Kitobni o'qish: «Нарисуй мне бурю»
Глава 1
Первым на аукционе продали звук дождя.
Три минуты по черепице, два удара по водосточной трубе и тихое, почти человеческое облегчение земли, в которую наконец проникла вода. Колокольчик с записанным дождём был величиной с детский кулак. Когда госпожа Восс ударила по нему серебряной палочкой, по залу прошёл запах сырого камня, хотя пахнуть звуку не полагалось.
Сиена Каделли закрыла глаза. На миг ей показалось, что она стоит на крыльце мастерской, босиком, и первые капли попадают ей на ступни.
Потом колокольчик умолк.
— Три минуты, — с благоговением произнесла аукционистка. — Подлинный дождь над южными крышами Ауретты. Ни одна нота не повторяется.
Сухой четвёртый удар прозвучал, когда Восс уже опускала палочку.
В зале никто не вздрогнул. Сиена оглянулась, уверенная, что сейчас кто-нибудь начнёт задавать вопросы. Но дамы переговаривались, мужчины улыбались, а старик в первом ряду вытирал уголки глаз платком.
На фарфоровом боку проступила тонкая белая черта: незамкнутый овал, словно кто-то хотел нарисовать петлю и передумал за миг до последнего мазка.
Сиена едва удержалась, чтобы не подойти ближе.
Она знала три способа заставить рисунок двигаться и семь — заставить его молчать. А как провести линию без краски? Черта на колокольчике была не царапиной. Она светилась там, где на фарфор падала тень.
Аукционистка накрыла лот бархатом. Неправильный знак исчез.
— Шесть тысяч солнечных марок! — объявил кто-то.
Сиена едва не присвистнула. Столько мастерская зарабатывала почти за два года — если работать даже по воскресеньям.
— Чудовищно, — прошептала женщина рядом.
— Именно, — не выдержала Сиена.
— Видите этот футляр? — продолжала соседка. — К такому дождю подобрали совершенно неприличный розовый бархат.
Сиена отвернулась, пока не наговорила лишнего.
Под стеклянным полом Дома Семи Террас скользили огни лодок. Вдоль колонн струились золотые ручьи. За их прохладу платили отдельно, и стоило гостю с погасшим знаком на запястье протянуть ладонь к золоту, как воздух возле его пальцев теплел. На Сиену, что втайне её огорчало, жемчужные рыбы из оркестровой фрески тоже не смотрели. Они кривлялись только тем скрипачам, которым было чем заплатить за шутку.
В другой вечер она постаралась бы сперва рассмешить рыбу. Сегодня в складке лифа хрустнул прижатый к ребру сухой лист.
За сто двадцать миль к северу лежал Серраве. Сто шестнадцать дней без дождя. Сиена знала число наизусть и больше никогда не собиралась его забывать. Местные художники прислали ей письмо с виноградным листом. До Сиены он дошёл сухим. Под листом неровными буквами было выведено: «Он был зелёный». Ни подписи, ни просьбы спасти мир — только уточнение, каким лист был прежде.
В её запертой мастерской уже год стояло на мольберте незаконченное полотно: два синих русла по краям и полоса чистого холста между ними. Сиена назвала его «Небо без владельца» и безуспешно пыталась придумать рисунок, который позволил бы дождю идти туда, где он нужен, без покупки и печати. Она так и не нашла последнего мазка.
Сиена взяла с собой сухой лист. Он лежал за подкладкой лифа, рядом с планом здания и тремя крошечными ампулами краски. Если план сработает, через несколько часов над Серраве пройдёт гроза. Если нет — её выведут отсюда в наручниках, в великолепном тёмно-алом платье, которое она арендовала на два дня.
Платье она собиралась вернуть целым.
Карта здания попала к ней месяц назад без имени отправителя. На ней были точно указаны направления ветра, аварийный сток и едва различимый обходной контур постамента, на котором выставляли погодные лоты. Сиена дважды проверила цифры. Всё совпало. Это её и беспокоило: бесплатные схемы обычно лгали либо на первой странице, либо на последней.
У почтового окошка Сиена уже брала перо, чтобы написать художникам и спросить, сколько в Серраве осталось зерна на посев. В углу конторы висело расписание. Ответ пришёл бы на следующий день после торгов. Она положила перо. Позже она много раз возвращалась мысленно к перу, лежавшему поперёк пустого листа.
— Вы удивительно внимательно смотрите на потолок, синьора.
Мужчина у перил произнёс это так буднично, словно оба пришли сюда работать и теперь вместе дожидались расчёта.
Он был высок, одет в тёмно-синий сюртук без парадной россыпи драгоценностей и держал бокал, из которого явно не пил. У него были спокойные глаза человека, умеющего находить трещины в вещах, прежде чем те расколются. На правом указательном пальце осталась тонкая полоска настоящей золотой краски. Не украшение — след работы.
— Потолок мне понравился, — ответила Сиена. — Пытаюсь понять, сколько стоит весь целиком.
— Зависит от того, сколько людей стоит под ним.
— Какая невыгодная единица измерения.
— Зато почти всегда оказывается правильной.
По прозрачному куполу проплыла нарисованная комета. Она на мгновение изменила направление, словно прислушиваясь к их разговору, и уплыла дальше.
— Вы служите в Палате погоды? — спросила Сиена.
— Иногда. По большей части я разбираюсь с тем, что натворили её самые усердные служащие.
— Специалист по неприятностям?
— По их весу.
— И тяжёлые неприятности часто падают с неба?
— Сегодня надеюсь обойтись без них.
Сиена заметила, как он посмотрел на её перчатку. На внутренней стороне большого пальца оставалась синяя пыль, которую никакая мыльная вода не брала до тех пор, пока художник не закончит работу.
— Вы пишете водой, — сказал он.
Она вскинула подбородок.
— А вы слишком внимательно рассматриваете дамские руки.
— Только когда вижу на них след незаконной смеси.
Улыбка у него была едва заметная, почти досадная — словно он сам не планировал эту беседу и уже немного жалел, что она его забавляет.
— Тогда вам не следует стоять рядом со мной, — ответила Сиена.
— Именно это я и собирался предложить вам: отойдите от центрального постамента.
Он сказал это без угрозы. Оттого слова прозвучали хуже, чем приказ.
— Почему?
Мужчина проследил за взглядом Сиены, обернулся на служебную дверь и не ответил сразу.
— На пол насыпали канифоли. Видите белую кайму у служебной двери? Рабочие ждут, что придётся вести людей по мокрому стеклу. А гостям сказали, что вечер будет ясный.
Его позвал распорядитель с чертёжной пластиной. Мужчина перебрался через канифоль длинным шагом. Сиена поскребла пол носком бальной туфли. Крупинки приставали к подошве и удерживали её на стекле. Она встала в самую гущу канифоли, переминаясь с ноги на ногу, пока обе туфли не перестали скользить.
✦
В девять музыка оборвалась посреди вальса. На поднявшемся из пола постаменте появился стеклянный колпак, внутри которого жила гроза.
Пятьдесят две минуты ветра, воды и грома поместились в сосуде размером с арбуз. Молния то и дело билась о стенки колпака и расползалась по стеклу жилками льда. Облако меняло форму не по воле аукционистки: то притворялось маленьким белым барашком, то собиралось в угрюмый кулак.
— Лот сорок седьмой, — торжественно объявила госпожа Восс. — Полные права на грозу над заливом Орель. Покупатель выбирает время и место её выпуска. Подлинность подтверждена Палатой погоды.
Пока осматривали лот, рабочий встал на колено поправить возле постамента золотую накладку. Звонко брякнула в ящик неисправная скоба. Противоположный край площадки на палец просел. Сиена вспомнила школьную задачу: алым изменить нажим, синим направить воду, золотом привязать новую дорогу к существующей опоре. Последнюю часть задачи преподаватель проверял просто. Сажал ученика туда, откуда тот собрался взять ветер. Там и предлагал объяснить, какая погода достанется тем, кто платит за чужое солнце.
— Начальная цена — восемь тысяч марок.
Сиена встала вместе с желающими осмотреть колпак. По приглашению на имя синьоры Белларди, которое Сиена сама нарисовала до последнего завитка печати, её пропустили без возражений. Защитные круги на постаменте шли один под другим, как годичные кольца дерева.
