Kitobni o'qish: «Барханы и дюны»

1973 год

– Уважаемые комсомольцы! Вы, лучшие из лучших, приехали сюда, чтоб строить новую жизнь в Средней Азии. Электроэнергия, которая идёт от Нурекской ГЭС, освещает дома не только жителей Таджикистана, но и других республик Средней Азии. Технический прогресс пришёл в дома таджиков, узбеков, туркменов, киргизов. Мы уже давно не отсталые народы, как это было раньше, мы идём в ногу с техническим прогрессом. Мы развиваемся, мы вышли на передовые позиции науки и техники, – выступал первый секретарь Нурекского горкома компартии перед вновь прибывшими на Нурекскую ГЭС. Гидроэлектростанция начала свою работу в 1972 году, но работала она ещё не на полную мощность, предстояла значительная доработка плотины до проектных мощностей. Её эксплуатация тоже требовала грамотных специалистов, которые и съезжались сюда со всех концов Советского Союза, поскольку своих, национальных, кадров не было – подобной стройки ещё не знал Таджикистан. Надо было не только строить уникальное для Средней Азии гидросооружение, но и готовить местные кадры для работы на ней. Для этого и ехали в Нурек добровольцы.

Стоя на торжественном митинге в честь прибытия новых строителей и эксплуатационников электростанции, Сергей Климентьев чувствовал, как жара давит на него, плавит его мозг. Было тяжело дышать. Он с нескрываемой завистью смотрел на местных жителей, которые стояли в тюбетейках (здесь они назывались тупи). Хоть какая-то защита от палящего солнца. Неужели так и придётся работать при такой жаре и духоте? Эх, искупаться бы! Тут же есть река Вахш, на которой и стоит плотина. Скорее б добежать до спасительной воды…

– Благодаря неустанной заботе Коммунистической партии и Советского правительства мы можем жить и трудиться под мирным небом…

Да когда же это кончится? Хотя бы стакан воды сейчас к пересохшим губам… Хотя бы глоток… Сергей покосился на девушек – Ольгу и Татьяну. Они познакомились в Душанбинском аэропорту, когда оказалось, что они тоже, как и он, прилетели в Таджикистан на строительство Нурекской ГЭС. Они сибирячки, им, наверное, ещё тяжелее переносить жару, чем ему, москвичу. Поэтому он, стиснув зубы, мужественно стоял под горячим нурекским солнцем.

Начался импровизированный концерт. Девочки в национальных костюмах танцевали для гостей народные таджикские танцы. У них было много-много тоненьких косичек на голове: по тридцать или сорок.

– А сейчас, гости дорогие, хотя вы уже здесь не гости, а хозяева, обживайтесь, вам покажут ваши комнаты, поставьте свои вещи, приведите себя в порядок и ждём вас на торжественный обед.

Сергей попал в комнату с молодым инженером из Воронежа Сашей Воробьёвым. Сосед носил очки и часто щурился. Он привёз с собой целую кипу книг.

– Зачем тебе столько? – спросил его Сергей. – Здесь наверняка есть библиотека.

– А вдруг нет именно этих, нужных мне? Я подумал, что они как раз нужны всем специалистам, поэтому они на руках и их может не быть в библиотеке.

Разложив книги на столе, на подоконнике, он стал доставать другие вещи. Они осмотрели шкаф и поделили полки. Одежды у ребят было немного, но самым драгоценным грузом, привезённым сюда, для обоих были фотоаппараты. Они заинтересованно рассматривали их друг у друга. У Сергея был «Зенит», а у его соседа – «ФЭД».

Сравнив их и выяснив достоинства каждого из них, они вспомнили, что пора идти на обед, который устраивался в честь приезда новой группы работников Нурекской ГЭС. Сегодня у них праздник, а завтра начнётся работа.

Дорогих гостей усадили за празднично накрытый дастархан – так назывался стол, уставленный яствами. На обеде подавали плов из баранины, манты, тануры – заменявшие хлеб лепёшки из глиняных печей. Также незаменимыми продуктами для таджиков были рис, топлёное и хлопковое масло, сыр сухой и творожный, лапша, овощи и фрукты. Но если у равнинных таджиков основным кушаньем был плов, то у горных это был суп из баранины (шурбо). А главным блюдом любого таджикского торжества было гуштингири – национальная борьба, суть которой заключалась в умении бросать противника через ноги. Спортсмены выступали в национальных халатах с мягким поясом. Можно было хватать друг друга за этот пояс, за воротник, за полы халата. Сначала выступали дети, потом – подростки, а завершали соревнования именитые чемпионы.

– Ох и хороши же наши палваны! – не отводя глаз от состязавшихся атлетов, сказал сидящий рядом местный житель, вероятно, работник гидроэлектростанции.

– Болваны? – удивлённо переспросил Сергей.

– Палваны! – засмеялся таджик. – Это у нас так называют мастеров по борьбе гуштингири. Кстати, меня зовут Хасан, – протянул он правую руку, левую приложив к сердцу – признак уважения к собеседнику.

– Сергей, – пожал ему руку Сергей.

– А в воскресенье мы устроим вам козлодрание, – сказал Хасан.

Сергей насторожился. Это что ещё за ритуал такой? Неужели, приехав на таджикскую землю, он должен будет пройти здесь какой-то неприятный обряд? А ведь среди них есть и девушки – им что, тоже устроят это «козлодрание»?

– Это национальная конная игра таджиков, – стал объяснять Хасан, видя недоумение москвича. – Она известна у нас ещё со времён Чингисхана. Что рассказывать, сами всё увидите.

Начались трудовые будни. День за днём проходили в работе и заботах. Объект Нурекская ГЭС был небывалым для здешних краёв: высота плотины составляла 300 метров. Нурекская ГЭС была самой высокой в мире и входила в тридцатку самых мощных гидроэлектростанций мира. В 1972 году были пущены в строй две очереди станции. Сложные топографические условия возведения гидроузла обусловили небывалый в практике гидростроительства объём тоннельных работ: было пройдено 38 километров различных тоннелей. Если учесть, что всё это делалось при температуре воздуха плюс 55 градусов – нагревшейся на солнце гаечный ключ невозможно было взять в руки, то это, несомненно, был подвиг советского народа.

Хасан провёл экскурсию по станции для вновь прибывших, рассказал, как она строилась. Сначала был вырыт котлован, потом проведён монтаж донных каркасов, затем – смотровые потерны¹ через всё здание ГЭС. Было проложено 62,6 тонн турбинных водоводов. Вслед за этим произведён монтаж затворов, сегментных затворов, гусеничных затворов и плоских затворов. Напоследок монтировали последние турбинные водоводы.

Свободное время тоже проходило очень интересно. Собравшаяся со всех концов СССР молодёжь быстро находила общий язык, заводила знакомства, дружбу и амуры. (Многие, кстати, и ехали для того, чтобы устроить личную жизнь). Станцию строили люди 22 национальностей, каждый вносил свою лепту и каждый был желанен на таджикской земле.

В ближайшее воскресенье, как и было обещано, хозяева показали козлодрание – свою национальную забаву. Это была конная игра кочевников. Бузкаши – участники соревнования – перед игрой давали клятву играть честно. Они разделялись на команды по 10 человек и играли 60 минут: три периода по 20 минут. На всадниках были чапаны (халаты) и меховые шапки. В руках у каждого была камча – нагайка, в конец которой был вшит свинцовый грузик или гайка. С помощью этого приспособления они должны были завладеть обезглавленной тушей козла. Побеждала та команда, которая большее количество раз забрасывала её в той-казан соперника, а победителем объявлялся тот наездник, который сделал больше всех удачных бросков. Говорят, английское аристократическое поло пошло именно от этой игры.

Чем дольше Сергей находился в Нуреке, тем ярче он чувствовал, что проникается сыновней любовью к этому городу. Когда-то это был кишлак на двадцать тысяч жителей, расположенный в 70 километрах к юго-востоку от Душанбе. По-таджикски он назывался Норак. Теперь он стал городом энергетиков. Нурек, окружённый со всех сторон горами, находился в долине и был потрясающе красив по вечерам, когда в окнах домов зажигались огни: в ущелье меж гор, словно на ладони, лежал озарённый огнями город.

Горный ландшафт окружающей местности был неописуемой красы. Творение рук человеческих – огромное Нурекское водохранилище² – находилось посреди горного массива. Берегов у этого рукотворного озера не было. Скалистые склоны спускались прямо к воде. Вдоль побережья водохранилища были пришвартованы плавучие домики, из которых отдыхающие спускались к воде.

Это водохранилище было любимым местом отдыха города энергетиков. В самую жаркую пору года здесь, у воды, можно было перевести дух.

