколебался – стоило ли этому дедушке напоминать про того – что тот тоже чему-то учил его. Может, Матвею Савельичу это не понравится? Однако тот, наоборот, одобрил, что Ваня уже подготовлен к их совместной деятельности – народных эскулапов. Только бы смекалка, соответствующая этому ремеслу, у него проявилась. Тут ведь особое чутьё требуется.

– Вот это, пожалуйста, дайте девочке попить, – Матвей Савельич передал генералу заваренный им чай из сибирских трав. – Сегодня ей нужен крепкий сон. Завтра мы зайдём проведать. Это мой помощник, внучок Ваня, – он прижал к себе внука, – надеюсь, станет моим продолжателем. Буду приучать его к делу. А как, простите, чувствует себя Варвара Григорьевна?

– Она там, наверху, – обречённым показал жестом генерал, – у неё тоже сегодня приступ разыгрался. Не соблаговолите ли подняться и осмотреть супругу мою?

Теперь было понятно, отчего так растеряны мужчины семьи Хохлатовых: в доме сразу две больных. Они уже знали, как тяжко протекают приступы этой болезни, и потому сокрушались, узнав, что маленькая Маргарита унаследовала этот недуг.

Глядя на страдающую девочку и её опечаленных родственников, Ваня подумал, что, наверное, он не сможет вот так всю жизнь смотреть на страдания других людей. Не выйдет из него народного целителя.

На следующий день они вновь пришли проведать Маргариту и её бабушку. Девочка уже, как ни в чём не бывало, качалась на гамаке в саду и только необычайная бледность её лица выдавала в ней вчерашнюю больную.

Матвей Савельич подошёл к девочке, задал ей несколько вопросов, затем пошёл в дом к Варваре Григорьевне, а Ваня остался с девочкой.

– Здравствуйте, – первая начала разговор Маргарита, чувствуя себя хозяйкой и видя, что гость растерян. – Меня зовут Маргарита, а как вас зовут?

Ваня оглянулся. Никого сзади не было. Он был один. К кому же девочка обращается на «вы»?

– Меня зовут Ваня, – ответил он скромно.

– Это ваш дедушка? – спросила она.

– Да, – односложно сказал Ваня.

– Очень хороший у вас дедушка, – одобрительно сказала она, – он всегда нашу бабушку лечит, когда у неё приступы мигрени разыгрываются. А теперь вот и меня, – вздохнула она. – Мы вашего дедушку очень любим. Он добрый и внимательный.

В воздухе повисла томительная пауза. Ваня очень хотел говорить с девочкой, но боялся сказать что-нибудь не то.

– А хотите, я покажу вам своего пони? – предложила она.

– Да!

Они побежали в конюшню, где стояла любимая маленькая лошадка Маргариты. Девочка хотела поделиться с ним самым дорогим, что у неё было – пони Рэмом. У Вани никогда прежде не было друзей, он не знал, что это такое. Но вот сейчас, рядом с этой девочкой, он испытал необыкновенные чувства – нечто новое, доселе ему неизвестное поселилось в его душе. Вдвоём они катались на пони по очереди, обсуждали приключения Робинзона Крузо, про которого оба только что прочитали, и сходились к тому, что хорошо бы им пожить на необитаемом острове у океана среди дикой природы, питаясь дарами моря и островного леса.

Они уже почти договорились отправиться на необитаемый остров, как тут перед ними выросла фигура бабушки Варвары Григорьевны. Это была волевая крупная статная женщина с толстенной косой, уложенной вокруг головы. Драгоценности на ней переливались от солнечных лучей и бликами отражались на стене.

– Маргарита! Ты почему не соблюдаешь режим? Тебе надо вести себя осторожно. Иди в свой гамак, тебе нужен покой и свежий воздух. А пони своего оставь до лучших времён. Не дай бог, голова закружится, ещё упадёшь с него. А с Ванечкой мы будем прощаться на сегодня.

Маргарита расстроилась, но Варвара Григорьевна жёстко настаивала на своём.

Когда Ваня с дедушкой возвращался домой, он чувствовал необходимость вновь увидеть Маргариту и как можно скорее. Ведь так много ещё надо ей рассказать!