Три замка. Двенадцать соединений. Под нижним — золотая линия аварийного стока. Всё как на присланной схеме.
Почти.
Ставки успели подняться до шестнадцати тысяч. Неподалёку стояла женщина в серебряной маске. Её платье не отражалось в полированном полу, хотя ноги отбрасывали тень. Сиена заметила это лишь потому, что искала глазами ближайший выход.
Женщина чуть повернула голову.
Внутри колпака маленькая гроза повернулась вместе с ней.
— Двадцать тысяч, — донеслось от незнакомки. Сиена увидела, как её губы шевельнулись с опозданием, когда голос уже смолк.
Аукционистка отозвалась прежде, чем успела опуститься рука с табличкой:
— Двадцать тысяч впервые!
В отражении колпака вместо серебряной маски дрожал косой дождь.
Сиена отвела взгляд. Её сердце ударило слишком громко.
Пора.
Сиена приподняла край колпака ровно настолько, чтобы кончик спрятанной кисти коснулся нижнего круга. Тонкая синяя дуга легла на металл. Алый штрих указал ей направление — прочь от зала, к настоящему ветру над бухтой.
Она успела подумать, что всё получилось на удивление просто.
И тут колпак запотел изнутри.
На стекле проступило крохотное изображение детской ладони. Пять мокрых отпечатков, будто кто-то приложил руку изнутри. Кисть Сиены не двигалась. Никакой художник в зале не мог добраться туда через защиту.
Детская ладонь медленно стёрла её синюю дугу.
Сиена замерла.
Вместо стёртой дуги детская ладонь вывела свою — белую, незамкнутую.
— Двадцать тысяч дважды, — сказала Восс.
Сиена отпрянула, но было поздно. Алый пигмент потянулся к белому так жадно, словно две линии узнавали друг друга.
В стекле что-то щёлкнуло.
Пятьдесят две капли поднялись над колпаком, выстроились в неровную цепь и на одно мгновение замерли. Сиена по привычке сосчитала их: первая, вторая, третья…
Первые семь развернулись остриями к потолку.
Остальные сорок пять — к стене, на которой висела большая картина с морским закатом.
— Третий… — начала Восс.
Из колпака донёсся голос.
— Не продавайте, — сказал он.
Голос был детский и очень спокойный, будто ребёнок устал повторять просьбу.
Тогда капли разошлись в разные стороны.
Семь устремились вверх, и дождь обрушился на потолок снизу. Сорок пять вошли в закатную картину, как в воду, и исчезли. На полотне на миг открылось чужое место: не море, а растрескавшаяся сухая площадь, человек с пустым кувшином, виноградные лозы с облетевшими листьями. Затем всё снова стало нарисованным закатом.
— Замечательное зрелище! — восторженно объявил кто-то.
Сиена почувствовала, как её охватывает ужас.
Она не посылала капли в картину.
И уж точно не рисовала ребёнка внутри стекла.
— Лот сорок седьмой… — повторила аукционистка.
Но купол отозвался ей четвёртым ударом невидимого колокольчика.
Драгоценные рыбки сорвались со своих нарисованных волн. Их чешуя, ещё недавно жемчужная, стала белым порошком; рыбки превращались в беспорядочные мазки и бились о стены. Искусственные ручьи на колоннах перестали давать прохладу. Одновременно погасли сотни золотых линий в полу — не декоративные, а несущие, благодаря которым террасы висели над морем.
Один гость засмеялся. Под ним треснул стеклянный квадрат.
Сиена успела схватить его за локоть. Мужчина был так тяжёл, что они оба сели на пол. Внизу между трещинами мерцали огни порта, похожие на рассыпанные монеты.
— Вы что творите? — закричал он.
— Спасаю вас от долгого падения. Не мешайте.
Где-то у кухни ударили в двери. Обратный дождь шёл по колоннам, выбивая из золотой краски слой за слоем, словно смывая с здания чью-то тщательно нарисованную уверенность.
Капли падали вверх. Но ещё страшнее было другое: на каждом мокром стекле проступало чужое небо.
В одной оконной раме стояла белая сухая жара. В другой над невидимым полем кружил пепел. В третьей виднелось такое синее небо, какого Сиена никогда не видела над Ауреттой. Каждое отражение было на миг живым; потом его перехватывал новый слой воды.
Дождь словно показывал все места, мимо которых его когда-то увели.
— Сколько там людей? — спросил мужчина за её спиной.
Сиена подняла голову.
Незнакомец у перил стоял на расколотом краю галереи. В руке у него был металлический футляр с белым стирающим мелом. Он смотрел не на неё, а на запертую стеклянную дверь над залом. За дверью били ладонями по прозрачной перегородке трое работников кухни.
— Трое, — ответила Сиена.
— Четверо. Один ниже, за лестницей.
Он заметил то, чего не заметила она.
— Постамент связан с опорами, — сказала Сиена. — В нём был чужой белый штрих. Если стереть его целиком, терраса рухнет.
Мужчина посмотрел на неё так резко, будто наконец услышал знакомое слово.
— Вы видели белый?
— Он сам появился на стекле.
— Тогда не прикасайтесь к нему.
Купол содрогнулся. В воздухе раскрылась длинная вертикальная трещина, и с верхнего яруса посыпалась сухая штукатурка.
— Нам осталось примерно шесть минут, — сказал незнакомец.
— Вы всегда объявляете это так спокойно?
— Только когда счёт идёт на минуты. На секунды у меня голос хуже.
Он протянул ей руку, чтобы помочь подняться, и тут Сиена заметила на его запястье ожог, похожий на старую золотую линию, которую пытались стереть слишком поздно.
— Вы Эверт? — выдохнула она.
Мужчина чуть скривился.
— Лоран. Фамилию оставим для разбирательства.
Лоран Эверт. Капитан небесного флота, мастер стирания, однажды посадивший повреждённый грузовой остров в море вместо того, чтобы позволить ему упасть на порт. Сиена изучала этот случай по обрывкам газет и ненавидела его результат: несколько деревень лишились погоды, когда он сбросил нагрузку на нижние воздушные потоки.
Но тот остров не рухнул.
— Я думала, вы на другой стороне, — сказала она.
— Здесь все на одной стороне стекла. Пока оно держится.
Сиена посмотрела на двери кухни. За ними один из работников старался удержать на ногах мальчика в форменном жилете. Он был слишком маленький для ночной смены. Сиена вдруг вспомнила Серраве и засохший виноградный лист: «Он был зелёный».
— Я могу вывести воду к аварийному стоку, — сказала она. — Но линия пойдёт по внешней галерее.
— Она треснула.
— Знаю.
— И северный ветер усилится через минуту.
— Знаю.
Лоран убрал футляр с мелом в карман.
— Значит, мы оба в курсе, что это ужасная идея. Ведите.
— А мальчик на кухне?
— Я открою кухню. Вы придумаете, как удержать стекло.
На первом повороте под подошвой захрустела канифоль. Капитан, который всю жизнь, казалось, только и делал, что находил трещины, сейчас обеими руками держал дверь, пока она проходила. Лицо у него от напряжения сделалось старше.
✦
По служебной лестнице текла вода, только не вниз, а прямо навстречу бегущим. Несколько шагов они сделали, прикрывая лица руками: капли летели в нос и рот. За стеклянной стеной огни города светились так мирно, что Сиена почти возненавидела их.
На площадке Лоран приложил белый мел к дверному шву. Он не стал стирать весь защитный рисунок — вычеркнул лишь один поворот, прижав ладонь к стеклу, чтобы напор воды не вывернул раму. Дверь раскрылась наружу.
Мальчик, державшийся за ручку, чуть не упал ему под ноги.
— На лестницу! — велел Лоран. — И держитесь друг за друга за локти, не за руки. Если потянет вверх, так крепче.
Он говорил так, будто давал инструкцию, как пройти по мокрой мостовой. Люди подчинились.
За стеклом осталась молодая посудомойка. Её ногу зажало перевёрнутой тележкой. Лоран шагнул к ней и замер. Невидимая струя тянула тележку к куполу, и стоило поднять её, как девушка взлетела бы вместе с водой.
— Я задержу поток, — сказала Сиена.
— У вас осталось сколько алого?
— На два мазка. Если не дрожать.
