Kitobni o'qish: «Девья яма»
© Ирина Богатырёва, текст, 2024
© Леонова А., обложка, 2024
* * *
Издательство благодарит литературный конкурс «Короткий список, или Саламандра»
Автор благодарит Надежду Щербакову за помощь в работе над рукописью
Там за речкой тихоструйной
Есть высокая гора,
В ней глубокая нора;
В той норе, во тьме печальной,
Гроб качается хрустальный
На цепях между столбов.
Не видать ничьих следов
Вкруг того пустого места;
В том гробу твоя невеста.
А. С. Пушкин
Пролог
1
Они всё ещё здесь. Их не слышно, но они здесь. Оба. Не уходят. Ищут. Может, совсем рядом. Прямо за этой дощатой стеной.
Закрыть глаза. Не дышать. Даже не думать о них.
Господи, господи, как же страшно!.. Нет, не плакать. Нельзя даже всхлипнуть. Любой звук выдаст. Замереть и ждать. Они уйдут. Постоят. Поищут. Не найдут и уйдут. Просто жди. Просто представь, что ничего не происходит. Представь, что сейчас лето. Или даже весна. Вот соберёшь Грома и поедешь в поля, за реку, на станцию – куда угодно. Просто поедешь кататься.
Нет, неправда, всё уже давно не так! Тут даже пахнет по-другому – не живым, не тёплым: овсом, соломой, лошадьми. Пустой, безжизненный запах. Что брошенный дом, что брошенная конюшня – пахнет одинаково: пустотой и смертью.
Но когда же, когда всё осыпалось, повалилось и рухнуло? В какой момент понятная, счастливая жизнь превратилась в кошмар, горячечный бред? Ведь совсем недавно она была иной. Когда? Прошлой весной? Да, они как раз уезжали – папа и Марго.
Это было в апреле, сразу после Пасхи. В апреле семнадцатого. Прозрачном, радостном. Какой день тогда стоял – яркий, умытый! Небо высокое-высокое, и сияющий парк замер в напряжённом, волнующем ожидании – вот-вот прыснут в небо первые зелёные искры.
Они выехали утром. Игнат вёл от дома шагом и только у ворот тронул рысью. Колокольчик звенел на весь парк – Марго любила, чтобы с колокольчиком. Прихоть, каприз. Но мило.
А они вышли позже, дали фору. Уже собранный Гром стоял у конюшни, и вместе они слушали удаляющийся колокольчик – а сердце брякало таким счастьем, такой невозможной радостью!
А потом – в седло, и сразу в гору. Гром взял в галоп с места. Замелькали, замелькали – ветки, деревья. Берегом промчались – дом остался позади. И вылетели на длинный, прямой, к воротам ведущий выезд. Тут Гром вытянулся, как на скачках, только сиди и держись – или в стременах привстать, чтобы не мешать ему.
И крик – звонкий, победный, на весь парк:
– Э-ге-гей!
Сначала шляпка мелькнула – Марго приподнялась в коляске, увидела, замахала.
Потом папа.
А они уже их настигали – куда двоим упряжным против Громушки!
– Вот чёрт какой! – слышался ворчливый голос Игната.
Папа смеялся, а Марго аж заливалась смехом, который звенел, как колокольчик, и махала шляпкой.
– Возвращайся! – папа, сквозь смех.
– Ух, раззадоривашь, ваша светлость! По-берегись! – Игнат встал на козлах и хлестнул воздух. – П-шли! Давай! Д-дармоеды! Н-но!
Пара разгонялась медленно, как паровоз. Подъём кончился, и вылетели из ворот на полном ходу. Тут пришлось Грома сдержать, а то он рвался вперёд, но надо же с ними вровень, лица их видеть, смеяться им в такт. Гром шёл широким, удобным галопом, легко, без натуги, пока упряжные рвались, ширя ноздри. Можно откинуться в седле и расслабиться, позволить ему идти как хочет.
– Прибавь, прибавь, родимые!
– Не сдавайся, Игнатушка, милый, гони! Вот ведь заноза! Всё равно не возьмём тебя с собой! Правда, папа? – Марго показывала язык.
– А и не надо! Звать станете, не поеду!
– Езжай домой! – кричал папа.
– До встречи в Петербурге! – Марго махала рукой.
Дорога ушла вправо, на станцию. Всё, проводили… Отпустить повод и слегка привстать в седле. Гром, умница, понял и пустился прямо, на луг, размашистой рысью. Коляска ещё долго мелькала за холмом, поднимая пыль.
До встречи в Петербурге…
А потом всё кончилось, и теперь не скажешь когда. В октябре? В марте? Папа звал, папа требовал, чтобы бросали дом и приезжали. Сначала в Петербург. Потом за границу. Сейчас они с Марго, наверное, уже в Париже. От отца давно не было писем, но должны быть там – полгода прошло с последней почты. А мама всё не решалась оставить дом. Ждала, на что-то надеялась. Решилась вот только теперь, а теперь что? – поздно. Людей не осталось. Лошадей не осталось. Грома последним отдали тому же Игнату, он один ещё приходил к ним по старой памяти. Даже хлеб приносил и почти не брал за это вещей. Впрочем, брать-то было уже нечего – давно растаскали. Свои ли, чужие – кто знает. Мама уберегла только библиотеку, хотя кому здесь нужны книги даже и на русском, а тем более на французском, английском, немецком? И Грома держали и прятали как могли, летом пасли сами, осенью делились с ним хлебом.
Третьего дня мама отдала его Игнату с уговором, что отвезёт их на станцию сегодня ночью. И где теперь Игнат?
Ни Грома, ни Игната.
За стеной зашуршало. Ветер? Открыть глаза, прислушаться. Мамин голос давно стих. Она, конечно, уже всё поняла и не выдаст. Но эти всё ещё здесь, где-то рядом – даже про себя нет сил назвать их по-настоящему. Хотя как это – по-настоящему? По-настоящему они просто бандиты! Ходят, рыщут. Но не слышно. Только ветер за стенами конюшни.
Пустые денники, грязный пол, гнилая солома по углам. Знал бы папа, во что здесь всё превратится. И как же быстро! Разруха, руины. Дом ещё стоит, но что он без людей, без семьи. Сегодня, когда ждали Игната, бесконечно ждали его в холодной прихожей, сидя на узлах, не зажигая света – в собственном доме как беглецы, – это стало окончательно ясно: прежняя жизнь оборвалась, рассыпалась и больше не соберётся. Какая жизнь будет дальше, Бог знает. Только он один.
– Tu te souviens le chemin au champ lointain? Après tu vas en ville, à la gare. Si quelque chose arrive tout-à-coup.
– Oui, maman1.
– Молчи, нитку закуси – на тебе же шью. – Мама порой бывала суеверна, как деревенская девушка, хоть и графиня.