Особой популярностью у нурекцев пользовались прогулки на лодках. Поэтому Сергей решился однажды пригласить покататься девушку, которую он заметил ещё в день приезда. Это была латышка Илга Гриезане. Она вела хореографический кружок во Дворце пионеров и танцевала в ансамбле Дворца культуры энергетиков. Она говорила с мягким, еле заметным акцентом, и это было в ней необыкновенно привлекательно для Сергея. Он готов был слушать её бесконечно.

– Я родом из Латгалии, из Даугавпилса, – говорила Илга. – Это восточная Латвия – край озёр. У нас очень живописные пейзажи. Бесконечные озёра, леса, холмы, пригорки, овраги, обрывы, огромные валуны… А ещё у нас там есть развалины старинных замков и можно увидеть башенки храмов над кронами деревьев. И ещё у нас есть старая крепость – Даугавпилсский форт. А в Екабпилсе есть Крустпилсский замок, – стала рассказывать Илга. – Это бывший архиепископский замок, потом им владели бароны фон Корфы. Ходит много рассказов и легенд вокруг этого замка. По одной легенде, когда замок строился, то по ночам чёрт разрушал, всё, что каменщики возвели днём, а камни кидал в речку Даугаву, потому они никак не могли довести до конца постройку. У барона кончились деньги, а строительство никак не завершалось. Тогда он пошёл на сделку с чёртом, одного каменщика замуровали в угловой башне замка. И после этого строительство благополучно закончилось. По другой легенде, на туалетном столике баронессы в замке стояло зеркало. Если перед свадьбой в нём барону покажется невеста молодой и красивой, то она всю жизнь будет молодой и красивой.

А ещё Илга рассказала ему, что есть легенда, будто один из баронов поспорил с соседом, что его свиньи бегают быстрее, чем у того лошади. Чтобы не проиграть, он повесил вдоль дороги волчьи шкуры и свиньи быстро убегали от них, а кони упирались и отказывались идти вперед. Благодаря этому он выиграл пари. Но самая главная легенда была о женщине в коричневом. Когда-то у одного из Корфов была служанка, в которую влюбился его сын и собрался жениться. Но дворянин не мог породниться с кухаркой, а потому приказал замуровать девушку в стену. С тех пор в замке по ночам бродит привидение в коричневом – так ходила кухарка в домотканом коричневом платье. Так вот об этом замке идёт такая слава, будто там живут привидения.

– Очень бы хотелось съездить, посмотреть на эту красоту, – ответил ей Сергей, не сводя с неё глаз. Пожалуй, он сейчас не вникал в суть своих слов, ему главное было то, что Илга рядом с ним. Он давно хотел поближе познакомиться с ней. То есть они уже были знакомы, здоровались, иногда интересовались друг у друга, как дела, и всё. И вот она в одной с ним лодке! Она пошла кататься с ним! С ним, а не с кем-то другим!

Он хотел, чтобы она всегда не сводила с него глаз, как сейчас. Надо было чем-то заинтересовать её. Поэтому он стал рассказывать ей семейное предание.

– А я приехал в Среднюю Азию, чтобы найти сведения об одном нашем предке. Он давно, ещё в девятнадцатом веке, уехал в Туркестан, служил здесь в русской армии, а потом следы его теряются. Меня даже назвали в честь него – я тоже Сергей Климентьев, как и он. Поэтому я и взял направление сюда. Правда, он был в Бухаре, Хиве, Самарканде, Коканде, это Узбекистан. Но я постараюсь набрать отгулов, чтобы съездить туда, побывать в этих древних городах, порыться в архивах. Надеюсь, что-нибудь найду.

Илга внимательно посмотрела на собеседника.

– Неужели и правда можно что-нибудь найти? – удивилась она. – Ведь столько лет прошло!

– Да, времени прошло много, – согласился Сергей. – Но существуют архивы, газеты тех лет, наконец, старожилы, которые из уст в уста передают местные легенды. Может, так и о моём родственнике кто-то что-то знает.

– Сомневаюсь я насчёт газет и архивов, – с характерным балтийским акцентом высказала своё мнение Илга. – Тут ведь народ безграмотный жил. Какие здесь газеты в девятнадцатом веке?

– Может, и так, – снова согласился с ней Сергей. – Но я всё равно должен найти хоть какую-то информацию о нём. Не зря же я сюда приехал. Вся моя семья надеется на меня.

Они были вдвоём на маленькой лодчонке посреди искусственного озера, их окружала водная гладь, а вокруг было огромное ущелье, со всех сторон обнесённое заснеженными горными пиками. Какое романтическое место и прекрасная панорама вокруг… И так хотелось поцеловать эту неприступную латышку!

Сергей сдержал свой порыв. Всё-таки они находятся посреди водохранилища на утлой лодчонке, поэтому нельзя позволять себе резких движений, ведь это может оказаться игрой со смертью. Своей-то жизнью можно рисковать, а вот жизнью Илги он никак не имеет права рискнуть. Поэтому он должен благочестиво окончить водную прогулку, чтобы у неё не было причин обижаться на него.

Сергей уже привык видеть на улицах Нурека таджикских аксакалов в длинных халатах и чалмах на голове. Даже в самую жару они закрывали всё тело. Летом они сидели в бесчисленных чайханах и пили зелёный чай (чёрный предназначался для холодного времени года). Ещё местные жители любили ширчай – чай с молоком. Седобородые старики обычно говорили между собой по-таджикски, а когда видели приезжих, то невозмутимо рассматривали их. Очевидно, они боялись, чтобы пришлые не испортили их культуры, не нарушили их привычный уклад жизни. Их длинные бороды первое время немного смущали Сергея, но он потом привык. Для того чтобы лучше знать этих людей, он даже купил книжку о Ходже Насреддине. Это ему впоследствии очень помогло. При любом удобном случае он вставлял какой-нибудь анекдот про Ходжу, чем сразу располагал к себе азиатских собеседников.

– Салам алейкум! – здоровался с ними Сергей, как впрочем, и другие строители станции. Это означало: «Мир вам!»

– Алейкум ассалам! – отвечали старцы, кивая головами. «И вам мир!» – значил их ответ. Это был короткий ответ, но был ещё и полный ответ на приветствие. Звучал он так:

– Уа алейкум ассалям уа Рахматуллах уа баракатух, – в примерном переводе это означало: пусть Аллах будет милостив к вам и благословит вас.

Профсоюзная организация гидроэлектростанции постоянно проводила экскурсии выходного дня. В выходные они планировали посещать ближайшие древние города со старинной архитектурой и богатой историей. Однажды появилось объявление: намечается поездка в Дарваз. Старожилы станции сразу посоветовали новичкам обязательно съездить туда.

– Впечатлений будет – на всю жизнь, – заверил старший смены Валерий Бочкарёв. – То, что увидите – век не забудете.

– А чем же этот Дарваз знаменит? – поинтересовался Сергей.

– Дарваз переводится как «ворота в ад». Не хочу заранее рассказывать, чтобы не портить впечатление. Это надо увидеть своими глазами. Только приехать туда надо ближе к вечеру, а ещё лучше – ночью.

Автобус с молодыми строителями станции легко шёл по таджикским дорогам. Оказалось, что ехать пришлось долго. Они выехали утром, проехали часть Таджикистана, потом Узбекистан и, наконец, приехали в Туркмению. Это заняло несколько часов. В пути туристы, в основном, приезжие из других регионов страны, с любопытством рассматривали восточные аулы, навьюченных осликов, выжженную солнцем природу Средней Азии.

В пути молодёжь пела комсомольские песни:

 
Не расстанусь с комсомолом,
Буду вечно молодым! —
 

звучало в автобусе, когда они уже в полумраке подъезжали к Дарвазу. Чем ближе он становился, тем тише становилось в автобусе. Смех и песни замолкли, все пассажиры неотрывно смотрели в окно. Открывающаяся картина поражала. Никто прежде ничего подобного не видел. В темноте из земли, из огромной воронки, бил мощный огненный поток, он был высотой десять, а то и пятнадцать метров. Колоссальная яма, словно исполинская печь, изрыгала пламя, которое освещало ночь. Изнутри, откуда-то снизу, шёл непонятный подземный гул.

Зрелище потрясало. Изумлённые туристы не могли высказать своего восхищения увиденным – не хватало слов.

Подойдя ближе, насколько это было возможно, они рассматривали пласты земли внутри воронки. Сергей почувствовал рядом Илгу. Это был тот момент, когда можно было взять её за руку, не опасаясь, что она вырвет её. Он тронул её руку, а она приникла к нему, и он почувствовал, что она чуть дрожит. Он обнял её, а она легко пошла в его объятия.