— Тогда лучше не дрожите.
— Чрезвычайно полезный совет, капитан.
Она обмакнула кисть и вывела два коротких, грубых штриха прямо на мокром стекле. Отпечаток не был красив. Пигмент лёг неровно, с рваными краями. Но сама вода на миг застыла, удерживаемая не волей художницы, а внезапно изменённой скоростью.
Лоран поднял тележку. Девушка выдернула ногу и упала ему на грудь. Он вытолкнул её к лестнице.
— Бегите!
Алый штрих побледнел. Капли зашевелились.
— Ещё один? — спросил Лоран.
— Нет.
Сиена с ужасом увидела: последние частицы краски ушли в белую петлю, проступавшую под слоем золотого лака. Не просто в опоры. Белая линия как будто собирала её действия, запоминала каждое движение кисти.
— Она учится, — сказала Сиена.
— Кто?
Сиена не ответила. Она ещё сама не знала, к кому относится это слово.
Снаружи дождь шёл по каменной стене вверх. Сиена упала перед аварийным сливом на колени. Что-то царапнуло её под коленом. Она перенесла вес на другую ногу и провела пальцами по золочёной накладке. Короткая поперечная насечка. Странно знакомый наклон. Ученической пилкой такую черту делают на гладком дереве, а это был точный, вплоть до заусенца, след в золоте.
Можно было сейчас счистить плёнку и рассмотреть, что под нею. За стеной девушка с кухни всё ещё никак не могла вдохнуть. Сиена отогрела во рту озябший палец и нащупала слив. Разглядеть, как он устроен, она успеет уже после того, как всё в нём испортит.
Она открыла ампулу с синим.
Первый мазок лёг вдоль старой щели. Капли склонились к нему. Второй обозначил поворот к морю. Воздушная река дёрнулась, как живое существо, которому указывают на дверь, и часть воды наконец потекла вниз.
Изнутри здания донеслось облегчённое «ах».
Сиена почти улыбнулась.
Но в этот момент в наружной стене проступил белый незамкнутый овал.
Не на камне. Под ним.
Он был похож на букву, которую кто-то держит на языке и не может выговорить.
Вода разделилась. Одна часть последовала за новым синим руслом, другая поползла обратно к залу. Белая петля повторила Сиенин поворот с невозможной точностью. Словно невидимая рука изучила только что нанесённый мазок и тут же нарисовала его с изнанки.
— Эверт! — закричала Сиена. — Мне нужен ваш мел!
Лоран появился в проломе стекла, мокрый и бледный. Одним взглядом он оценил треснувший сток, потоки и петлю.
— Если стереть её целиком, купол лишится опоры.
— Не целиком. Только тот участок, где она повторяет мою линию.
— Тогда вы потеряете и своё русло.
— Только если не успею его переместить.
Лоран вытащил мел.
— Куда?
Сиена посмотрела на залитую водой внешнюю галерею, на исцарапанный стеклянный слив, на своё отражение, рваное и бесцветное.
Она вспомнила незаконченный холст в запертой мастерской. Два синих русла по краям. Между ними — белое, ничем не закрашенное пространство. Весь год ей казалось, что именно здесь в картине чего-то не хватает. Сейчас впервые пришла иная мысль: что, если именно оно и было главным?
— В промежуток, — сказала она.
— Какой?
— Между дорогами. Не будем указывать дождю, куда идти. Освободим место, где он сможет выбрать.
— Так это не работает.
— По учебникам — нет.
— Если вы ошиблись…
— Люди под нами всё равно упадут. Дайте мне десять секунд.
Лоран сжал мел так, что тот хрустнул.
— Семь, — сказал он. — Остальные три я потрачу на выход.
Она хотела возразить, но ему уже нечего было объяснять.
Сиена провела ногтем по ещё не закрепившемуся синему пигменту, сдвигая его с края стока. Вместо замкнутого русла получились две неровные линии, между которыми оставался узкий просвет. Сама вода на мгновение испугала её — она зашевелилась, как будто сопротивляясь отсутствию прямого приказа.
На третьей секунде белая петля начала копировать рисунок.
На четвёртой Лоран приложил мел к тому месту, где копия касалась настоящей краски.
Пятая секунда. Белая линия всё не исчезала.
Сиена схватилась за его запястье.
По коже у обоих пробежал холодок, будто они одновременно коснулись снега, упавшего посреди лета. Из-за плотных облаков не могло быть видно ни одной звезды — и всё же между их руками вспыхнула крошечная белая искра.
Сиена хотела отшатнуться, но Лоран сжал мел крепче. Сиену он не держал. И сделал то, чего никто не делал на её глазах: не стёр краску, а разорвал связь между двумя одинаковыми рисунками.
Тоньше волоса.
Вода замерла.
Одна капля держалась на волоске между их пальцами. Потом отлипла. Семь минут дождя обрушились в море, пройдя мимо аварийного стока. Прозрачная река у стены стала мелеть, показались ржавые головки скоб. Там внизу, где ударила вода, рыбацкую лодку резко поставило носом к ветру.
Внизу люди закричали — уже от облегчения.
По заливу разошлись круги. На один короткий миг каждая волна светилась цветом, которого не было в палитре ни одного художника Ауретты: не белым и не золотым, а цветом самого пространства между ними.
Сиена не смогла бы повторить этот оттенок, даже если бы у неё было сто лет и все краски мира.
Когда свет погас, она обнаружила, что всё ещё держит Лорана за запястье.
— Вы можете отпустить, — произнёс он.
— Могу.
— Тогда почему не отпускаете?
Она посмотрела на его руку. Между пальцами по-прежнему мерцало крошечное белое зерно света. Оно погасло, когда Сиена разжала ладонь.
— Проверяла, живы ли мы, — сказала она.
— И каковы результаты?
— Вы ужасно разговорчивы для человека, которого чуть не размазало по морю.
Он коротко рассмеялся. Смех показался ей неуместно приятным.
Сиена отвернулась первой.
— Вы видели, как она повторила линию?
— Видел.
— А чей был детский голос?
— Не знаю.
Он не произнёс «вам показалось». И за это Сиена была готова простить ему половину раздражающих замечаний.
Внутри дома кто-то начал аплодировать. Несколько дам решили, что катастрофа была частью роскошного представления. Поварёнок, которого они спасли, заплакал на лестнице, потому что никак не мог найти второй ботинок.
Сиена подошла к нему, присела и помогла мальчику выровнять дыхание. Мальчик на секунду вцепился ей в воротник.
— Я думал, нас не выпустят, — сказал он.
— Мы тоже так думали, — ответила Сиена.
— Но вы нас выпустили.
Он отпустил платье, оставив на дорогом шёлке чёрный отпечаток мокрой ладони. Сиена не стала его стирать.
Она обещала себе вернуть платье целым. Теперь это казалось особенно глупым обещанием.
✦
Госпожа Восс вышла к ним с двумя стражниками и сухой папкой. На её серебряной юбке не было ни одного пятна. Сиена смотрела на это дольше, чем следовало. В зале испорчены фрески и дорогие столы, на кухне едва не погибли четверо, а хозяйка аукциона вышла в сухом платье.
— Капитан Эверт, — сказала Восс. — Мне нужен ваш рапорт о повреждении сорок седьмого лота.
— Вам нужен врач для работников кухни, — ответил он. — А затем мастер, который проверит все опоры.
— Разумеется. Но сначала — имущество Палаты.
— В первую очередь — люди.
Восс впервые посмотрела на Лорана без положенной любезности.
— Мы оба знаем, кому принадлежит это здание, капитан.
— А я знаю, на кого оно почти упало.
Сиена не стала вмешиваться. Перед глазами у неё всё ещё стояли сорок пять капель, ушедших в картину с закатом. Капли исчезли так легко, что никто, кроме неё, не заметил их ухода.
— Где покупательница в серебряной маске? — спросила она.
Восс повернулась к ней.
— Какая покупательница?
— Та, что предложила двадцать тысяч.
— Последняя ставка была шестнадцать.
— Я слышала сумму собственными ушами.
— Тогда вы могли бы подтвердить её в реестре, если бы она действительно прозвучала.