Её руки быстро мелькали в потёмках, почти на ощупь – стежок, ещё стежок. Не раздевши, зашивала в подол, аккуратно укладывая, нитку драгоценного – не просто дорогого, а семейного, памятного. Напряжена как струна, спина – как у статуи, но ни голос, ни руки – ничто не выдаст этого внутреннего напряжения.
– Maman, à quoi cela?
– Qui sait ce qui nous attend. Peut-ètre, cela nous sauvera la vie2. Запомни: настоящее у тебя. У меня тот, Маргаритин.
– Но зачем так прятать?
– Так надёжнее.
Она затянула последний стежок, откусила нитку. Потрогала шов. И вдруг заговорила тихо, задумчиво, как будто они не бежать готовились, а сидели вечером, после чаю, у камина.
– Это колье подарил бабушке её отец, твой прадед. Привёз из Кавказской кампании. Говорил, что получил его в дар от грузинской княжны, чью семью спас от башибузуков. Вернулся с войны без единой царапины и верил, что это не просто колье, а амулет. И бабушка верила, что оно хранит от беды. – Задумалась, вздохнула. – Вот, может, и пришло его время.
Тут в дверь постучали.
– Именем революции! Открывайте!
– Спят, что ли? Али сбёгли?
– Не, тама. Некуды им детьси. Эй, хозяйва!
Они обмерли, забыв дышать.
А потом мама засуетилась, стала жалкая, маленькая.
– Сейчас, сейчас! Подождите минутку! – И шёпотом, в самое лицо: – Не бойся. Они ничего нам не сделают.
– Открывайте!
– Уже иду! – Мама нарочито громко звенит ключами. Распахивает – врывается ветер, с листьями, с холодом. Октябрь, пустота и мрак. – Света нет, керосин кончился. Что случилось?
– Совет народных комиссаров… Ваше имущество конфискуется.
Две фигуры маячат на ветру, одинаковая форма, на головах – островерхие шапки. Кони фыркают за спинами. Не Гром ли? А может, Феличе или Кнопа. Их увели ещё летом. Кого-то вот так же возят. Ночами, на ветру. Бандитов.
Эта мысль почему-то вдруг придала сил и злости. Невероятной злости. Ну уж нет, я вам не дамся! Лошадей забрали, но меня – нет!
Дальше всё само вышло – сорваться с места, шмыгнуть прямо под руками – «Стой?! Куда?!» – и полететь из дома, в ночь, в парк.
– Саша! Reviens!3 – голос мамы мечется между деревьями.
– Стой! Стрелять буду!
Топают, бегут. Но куда им? Тут каждая тропинка, веточка, кустик – всё своё, родное. Уйду, конечно, уйду.
Если только правда не станут стрелять.
Промчаться по парку, юркнуть в конюшню, забиться в гнилую солому. Лежи теперь здесь, затаившись, как заяц. Хорошо, что дома не топили, ждали Игната одетыми. Сейчас эти уйдут, тогда выбраться – и туда, под гору, в ледник. А там уже и ход, тот самый, о котором говорила мама.
– Не видать?
– Как сквозь землю.
– Чертяка…
Снова голоса, не близко, но различимы. Пусть уходят. Лишь бы маме ничего не сделали.
И тут в носу начинает нестерпимо чесаться – зажать, стерпеть!..
А-пчхи!
Всё от гнилой соломы!
– Туда! Живо! – застучали сапогами.
Ждать нечего – выскакивает из дверей и вперёд, опять через парк, в гору.
Глупо бежать в гору, не нужно бы, лучше вниз, где ледник. Но ничего, свернёт. Главное – запутать. Главное, чтоб отстали. Не выводить же их прямо ко входу в лаз!
Но бегут, не отстают. Кричат.
А потом – ба-бах!
Внутри всё обмерло. Стреляют? Неужели правда? Здесь, у родного дома! В человека – как в зверя!
Бежать! Вверх, вверх. Под ногами скользит – мокрая склизкая земля, мёртвые листья. Осыпаются камни. Ничего, я дома. Это они – воры, бандиты. А я – дома. Сейчас найду где спрятаться. Парк не предаст. Скроет.
И тут под ногой поехало. Земля как будто расступилась и неумолимо, как в страшном сне, принялась засасывать – внутрь, в холод и тесноту. Падаю? Падаю! Цепляться, карабкаться! Хвататься пальцами, ногтями! Уже сыплется сверху. Уже засыпает с головой. И всё скользит и скользит – вниз, во мрак и холод. Влажная, прелая, стылая земля осыпается на голову, сыплется за шиворот, забивается в волосы. Не кричать, кричать нельзя!..
Грудь уже сдавило…
…а потом наступила темнота.
Двое красноармейцев прибежали через минуту, но не нашли ни следа.
– Только что здесь же!
– Как сквозь землю…
Пошёл стылый осенний дождик.
2
Человек плачет слезами, а гора – камнями. Крошечными самоцветами, застывшими осколками неба. Видит ли гора небо? Конечно, видит. А видит ли его тот, кто живёт в горе? Вопрос. Драгоценные слёзы горы – это её, духа пещеры, плач о небе. Он всегда мечтал их найти.
И вот – сподобился.
Он улыбнулся, снова покатал между пальцев маленький синий камень. Нет, это, конечно, не слеза горы. Обработан рукой человека – вот грани, а вот две крошечные дырочки – память о низке. И всё же хочется верить, что это подарок ему. Дар Белой Девы. Он знал, что она всегда его любила.
Мысли путались, хотелось спать – он провёл в пещере сутки. Накануне водил группу, а когда все вышли, его вдруг потянуло обратно. Как будто кто-то за руку взял и стал звать: назад, надо назад. И ладно бы залез куда-то, где никогда ещё не был. Нет же – нашёл на видном месте: во второй галерее, на полке. Просто никогда не поднимал глаза, не смотрел туда. Кто знает, сколько он там пролежал?
А потом пришлось повозиться. Пытался понять, откуда камень, как тут оказался. Не мог же никто обронить – полка наверху, метра полтора от пола. Облазил всё и нашёл – дыра в стене, шкуродёр. Но сколько ни пытайся, не пролезть и на полметра. Ширина под ребёнка. Надо Колю Быстрова, вот кто сможет.
Он всё это ей и рассказал – про камень, а не про Колю, конечно. Откуда, как нашёл. А она только и спросила: «Больше нет? Один?» Конечно, один. Было бы больше, разве он не показал бы?
– Слушайте, вы меня, наверное, неправильно поняли. Я ведь не для оценки принёс. Мне просто самому интересно, что это. Я же вижу, что не бижутерия какая-нибудь. А вот что, определить не могу.
Но она ему, похоже, не верила.
Конечно, это потому, что он встретил её здесь, а не в музее. Хотя он и шёл вообще-то в музей – рабочий день скоро, он успел только выйти из Ямы, забежал домой помыться. А по дороге, прямо на углу – лавка, он никогда на неё и внимания-то не обращал.