– Что это? – шёпотом спросила она. – Тут страшно.

– Это что-то природное, – попытался объяснить Сергей, хотя и сам ещё не понимал, что перед ними.

Местные жители, привыкшие к подобным посещениям их диковинки, стали объяснять:

– Тут работали геологи в 1971-м году, искали газ. Они делали бурения, и вдруг земля провалилась. То оборудование, которое стояло на этом участке, ушло под землю. Пошёл ядовитый газ, который мог потравить и людей, живущих рядом, и скот, поэтому геологи решили поджечь газ. Думали, день-два погорит и успокоится. А он горит до сих пор. И это стало нашей местной достопримечательностью.

Диаметр «газовой» ямы составлял 60 метров, а глубина – 20 метров. У кого были фотоаппараты, фотографировали это чудо. Завораживающее зрелище не отпускало, хотелось смотреть и смотреть на него.

Назад ехали уставшие. Илга, сидевшая рядом, положив голову на плечо Сергею, задремала. Заснули и многие другие в автобусе. А Сергей всё никак не мог забыть о «воротах в ад». Картина извергающегося пламени из огромного отверстия в земной коре стояла перед глазами.

С тех пор это видение стало преследовать его. Оно словно разбудило генную память и словно что-то открылось в его подсознании, дремавшее ранее, а теперь оно рвалось изнутри на волю. Что-то, неясное ему самому, приходило к нему в снах, и ему казалось, что это его родственник и тёзка Сергей Климентьев, приехавший в Среднюю Азию ровно сто лет назад, именно таким образом напоминает ему о себе.

1873 год

За оконным стеклом мелькали берёзки. Кондратий Фёдорович Климентьев безучастно смотрел в окно. Пейзажи России, проходящие перед глазами у него, едущего в вагоне поезда по Российской железной дороге, отнюдь его не радовали. Дело всей его жизни было безвозвратно погублено, вложенные деньги пропали, и даже могилка его дорогой супруги Аксиньи Степановны была теперь недоступна для него. С тех пор, как Аляска была отдана Америке, Русско-Американская Компания, основанная при Павле I в 1799 году, перестала существовать. Новоархангельск, центр Русской Аляски, стал американским городом Ситка. Климентьев, как и другие русские люди, вынужден был оставить его. Поначалу новые власти объявили русским, что желающие могут остаться и потому многие решили не уезжать с насиженных мест. Но так как американская армия состояла из всякого сброда, который после передачи Аляски американцам начал творить бесчинства, особенно в отношении русских людей, то они очутились перед необходимостью покинуть полуостров на последнем отходящем русском корабле.

Он пробовал закрепиться на Камчатке, на Сахалине, перебрался на материк и постепенно перемещался в западном направлении. Где бы он не пытался применить свои силы и способности, к успеху это не приводило. Наверное, он слишком долго жил прошлым, сравнивал его с настоящим (которое неизменно проигрывало), горевал о безвременно ушедшей супруге и о том, что деток они так и не завели. Он так сокрушался о потерянных годах и ушедшем счастьи, что не успевал жить теперешним днём. Жизнь уходила, а он всё никак не мог смириться с произошедшим. Потому и оказывался всякий раз у разбитого корыта.

Сейчас он ехал в родное имение в Смоленской губернии на свадьбу к любимой племяннице Татьяне. Там, в Чистых Двориках, они выросли с братом Михаилом, который тут и остался, женился, обзавёлся детьми, а Кондратий подался на чужбину, он решил строить свою судьбу так, чтоб с пользой для Родины. Всё бы хорошо, да вот государственные интересы изменились. А то, что его собственные интересы пострадали, это не столь и важно для государства.

Кондратий Фёдорович тяжко вздохнул. Он и сам понимал, что негоже постоянно думать о несостоявшемся, надо жить сегодняшним днём. Не получалось. Что-то в нём сломалось. И это не давало ему двигаться вперёд, приспосабливаться к изменившейся ситуации. А вот теперь он побывает на родной земле, увидит родной дом, встретится с родными людьми – может, это придаст ему сил?

Сейчас он переживал лишь об одном – чтоб не опоздать на свадьбу. Он планировал приехать накануне, но вышли задержки в пути, на которые он не рассчитывал. Вообщем, сплоховал он, не успевал. Он сообщил брату, что приедет обязательно, а тот, поди, ждёт его со дня на день. Да уж ладно, пусть ждёт, лишь бы доехать, пусть и с опозданием. Устал он от дороги, от перекладных. Хотелось поскорее упасть, как в детстве, на перину, зарыться в неё лицом и забыть обо всех несчастьях, свалившихся на него.

Кондратий Фёдорович просил кучера, взятого на Смоленском вокзале, гнать быстрее. Он чувствовал, что опаздывает.

– Барин, лошади и так бегут шибко, – отвечал возница. – Жалко кобылок понапрасну стегать.

Когда они подъехали к парадному подъезду усадьбы Климентьевых, ему показалось, что он опоздал. Стояла тишина, людей вокруг не было. Кондратий Фёдорович спешно забежал в дом. Мажордом Тихон Иванович, увидев его, ничуть не удивился, словно не было многих лет его отсутствия и тот никуда отсюда не уезжал и был здесь всегда.

– Все в церкви, барин, – буднично сказал мажордом. – Поспешите, барин, ещё успеете на венчание.

– Голубчик, довези-ка меня в церковь, – обратился Климентьев к кучеру, который уже собирался возвращаться в Смоленск. – Доплачу.

И они погнали к храму, стоящему посреди Чистых Двориков. Перезвон колоколов разносился по округе. Под этот перезвон жених с невестой и гостями входили в собор.

Климентьев лихо подкатил ко входу, украшенному живыми цветами и устланному красными коврами, и тоже торопливо вошёл внутрь. Там он увидел заполненное людьми пространство – церковь была полна народу. Гости торжества и просто любопытные пришли на венчание Татьяны Климентьевой, дочери местного помещика. Кондратий Фёдорович далеко впереди нашёл глазами невесту, жениха, родственников. Да, здесь всё так, как было много лет назад, когда Кондратий жил в Чистых Двориках. Знакомые лики икон смотрели на него со стен. Когда-то он здесь принимал причастие и молился о счастье и здоровье для себя и близких. Ничего тут не изменилось. Только новое поколение народилось и уже вырасти успело.

Он терпеливо дожидался конца церемонии. Ещё никто из членов семьи не знал о его приезде, а он их всех видел сзади. Хотя не всех он знал, ведь одни племянники были совсем малышами, когда он видел их последний раз, других и на свете тогда не было. Невеста в белом платье – это, понятно, Татьяна, Таточка, как её называли дома. Рядом с ней жених. А вот и Миша, его, Кондратия, младший брат, он же отец невесты. Об руку с ним Глафира Сергеевна, супруга его. Кондратий Фёдорович вытянул шею, чтобы получше рассмотреть стоящих впереди. Вот это, пожалуй, племянники: Владимир – в морской форме, и Сергей – в военной. Где-то там, в толпе, затерялась и младшая Сашенька.

Прихожане обратили внимание на приехавшего Климентьева. Многие его узнали. По рядам пошло шушуканье. Он заметил их внимание к себе, но ему было всё равно. Ему не терпелось поскорее обнять своих родных. Вот только сейчас он почувствовал, как он соскучился, как ему их не хватало и как ему нужно было в годы одиночества и неприкаянности ощутить братские объятия.

Тем временем невеста и жених стояли с зажжёнными свечами в руках и, не скрывая своего счастья, иногда украдкой бросали взгляды друг на друга. Пожалуй, они и не слышали, что произносил батюшка, проводящий церемонию бракосочетания. Умилённые родители тоже не скрывали своих чувств. Матушка невесты, Глафира Сергеевна, украдкой промокала глаза платочком, отец старался держать себя в руках, чтобы не уподобиться жене. Тата была первой из их четверых детей, кого они отдавали сегодня в другую семью.

И вот уже молодые обменялись кольцами… Потом жених приподнял фату и поцеловал в губы свою теперь уже законную супругу. После этого они двинулись к выходу. Свадебная процессия вышла из храма. Тут-то братья и встретились. Они крепко обнялись. Они приподнимали друг друга и хлопали по спине, радостно восклицая от избытка чувств.

– Мишка! Какой представительный стал! Раздался-то как!

– А ты, Кондратка, таки приехал! А мы ждали! Наконец-то! А седины-то сколько!

Когда новобрачные шли из церкви, их осыпали лепестками роз, пшеницей и монетами – для благополучной и сытой жизни. Они, не скрывая счастья, улыбались, бросая друг на друга влюблённые взгляды. Жених, то есть теперь уже муж, бережно поддерживал свою молодую жену. Сейчас им предстояла многолюдная свадьба, а вскоре они уже должны были уезжать.