Она открыла папку. Строка сорок седьмого лота заканчивалась на шестнадцати тысячах. Ниже был чистый лист. Не зачёркнутый и не исправленный — гладкий, нетронутый. Сиена провела ногтем по краю, надеясь на выступы стёртой краски, но бумага словно никогда не принимала новых чернил.
— Ваша ставка исчезла, — сказал Лоран тихо.
— Не моя.
— Именно поэтому я и беспокоюсь.
Восс захлопнула папку.
— Синьора Каделли, мне известно, под каким именем вы вошли. Я посоветую вам не усугублять положение.
Сиена почувствовала укол холода. Настоящее имя она не называла хозяйке аукциона.
— Откуда вы…
— У нас отличная служба безопасности. Иногда даже чрезмерно старательная.
Восс велела стражникам сопроводить Сиену к выходу. Лоран встал между ними, но не заслонил её собой, а обратился к обоим как к подчинённым:
— Свидетельница неисправности центрального контура идёт со мной. Вся ответственность на мне. Папку сохраните под двойной печатью.
— Вы не имеете права… — начала Восс.
— Я имею право задержать любое разбирательство, пока не подтверждена безопасность воздушной опоры. И, как вы заметили, сегодня это право мне пригодилось.
Он взял Сиену за локоть — не удерживая, а показывая путь к выходу.
Восс улыбнулась так холодно, что Сиене захотелось найти на её лице маленькую трещину и узнать, какая краска проступит из-под неё.
— В таком случае вам обоим придётся отвечать за доставку, — сказала она.
— Какую доставку? — спросила Сиена.
— Зерна, разумеется. Сорок седьмой лот обеспечивает сделку с Серраве. За право на последнюю гарантированную грозу сезона поставщик везёт муку и зерно. Сорвите платёж — и он получит груз обратно.
Восс развернула лист. Всего две строчки внизу, написанные другой рукой. В случае остановки торгов поставщик оплачивал одни сутки стоянки. По истечении суток кладовщик вправе вернуть ему зерно. Два слова заставили Сиену прочесть всё ещё раз: «при свидетелях». Пока у неё не было даже имени человека, которому предстояло открывать тот склад.
— Но сам Серраве согласился на залог?
— Такой рачительной вам следовало быть до девяти часов, милочка. Теперь у вас на руках складская ведомость.
Что именно соглашались купить голодные люди и что продавала от их имени Палата, ещё предстояло выяснить. Судно, однако, существовало. С него снимут сходни завтра вечером. Сиена запомнила номер причала.
— И вторую страницу договора покажете, — сказал Лоран.
Восс подняла бровь.
— Разумеется. Если она не промокла.
Затем ушла.
Сиена долго смотрела ей вслед. Её пальцы дрожали, но не от страха перед арестом.
— Не утешайте, — сказала она Лорану. — Я знаю, что натворила.
— Я пока не знаю, — ответил он. — Потому что в этом вечере нет ни одной детали, которая ведёт себя правильно.
Она посмотрела на него.
— Вы собираетесь меня оправдывать?
— Нет. Вы украли чужую погоду. И едва не погубили людей. Но я хочу понять, кто приготовил вам для этого правильный ключ.
Впервые за вечер ей захотелось рассказать правду целиком.
Она назвала Лорану своё имя и рассказала про письмо, засохший лист, три ампулы и схему здания, присланную неизвестным. Лоран слушал, не перебивая. Когда она упомянула белый обходной контур, его лицо посерьёзнело.
— Сегодня утром мне доставили приказ явиться в Дом Семи Террас, — сказал он. — Мой корабль должен был находиться в другом конце залива. Приказ был заверен золотой печатью Палаты.
— И вы пошли, потому что вас позвали?
— Потому что в приказе говорилось о трещине в несущем рисунке. Когда под этой крышей стоят люди, я предпочитаю проверить, верно ли донесение.
— Нас обоих привели сюда.
— Возможно.
Они стояли на площадке над морем. Снизу поднимался холодный воздух, пахнущий первой настоящей грозой за весь вечер.
Сиена развернула промокшую схему. Бумага была покрыта тонкими белыми волокнами. Возле постамента линия, раньше казавшаяся обрывочной, разветвлялась на две: алый нажим кисти и короткий белый штрих стирания.
Лоран дотронулся до страницы. Белая линия продолжилась без кисти — прошла через её палец, затем через его, словно бумага просто записывала то, что они уже сделали.
Оба отняли руки.
На полях проступило движение, которое Сиена сделала уже после того, как они выбрались: она стряхнула с рукава Лорана крупинки канифоли. Такой жест заранее не придумаешь. На бумаге крупинки падали с его рукава теперь, когда оба стояли неподвижно. Лоран подставил снизу ноготь. Рисованная крошка прошла сквозь палец и пропала в листе.
Воспоминание о серебряной маске заставило её выпрямиться. Женщина не отражалась в полу. Гроза поворачивалась вместе с её головой. Голос, назвавший цену, прозвучал раньше, чем у неё шевельнулись губы.
— Что, если мы ищем того, кто подстроил кражу, — сказала Сиена, — а настоящая загадка не в человеке?
Лоран молчал.
— Я видела её у постамента. Женщину в маске. Но в стекле отражалась не она. Там был дождь.
— Вы хотите сказать, гроза сделала ставку на саму себя?
— Я хочу сказать, что пока не понимаю, чего она хотела. И это пугает меня гораздо сильнее, чем чужая ловушка.
Он посмотрел в сторону аукционного зала. На мгновение показалось, что он снова собирается пошутить. Но Лоран лишь кивнул.
— Тогда не будем делать вид, что уже нашли ответ.
Сиена почувствовала к нему странную благодарность.
На мокром плане проступила новая линия. Она уходила от Дома Семи Террас не к Серраве и не к открытому морю, а к низким крышам её собственной улицы.
— Моя мастерская, — сказала Сиена.
— Почему туда?
— Там стоит незаконченная картина. «Небо без владельца». Два русла по сторонам и пустое место между ними. Я хотела придумать такой рисунок, который позволил бы дождю идти без покупателя и без печати.
Лоран резко повернулся к ней.
— Вы оставили незакреплённое полотно?
— В запертой комнате. Без последнего мазка. Оно не должно было работать.
— Кто-нибудь видел его?
— Никто, кроме меня.
Они оба посмотрели на белую линию, которая уже заканчивалась на изображении её мастерской.
Никто, кроме неё. И, возможно, того, что училось рисовать без кисти.
Со стороны нижнего города донёсся глухой стук.
Первый удар.
Сиена подняла голову.
Второй.
Городские колокола не били в этот час. На море тянулся ровный ветер, уличные фонари светили спокойно, а над Серраве, если верить последним наблюдениям, по-прежнему стояла жара. Но где-то среди крыш звучал тот самый фарфоровый колокольчик, с которого начался аукцион.
Третий удар.
Над мастерской Сиены появилось не облако, а чистое белое пространство, похожее на нетронутый грунт холста. Оно повисло над крышей и медленно начало растягиваться в обе стороны. По его краям проступили две синие линии.
Сиена узнала собственный рисунок.
— Этого не может быть, — сказала она.
Её картина была в комнате, за запертой дверью, под плотной тканью. Она рисовала её на обычном льне, а не на небе. Более того, недостающую центральную линию она так и не придумала.
Но теперь её рисовал кто-то другой.
Или что-то.
Белое пространство над мастерской дрогнуло. По его поверхности прошла лёгкая рябь, как по воде от упавшей капли. Затем в нём возникли сорок пять крохотных тёмных точек.
Сиена вспомнила сорок пять капель, исчезнувших в картине с закатом.
— Они не ушли к покупателю, — сказала она. — Они пришли сюда.
Точки развернулись в маленькие облака. Не копии одной грозы: каждое было иным. В одном сквозь прозрачный дождь проглядывала зелёная полоска; другое было цвета утреннего тумана; третье на мгновение озарилось единственной серебряной молнией. Они не собирались в одну бурю, а медленно расходились в стороны — над домами, мостами, мастерскими, над лестницами, по которым спешили рабочие поздней смены.
Ни одно не походило на тучки, которыми Сиена изображала дождь на заказ. Самое маленькое так мало обещало, что, пожалуй, заказчик потребовал бы отдать деньги. Сиена поймала себя на нелепом желании потрогать именно её.
И тут зазвенел четвёртый удар.
Сорок пять облаков одновременно остановились над городом.