Ломбард
И ниже, мелкими буквами:
Скупка и оценка драгоценностей
Подумал: а ведь сюда мне и надо! Работает с десяти, посмотрел на часы – только девять тридцать, но дверь была приоткрыта, явно кто-то уже на месте. Вот и зашёл. А она как раз тут – стояла у прилавка со скучающим видом, смотрела в телефон. Обернулась, бросила: «Закрыто!» Но он её сразу узнал: встречал в музее. Молодая женщина, симпатичная, работает недавно, вроде приехала из Питера. Он слышал, что Алексей Геннадьич отзывался о ней как о большом специалисте.
– О, какое совпадение! Вы же у нас в музее работаете?
Она смотрела с удивлением, похоже, не узнавала.
– Я Юра. Я кружок спелеологии веду. А вы же из отдела реставрации?
– Я ювелир, – сказала она неохотно.
– Точно! Вспомнил! Это ведь вам на экспертизу колье отдавали? Ну, когда его с экспозиции вроде как пытались украсть. А потом оказалось, что оно поддельное. Эх, какой скандалище вышел! Что, не нашли его ещё? Я не очень слежу. – Он говорил быстро и весело, хотя она до сих пор смотрела холодно, без улыбки. – Здорово, что я вас тут встретил. У меня вот какое дело. Посмотрите. Это из пещеры, только что нашёл. Вы можете определить, что это?
Сухая, высокая, в деловом костюме, с очень строгим лицом. Взяла камень, стала рассматривать. На лацкане пиджака – большая брошь в виде кустика ежевики, крупные чёрные ягоды. Похожи на агаты, только прозрачные. Что бы это могло быть? Эх, так и не научился как следует разбираться в камнях, а ведь всегда было интересно. А вот она, конечно же, прекрасно в них разбирается. Ювелир всё-таки.
Она рассматривала находку долго. Сощурившись, крутила так и эдак – на свет, в лампе. Потом зашла за прилавок – он удивился, она здесь была как своя, – взяла инструменты и смотрела через лупу и через специальный прибор, похожий на короткую подзорную трубу, который зажала правой бровью. На лице – ни тени. Один только вопрос и бросила, как бы между прочим: «Больше нет?»
Потом отложила в сторону, будто забыла. И молчала. Глядела на него. Словно ждала, что он первым заговорит. А он нервничал, как в конторе какой, словно это чиновница и она его судьбу сейчас решает, а не камень пытается определить.
Не выдержал:
– Так что?
– Что? – сделала вид, что не поняла.
– Камень – что это?
– Вы хотите сказать, что не знаете?
Он опешил.
– Вы думаете, я бы вам его принёс? Если бы знал.
Она почему-то посмотрела на улицу. Потом вышла из-за прилавка и заперла дверь. Подошла к нему.
– Юрий… – она сделала выжидательную паузу. Он опешил от такой официальности, но поспешно дополнил:
– Фролович.
– Юрий Фролович, вы давно работаете в музее?
– Да, как бы… всю жизнь.
– А поточнее?
– Двенадцать лет. Кажется.
– Кажется. Ну, значит, вы прекрасно знаете, что это такое.
– Вы шутите? – Он чувствовал себя дураком. – Что бы я тут делал тогда?
– Юрий Фролович, не надо обманывать. Вы не ко мне шли. Вы шли в ломбард.
– Ну и что, что в ломбард? Мне же не для оценки, мне же понять… – Он почувствовал, как холод подступает к спине. И в голове становится холодно. Сонливость никак не проходила, мысли продолжали путаться. Но что-то неприятное уже зародилось на уровне желудка.
– Вот вы и поняли. – Она усмехнулась, потом вдруг взгляд её стал злой и хищный. Заговорила быстро, без прежней расслабленности: – Так, давайте начистоту. Пока нас никто не слышит. Вы несёте мне всё. Вам десять процентов. А я за это не иду в полицию.
– Какую ещё полицию? Вы совсем, что ли?! Что это за камень, можете мне сказать?
– Юрий Фролович, не надо изображать дурака. Мы с вами не дети. Я должна была вызвать полицию десять минут назад. Но я этого не сделаю. Договоримся по-хорошему. И разбежимся. Вы меня не видели. Я вас не знаю.
– Вы с ума сошли! – Он шагнул к двери, дёрнул. – Откройте немедленно! – Потом вспомнил про камень, прыгнул к витрине, схватил его со стекла. Как ни странно, она ему не мешала. – Больная, точно. Выпустите меня!
– Да нет, Юрий Фролович. Я не больная. Это вы ещё ничего не поняли. – Она помолчала, оглядывая его так, будто вешала бирку. Оценила. Сказала: – Мне вас даже жалко. Я вам дело предлагаю. Чтобы историю всю замять. А вы ломаетесь.
– Да какую историю?! Я этот камень в пещере нашёл! Сегодня ночью! Я понятия не имею, откуда он там. И что это вообще такое. Какая, к чёрту, история! Нет никакой…
– В пещере, говорите? – Она явно заинтересовалась. – Вот где вы его спрятали, значит. Умно, умно.
– Чего?! – он взревел. Внутри уже клокотало. – Ничего я не прятал! Я нашёл, я же говорю! Там щель, шкуродёр, там вообще никто не пролезет, ребёнок разве что.
– Ребёнок?
– Ну, не ребёнок, подросток.
– Из вашей секции?
– В смысле? – Он растерялся. Он не понимал, к чему она ведёт. – Я что-то…
– Ладно, остальное-то достанете? Или ребёнок этот ваш – достанет?
– Что – остальное?
– Остальное колье? По описи – сто сорок два камня.
– Какое колье?
Она замолчала. Нарочито не смотрела в глаза. Глядела на улицу, как ехали там машины. Потом достала из кармана телефон.
– Понятно. Договориться нам с вами, похоже, не получится. Жаль. Но может, вы одумаетесь. Давайте так – в любой момент. Ну, вы-то достать его уже не сможете. Но вдруг ребёнок этот ваш – какой-нибудь пещерный вундеркинд. Наверняка же есть такой, да? Кто вам помогал. Кто его туда спрятал.
– Что-то я перестаю вообще понимать…
Она уже не слушала. Взяла телефон – он успел заметить, высветился контакт «Глеб». Поднесла трубку к уху.
– Вы куда звоните? – Он занервничал.
– В полицию, Юрий Фролович.
– Чего? Зачем?
– Да очень просто. Я вас предупреждала. Я вынуждена на вас заявить.
– За что?!
– За кражу. Сапфировое колье восемнадцатого века. Музейный экспонат. Это вам не шутки. – Она говорила так, будто её это вообще не касалось.
– Что? Так этот камень…
– Сапфир, Юрий Фролович. Голубой сапфир, первая группа чистоты.