– Представь же меня своему новому родственнику, – предложил Кондратий Фёдорович брату. Ему не терпелось узнать, кому же отдали его любимую племянницу.

– Ах да, – спохватился тот. – Познакомьтесь: это мой брат Кондратий Фёдорович. А это мой зять Ивар Капиньш.

– Католик? – поинтересовался Климентьев.

– Православный, – ответил за него Михаил Фёдорович. – Латыш, но их семья православная. Он учился вместе с нашим Володей в Морском кадетском корпусе в Петербурге. Они приезжали к нам на вакации вместе. Так они и познакомились с Таточкой. А теперь вот он увозит её от нас в Ригу. Ну ладно, все беседы у нас ещё впереди. Давайте за праздничный стол.

Братья-погодки давно ждали этого разговора. Каждый хотел узнать, как в истекшие годы проходила жизнь у другого. Как только отгремело свадебное застолье, разъехались гости, мужская часть семейства Климентьевых собралась в гостиной. Как водится, мужчины о чём бы ни говорили, всё сводилось к политике. Вот и сейчас – начали с разговора о пережитом, а перешло на политику.

– Так расскажи, как там было на Аляске? – попросил брата Михаил Фёдорович. – Как её отдавали³?

Кондратий Фёдорович набрал побольше воздуху в грудь, чтобы голос не дрожал, когда он будет говорить о самом наболевшем.

– А было это так, – начал он, тщательно, но безуспешно стараясь скрыть распиравшие его чувства. – В Новоархангельске 6⁴ октября 1867 года на площади перед резиденцией Главного правителя Русской Америки князя Максутова выстроили войска. Американцев было 250 человек под командованием генерала Руссо. Русских военных было 100 человек во главе с капитаном Пещуровым. Был оглашён договор США и России, потом дан салют в 42 выстрела. Затем спустили русский флаг. Полотнище, словно не желая уступать своё место чужому флагу, долго не поддавалось, не спускалось по флагштоку. Тогда наверх был послан солдат. Служивый резко дёрнул его и тот упал прямо на солдатские штыки. После этого подняли американский флаг. Вот так мы отдали свою территорию и ушли со своих насиженных мест.

– Ох, не к добру это сделано! – воскликнул Михаил Климентьев. – Потомки нас за это не поблагодарят. Теперь американцы упрочили свои позиции в мире. У них есть выход на нас и на всю северо-восточную Азию.

– Кстати, сами янки были не в восторге от этой сделки. Пресса критиковала её, изощрялась, как могла. Аляску называли и «заповедником для белых медведей», и «моржероссией», и «ящиком со льдом». В Сенате были большие разногласия по поводу Аляски. Ратифицировано соглашение было большинством всего в один голос. Мы отдавали, а они брать не хотели.

– А зачем её было отдавать? – подал голос Владимир, старший из племянников. Они с братом до этого тихонько сидели в гостиной и слушали своих отца и дядю. – Разве она у нас была лишняя?

– Разные есть версии, – горько констатировал Кондратий Фёдорович. – По одной из них, Великий Князь Константин, брат Императора Александра II, настаивал на том, что государственная казна терпит убытки, а потому надо бы продать что-нибудь ненужное. Самым ненужным ему показалась Аляска. (При этом сам Великий Князь втихаря спекулировал акциями Русско-Американской Компании). По другой версии, Аляска и Русско-Американская Компания будто бы не приносили ожидаемых выгод и не давали в казну прибыли, а только требовали бесконечных вложений по 200 тысяч рублей в год. Было также мнение о беззащитности колоний в случае вооружённого конфликта. Ещё говорили, что после утверждения русского присутствия в Приморье и Приамурье Аляска потеряла для России стратегическое значение, а потому неразумно было её содержать. Американцы цинично приговаривали, что, мол, пусть русские обустраивают Аляску, а они потом придут на всё готовенькое, и если русские не продадут им её за бесценок, то они силой возьмут её даром. Была и такая версия: надо было подорвать английское могущество в мире вообще и конкретно на американском континенте. Британия полмира захватила себе в собственность, на всех материках находились её колонии. Английские щупальца проникают везде. Американцы люто ненавидели англичан. Получив Аляску, они упрочили своё могущество на северо-американском континенте, а вместе с тем усилились англо-американские противоречия, что было выгодно России, которая вела собственную независимую политику на евроазиатском континенте. Пока британцы будут разбираться с ситуацией в северной Америке и отвлекутся от Азии, где они господствуют в Индии и других странах, Россия сможет сосредоточиться на своих интересах в этой части мира.

Совещание по Аляске было тайным. 20 июня 1867 года у Императора Александра II собрались: Великий Князь Константин, вице-канцлер Горчаков, министр финансов Рейтерн, морской министр вице-адмирал Краббе и прибывший из Вашингтона посол России в США Стекль. Они обрабатывали Государя. Говорили о политике, о «стеснённом положении финансов» в русской казне. Стекль настаивал, что Аляску, равную по площади трём Франциям, и за 5 миллионов долларов никто не возьмёт. Результатом этого совещания стало решение отдать Аляску за 7,2 миллиона долларов золотом (это 14 миллионов рублей). Представителей Русско-Американской Компании и других министров к обсуждению не допустили, они узнали об этом из газет, как и все остальные граждане Российской империи. Так были перечёркнуты усилия многих поколений русских землепроходцев, моряков, промышленников, православных миссионеров.

Аляска и Алеутские острова были открыты русской экспедицией Беринга и Чирикова в 1741 году. Тогда на Аляску пришли два русских корабля: «Святой Пётр» Беринга и «Святой Павел» Чирикова. Хотя по некоторым имеющимся сведениям и археологическим данным впервые русские попали на американский континент ещё в 17-м веке – то была экспедиция Семёна Дежнёва, в 1648 году прошедшая пролив⁵ с севера на юг, затем в 1732 году сюда пришло судно «Святой Гавриил» геодезиста Гвоздёва и подштурмана Федорова. Первые же американцы и англичане появились на Аляске лишь в начале 19-го века. В 1806 году русские экспедиции под предводительством Шелихова и Резанова⁶ достигли Калифорнии, где в 1812 году севернее Сан-Франциско был основан форт Росс. Это поселение было создано для снабжения жителей Аляски продовольствием и предметами первой необходимости. Владения России в Америке простирались в южном направлении до залива Сан-Франциско⁷.

В 1799 году с появлением Русско-Американской Компании, созданной в некотором роде в пику Британской Ост-Индской компании, сюда приехал Александр Андреевич Баранов, первый губернатор Аляски. Он основал столицу этого края – город Новоархангельск, находившийся на острове, который впоследствии назовут его именем – остров Баранова. РАК (Русско-Американская Компания) начала свою деятельность. Появились судостроительные верфи, лесопилки, мастерские по изготовлению кирпичей, обработке кожи, была разведана нефть, развивалось животноводство и земледелие. РАК получила монопольное право на торговлю с соседними странами, на пользование всех ископаемых и промыслов, в том числе и пушной промысел.

Русские люди, находясь на американском континенте, наладили дружеские взаимоотношения с местным населением – индейцами, коренными жителями этих земель, оказывали им всяческую помощь и поддержку. Однако после ухода русских пришедшие им на смену американцы продолжили принятую ими на захваченных землях политику уничтожения индейских племён. Аборигены были истреблены почти полностью, оставшееся же ничтожное их количество было загнано в резервации, откуда они не имели права даже носа высунуть.

В 19-м веке случалось, что государства в случае крайней необходимости торговали землями. США, бряцая оружием, так и «покупали» земли у Франции, Испании, Мексики, не ища предлога для вторжения.

Возможно, Россия благодаря такой неравноправной сделке рассчитывала на дружбу с США, но дружба закончилась, как только договор был ратифицирован, и более никогда не возрождалась⁸.

– 7,2 миллиона долларов! Да в Америке особняк в центре Нью-Йорка можно за такие деньги купить! – воскликнул Кондратий Федорович. – Разве это цена!

– И даже её мы не получили. Часть этих денег пошла на подкуп американских политиков, чиновников и газетчиков, чтоб они поддержали сделку и подготовили общественное мнение (по крайней мере, так утверждал посол Стекль). Остальная сумма плыла к нам по морю на пароходе «Оркней» и вместе с ним ушла под воду. Говорят, перед этим на борту прозвучал взрыв. Это навевает мысли о том, что денег на корабле не было, их вообще не грузили в порту, а взрыв устроили умышленно, чтоб инсценировать гибель судна и денег. Переправкой денег занимался Стекль, который с тех пор как в воду канул. Он отправил судно и исчез. Никто никогда его больше не видел.