На площади внизу девочка в старом пальто подняла руки. Одно облако, размером с большую книгу, плавно спустилось к ней. Ни печати Палаты, ни разрешения покупателя — только чужая ладонь и маленький кусочек неба, который впервые не принадлежал никому.
Из облака выпала одна настоящая капля.
Девочка засмеялась.
Сиена тоже едва не рассмеялась от облегчения. Столько месяцев она пыталась придумать способ освободить дождь, а теперь он сам нашёл дорогу к человеку, который не мог купить его ни за какие деньги.
Лоран, однако, не улыбнулся.
— Сиена, — произнёс он. — Посмотрите на купол.
Светящиеся знаки оплаченного ясного неба на запястьях аукционных гостей начали гаснуть. Один за другим. Затем золото побледнело на несущих арках нижнего города.
Сиена ощутила под ногами лёгкий крен.
— Почему оно забирает и опоры? — спросила она.
— Потому что опоры тоже нарисованы как чья-то собственность, — сказал Лоран. — И если новый рисунок не различает погоду и право владеть ею…
Он не закончил.
Над морем медленно заскрипел первый подвесной мост. Никакой гром не заглушил этого звука. Скрип был страшнее молнии — знакомый, человеческий, такой, каким скрипят плохо закреплённые двери и лестницы.
Девочка на площади ещё смеялась под крохотной тучей. Высоко за её спиной из первой опорной арки Южного моста выпал камешек и скользнул по внешнему краю. Сиене захотелось закрыть ребёнку голову рукой, хотя между ними лежала половина города.
Лоран протянул ей футляр с белым мелом.
— Я могу остановить распространение, — сказал он. — Но вы должны будете показать, где кончается ваш рисунок.
Сиена смотрела на сорок пять маленьких гроз. У каждой был собственный путь. И ни у одной не было конца.
— В том-то и дело, — произнесла она. — Я его не рисовала.
Из открытого окна её запертой мастерской вылетел узкий мокрый лист бумаги. Ветер поднял его выше мостов, прямо к Сиене. Лист прилип к перилам возле её руки.
Она узнала почерк. Это была копия письма из Серраве, только детская фраза изменилась.
Под нарисованным зелёным листом теперь стояло:
«Он снова зелёный. А как вернуть дождь?»
Сиена подняла глаза. Её собственный лист, спрятанный за подкладкой, оставался сухим и ломким. Кто-то ответил ей с другого конца мира — через рисунок, который она не закончила.
Мост за их спинами хрустнул. Лоран перехватил футляр с мелом, готовясь разорвать очередную опасную связь, и вдруг замер.
На белом минерале проступила синяя капля.
Сиена увидела, как она медленно пропитывает поверхность. Стирающий мел не содержал пигмента; он забирал краску из рисунка, а не отдавал её. Лоран зажмурился, словно проверяя собственное зрение, но капля уже скатилась по его пальцам, оставив на коже тонкую синюю дорожку.
— Лоран… Вы рисуете.
Он поднял глаза на сорок пять маленьких гроз, висящих над городом.
— Нет, — сказал он. — Кто-то рисует мной.
А затем его белый мел сам провёл первую линию по воздуху.
Сиена узнала изгиб. Это была вторая половина её незавершённого неба.
На Южном мосту кто-то продолжал катить тележку. Выбраться оттуда человек мог только сам. Сиена перегнулась через перила и крикнула ему, как кричат в чужое окно о пожаре.
Глава 2
Первой с Южного моста сорвалась тень.
Она отделилась от перил, словно мокрая ткань от стены, скользнула по фасаду булочной и упала в море. Через мгновение на воде возникло чёрное изображение моста — совершенно целого, с каждой заклёпкой, с цветочной тележкой посередине и с людьми, которых Сиена видела далеко наверху.
Сам мост ещё висел.
— Лоран, — сказала она. — Вы это видите?
— Видел, как падала тень. Не спрашивайте пока, почему тень тонет.
Белый мел в его пальцах продолжал чертить линию по воздуху. Точнее, пальцы сопротивлялись, белый стержень оставался неподвижным, а тончайший след уходил от него вверх, к сорока пяти маленьким грозам, разбредавшимся над крышами. Над мастерской Сиены зиял прямоугольник чистого белого неба — в точности такой, как незакрашенное пространство её картины «Небо без владельца».
Лоран с усилием переломил мел о перила. Один обломок ударился о камень; второй остался у него в кулаке.
Линия не оборвалась.
— Вот теперь у нас действительно неприятность, — сказал он.
— До этого она была светским развлечением?
— До этого я хотя бы понимал, чем её можно стереть.
Под ними закричали. Южный подвесной мост дёрнулся, прогнулся посередине, и цветочная тележка, чью тень Сиена только что видела на воде, поехала к прорехе. Женщина в сером пальто прыгнула за ней — не за цветами, а за мальчиком, вцепившимся в ручку.
— Двадцать, может, тридцать человек, — быстро оценил Лоран. — Два выхода. Один уже повреждён.
— Есть ещё третий.
Сиена показала вниз, где у старой пристани стояла грузовая барка. Её парус был сложен, а четыре причальных троса уходили к крану на берегу.
— Парус удержит порыв. Тросы передадут нагрузку крану. Если поднять середину хотя бы на локоть, люди успеют уйти.
— Барка стоит под чужим мостом, — заметил Лоран. — Откуда возьмём порыв?
— Возьмём существующий, с южного волнолома.
— Там пришвартованы рыбацкие лодки.
— Тогда сначала выведем рыбаков. Я помню третий закон: ветер, которого прибавилось здесь, должен убавиться где-то ещё.
Он посмотрел на неё внимательнее, чем на балу.
— Хорошо. Вы предупреждаете волнолом и ведёте ветер. Я освобожу кран и мост. Спасение не должно оказаться ещё одной кражей, синьора Каделли.
— Тогда не задерживайте меня, капитан.
Они побежали по лестнице. Сиена подхватила подол арендованного платья, которое утром собиралась вернуть без единой помарки. Теперь шёлк пах грозой, к подкладке прилип засохший виноградный лист из Серраве, а по краю тянулся чужой белый рисунок, которого она не наносила.
Ступени разъехались у неё под ногой. Лоран подхватил её за талию, удержал на мокром повороте и сразу отпустил.
— Вниз, — приказал он.
— Обычно после такого говорят, что рады знакомству.
— Вы получите все положенные любезности, когда под нами окажется твёрдая земля.
Сиена заметила в его голосе почти дружескую теплоту, хотя он по-прежнему обращался к ней подчёркнуто вежливо. Ответить она не успела: снизу уже доносился хруст металла.
✦
На причале пахло горячим железом, морской солью и только что испечённым хлебом. Соседняя булочная работала даже во время бедствия: из её дверей выбегали люди с полотенцами, вёдрами и горячими лепёшками для тех, кто выбирался на берег.
Мост висел над ними дугой, вывернутой не в ту сторону. Три золотые опорные линии были врезаны в каменные арки. Две почти погасли; третья звенела, как струна, которую натянули до предела.
Из толпы вышла невысокая женщина с седыми волосами, запорошенными мукой. На поясе у неё висели ключи. В руках она держала железный крюк.
— Кто здесь распоряжается? — спросил Лоран.
— Если нужен виноватый, ищите выше, — ответила женщина. — Если нужны люди, говорите со мной. Марта Веррен, старший мастер причала.
— Четыре троса. Все на барку. Освободить кран от имущественной печати, подтянуть низ моста. Сколько человек осталось наверху?
— Двадцать семь. Я считала, пока остальные кричали. Среди них шестеро детей. Кран частный; хозяин запретит им пользоваться.
— Хозяин сможет пожаловаться, когда мост перестанет падать.
Лоран вынул второй, уцелевший кусок белого мела. Он держал его за самый кончик, пока Марта объясняла, как устроен старый кран. Только после этого подошёл к золотой печати на основании.
— Стираю имя владельца на один подъём, — произнёс он достаточно громко, чтобы слышали рабочие. — Несущую вязь не трогаю.
Сиена заметила, как мел дрогнул в его руке. Синий след от предыдущего непроизвольного мазка по-прежнему проходил по белому камню. Лоран придержал стержень пальцами обеих рук, словно усмирял живую птицу.