Глава 1
1
Он проснулся до будильника – вздрогнул и выплыл из сна. Только что увиденный кошмар быстро откатывал, как вода в отлив. Привиделось, что он в пещере и его завалило, не может ни пошевелиться, ни вздохнуть. Но оказалось, просто рука затекла. Стоило потянуться, и нахлынуло тёплое счастье: он дома!
Ник улыбнулся и открыл глаза.
Солнце заливало комнату. На потолке плескались резные тени – липа на ветру, клейкая, пахучая, запах долетал в открытое окно. Чвиркали воробьи в ветках. Колыхалась белая тюлевая занавеска – не от солнца, а так, овеществлять ветер. И Ник вдруг почувствовал, что любит всё это до головокружения: и это лето, которое обещает быть бесконечным, и липу, и воробьёв, и смешную куцую занавеску, и запах – книг, старых документов, деревянной скрипучей антикварной мебели, даже этого жёсткого дивана, – неповторимый запах дедушкиного кабинета.
Зажмурился от удовольствия и тихонько засмеялся.
Да, он уснул у деда в кабинете. Как маленький. Просто не смог отказать себе в удовольствии. Всё равно Милка в их комнате засела вчера в Сети и собиралась трындеть до утра, а он не может уже выносить её болтовню. Да и спать надо было лечь пораньше – вставать ни свет ни заря, Коля просил. И сдалось ему встречаться так рано, как будто что-то стряслось. «Утром узнаешь», – написал. Разводит таинственность, как всегда. Правда, сейчас Ник был этому рад – он соскучился по Коле, он бы ещё вчера, с поезда к нему прибежал, только дед обиделся бы («Ты к нему, что ли, приехал?»), да и тот сам написал: «Завтра в 7». Вот не спится, сразу видно – не столичный житель.
Ник потянулся и перевернулся на живот. Он тоже не столичный, фигушки. Не будет столичным. Они там ничего не понимают. Накатило неприятное воспоминание, как в новом классе стали кривиться, когда узнали, откуда он приехал: «Это где хоть? На карте покажешь?» Им кажется, кроме Москвы, вообще ничего нет. Выросли в своих бетонных коробках и даже представить не могут, что человек может жить в квартире, где ещё его прабабушка жила, с четырьмя комнатами, потолками в три метра, со старинной мебелью. И всё в самом центре города, из двора вышел, за угол завернул – вот тебе и администрация, и парк с аттракционами, и Дворец творчества, он же музей – дворянская усадьба, и даже Яма!
Ну, про Яму-то он, конечно, не рассказывал, этого бы там точно не понял никто.
Нет, решено: он упросит деда. Мама не станет возражать, а Милка только обрадуется. Вот папа… Ну что – папа. Он в итоге поймёт. Должен понять.
Ник поднял глаза, привычно отыскал на стене и подмигнул фотографии.
– Дед согласится. Ему же самому этого хочется, я-то знаю.
Саша с фото улыбался – он тоже этого хотел.
– И по тебе я скучал, – чуть слышно проговорил Ник.
Глупо, конечно, ему даже капельку стыдно было за это, но скучал же, правда. Когда уезжали в прошлом году, мама сказала: это копия, сделай себе такую же фотку. НоНик-то знал, что никакая это не копия. В смысле, фото – копия, да. Оригинал в музее, там ещё надпись на обратной стороне, чернилами: «Марго иСаша. Петербургъ, декабрь, 1913годъ». На этой-то никакой надписи нет. Но Саша – это же не только фотография. Это весь дедов кабинет, и вот этот запах, и старые книги, и долгие вечера, когда дед работал, а Ник сидел здесь, на этом скрипучем диване, наблюдая за его склонённой над столом фигурой, и даже такие вот яркие летние утра, и ещё сотни вечеров и утр… Саша – всё, что здесь. Его нельзя взять с собой. Хоть Ник и сфотал его на телефон, всё равно в итоге не открывал ни разу. В Москве с Сашей говорить не хотелось. В Москве вообще ничего не хотелось.
Ну и хватит об этом!
– Нас ждут великие дела! – объявил Ник и вскочил с дивана. – Будьте покойны, ваша светлость. Верный друг вас не подведёт!
Саша с фотографии улыбался – похоже, и он по нему скучал.
2
Дед уже не спал, был на кухне, мазал маслом хрустящую корочку горячего тоста. Тост проламывался под ножом, оголяя светлую мякоть, а масло моментально растекалось. От одного этого вида Ник понял, насколько голоден. Сцапал кусок из кучи, кивнул деду. Тот подвинул ему заварочный чайник.
– Раненько ты. – Высокий, сухой, дед уже выглядел по-деловому строго и серьёзно, был одет в брюки и свежую рубашку, только пиджака не хватало. Видно – готовится уходить.
– Ты тоже. – Ник сунул тост в рот, обжёгся и захрустел.
– Мне к восьми в областную администрацию. – Дед посмотрел на часы на стене кухни. – Сегодня заседание комиссии. Будем про Яму вашу решать.
– Про Яму? А что?
– Проблемы там возникли кое-какие… Кроме того, было предложение сделать из неё музей, помнишь?
– Так она же вроде и так при музее.
– Ледник при музее, а Яма официально нет, она природный объект. Вот переведём её в музей, будем туда туристов водить.
– Туристов… – Ник нахмурился. Он давно слышал про эту идею, кажется, её сам Фролыч предложил, но Ник не мог понять, что в этом хорошего. Фролыч говорил, что это даст возможность сохранить Яму, а ещё – официально её исследовать. А Нику казалось, чем меньше там будет народу, тем легче её сохранить и исследовать.
– Ну это пока только проект. – Дед налил себе ещё чаю и перевёл тему: – А Людмила чего?
– Дрыхнет. Хоть бы к полудню проснулась.
– Понятно. Богема. – Дед хмыкнул.
Ник скривился. Из Милки богема – как прима-балерина из мамонта, но деду такого лучше, конечно, не говорить. Он вчера радовался, что они перестали цапаться – за сутки в поезде одни, без матери не покусали друг друга: «Растёт молодёжь!» Не стоило его разочаровывать. Сам потом поймёт, что ничего у них не изменилось и жить с Милкой по-прежнему невозможно.
Вдруг сердце ойкнуло – может, поговорить прямо сейчас? Разговор он давно про себя выстроил, и все возможные возражения, и свои ответы на них – всё в голове прокрутил, только не решил, когда надо его заводить. Так не лучше ли сразу, чего ждать? И именно сейчас, когда такое солнечное утро, когда у них всё вот так просто, по-мужски, и дед доволен, что внуки приехали. А главное, Милки нет рядом. Потом ведь как будет – дед целыми днями на работе, а если дома вечером, то и Милка крутится тут же.
Да, надо сейчас.
Он набрал в грудь воздуха и решительно рубанул:
– Деда, а как ты посмотришь на такое, если я с тобой останусь?