– А то, что расследованием данного инцидента никто не занимался, наводит на размышление, что сделка по Аляске была заключена не ради капитала, а для политических выгод, – предположил Владимир.

– Скорее уж, для выгод отдельных особ, – засмеялся Сергей.

Все в доме давно спали, а много лет не видевшиеся братья всё сидели и вспоминали детство, родителей, свои ребячьи шалости. Двум убелённым сединами мужчинам не верилось, что всё это в далёком прошлом и никогда не воротится. Они уже не вернутся в детство. Им не стать мальчишками, у которых вся жизнь впереди, рядом с которыми их родители, молодые и живые. Как здорово было тогда, в малолетстве, когда их манила предстоящая им жизнь! Взрослая жизнь казалась им, детям, полной побед и свершений, исполнения самых заветных желаний. Разве мог знать тогда маленький мальчик Кондрат, взахлёб прочитавший книгу Даниэля Дефо о Робинзоне Крузо и с тех пор бредивший дальними странами, путешествиями и островами, что когда-нибудь Кондратий Фёдорович, уставший и разбитый, возвратится в свою гавань, в Чистые Дворики и будет, держась за сердце, повествовать о том, как однажды рухнуло всё, чему он посвятил жизнь. Что дальше? Как жить, когда всё созданное тобой пропало, когда даже могилке дорогой супруги Аксиньюшки Степановны невозможно поклониться.

– А ты вот что, Кондрат, – сказал Михаил Фёдорович, – оставайся-ка ты в Чистых Двориках. Дети наши разъезжаются – не сегодня-завтра Таточка уедет, потом мальчики отбудут к месту службы, останется одна Сашенька. Мы с моей второй половиной Глафирой Сергеевной будем рады, если ты останешься с нами. Младшую ведь тоже рано или поздно придётся отдавать замуж, так что останемся одни. Будем по-братски доживать в родительском доме.

Кондратий Фёдорович прошёлся по гостиной. Он помнил в своём родном доме каждую щёлочку, каждую половицу и ступеньку – у каждой свой звук, когда они тихонько поскрипывают. Особенно их слышно ночью, как сейчас, когда в доме стоит абсолютная тишина. Этот родной скрип половиц и решил всё.

– Пожалуй, я согласен, – ответил он. – Остаюсь.

Братьям Климентьевым было что вспомнить. Целые дни проходили в воспоминаниях.

– А помнишь, как мы однажды в ночное поехали с деревенскими мальчишками? – воскликнул Михаил Фёдорович.

– Да уж, досталось нам потом от матушки, – ответил брат.

– А ведь здорово было! Как мы тогда сидели у костра и слушали страшные рассказы о колдунах и ведьмах, о привидениях и призраках, о вставших из могилы мертвецах!

Вспомнили и о своих проделках, например, когда разбили любимую вазу матушки, а потом прятали осколки и придумывали оправдания, будто приходил какой-то старец и унёс вазу, а потом кухарка Авдотья случайно нашла один осколочек и был большой скандал и наказание братьев за разбитую вазу и за враньё.

Постепенно разговор перешёл в другое русло. Вспоминали родителей, родственников, знакомых – тех, кто давно ушёл за невидимую грань. Заодно припомнилось и то, что местные старики рассказывали им, детям, о том, как по этим краям прошлись войска непобедимого прежде Наполеона. По Смоленской дороге на Москву шли отборные части французской армии, покорившей всю Европу и северную Африку. Почти без сопротивления они завоёвывали европейские столицы, которые падали к их ногам. Городские власти с почтением выносили честолюбивому карлику ключи от своих городов. Так он шёл и на Москву – ожидая смирения и повиновения. Его солдаты вели себя, как дикая орда. Они сметали всё на своём пути – разрушали, жгли, уничтожали. После них Смоленская дорога была в руинах. Церкви были разрушены, иконы сожжены, дома разграблены. Так вели себя в России французы, считающие себя представителями одной из самой передовых наций. И всего через несколько месяцев, зимой, несолоно хлебавши, они по той же разграбленной ими Смоленской дороге возвращались назад. Это уже была не та элитная отборная армия, победно маршировавшая по площадям европейских столиц. Это были несчастные, обмороженные, голодные, зачастую потерявшие человеческий облик люди. Они пытались найти провиант в избах жителей, но его не было – они сами уничтожили его, ещё идя на Москву. Они хотели согреться в избах, найти тёплые вещи, но в сожжённых ими избах не осталось ни тёплых вещей, ни печей – от них стояли только обгорелые остовы. Это уже была не армия, это был сброд. Они тащили на себя всё, что видели. Солдаты, кому посчастливилось, шли в тёплых женских платках или рейтузах на голове. Обезумев от голода, они зубами вгрызались в трупы животных. По историческим сведениям, на Москву шла миллионная армия Наполеона, в Париж вернулось двадцать тысяч.

Чистые Дворики не очень пострадали от наполеоновских мародёров, но и здесь тоже пришлось восстанавливаться после них.

Всякий раз, когда кто-то из старожилов, помнящих приход Наполеона, вспоминал об этом, то непременно крестился. Погромы церквей, сожжение икон, грабёж домов, насилие над местными жителями – такое не забывается.

– Ах ты хранцуз окаянный, – бранились крестьяне на шаловливых ребятишек, и это было самым страшным ругательством.

Всё это зарубкой осталось в детской памяти. Теперь уж совсем мало осталось тех, кто помнил французский разгром и позорное «шествие» Бонапарта в обратном направлении. Но слова, в малолетстве услышанные, помнились всю жизнь.

Пришло время прощаться с Таточкой. Молодой муж увозил её к себе на родину. Последний вечер перед отъездом она провела в кругу семьи, играла на рояле, пела романсы, обещала не забывать и приезжать в Чистые Дворики – если муж позволит.

– Та, та, непременно, – с прибалтийским акцентом уверил всех Ивар. – Фы сможете часто фитеться.

– А ведь я тебя помню совсем крохой, – растаял от умиления Кондратий Фёдорович. – Когда я приезжал сюда последний раз, ты у меня на коленях сидела и едва что-то лепетала. А ныне такая красавица стала!

– Что ж вы, дядя, так редко приезжали? – ответила с улыбкой Таточка. – Надо было чаще навещать родное гнёздышко.

Тот, улыбаясь, кивал, стараясь скрыть переполнявшие его чувства. Как, оказывается, здорово находиться в кругу семьи, среди родных людей, здесь, где всё с детства знакомо и дорого сердцу! А ведь у него самого нет ни дома, ни семьи, ни жены, ни детей… Жизнь прожил, а ничего не нажил и никого рядом нет. Но отныне он будет жить здесь, в Чистых Двориках, это его дом и его семья.

Таточка сидела за роялем, её руки, словно всполоханные птицы, то вздымались над клавиатурой, то разбегались в разные стороны, то замирали в грустном аккорде.

В гостиную незаметно вошла пожилая женщина. Это была няня семейства Климентьевых. Она так долго жила с этой семьёй, что стала почти членом семьи. Ей, единственной из обслуги, дозволялось в любое время заходить к хозяевам и присутствовать на семейных торжествах – ведь она вырастила всех молодых Климентьевых.

Когда-то давно, ещё в отрочестве, её, крепостную девку, приставили к маленькой годовалой Глашеньке, хозяйской дочери, которую она взлелеяла и была с нею до самого замужества. Даже когда девушка уже не нуждалась в няньке и хозяева хотели её отправить на другие работы, Глаша не отпускала её от себя. Когда к ней посватался молодой импозантный Михаил Климентьев, няню ей родители отдали в качестве приданого. Глафира Сергеевна всех своих детей с лёгким сердцем отдавала в её надёжные руки. Так что она подняла на ноги и саму Глафиру Сергеевну и всех её четырёх детей. Она очень давно жила в их семье, но никто не помнил её имени, все кликали её нянюшкой.

И вот нянюшка с влажными глазами осторожно присела на стул в гостиной. Её питомцы этим летом покидают родительский дом, разъезжаются кто куда. Какое сердце выдержит это? Её грудь вздымалась от взволнованного дыхания, в руках она теребила платочек, чтоб, в случае чего, вытереть слёзы.

– Нянюшка! – увидела её Таточка. Она выпорхнула из-за инструмента и бросилась в объятия нянюшки. Они обнялись и обе едва сдерживались от рыданий. Нянюшка гладила воспитанницу по голове и наконец, справившись с эмоциями, проговорила:

– Будь счастлива, дитя моё! Приезжай почаще, проведывай свою старую няньку.