— Уверены? — тихо спросила она.
— Нет. Поэтому и говорю вслух, что собираюсь сделать.
Мел скользнул по гербу владельца. С исчезновением последних букв кран не развалился, не засиял и не превратился в сказочное дерево. Он остался старым подъёмным механизмом с облупленной краской и заедающим зубчатым колесом. Просто теперь никто не мог остановить его чужой подписью.
— Впервые за двадцать лет вещь стала полезнее, чем её хозяин, — заметила Марта. — Ребята, за тросы!
Капитан барки обнимал свёрнутый парус. За зиму он заштопал на нём всю нижнюю шкаторину. Новой ткани ему не дадут до осеннего расчёта. Сиена видела, где кончилось полотно и где начались мука и керосин, сэкономленные ради каждого шва.
— У нас на мосту двадцать семь человек, — сказала Марта. — Ты можешь сохранить парус. Только тогда сейчас отойди, чтоб я увидела, за что ещё здесь можно зацепить.
Капитан посторонился. Сиена на всю жизнь запомнила, как Марта отвела от него глаза и в самом деле принялась искать другую опору. В конце концов капитан сам бросил ей один угол.
— Верхний шов пустите под ветер. Если уж рвать, то по моей штопке.
Сиена раскрыла походный футляр с красками. На стенке одной из трёх ампул синел след пигмента. Алого не осталось ни крупицы. Ветер упрямо давил на парус с неверной стороны.
— У меня больше нет цвета для силы, — сказала она.
Лоран достал из внутреннего кармана небольшую плоскую коробочку и протянул ей спрессованный алый пигмент.
— Один мазок на аварийное торможение. Небесный флот не носит с собой краску для красоты.
— Вы знали, что сегодня случится беда?
— Я надеялся, что мне пригодится только чувство юмора. Ошибся в обоих расчётах.
Она обмакнула кисть. Мазок требовал точности: нельзя было создать новый ветер, но можно было направить уже существующий порыв по другой дороге. Если взять давление с волнолома, к старым ступеням причала придёт высокая волна. Сиена обернулась к Марте.
— Сгоняйте людей с нижних настилов! Подъём воды через полминуты. Это моя цена за ветер.
— Поняла. Никого там не оставим!
Марта уже бежала, выкрикивая распоряжения. С волнолома ответили тремя короткими гудками: рыбацкие лодки отвели от места, где Сиена собиралась изменить ветер.
Сиена положила алый штрих на мокрый металл барки. Краска не вспыхнула, как на праздничных картинах, — она потемнела, впиталась в железо и заставила уже дувший ветер резко изменить нажим. Парус раскрылся. Тросы натянулись. Мост приподнялся всего на ладонь, но женщине с мальчиком хватило этого, чтобы выбраться из провалившейся середины.
По настилу побежали люди, держась за локти, как приказал Лоран. Сиена считала их про себя. Девять. Десять. Одиннадцать.
На двенадцатом парус побелел.
Не от света. С него исчезли швы, старые заплатки, соль, следы починки. Вещь теряла прожитую жизнь, становясь всё более безупречным изображением самой себя.
На железном фале проступила белая незамкнутая петля.
— Оно срисовывает наш парус, — сказала Сиена. — Но настоящую ткань удерживают не линии, а волокна. Если рисунок завершится, останется только видимость паруса.
— Какая нелепая заботливость, — сказал Лоран, появляясь рядом. — Кто-то решил усовершенствовать нас до исчезновения.
Появилась первая прореха. Сквозь совершенно белую гладь стало видно мачту.
На мосту ещё оставались люди.
Сиена попробовала стереть белую петлю ребром ладони. Краска была холодна, как речной камень. Под пальцами она не смазалась, зато на парусе исчезла ещё одна старая заплата.
— Не трогайте! — Лоран отдёрнул её руку. — Оно воспроизводит всё, что вы делаете.
— Тогда чем меньше мы будем делать, тем быстрее люди погибнут.
С другого конца причала раздался детский голос:
— А дождём нельзя?
У лестницы стояла девочка в слишком большом тёмном пальто. Над её головой плавало маленькое облако, одно из сорока пяти, и время от времени роняло по капле ей на ладони. Сиена узнала ребёнка с площади, которому достался первый свободный дождь. На мизинце девочки белел тонкий шрам, похожий на запятую. Мать девочки держала младенца, прижимая его к плечу, и не сводила глаз с повреждённого моста.
— Как тебя зовут? — спросила Сиена, отступая от паруса.
— Лея.
— Лея, ты звала это облако?
— Нет. Оно само пришло. Я только не стала прогонять.
Лоран посмотрел на белый, постепенно исчезающий парус, затем на мокрые руки девочки.
— Настоящая вода иногда смывает чужие краски, — произнёс он. — Но откуда нам знать, какие линии эта вода смоет вместе с ними?
— Не знаем, — ответила Сиена. — Поэтому не будем заставлять облако. И девочку тоже.
Она присела у сухого края лестницы, где Лея могла стоять в безопасности. Гроза не уходила от неё дальше вытянутой руки.
— Мне нужно попросить тебя об одном, — сказала Сиена. — Ты вправе отказаться. Видишь ткань? На ней появился рисунок, из-за которого она превращается в ничто. Если твоё облако захочет пролить на парус немного настоящей воды, мы можем попробовать смыть только этот рисунок.
— Но у меня нет кисти.
— И не нужно.
— А вдруг моё облако устало?
Сиена посмотрела на тёмные круги под глазами девочки, на руку её матери, настороженно лежавшую на плече дочери.
— Тогда оно отдохнёт. Мы придумаем другое.
Мать Леи кивнула, но крепче сжала её плечо. От этого кивка Сиене стало почему-то тяжелее, чем от всех приказов, слышанных за вечер.
Девочка подняла ладони к парусу. Сначала ничего не случилось. Ветер гремел полотном, на мосту кричали, где-то с трудом проворачивалась лебёдка. Сиена ощутила невыносимое желание схватить маленькую руку и показать ей, какое движение нужно сделать.
Она удержалась.
Лея поднесла ладони ближе одна к другой, как будто согревала в них птицу, а затем раскрыла их.
Капли не полетели по её приказу. Они скатились с пальцев, сорвались с края деревянной лестницы и потянулись вслед за ветром. Облако сместилось едва заметно; дождь попал на белый участок паруса.
Белая поверхность покрылась тёмными пятнами. Из-под идеального изображения вновь проступили настоящие узлы, пятна смолы и неровные строчки матросской починки.
— Работает! — крикнул кто-то с барки.
— Только там, где ткань намокла! — крикнула Сиена. — Остальной парус сейчас пропадёт!
Марта уже сорвала с шеи широкий рабочий платок. Она намочила его в море и бросила матросу.
— Сюда! Пускайте по парусу воду! Только осторожнее — не размочите канаты!
Ведро за ведром моряки поливали полотно там, где проступала белизна. Вода не творила новую ткань: она возвращала ткани то, что та успела потерять под чужим рисунком. Дождь мог смыть ложное изображение, но люди всё равно должны были удерживать настоящий вес.
Парус продержался ещё двадцать секунд.
Этих двадцати секунд хватило, чтобы с моста сошли последние семеро. Молодая женщина шла, прижимая к животу корзину с яблоками, а позади мальчишка лет двенадцати подталкивал её к выходу.
— Бросай корзину! — закричала Марта.
— Там не яблоки! — ответил мальчишка.
Сиена увидела под красными плодами тёмные мешочки с семенами. На одном была поставлена выцветшая печать Серраве. Мальчик так крепко прижимал к себе краешек мешочка, словно от маленького мешочка зависело всё, что он знал о мире.
Капитан барки рванул последний шкот.
Парус лопнул сверху донизу. Один из тросов выскочил из крюка и ударил по парапету. Камень раскололся у самых ног Сиены; Лоран заслонил её и Лею плечом. По его рукаву побежала кровь.
Южный мост просел, стукнулся о нижнюю опору и остался висеть криво, без людей. На воде, куда прежде упала его тень, от удара разошёлся единственный большой круг.
Сиена обнаружила себя на коленях у спасательной лестницы. Рядом смеялась Лея — тем нервным смехом, который приходит вместо слёз, когда страх уже прошёл, а тело ещё не знает об этом.