– Ты же вроде уже остался.
– Нет, не на лето. В смысле, не только на лето. Если я насовсем.
– Не понял. Поясни, пожалуйста.
– Ну, я имею в виду, если я снова тут жить буду. С тобой. В школу свою вернусь. Домой не поеду. Ну, то есть… – Он сбился и смутился. В своём внутреннем диалоге он убеждал деда, что его дом здесь и нигде больше, и дед, растроганный, соглашался его оставить. И с ходу оговорился. Что ж такое! Ведь он никогда Москву про себя домом не называл! Просто там сейчас мама, вот и вырвалось. Как теперь вернуть разговор в нужную сторону?
Тут брякнул телефон – Коля:
«У вяза?»
«5 сек».
Отправил и поднял глаза на деда. Тот уже допивал чай и был готов подняться. Лицо строгое, директорское – сейчас на работу. Всё домашнее дед умел отодвигать, стоило выйти за порог.
– Ну, я подумал… – Ник всё же сделал попытку вернуть разговор, но дед ожидаемо остановил:
– Никита, давай вечером. За мной машина приедет через минуту. Не знаю, что ты хочешь сказать, но это ведь подождёт?
– Подождёт. – Ник кивнул и почувствовал предательское облегчение. И что не надо выкручивать тему с домом – оказалось, тут ещё надо разбираться, где у него дом, здесь или там, где мама, – и что можно пока ничего не решать.
Вечером, правда лучше вечером.
А сейчас – к вязу!
Глава 2
Вяз рос в глубине двора, как раз напротив их квартир – и Ника, и Коли. Они давно его облюбовали, потому что вяз был старым, корявым и очень удобным для лазанья. На нижнюю ветку, толстую и широкую, забраться не составляло труда, а с неё прекрасно были видны и окна Ника – как раз детской, – и Колино окно, ровно под ним. Коля жил на первом этаже, что было предметом зависти Ника, когда они были помладше: Коля запросто мог улизнуть, если не хотел, чтобы мама знала, что он куда-то ушёл. Сколько раз, сидя на вязе, Ник наблюдал, как открывалось окно, оттуда высовывался Коля, вылезал, повисал на руках…
Он даже вздрогнул: стоило вспомнить, как окно растворилось и появился Коля. Сперва выбросил какой-то пакет, потом вылез сам, повис на руках и опустился на землю. Трёх секунд не прошло – а он уже мчал через двор, радостно размахивая своим пакетом.
Ник спрыгнул с ветки, и они даже обнялись в первом счастливом порыве, а потом стали друг друга толкать и тузить. Но вдруг Коля отстранился, оценивающе осмотрел Ника и удовлетворённо кивнул:
– Совсем не вырос. Это хорошо!
Ник вспыхнул. Это была подножка. Коля прекрасно знал, что Ник всегда переживал, что самый мелкий в классе. И в Москве он тоже самый мелкий. Сам-то Коля заметно вытянулся за год и в плечах стал шире. Ну так и что?! Ник хотел уже ему всё высказать, но Коля, видимо, сам понял, что обидел, и похлопал по плечу:
– Это ничего, для дела в самый раз.
– Какого ещё дела?
– Сейчас расскажу. – Коля бросил взгляд на свои окна, как будто чего-то опасался, и полез на вяз – если сесть выше, то за листьями их не будет видно, это тоже давно было проверено. – Ты про себя пока давай. Вы надолго?
– На всё лето.
– Крутота. – Коля сел на ветке, прислонился к стволу. Ник – рядом.
– Ну не знаю. Нас мама сплавила.
– В смысле? Одних, что ли?
– А что такого? Мама в поезд посадила, а дед встретил. Ехать-то – всего одна ночь.
– Нормально! Я бы тоже так хотел. Мы вообще никуда не ездим. В этом году мамка тоже сказала, что денег нет. Хотела в лагерь меня отправить, так тоже нет денег…
– А мне надоело уже, – сказал Ник. – Мы же снова переезжаем.
– Куда это? И так уже в Москве.
– Как будто дальше некуда. – Ник фыркнул. – В Испанию. В Барселону, точнее.
– Вау! Вот это крутяк! – Глаза у Коли загорелись.
– Да чего крутого! – Ник разозлился: ничего он не понимает, прямо как все! – Не хочу я. Там папа работу нашёл, он уже уехал, осенью ещё. А мы должны за ним вот. Мама поэтому нас к деду и сплавила, чтобы мы ей не мешали дела делать. – Ник изобразил, как она это сказала, сморщившись и закатив глаза. Коля засмеялся – Ник всегда здорово пародировал разных людей. Но ему самому было не смешно. – А я с дедом решил остаться, – выдал он.
– Это как? Тут, что ли?
– А где ещё? Я никуда не хочу, мне здесь нравится.
– Ой, ну ты… – Коля хотел ответить, но что-то такое мелькнуло у Ника в глазах, что он не стал, только рукой махнул. – Я бы вот свалил. Хоть бы в ту же Москву. Давай махнёмся!
– Сдалась вам всем эта Москва! – вспыхнул Ник. – Там всё такое!.. И люди!.. – Он подбирал, но не находил слов. В нём кипело. – Ты как Милка прямо, – нашёл он, наконец, самый убийственный аргумент. – Она вся такая: ай, Москва, я там то, я там сё! – Он стал кривляться. Коля прыснул. Ник почувствовал, что его напряжение уходит, когда начинает обезьянничать, и продолжил с большим вдохновением, ломаясь и взмахивая рукой: – Ах, Испания! Море! Солнце! Сидит в телефоне целыми ночами, испанский этот несчастный учит. Си, сеньор! Ун гато пор фавор!4 Барселоной бредит. А вообще ей везде будет норм, где Сеть есть.
Ник выдохся. О том, что он тоже учил испанский, решил не рассказывать.
– А, да, она же в блогеры заделалась, – сказал Коля.
– Блогерша-шмогерша. А ты откуда знаешь? – насторожился Ник.
Коля пожал плечами:
– Да так. Пару выпусков видел.
– Чего там смотреть! Человек на полном серьёзе снимает, как едет в торговом центре на прозрачном лифте. Нормально, да?
– Не, у неё и норм видосы были, полезные даже – что делать, если рядом кому-то плохо, например. Если у человека там инсульт или эпилепсия или просто в обморок упал. Я маме показывал, она сказала, что всё правильно.
Ник скривился. Он не знал про эти видео и удивился, но показать не хотел.
– Ой, слушай, – вдруг оживился Коля, – она же там говорила, что решила эти ролики делать после того, как в обморок в автобусе упала, а рядом никого не оказалось, кто бы ей помог. Она что, заболела? С ней часто такие приступы? У неё, может, с головой что-то?