– Обязательно, нянюшка! – Таточка поцеловала нянюшку. – Я обязательно буду приезжать к тебе!

Потом молодожёны кружились в вальсе, а Владимир, заняв место сестры за роялем, аккомпанировал им. Все присутствующие не сводили с них глаз. Пара легко танцевала, словно парила над паркетом. Лёгкий тоненький шарфик шлейфом развевался за Таточкой. Глядя на них, нянюшка едва сдерживалась, чтоб не разрыдаться. Вот так сразу все подряд покидают родительское гнездо. Завтра уедет Таточка, а следом мальчики отбудут к месту службы. Останется ей одна Сашенька. Теперь только она нуждается в ней, остальные уже взрослые и самостоятельные люди.

Их всех господских детей, взращённых и взлелеянных ею, был у неё особый любимчик. Это Серёженька. Он дорогой ценой достался своей матери, та долго хворала после родов, думали, жить не будет. Так что Серёжа в полной мере оказался на руках нянюшки. Пока семья и доктора боролись за жизнь Глафиры Сергеевны, нянюшка пестовала мальчика. Боясь, что он вот-вот станет сиротой, не познав материнской любви, она вложила в него своей любви, заботы, обожания больше, чем в остальных детей. И мальчик, долгое время не видя родную мать, очень привязался к нянюшке. У них создалась особая связь, которой не было с другими детьми.

Она выносила его на руках, гладя его головушку с локонами цвета свежесобранных осенних льняных колосьев. Где-то далеко, в поле, запевая народные песни, крестьяне убирали лён, а нянюшка напевала колыбельные, убаюкивая маленького Серёженьку. Его густые волосики веером рассыпались на сгибе её локтя, на котором лежала головка нянюшкиного любимца. Она пела ему песни, которые когда-то в детстве слышала от своей матери и от бабушки, а теперь напевала их своим воспитанникам. Получилось, что мальчик долго не знал матери, он видел рядом только нянюшку и очень привязался к ней. Уже когда он чуть подрос и резвился с другими детьми, то временами подбегал к нянюшке, обнимал её за ноги, клал свою льняную головку ей на колени, и, постояв так несколько минут, убегал дальше играть. Иногда он говорил при этом: «Милая нянюшка, я тебя так люблю, так люблю!» Она в такие моменты просто таяла. Умиляясь, она проводила рукой по его густой шевелюре и неохотно отпускала его от себя. А теперь ей предстоит надолго отпустить, но уже не маленького Серёженьку, а офицера Российской армии Сергея Климентьева. Пожалуй, он уедет и не вспомнит больше свою нянюшку…

Наступило утро, которого ждали и боялись. Впервые за многие годы расставание – первая разлука в этой семье. Экипаж подан.

Прощание, казалось, будет длиться вечно – они никак не могли расстаться. Объятия, поцелуи, слёзы, напутственные слова… Таточку осеняли крестом мать и нянюшка. Все её целовали, говорили, как здесь её любят и как всем будет её не хватать… Она совсем расчувствовалась и, казалось, почти готова остаться.

Но вот последний прощальный взмах руки из кареты – и кони понесли старшую дочь Климентьевых в новую жизнь, где она станет матерью, женой и хозяйкой дома.

С тяжёлым сердцем все вернулись в гостиную. Казалось, дом опустел. Ещё недавно Таточка порхала здесь по этажам и по ведущей наверх широкой лестнице, играла на рояле, пела под аккомпанемент, читала стихи и показывала свои новые рукоделия… После её отъезда в доме стояла тишина, которую каждый боялся нарушить. Все молчали в надежде скрыть свои чувства – хотелось всплакнуть.

– Полно вам убиваться, – первым нарушил молчание Кондратий Фёдорович. – Девочка ваша счастлива, станет матерью семейства, муж её любит, она его тоже – чего тут страдать?

– Хотелось бы, чтоб она рядом с нами была, – промокнув платочком глаза, ответила Глафира Сергеевна. – Впервые я рассталась со своим ребёнком. А вскоре ещё и сыновья уедут…

– Да, вот, кстати, – обрадовался Кондратий Фёдорович возможности переменить тему разговора, – ну-ка, молодцы, расскажите-ка своему дяде, куда вы намереваетесь ехать?

– В Севастополь, – ответил Владимир, – буду служить на крейсере.

– А я еду в Туркестан, – ответил Сергей.

Брови Кондратия Фёдоровича удивлённо взметнулись вверх.

– Туркестан? – недоверчиво переспросил он. – Но это же совсем другая культура, другой народ! Неужели ты решился туда направиться?

– Я направляюсь туда, где я нужен Родине, – ответил Сергей. – Если это Туркестан, значит, я буду там.

– Весьма похвально, – отозвался дядя. – Я горжусь своими племянниками.

Вот и настал день убытия для Сергея. В ночь перед отъездом он почти не спал. Он долго лежал в постели, но не мог сомкнуть глаз. Тогда он тихонько встал, оделся и вышел на улицу.

Летняя ночная прохлада объяла его тело. Где-то далеко, наверху, сияли звёзды. Этим холодным самовлюблённым звёздам и дела не было до того, что Сергей прощается с родным домом. Для него начнётся новая жизнь, она будет проходить где-то далеко отсюда, он и сам ещё не знает, какой она окажется. И он надолго, а, может, и навсегда прощается с родителями, братом, сёстрами, дядей, нянюшкой…

Сергей ступал по ночному двору в полной темноте. Последние его шаги на родном дворе… Вдруг он остановился и прислушался. Казалось, слышны ещё чьи-то осторожные шаги. Из тьмы показался Владимир.

– Это ты, братуха? – произнёс негромко Сергей, он хотел быть осмотрительным: ему всё казалось, что он может своими действиями разбудить весь дом.

– Я, Серёжа, я, – успокоил его Владимир. – Не спится что-то. Мне ведь тоже через три дня выезжать. Разъезжаемся во все концы страны. Когда теперь свидимся?

Вопрос был риторическим. Никто не мог заглянуть в будущее и узнать ответ на него. Поэтому братья молча стояли под звёздным небом Чистых Двориков, вдыхая ночную свежесть. Как мужчины, они не могли показывать кому бы то ни было своё волнение. Вот так два брата перед долгой, возможно, многолетней, разлукой стояли рядом и не могли высказать друг другу своих чувств.

Нянюшка места себе не находила. Её Серёженька, её любимый воспитанник, уезжает. Он покидает родное имение, и вряд ли она когда-нибудь ещё его увидит. Никто не знал, когда он вновь посетит эти стены, и потому нянюшка очень боялась, что не доживёт до его следующего приезда.

Она никогда не читала книжек, грамоте обучена не была, букв не знала. Но она обладала редкой памятью, знала много народных сказок, наизусть читала сказки Пушкина, Аксакова. Серёже с самых малых лет врезалось в память, как нянюшка рассказывала сказки об аленьком цветочке, о рыбаке и рыбке, о царе Салтане, о мёртвой царевне и семи богатырях… Потом и он сам, когда держал вступительный экзамен в смоленскую мужскую гимназию, декламировал строки, много раз слышанные от нянюшки:

 
У лукоморья дуб зелёный;
Златая цепь на дубе том:
И днём и ночью кот учёный
Всё ходит по цепи кругом;
Идёт направо – песнь заводит,
Налево – сказку говорит.
 
 
Там чудеса, там леший бродит,
Русалка на ветвях сидит;
Там на неведомых дорожках
Следы невиданных зверей;
Избушка там на курьих ножках
Стоит без окон, без дверей;
Там лес и дол видений полны;
Там о заре прихлынут волны
На брег песчаный и пустой…
 

С детства и на всю жизнь именно в этих словах заключалось для Сергея Климентьева понятие Родины. А привила ему эту любовь его нянюшка, простая крестьянская женщина. Как и Арина Родионовна, няня русского мальчика Саши, создала для потомков великого поэта России Александра Сергеевича Пушкина.

Для Сергея эмоциональная связь с нянюшкой с детства была крепче, чем с матерью. Глафира Сергеевна, дама строгих правил, бывала суха даже с собственными чадами, а нянюшка, бесхитростная русская женщина, никогда не скрывала своих чувств и оттого была с ребятёнками нежной и ласковой. Потому они её и любили.

Когда Сергей прощался перед отъездом с семьёй, нянюшка незаметно проникла в гостиную. Она тоже пришла проститься с любимцем. Но она терпеливо пережидала, пока все попрощаются, пока все – родители, брат, сестра, дядя – скажут напутственные слова. Пожалуй, её и не замечали, пока она не обняла своего любимчика и не разрыдалась.