В один из дней Матвея Савельича позвали к другой пациентке. Он, прихватив Ваню, направился к ней на улицу Амурскую. Там жили ещё одни пациенты народного лекаря Климова – семья Соловьёвых.

Ваня с осторожностью вошёл в квартиру, где жила семья, вызвавшая их. Пока Матвей Савельич разговаривал со взрослыми, Ваня украдкой осматривался вокруг. Обстановка и убранство жилища не были такими богатыми и роскошными, как в генеральском доме, тут было все значительно скромнее. Но и это вызывало трепет – незнакомая обстановка, новые люди. Только присутствие дедушки придавало ему уверенности в надежде, что он рядом. А бояться было чего – в семье, куда они пришли, было три девочки. Они были очень похожи друг на друга, только их разница в росте говорила о том, что они разного возраста. Девочки были одеты в одинакового покроя чопорные кружевные платья, что предполагало сдержанный стиль поведения. Однако в них было столько нерастраченной энергии, которую им некуда было девать, потому они просто прыгали на своих кроватях. И только самая младшая из них, попробовав скакнуть, скромно перебралась на краешек кровати и с завистью грустно смотрела на сестёр.

– А мы знаем, что ты жил в лесу! – тараторили они между прыжками. – А ты нам расскажешь, как живётся в лесу? А ты видел диких зверей? Волков, медведей? А рысь? Ух, ты!

Ваня стоял перед ними в новой рубахе, тщательно причёсанный бабушкой перед выходом из дому, и не знал, что ему делать, как себя вести. Ему не приходилось прежде находиться среди детей. Сейчас ему хотелось облизнуть пересохшие губы, одёрнуть рубашку, поправить волосы, но бабушка строго-настрого велела ему вести себя в гостях прилично, поэтому он боялся совершить что-то не так, испортить мнение о себе, и потому стоял, как вкопанный. С Маргаритой всё было не так – тогда он сразу почувствовал приязнь и доверие, у него было ощущение, что они знакомы всю жизнь и понимают друг друга так, как будто являются частями единого целого.

А как вести себя с этими девочками? Ваня только односложно отвечал, судорожно пытаясь при всём происходящем не уронить своего реноме. Они могли ещё долго его расспрашивать, вопросов у них накопилось много и сыпались они, как из рога изобилия, но тут в комнату вошли две женщины и Матвей Савельич. Женщины, одна постарше, другая – помоложе, были в одинаковых строгих тёмных платьях с белыми воротничками и манжетами – как учительницы.

– Девочки, девочки! Ольга, Вероника, Мария! – с угрозой в голосе обратилась к ним та, что постарше. – Вы как себя ведёте? Вы что себе позволяете? Что наш гость о вас подумает? Вы видите, как мальчик культурно себя ведёт? А вы? Хулиганки! Берите с него пример!

Потом она обратилась к Матвею Савельичу:

– Вот, посмотрите, наша Муся повредила ногу, видно, баловалась, теперь нога опухла. Мария, покажи-ка нашему доктору ножку.

Девочка послушно приподняла подол платья. Пока старший Климов осматривал опухшую ногу, вторая женщина, до сих пор молчавшая, вступила в разговор:

– Им бы только озорничать. Совсем забыли, что они – девочки из приличной семьи. Ольга, ты как старшая, должна следить за сёстрами, чтобы они не шалили, а ты сама подаёшь им дурной пример. Ты же идёшь в этом году в Девичий институт! С тебя уже другой спрос.

– Простите, тётушка, я больше не буду, – сделав книксен, быстро ответила Оля, не поднимая глаз.

– Ты всегда так говоришь, а потом всё продолжается. Ольга, поправь волосы, у тебя локон из косы выбился, – недовольно проговорила тётушка, понимая, что разговор слишком далеко зашёл – не стоило затевать его перед гостями.

Возникло молчание, когда все сосредоточились на том, что скажет Матвей Савельич. А он, осмотрев ребёнка, вынес вердикт:

– Здесь просто сильный ушиб. Переломов, вывихов нет. Делайте холодные компрессы. Не давай нагрузку своей ножке, – обратился он к девочке, – побереги её несколько дней. Договорились?