– У неё по жизни что-то с головой, – фыркнул Ник. – Милка не меняется. Она, кроме шмоток, ни о чём не думает. Сюда тоже целый чемодан приволокла: буду, говорит, стримы вести с местных развалин. Это она про музей, прикинь! Она ещё в Яму напросится, вот увидишь.
– Кстати, о Яме. – Коля резко стал серьёзным. – Тут дело есть: Фролыч новый ход нашёл. Поможешь разведать? Там шкурник жёсткий, Фролыч сунулся, но не пролез, там вообще только ребёнок пролезет. Я сам пробовал, но плечи застревают. А ты пройдёшь, ты мелкий.
– Я? А зачем? – Ник почувствовал что-то неприятное, липкое, и вместе с тем плеснул азарт. Но он год не был в пещере. Он вспомнит вообще, как это делается?
– Фролыч считает, там должен быть или ход, или большой карман. Оттуда воздух идёт. И вода сочится.
– А потом что? Зачем он ему? Если так и так туда никто залезть не сможет?
– Как зачем? Можно мелких тренировать. Новичков, типа. В секции. Только знать бы, что там не тупик.
– И он хочет это на мне проверить?
– Не он. Я хочу. Он ещё не знает, что ты приехал. Это моя идея.
Ник почувствовал разочарование. Одно дело – руководитель секции тебе предлагает, другое дело – Коля, пусть даже и лучший друг.
– Да я ему скажу, не переживай. Он просто… уехал сейчас, короче. Соревнования у него. В этом… ну как его… на Урале. – Коля непонятно мялся. – А мне сказал пока разведать.
– Одному, что ли?
– Фролыч мне доверяет!
Фролыч и правда доверял Коле больше всех в секции. А уж тот Фролыча вообще как отца родного любил, благо, что своего отца у него и не было. Да и было за что любить – Фролыч крутой, в смысле, сильный, смелый, весёлый, всегда готов поддержать, но и требовать умеет. Он же не только в Яму их водил, но и подготовку физическую всегда требовал, скалолазанием они с ним занимались, он для этого стенку специальную выбил. Хотел её сзади музея поставить, где секция, но власти не разрешили – культурное наследие. Дед как раз и не разрешил, хоть Ник сам его тогда уламывал. Пришлось ставить у школы. Ничего, это тоже недалеко. Зато теперь была стена, единственная в городе, где они занимались перед тем, как лезть в Яму. А уж от Ямы Фролыч вообще был без ума. Мама говорила, он там душу оставил, скормил той самой Белой Деве. Ник, когда маленький был, верил – он Деву эту ужасно боялся и в том, что она есть на самом деле, не сомневался, ведь недаром пещеру так и называют – Девья яма. Самая большая пещера в регионе, на минуточку. Реально большая, там три автобуса можно поставить в первых залах! Так что туристов водить – это запросто. Но вот чтобы пускать детей одних в шкуродёры…
– Ну что, полезешь? – Коля как будто слышал, о чём Ник думал.
– Посмотрим. Фролыч когда вернётся?
– Неважно! Он нам полное добро дал. Давай решайся! Нам же только глянуть – и айда.
– А вдруг застряну?
– Не застрянешь, там порода мягкая. Я сапёрную лопатку взял. И железо всё есть. Будешь на обвязке, вообще без палева.
– Чего, прямо сейчас, что ли, лезть? – Липкое, холодное снова зашевелилось, потянуло под ложечкой. Ник почувствовал, что ладони вспотели. Но и азарт застучал в голове: чего ждать-то, давай решайся!
– А чего время терять?
– Да так-то всё лето впереди. Вот вернётся Фролыч…
– Это у тебя всё лето, а тут, может, на дни счёт идёт! – выпалил вдруг Коля и осёкся.
– В смысле? – Ник напрягся, но тут вспомнил разговор с дедом: – А, из-за музея, что ли?
– Какого музея? – Коля смотрел мрачно, он как будто не хотел больше говорить.
– Дед сегодня в администрацию поехал, сказал, как раз про Яму решать будут, чтобы в музей её перевести. Туристов водить.
– Да! Точно – из-за музея! – Коля так оживился, что Ник перестал ему верить. Он как будто нашёл всему объяснение – и именно Ник ему подсказал. – Как народ повалит, уже ничего толком не исследуешь.
– Ну это же, наверное, не быстро. У нас точно время будет. Чтобы слазить.
– Нет, не будет! Яму уже закрыли, ты хоть знаешь?
– В смысле? Кто? Почему? – Ник растерялся.
– Кто-кто. Просто взяли – и закрыли. Объявление висит. Типа, распоряжение администрации. Доступ в ледник и пещеру запрещён.
Ник нахмурился. Почему дед ничего ему не сказал? Впрочем, дед же не думал, что Ник в первый же день решит лезть в Яму. Точнее, что он в первый же день встретится со своим закадычным другом, которому стрельнёт сразу же лезть в Яму. Вот прямо с дерева – и туда.
Об этом он и сам не думал.
Но если администрация музея закрыла Яму, значит, был повод. Дед и есть администрация. В смысле – директор. А Ник не готов идти против деда.
– И чего же мы тогда туда полезем?
– Да как ты не понимаешь! – Коля закатил глаза. Его лицо выражало отчаяние. Ник чувствовал, что тупит. Коля чего-то хотел от него, но чего и зачем – не говорил. А ему это не нравилось. – Вопрос жизни и смерти!
– Чьей?
– Моей! Хочешь – моей! Так легче?
– Ничего не легче, если ты не говоришь.
– Ладно. Я скажу. Я всё расскажу, – выпалил Коля. И замолчал. Смотрел и молчал. Не то не решался. Не то не доверял. Ник ощутил опять неприятное шевеление под ложечкой. – Только не сейчас. Давай потом.
– Это когда же?
– Потом. Обязательно всё расскажу. Ты просто пока поверь, что мне это очень нужно.
– Именно сегодня?
– Да. Именно сегодня.
Они сидели на ветке и буравили друг другу глазами. Липкое, неприятное так и тянуло. Но голос внутри снова заговорил. Он твердил, что Коля – друг. Единственный. А друзьям надо доверять. Не хочет говорить – и не надо. В конце концов, друзья помогают друг другу. В любой ситуации. Просто так.
– Ну, чего, не полезешь? – спросил Коля хмуро.
– Ладно. Айда. – Ник махнул рукой.
– Молодца, ценю! – Коля тут же преобразился и, как Фролыч, хлопнул его по спине, чуть с ветки не скинул. – Дёрнули! – Он спрыгнул, подхватил свой пакет.
– Погоди! Куда дёрнули! У меня же снаряги никакой!
– Я всё собрал. В первой галерее лежит. Там и комбезы, и каски, и железо. Не парься, работают профессионалы! Ты только вот сапоги примерь.
Он вытряхнул из пакета старые резинки. Ник спрыгнул, снял ботинок. С недоверием вставил ногу. Сапог видал виды и явно бывал в Яме не раз. Но подошёл как родной.