Её мать прижала девочку к груди. Сиена не стала подходить. Сейчас этим двум нужно было не волшебство, а возможность побыть друг с другом.
Марта пересчитывала людей, легонько хлопая каждого по плечу. Когда она дошла до двадцати семи, голос сорвался.
— Все, — сказала она. Потом повторила, будто сомневалась в собственном счёте: — Все.
Сиена подняла голову. У ног людей лежали обычные тени. Только у стены булочной ещё виднелась длинная полоса с зубцами мостовой решётки по краю. Она подползла к настоящему мосту и легла под ним, словно вспомнила, как должна работать.
— Лоран…
— Видел, — ответил он. — Позже.
Она посмотрела на его порванный рукав.
— Дайте руку.
— На сей раз мне удалось сохранить почти все пальцы.
— Это не ответ.
— Похоже, вы привыкли командовать.
— Только мужчинами, которые плохо делают вид, что им не больно.
Он подчинился. Ссадина тянулась от запястья почти до локтя, неглубокая, но широкая. Сиена распустила волосы, сняла ленту, смочила чистой водой из ковша у булочной и перевязала ему руку. Шёлк был арендован вместе с платьем. Теперь вернуть комплект без штрафа уже точно не удастся.
Лоран смотрел не на рану, а на её пальцы, осторожно натягивавшие ткань.
— Вы тратите дорогую вещь на человека, который намеревался вас арестовать, — заметил он.
— Не обольщайтесь. Я защищаю ваши пальцы. Они ещё могут понадобиться, чтобы спасти мой город от моего же рисунка.
— Разумное вложение.
Под шёлком дёрнулась мышца. Сиена чуть ослабила ленту. Лоран подтянул её обратно зубами. Его щека задела её пальцы, он тут же отстранился, но Сиена успела удивиться тому, какое горячее у него лицо.
— Когда в следующий раз будете смотреть под мост, — сказал он, — посмотрите сперва, где я стою. Я прикрыл вас и закрыл собой девочке выход. На два удара сердца она оказалась между моей спиной и краном.
Лея действительно дёргала его за пояс. Сиена тогда решила, что ребёнок хотел утешения.
— Если вы ещё раз так встанете, я толкну вас вбок.
— Только предупреждать не вздумайте. Иначе зачем мне нужен человек с другой стороны?
✦
У булочной Марта распорола алую сургучную лепёшку вместе с бечёвкой и сунула обломки в ладонь хозяину крана. Парус лопнул именно по старому шву. Две лодки сорвало с привязи, муку в промокших мешках можно было пускать на клей. Хозяин барки хотел знать, кто будет оплачивать новый парус. Писать жалобу на море он уже однажды пробовал.
На латунной линейке у крюка Сиена увидела ту же поперечную насечку, о которую ободрала колено у стока. Между ровными делениями линейки зиял пробел, поперёк которого и шла насечка. Предложили бы ей сейчас завязать глаза, она бы нашла пробел мизинцем. Две зимы назад она начертила для учеников причальной мастерской растяжку. Когда один порыв переставал держать груз, а следующего ещё не было, полагалось остановить ворот. Сиена нарочно оставила между мазками белизну, чтобы можно было заметить, как долго тяжесть лежит на человеческих руках. Удобная штука для учения. За рисунок заплатили тремя обедами.
— Откуда это? — спросила она.
— Линейку привезли с Террас вместе с тормозом. Линейки теперь к каждому подъёмнику дают. Вы лучше посмотрите, чей парус нам придётся покупать.
— У меня под скаткой для гравюр лежит угольный подлинник. Посылайте в мастерскую кого-нибудь со мной. Если это с моего листа, положите их на свет рядом. И передайте тому, кто будет чинить кран.
Марта перестала ждать уверений, что во всём разберутся. Оторвала от блокнота полоску. Сиена расписалась полным именем и написала, что разрешает взять чертёж. Марта завернула полоску и отдала причальному ученику.
Мальчишка, вытащивший с моста корзину, стоял возле булочной. В мокрой куртке он выглядел гораздо младше, чем прежде. По плечу у него тянулась свежая царапина, зато корзину он не выпускал.
— Почему ты не бросил её? — спросила Сиена, присев рядом.
Мальчик приподнял верхний мешочек. Под ним лежала деревянная бирка с выжженными буквами: «СЕРРАВЕ. ПРИЁМ ПОСЛЕ ОПЛАТЫ».
— Нас попросили отнести на склад, — сказал он. — Потом велели вернуть. Покупатель не подтвердил грозу. Я подумал… если зерно всё равно здесь, чего ему ждать?
— И ты понёс его обратно на пристань?
— У меня тётка в Серраве. Она в прошлый раз написала, что ест похлёбку из лозы. Я знаю, как это звучит. Мама говорит, что письмо сочинили, чтобы мы пожалели. Но я помню тётку. Она не стала бы сочинять про еду.
Мальчик крепко прижал мешочки к груди.
— Мне говорили, что если я отдам их без печати, в тюрьму отправят маму. У неё ключ от склада. Вот и не знаю теперь, что делать.
— А мать здесь? — спросила Сиена.
Женщина с корзиной всё ещё сидела на ступенях. Мальчишка кивнул на неё. У неё из-под передника свисала связка ключей. Она выслушала Сиену и замотала головой: Семнадцатый склад закрыт, в книге всё это зерно до последней горсти на ней, к утру пришлют надзирателя. Можно, конечно, отдать четыре мешочка прямо сейчас. Завтра хозяин назовёт воровкой её, а не даму в мокром шёлке.
Сиена уже доставала кошелёк. Потом спросила, кто может засвидетельствовать возвращение мешочков на склад до ночного пересчёта. Лоран указал на обороте складской бирки время, число мешочков и своё имя. Теперь у женщины был свидетель, который видел зерно до пересчёта. Сам Лоран измазал чернилами весь большой палец. Из всей поставки мальчику доверили эти четыре мешочка. Ему разрешили развязать один и проверить, не отсырело ли зерно. Когда он наконец разжал зубы на бечёвке, Сиена увидела на губе выступившие от натуги капельки крови.
— Я передам тебе весточку, как только узнаю, что с судном, — пообещала она.
— Матери передайте. Я днём учусь.
Они ушли с причала по узкой улице, где над булочными и рыбными лавками уже зажгли фонари.
Город праздновал и пугался одновременно.
Над одним балконом шёл короткий дождь; старая пара сидела под ним с открытыми лицами, словно пыталась вспомнить давно забытое лето. В переулке снег растаял прежде, чем коснулся мостовой. Над рыбным рынком тёплый ветер вращал бумажные фонарики, не трогая висящих рядом полотенец. Чудеса были маленькие, неловкие, иногда смешные. Но за каждым Сиена теперь искала вторую сторону.
— Вы не радуетесь, — заметил Лоран.
— Я хотела, чтобы вода досталась тем, кому она необходима. А теперь не знаю, чью воду они держат в ладонях.
— Наконец-то вы задаёте тот же вопрос, который я задаю после каждого красивого магического проекта.
— А вы, оказывается, способны меня поддержать, не испортив настроение?
— Я ещё не закончил.
Она повернула к нему лицо. В свете фонаря его рана казалась темнее, лента на запястье была очень не к месту на фоне его тёмно-синего сюртука. Он носил её без всякого смущения.
— Не рассказывайте мне, что я должна немедленно отменить свою работу, — сказала Сиена. — Я уже поняла, что одна поспешная отмена разрушит половину города.
— Я собирался предложить другое. Давайте найдём место, где новый рисунок впервые обрёл опору. Не будем лечить всю Ауретту, не поняв, где болит.
— Моя мастерская.
— Ваша мастерская, — согласился он. — Хотя мне не нравится, что она появилась на чужой схеме раньше, чем я узнал её адрес.
Сиена вспомнила мокрый план, доставленный без имени, и холодок пробежал по спине. Тот, кто нарисовал обходной контур аукционного постамента, заранее направил её к нужному месту. Но вместо того чтобы разыграть известную роль и бежать, она спасала людей на кухне, потом на мосту. Неизвестный рисунок продолжал учиться даже тогда, когда она поступала вовсе не по плану.
Это означало две вещи.
Кто-то следил за каждым их движением.
И этому наблюдателю не обязательно было быть человеком.