– Деточка моя! – не сдерживалась она. Её грудь в вырезе нехитрого крестьянского платья, испещрённая сетью морщин, вздымалась и опускалась от её взволнованного дыхания, когда она пыталась справиться с рыданиями. Сергей близко видел её лицо, ему хотелось покрыть его поцелуями, но взрослый мужчина, каковым он себя считал, не мог в присутствии других людей этого сделать. Он едва сдерживал свои чувства, чтобы не выплеснуть их наружу – нянюшка была для него очень близким человеком. Но показать свои переживания? Разве может это позволить себе офицер?

Старая женщина давала волю чувствам. Она боялась, что прощается с Серёженькой навсегда. Она не отпускала его от себя. Пора было уже ехать, а он ещё находился в объятиях нянюшки. Члены семьи, которые старались держать себя в руках и не расплакаться (дворяне всё-таки!), глядя на плачущую нянюшку и сами украдкой нет-нет, да и смахивали предательские слезинки.

– Деточка моя! – снова всхлипнула она, ещё крепче прижав к себе Серёженьку. – Ты приезжай почаще… Боюсь только, что не дождусь уж тебя… Мальчик мой хороший, пусть тебя хранит Господь, будь счастлив!

Она гладила его голову, обнимала и лобызала. Сергей, борясь со спазмами в горле, поцеловал руки нянюшке. Никто из Климентьевых не торопил её. Все молчали. Нянюшка, выпестовавшая не только младших Климентьевых, но и саму Глафиру Сергеевну, имела неограниченные права в этой семье. Никто не осмеливался её торопить.

– Нянюшка, я обязательно приеду к тебе, – торопливо посулил он. – Ты только дождись меня, обещай!

– Да, да, детка, я дождусь, – кивнула головой она.

Почти как во сне он вырывал свои руки из её рук и шёл к карете. Все махали ему, а он ещё долго не мог прийти в себя. Опамятовался он лишь, когда уж далече от дому отъехали, кругом стоял лес, а в ушах стоял нянюшкин голос:

 
Там ступа с Бабою Ягой
Идёт, бредёт сама собой;
Там царь Кащей над златом чахнет;
Там русский дух… там Русью пахнет!..
 

Сергей Климентьев, направляющийся к месту военной службы, за долгую дорогу успел о многом передумать. Путь был неблизкий, времени для раздумий было предостаточно. Он вспоминал детство, родные края, думал о долге перед Родиной, о том, как и с кем будет служить. Он знал одно: что бы ни случилось, какие бы испытания ни выпали на его долю, он не посрамит честь русского флага.

1973 год

Отработав смену, Сергей Климентьев спешил во Дворец культуры. Там была Илга. Она вела танцевальные занятия с детьми.

Целый день не видя её, он чувствовал, как ему не хватало её, как бесконечно долго длился день, как мысли, о чём бы ни говорили на работе, чем бы он ни был занят, крутились только вокруг неё. И, как только открывалась проходная станции, Сергей направлялся к Илге.

Он заходил в танцевальный зал и встретившись глазами и улыбкой с Илгой, забирался в укромное место, надеясь никому не мешать. Он наблюдал за всеми, хотя смотреть ему хотелось только на одну Илгу. Все остальные в танцевальном зале мало его интересовали. Ему нравилось, как она ведёт занятие, как показывает новые движения, учит танцевальным па мальчиков и девочек. Дети старательно повторяли всё, что показывала им их наставница. Огромное зеркало во всю стену помогало им видеть себя и замечать свои ошибки. Иногда дети, то один, то другой, смущённо оглядывались на Сергея. Особенно конфузились девочки-таджички с десятками косичек на голове. Однажды они шёпотом что-то сказали своей руководительнице. И тогда Илга обратилась к гостю:

– Серёжа, мои дети стесняются тебя.

Мысль о том, что ему придётся покинуть зал, дожидаться её где-то за стенами этого уютного помещения и знать, что она здесь, но не видеть её, не очень радовала Сергея. Ведь он целый день ждал момента, когда можно будет смотреть на неё! Он попробовал отбиться:

– Вы же артисты! – сказал он. – Пусть я пока один зритель, но вы не должны стесняться и бояться своих зрителей.

Одна из девочек постарше, явно славянской внешности, что-то тихонько сказала Илге. Та с улыбкой произнесла, обращаясь к Сергею:

– Поступило предложение, чтобы ты танцевал вместе с нами!

Он даже руки поднял, словно защищаясь:

– Нет, только не это!

Но судьба его уже была решена. Илга распорядилась привести его и поставить в первый ряд. Под всеобщий смех дети схватили его за руки и привели ко всем танцующим. Он пытался сопротивляться, но эти отчаянные попытки успеха не имели. И вот уже совсем рядом с собой он увидел своё отражение в зеркале: неуклюжий увалень неловко задирает ноги и размахивает руками. Ему самому было смешно смотреть на себя, а дети просто заходились от смеха, глядя на здоровенного дядьку, который не умеет танцевать.

В перерыве занятий Илга подошла к нему и сказала:

– Как бы там ни было, а вальс ты должен научиться танцевать. Каждому мужчине надо уметь танцевать вальс. Ведь когда ты будешь жениться, на свадьбе обязательно придётся танцевать свадебный вальс жениха и невесты.

Сергей, глядя в её глаза цвета бездонной синевы латгальских озёр, уже представлял свою свадьбу, когда он закружит в свадебном вальсе вот эту чудную замечательную девушку, как он обхватит её тонкий стан, как он прижмёт её в порыве страсти…

– Серёжа, ты меня слышишь? – вернул его к действительности голос Илги. – Я должна научить тебя хотя бы элементарным шагам вальса, чтобы мне не стыдно было за тебя, когда ты будешь танцевать со своей невестой.

Она взяла его за руки и вывела в центр зала. Все маленькие танцоры расступились и с интересом принялись наблюдать за происходящим. Илга показывала Сергею шаги и говорила при этом:

– Мужчина должен вести в танце. От того, как ты будешь вести свою партнёршу, и зависит, получится ли у вас танец.

Сергей стыдясь своих неловких движений на виду у всех, чувствовал при этом волнующую близость её тела. Её вьющиеся волосы щекотали ему подбородок и нос. Понимая, что он сейчас выглядит на танцевальном паркете, как слон или медведь, и потому его реноме падает, он тихо произнёс, пытаясь спасти свою репутацию:

– Вообще-то, я собираюсь жениться на одной танцовщице и надеюсь, что она сжалится надо мной и будет сама вести наш танец…

А потом они шли по вечернему Нуреку, щедро освещённому иллюминацией. Не хотелось расставаться. Они ещё долго стояли под сенью ночных деревьев, прежде чем проститься. Потом он уже один шагал по молодому городу энергетиков Нуреку, радуясь его красе и тому, что именно здесь, в этой точке земного шара, он нашёл свою любовь.

Кажется, он собирался здесь чем-то заняться? Ах, да, он хотел искать следы своего предка… Как быстро летят дни, не успеваешь заметить, как худеет календарь. Да, Сергей обязательно займётся этим, но сейчас у него перед глазами, куда бы он ни направил свой взгляд, всегда одна и та же картина – тонкий стан девушки-танцовщицы. И её нежный лик, и необыкновенной голубизны латгальские очи…

1873 год

Русская армия продвигалась к Хиве. Наступление шло с четырёх сторон: с Оренбурга, Ташкента, Красноводска и полуострова Мангышлак. Сергей Климентьев, находящийся в рядах русского войска, впервые почувствовал веяние настоящей войны. Это уже не учения, здесь нет учебной боевой задачи, здесь всё по-настоящему. Здесь будут настоящие залпы орудий, настоящая кровь, настоящие потери.

Ситуация, сложившаяся в середине 19-го века в средней Азии, требовала от царских властей России скорейшего разрешения, поскольку всё это самым непосредственным образом касалось Российской империи и её подданных. В Средней Азии не было центральной власти; ханы, баи и эмиры в каждом городе были главной властью. Они были словно феодалы в своих владениях. На протяжении веков они жили трудом рабов. Со стороны Хивинского, Бухарского, Кокандского ханств постоянно совершались вооружённые набеги на Персию и Россию, на принявших русское подданство киргизов и казахов, на торговые караваны из Оренбурга в Персию, наводя ужас на купцов, да и просто на всех жителей прилегающих территорий, боявшихся разбойничьих набегов. Людей, взятых в плен, угоняли в рабство и продавали их на базарах Хивы и Бухары. Пленников впрягали в плуги вместо волов, а чтоб не убежали, выкалывали им глаза. Гаремы были переполнены русскими женщинами.