– Это мои, прошлогодние. Я же говорю, не вырос! – Коля был счастлив, он смеялся и готов был прыгать. Ник чувствовал, что от этой весёлости в нём притупляется тревога. И правда, чего такого, сколько раз они лазили в эту Яму, сколько ходов исследовали там. Да, шкурники ещё не попадались, но тем же интереснее! И Коля друг. А друзьям надо верить.
– Ныряем! – скомандовал тот, закинул за спину пакет и припустил со всех ног – в парк, к Яме.
Глава 3
1
Наконец его отпустило.
Чем ближе подходили к пещере, тем больше колотило. Колотило, пока шли через парк. Коля выбрал обходной путь, не по центральной аллее, где висели камеры на фонарях, – Ник это заметил. А у самого ледника вообще в кусты свернул, так что к двери они продирались, как какие-нибудь медведи.
Коля молчал, от вяза не проронил ни слова, и от этого колотило ещё сильнее. Они были как бандиты, как будто не дома, не возле дедушкиного музея, где Ник с младенчества бывал, – а в чужом, опасном месте. Или Коля чего-то выдумал, или это такие правила игры? Но он выглядел слишком серьёзным, слишком сосредоточенным. Даже между бровей лежала морщина, которой раньше Ник у него не замечал. Вообще стоило признать, что Коля не только вырос за год, но и повзрослел. Он-то, наивный, представлял, как приедет этакий умудрённый жизнью, хлебнувший лиха в переездах, будет рассказывать как бы нехотя, каково это – привыкать к жизни в мегаполисе. А оказалось, Коле даже не интересно. Это было обидно. Но в то же время сразу потеряло ценность в глазах самого Ника, так что и обидеться-то по-настоящему не получалось. По всему было видно, что у Коли стряслось что-то серьёзное, а что именно – не говорит. И это было во много раз обиднее. И в то же время нельзя было надуться и не разговаривать. Это было бы ребячество. Рядом с Колиной проблемой – детский сад, штаны на лямках. От всего этого Ника трясло, как будто он шёл не в пещеру, а на экзамен.
А когда они подобрались к двери и на ней оказалось объявление «Доступ в ледник и пещеру закрыт по распоряжению администрации музея», а Коля при этом с хозяйским видом достал ключ и вставил в замок, – Ника чуть не затошнило от страха.
– Ты чего! – Он схватил Колю за руку, зашептал сдавленно: – Дед прибьёт!
– Мы туда и обратно. Никто не заметит.
– С ума сошёл! Откуда у тебя ключ?
– Фролыч копию сделал, давно уже.
– Фролыч тоже не пошёл бы, если написано «Закрыто»!
– Да они не имеют права! Пока это не музей, пещера им не принадлежит! Поэтому – не имеют права закрывать. Понятно?! – Коля почти кричал, смотрел со злостью.
А ведь он прав, мелькнуло в голове. И чего же дед? Он же не может таких простых вещей не понимать.
– Наверное, есть причина, раз закрыли. Не ты один такой умный. Вдруг там опасно?
– Ни фига там не опасно. Это потому что… Короче: ты идёшь?
– А ничего, что там камеры? – Никита кивнул на ледник. – И сейчас Семиглав будет здесь.
– Не будет. Во-первых, у них там сейчас как раз пересменка с ночным охранником, никто на мониторы не пялится. А во-вторых, мы свет включать не будем.
«Он и это предусмотрел», – успел подумать Ник и отпустил Колину руку.
Щёлкнул замок. Коля отпер дверь, проскользнул внутрь, втянув Ника за собой, и тут же её захлопнул. Шагнул вдоль стены, Ник – за ним.
Тут оба замерли.
Нику стало тяжело дышать, как будто он был под водой, как будто его куда-то засасывало.
– Три шага прямо, потом шаг вправо, – прошептал Коля в самое ухо. – Камера смотрит на дверь. Мы в слепой зоне.
Ник кивнул, хотя в этой кромешной темноте Коля не мог его видеть. Он тоже помнил, как пройти ко входу в Яму, но вдруг тут что-то за год изменилось. Проверять не хотелось. Если дед готовится передать пещеру музею, он и сигнализацию мог уже установить. У Ника аж горло перехватило от этой мысли – попасться собственному деду не хотелось, это дома он – добрый деда Лёша, а как директора краеведческого музея его боялись даже в администрации. Никита это прекрасно знал.
Коля не двигался – видимо, ждал, когда глаза привыкнут к темноте. Ник ждал тоже. Наконец ощущение, что на голову надели мешок из чёрного бархата, стало проходить. Очертания предметов не проступили, свет в ледник не проникал, но стал виден красный глазок камеры на стене напротив. Дверь в пещеру была прямо под ней, Ник знал. Видимо, Коля тоже начал её видеть, потому что слегка потянул его за руку – и пошёл туда.
Три шага прямо, один – вправо.
Пахло погребом. Собственно, ледник – это и есть что-то типа погреба, только не под землёй, а в боку горы. Стены обшиты досками, полки от потолка до пола. На полках – банки, коробки, бочоночки. За пыльным стеклом различимы ягоды, мочёные яблоки, солёные помидоры. На этикетках – стилизованные надписи «Малиновое варенье», «Огурцы солёные», «Капуста квашеная». Всё ненастоящее, бутафория. Только полки и обшивка – прежние. Хотя Ник, когда был мелкий, верил, что и банки, и еда – всё на самом деле. Что до сих пор хранят здесь заготовки на зиму, из гигантской бочки в углу, из-под холодного влажного плоского голыша размером с голову можно достать мочёных яблок и даже целый арбуз. А у дальней, самой холодной стены, в тазике со льдом, в красивой металлической баночке с плотной крышкой стоит только что сделанное, принесённое с кухни вкусное и сладкое мороженое.
Про мороженое – что оно было когда-то настоящее – он знал точно. Потому что здесь же, посреди помещения стоял стенд с фотографиями и текстом о том, как использовали ледник раньше, почему здесь ничего не портится и даже летом не тает лёд, который сюда клали с зимы. Ник учился читать на этих музейных текстах, поэтому всё помнил наизусть. Как и фотографии. Там были в основном люди со странными, застывшими лицами, так не похожие на современных. А на центральной – веранда дворянского дома, в смысле музея, в смысле усадьбы Лебедевых-Сокольских. Правда, сейчас этой веранды с видом на реку уже нет, дед говорил, она не сохранилась. Там, на фото, за столом с белой скатертью разместилась большая семья, все в белых одеждах, залитые солнцем и потому почти неразличимые, стёртые временем и светом, похожие на ангелов. Сидят и кушают серебряными ложечками мороженое. Среди взрослых – двое детей. Подпись – о том, что мороженое было излюбленным лакомством, как его делали и всякое такое.
Ник прекрасно помнил эту фотографию, кто где, в какой позе, как на кого падает свет. Столько раз силился различить в затёртых фигурах Сашу. Даже казалось, что различал, что Саша сидит на углу, в профиль, на голове – модная тогда бескозырка, а рядом, с длинными волосами, спиной к фотографу – его сестрица Марго. Но всё это – смутно, приблизительно, как сам засвеченный временем снимок.
И ледник, и мороженое в нём стали возможны благодаря вечной мерзлоте – промёрзшему брюху горы, пещере, которая начинается прямо тут, за обшивкой стены. Поэтому и пахнет здесь сыростью, погребом. Но ещё не Ямой. Яма пахнет иначе, не перепутать ни с чем. С закрытыми глазами, в темноте сразу поймёшь, где ты находишься – уже там или ещё тут. Потому что ледник – преддверие, предчувствие Ямы. А всё настоящее, подземное, с нутряным мраком и холодом, со сталактитами и сталагмитами, с серебряной изморозью и паром изо рта, и даже с духом Белой Девы и другими спелеологическими байками – всё это дальше, за дверью.
Коля отпер её вторым ключом так же быстро, как входную, открыл и втянул Ника за собой.
Дверь захлопнулась, отрезая их от мира.
Пять крутых ступенек в узком и низком проходе – и они в Яме.
Коля врубил фонарик, осветил себя снизу.
– Добро пожаловать домой, – прорычал жутким голосом.
В жёлтом свете его лицо было счастливым и безумным – но совершенно своим.
Тут-то Ника и отпустило.
2
С фонариком Коля, конечно, придуривался: в первой галерее свет был. И не просто свет, а настоящая профессиональная подсветка: светодиодная лента вдоль тропы, разноцветные прожекторы, выхватывающие самые красивые сталактиты и рисунки мерзлоты на стенах. Галерея огромная, высокая, как какой-нибудь старинный храм. Ник и чувствовал себя здесь схоже – как в древнем, величественном сооружении. Только круче, потому что человек к нему руку не приложил. Почти не приложил: вот ступеньки при входе и сам вход – это да, это пришлось вырубить. Потому что изначально вход в пещеру был просто провалом, который открылся в далёком девяносто восьмом году при реконструкции ледника, когда деревянная обшивка стены сгнила и обвалилась. Ник сто раз слышал эту историю, и от Фролыча, и от деда, и она его всегда завораживала: только представить, что во всё это великолепие вела обычная дыра! А когда самый смелый сунулся туда, то попал в настоящий храм. От этой мысли у Никиты голова кружилась.
Смелым оказался, разумеется, Фролыч. Тогда ему было, как Нику сейчас, тринадцать, он помогал отцу-реставратору на работе во время летних каникул. Так он в Яме и застрял, как мама шутила. Она имела право так шутить – они с Фролычем были одноклассники.
В общем, свет в первой галерее был не яркий, а мягкий, таинственный, он подчёркивал размеры пещеры, но не убивал её загадочности и глубины. Однако сейчас они, конечно, всю эту красоту включать не стали. Им хватило дежурной лампочки у входа. Она выхватывала из мрака ступеньки и площадку перед ними, её называли сенями. Тут стоял стул, на который обычно садился смотритель, если в пещеру спускалась экскурсия, а подальше – большой железный шкаф-пенал, в котором хранилось всякое нужное: аптечка, спаснабор, тряпки и веник, электрический чайник на пол-литра и даже никогда не мытый, в коричневых чайных разводах стакан с идиотским рисунком и надписью «Зайка моя».
Вот там-то Коля и сложил необходимые для спуска вещи.
Ник присвистнул, когда увидел, насколько тот хорошо подготовился. Тут было два набора термобелья, тёплая флисовая куртка, комбез – его Коля явно свистнул в секции, ему тыща лет, – две каски с фонарями и огромный мешок с железом – обвязки, карабины. Моток верёвки лежал отдельно. Даже тёплая шапка и флисовые перчатки, тоже две пары, были тут же, Коля и про них не забыл, хотя часто в секции ребята забывали – и тогда Фролыч мог снять с маршрута и не пустить в Яму («Отморозитесь, а мне отвечай!»).
– Одевайся, а то дуба дадим, – кинул Коля сухо.
Это было правдой – после улицы они уже успели порядком остыть в леднике, где обычно плюс пять, а здесь, в пещере, ещё холодней – стабильные в любое время года минус три градуса в первой галерее. Дальше теплее, но здесь – холодильник.
– Сам смотри, что тебе подойдёт, тут один набор побольше, другой поменьше, я же не знал, насколько ты вырос, – говорил Коля, пока Ник разворачивал и прикидывал термуху. Сам же приставил к шкафу стул, залез и снял оттуда набитый доверху рюкзак с его собственной, проверенной и подогнанной снарягой. Снаружи к рюкзаку была прикручена каска.
– А я уж подумал, что мы ещё кого-то ждём, – пошутил Ник. – Комбез у меня дома, кстати, свой лежит. Ты бы сказал.
– Если бы я сказал, ты бы мне весь мозг выел: куда да зачем. И так попытался уже. – Коля усмехнулся, быстро натягивая комбинезон прямо поверх спортивных штанов, в которых пришёл. Он уже стал снова свой, как будто сбросил с себя всё наносное. Ник знал это свойство пещеры: здесь люди становились сами собой. Или просто он их здесь начинал понимать лучше, чем наверху, в шуме города и при дневном свете. Тут всё лишнее отступало, человек становился проще и понятнее, сразу было видно, чего от кого ждать и насколько перед тобой надёжный экземпляр, а с кем лучше в одну связку не становиться.
С Колей они уже не раз были в одной связке, и застревали на стенах, и даже терялись в переходах, было дело – но он был надёжный, понятный. Настоящий друг, короче.
– Ты и сейчас мне ничего не собираешься объяснять? – спросил Ник. Он уже влез в комбез и выбирал каску. Первая ухнула сразу на нос, несмотря на тёплую шапку, которую он надел вниз, вторая села лучше.
– Терпение, только терпение. Остались метры. – Коля застегнул все кнопки и клапаны, подтянул ремешок на шлеме и попрыгал, проверяя снарягу. Сапоги гулко бухали на камнях. – Бери бухту, – он кивнул на верёвку, – а я всё остальное. – Он погрузил в рюкзак пакет с железом. Там звучно отозвалось пластиком. – Вода. Две по пол-литра, тебе и мне. На всякий. А всякий, как известно, бывает разный, – выдал он одну из многочисленных фролычевских присказок. – Всё, погнали. Врубаю дальний.
Развернулся и пошёл по набитой тропе вперёд – ко второму гроту. Луч фонарика прыгал по мерцающим стенам, а потом наглухо утонул в чёрной бархатной пустоте.
Bepul matn qismi tugad.