При этом ханы постоянно враждовали между собой, заставляя крестьян и ремесленников вместо мирного труда идти войной на противника. Всё это – внешние войны и внутренние междоусобицы – обескровливало народ, ложилось на него тяжким бременем. Таким образом, от происходившего страдали не только подданные Российской империи, но и сами жители Средней Азии от своих же угнетателей.

Из-за хищнических набегов России приходилось держать на границе большие военные силы, находившиеся в постоянной боевой готовности отражать атаки неприятеля. В 1840-м году было принято «Положение об Оренбургском казачьем войске», расположенного на землях Челябинского, Троицкого, Оренбургского уездов, в Илийском районе и в Киргизской степи. В главе «Общие обязанности войска» значилось: «Оно постоянно охраняет Оренбургскую военную линию на занимаемом им пространстве от набегов хищных народов и командирует от себя в установленном порядке для нахождения при Султанах-Правителях Киргизской орды».

Поскольку казахи и киргизы добровольно приняли русское подданство, то российская армия несла ответственность за них. Продолжавшиеся разбойничьи нападения на них со стороны среднеазиатских ханов стало не просто официальным поводом для продвижения России в Среднюю Азию, но и обязанностью русской армии защитить своих сограждан.

Военное продвижение началось с северо-востока – из Семипалатинска. В 1850-54-м годах был занят Заилийский край, в 1854-м – укрепление Верное⁹. С окончанием Кавказской войны (1864 год) все военные силы были переброшены на восток. Были взяты Чимкент, Ташкент, Самарканд. В 1868-м году были заключены мирные договоры с Кокандом и Бухарой, которые добровольно переходили под протекторат России. Исходя из дипломатических соображений часть независимости ханствам оставили, но они вскоре распались сами из-за внутренних противоречий.

После присоединения к России в Средней Азии было уничтожено рабство, прекратились обескровливающие народы междоусобные войны ханов, наметился прогресс в культурной жизни, стали развиваться земледелие, ремёсла, промышленность. Чтобы помогать развивать индустрию и отсталое сельское хозяйство, учить детей и лечить население (к примеру, в Бухарском эмирате был 1 врач на 100 тысяч жителей и 1 мулла на 50 человек) из России приезжали высококвалифицированные специалисты.

Россия проводила в Туркестане гибкую политику, основанную на уважении к традиционному образу жизни. В 1865 году была создана так называемая Степная комиссия, которая вырабатывала принципы управления новыми регионами. Например, было введено выборное самоуправление. Аксакалы стали верховной властью и она не ограничивалась никакими сроками.

И вот теперь русская армия стояла у ворот Хивы. Она ждала ответа на ультиматум, выдвинутый туркестанским генерал-губернатором Хивинскому хану Сеид-Мухамет-Рахим-Богодур-хану с требованием выдать всех русских невольников, прекратить набеги на русские территории, а также на казахские и киргизские.

Пока что ответа от хана не было. И все, находящиеся в русском лагере подозревали, что его и не будет. А это означало одно: штурм и взятие Хивы.

Войска разбили бивуак неподалёку от городских стен. Днём жарило солнце, ветер нёс зной от песков находящейся неподалёку пустыни Каракум. На зубах скрипел каракумский песок. И даже прохлада от протекающей неподалеку речки Амударьи не давала облегчения.

С наступлением темноты жара отступила, стало легче дышать. Военный лагерь оживился. Стали разводить костры, у которых собирались солдаты и офицеры. Послышались оживлённые голоса, кто-то пел у костра.

Сергей сидел у огнища с кружкой чаю в руках. Если завтра не прибудет ответ от хана, придётся идти на штурм, чтобы освободить русских рабов из неволи и русских женщин из гаремов. А что такое штурм, он знал из истории, когда русские города защищались от монголо-татарских завоевателей. Тогда на врагов пускали ядра и горящие стрелы, лили кипяток и горячую смолу… Глядя на огонь, на его яркие переливы, он пытался сосредоточиться на завтрашнем дне. Ведь это война, никто не знает, как оно повернётся. Это может быть последний день его жизни…

Он не заметил, как подошёл капитан Зимин и сел рядом.

– Да, завтра будет рубка! Что, дебютант, страшно? Ведь это ваш первый бой.

– Отнюдь. Отчего же мне может быть страшно? – бодрился Сергей. – Я на военную службу шёл, основательно обдумав своё решение. Смерти не боюсь, боюсь бесчестия.

– Похвально, – ответил ему капитан Зимин. – Похвально, дебютант. А вы из дворян будете?

– Так точно, – подтвердил Сергей.

– И в «Родословную книгу» записаны? Какой губернии? В какой раздел?

«Родословные книги» обычно велись губернскими дворянскими собраниями и состояли из шести разделов.

1 раздел – в нём состояли роды действительного дворянства, то есть дворяне, пожалованные в потомственное дворянское достоинство. Они удостаивались императорского диплома, собственных герба и печати.

2 раздел – роды военного дворянства. По указу Петра I все обер-офицеры получали патенты на дворянство, однако Александр II в 1856-м году сузил права потомственных дворян, ограничив их высшими воинскими чинами, начиная с VI-го класса – полковника.

3 раздел – роды осьмиклассного дворянства. Согласно Петровской «Табели о рангах» (1722) «все служители российские или чужестранные, которые осьми первых рангов находятся», имели право на потомственное дворянство. В 1856 году это право было ограничено Александром II только высшими гражданскими чинами, начиная с чина IV-го класса – действительного статского советника.

4 раздел – иностранцы, приехавшие в Россию с дворянским званием.

5 раздел – титулами отличённые роды. Это были те, которые имели «…наследственно или по соизволению коронованной главы название или княжеское, или графское, или баронское, или иное».

6 раздел – древние благородные дворянские роды. Доказательством древности этих родов являлось занесение их в Столбцы¹⁰, поэтому они назывались столбовыми дворянами.

– Записан в «Родословную книгу» Смоленской губернии во второй раздел. Предки были военными.

– Вот пришёл и ваш черёд послужить Родине, доказать, что не зря имеете потомственное дворянское достоинство, – констатировал капитан Зимин.

Надо было что-то ответить капитану, но Сергей не находил слов. Мысли обоих были о завтрашнем бое, который, возможно, принесёт много смертей для тех, кто сейчас безмятежно пьёт чай или поёт у костра. Завтра будут неизбежные потери и, кто знает, может, это будет и кто-то из них… Поэтому оба молчали, не нарушая тишины.

Потрескивание дров в костре наводило мысли на мерный лад. Вспоминался дом в Чистых Двориках, семья, нянюшка… Наверное, они сидят нынче за большим столом в столовой или на диване в гостиной и вспоминают своих уехавших детей: Таточку, Владимира и его, Сергея. А вспоминают ли? Знают ли они, что их мальчик Серёжа сидит сейчас у костра под ночным небом, где веет прохладой от берегов Амударьи, и готовится к грядущему большому бою? Завтра ему придётся стрелять по живым людям, также как и будут стрелять в него. Что принесёт завтрашний день ему? Что принесёт он России?

– Всем отдыхать! – послышалась команда. – На завтра вы должны быть со свежими силами. Только часовые остаются на посту.

Ответ на ультиматум так и не был получен. Русская армия получила приказ начинать наступление на Хиву. Войска выступили в поход и готовились к длительной осаде и штурму города. Но произошло то, чего никто не ожидал: городские ворота открылись и Хива сдалась без боя. Народ, измученный самодурской диктаторской властью хана, встретил русских как освободителей от тирании. С рабством было покончено навсегда: были освобождены все невольники и выпущены все женщины, насильно удерживаемые в гаремах. Отныне и здесь начиналась новая жизнь, дававшая развитие этому городу. Пошло проникновение русского капитала в Среднюю Азию. Это дало толчок к подъёму во всех сферах жизни.

Сергей Климентьев получил свою первую награду – медаль «За Хивинский поход» на георгиевско-владимирской ленте. Он с гордостью носил её на своём мундире. Пожалуй, об этом можно было сообщить и в Чистые Дворики: пусть знают дома, что он, Сергей Климентьев, честно служит Родине и Государю – и гордятся им. Он написал домой о своей первой награде. О том, что получил первое повышение по службе – из подпоручика он стал поручиком.

Сам восточный город Хива восхищал его своей красой. Необычная для европейского глаза архитектура, обилие старинных восточных зданий изумляло выходца из русских земель. Первое, что поразило его своей неподражаемой красотой, были западные ворота Хивы Ата-Дарваза, через которые он и попал в город. Потом он много ходил по улицам этого потрясающего города, с восторгом глядя на мечети, минареты и медресе. Особенно изумительными и неподражаемыми казались минарет и медресе Ислам-Ходжа. В медресе учились мальчики, которые впоследствии становились священнослужителями.