— Вы умеете распознавать чужие почерки на погодных картах? — спросила она.
— Иногда. Зависит от того, насколько автор любит оставлять следы.
— А если автор вообще не держал кисть?
Лоран посмотрел в небо.
— Тогда я начну с самого неудобного предположения: задание было написано не для художника.
— Для кого же?
— Для рисунка.
Порыв ветра разогнал лёгкий туман над их головами. На мгновение Сиена увидела сорок пять маленьких гроз, связанных друг с другом почти невидимыми белыми нитями. Ни один художник не наносил эти линии. И всё же они образовывали что-то очень похожее на сеть дорог.
— Они ищут, куда идти, — сказала она.
— Или кому показать путь.
Лоран замедлил шаг, пропуская бегущую мимо девушку с корзиной лекарств. Сиена едва не столкнулась с ним. Он положил ладонь ей на спину, придерживая на скользкой брусчатке; на миг все их разговоры, крики причала и дождь над городом отступили. Она почувствовала только тёплое давление его руки сквозь промокший шёлк.
Лоран убрал ладонь так же спокойно, как положил.
— Прости, — сказал он. Он впервые обратился к ней на «ты», и Сиена неожиданно не захотела возвращать прежнюю дистанцию.
— Ты сегодня второй раз меня спасаешь от пола, — ответила Сиена. — Начинает казаться, что ты не доверяешь моим ногам.
— Твоим ногам доверяю. Брусчатке — нет.
Она поймала себя на том, что улыбается. Впервые со времени аукциона улыбка не была способом скрыть страх.
Сиена вспомнила, что он по-прежнему обязан её задержать за кражу сорок седьмого лота. А он, вероятно, помнил это каждую секунду. Между ними оставалось почти столько же несказанного, сколько облаков над городом.
В конце улицы показалась её мастерская.
Окно на втором этаже было открыто. На подоконнике сидела маленькая белая птица из бумаги — из тех, каких Сиена рисовала для украшения витрин. Только в её мастерской не было ни одной птицы с такими крыльями.
Она взлетела, когда их заметила.
И полетела против ветра.
Два офицера флота стояли перед зелёной дверью, не решаясь ступить на узкую лестницу. Лоран выслушал их рапорт. Замок цел, в комнату никто не входил, но окно открывалось само и из мастерской то и дело вылетали бумажные листки, складываясь в странные фигуры.
— Госпожа Восс велела опечатать помещение, — сказал младший.
— Не касаться дверей и краски, — ответил Лоран. — И никаких печатей, пока мы не проверили опоры. Снаружи остаётся один человек. Второй — к причалу, сообщить, что мост без людей, но пользоваться им нельзя.
— Синьора Каделли подозревается в краже лота.
— Я помню. Пока это не мешает ей быть единственным художником в Ауретте, который видел белую линию вблизи.
Сиена дождалась, пока офицеры разошлись.
— Ты только что прикрыл преступницу?
— Я только что отложил арест свидетеля. Не перепутай эти две вещи.
— Значит, позже всё-таки арестуешь?
— Если придётся. Но сначала разберёмся, кто использовал нас обоих, чтобы освободить грозу.
Ответ не должен был ей понравиться. И всё-таки ей понравилось, что он не обещал забыть свой долг ради одной спасательной операции.
Дверь она отперла собственным ключом. Внутри пахло льняным маслом, сухим деревом и мокрой землёй. На стуле лежала её рабочая рубашка, под окном — стопка неоплаченных счетов, за которыми Сиена обещала взяться ещё на прошлой неделе. Все эти вещи казались слишком обычными для комнаты, над которой теперь висело небо без хозяина.
Ткань, которой она накрывала «Небо без владельца», была сброшена на пол. Полотно стояло к ним лицом, хотя Сиена точно помнила, что вечером отвернула его к стене.
На картине оставались две синие линии и белое пространство между ними.
Лоран снял перчатки.
— Можно подойти?
— Ты у себя так же вежливо спрашиваешь разрешения у каждой картины?
— Только если она может уронить мне на голову половину города.
— Тогда подходи. Но не стирай ничего, пока я не скажу.
— Договорились.
Он обследовал боковые линии, не касаясь их. Потом заглянул за холст и долго молчал.
— Сиена, — сказал он наконец. — Подойди сюда.
На обороте полотна выступили десятки тёмных отпечатков. Одни были похожи на следы пальцев, другие — на переплетённые верёвки, мокрые доски, чешуйки облупившейся краски. Среди них Сиена разглядела маленькую ладонь с белой запятой у мизинца.
Она вспомнила шрам на пальце Леи.
— Девочка на причале, — сказала Сиена. — Она не приходила сюда.
— Значит, вот когда это произошло. Когда Лея протянула ладони к парусу.
В углу уже стоял присланный Мартой ученик. Он терпеливо ждал, пока они рассмотрят картину. Сиена сняла со шкафа скатку, развернула и вынула угольный рисунок. Мальчик взял его двумя пальцами, как берут ещё не сданную работу.
— Ну, теперь я на спор три пирога выиграл, — сказал он вдруг. — У нас никто не верит, что там в середине кусочка нет нарочно. Нас за такое всегда заставляют докрашивать.
Она попросила его отнести лист как есть. Едва дверь закрылась, Сиене захотелось броситься за ним вдогонку. На её подлиннике тоже были следы руки ученика. Отданный когда-то образец вернулся к ней за ненадобностью, и она не полюбопытствовала, чем дети пользовались после него. Теперь этот лист был у людей, которые будут решать, сколько стоит лопнувший парус.
Рядом с отпечатком Леи проступил крюк Марты.
Она провела пальцем в воздухе над белым участком картины. Холста не коснулась, но её ногти покрылись тонкой прохладной влагой.
В пустоте возникло прямоугольное отверстие. По краям не было ни рамы, ни магической печати. Просто на месте незакрашенного льна открылся чужой ночной воздух.
Сиена отступила.
Перед ней была площадь Серраве.
Ночь там уже наступила, как и в Ауретте. Над каменным колодцем горела одна лампа. У стены сидела девочка лет девяти с пустым жестяным тазом на коленях. Сиена не знала её имени, но узнала сухие виноградные листья на камне возле её ног. Рядом с ребёнком стоял взрослый мужчина, держал тонкую свечу и смотрел на небо так, словно ожидал от него ответа.
— Это не изображение, — прошептала Сиена. — Она сейчас там.
Девочка подняла таз. На его дне светилось маленькое золотистое пятно — словно отражение солнца, невозможное среди ночи. Девочка грела над ним замёрзшие пальцы: после долгих сухих дней ночи в Серраве становились такими холодными, что в домах приходилось жечь мебель.
— Какого света здесь не должно быть? — спросил Лоран.
— Дневного, — ответила Сиена. — В погодных договорах иногда закрепляют запас света и тепла, собранный прежде и отложенный на определённый день. Его держат в запечатанной краске, а отражающая пластина показывает, сколько осталось. Выпустить запас можно только по разрешению.
— Ты видишь хранилище?
— Нет. Девочка держит простой таз. А свет в нём есть.
Лоран приблизился к полотну, не касаясь.
Снизу на белом участке проявилась тонкая строка, написанная совсем не так, как Сиена писала названия своих картин. Буквы были маленькие, прямые, как в бухгалтерских книгах Палаты:
«СЕРРАВЕ — РЕЗЕРВ ЯСНОГО ДНЯ».
— Они продали грозу, чтобы получить зерно, — произнесла Сиена. — А заодно оставили в залоге своё последнее ясное утро?
— Возможно, — сказал Лоран. — Но это не ответ на вопрос, почему сведения о договоре оказались на твоём полотне.
Сиена вспомнила письмо из Серраве с засохшим листом. Имя города она много раз повторяла про себя, когда писала эту картину. Она хотела отдать ему дождь так страстно, что из всех названий мира только это оставалось у неё перед глазами.
Могла ли магия воспринять её желание как указание, откуда брать силы?
Она не успела задать вопрос вслух.
Со стороны улицы раздался детский смех.
На запотевшем стекле булочной напротив мальчик лет девяти нарисовал пальцем солнце.
Обычное кривое солнце с короткими лучами.
У него не было ни кисти, ни пигмента. Он просто хотел, чтобы его младшая сестра перестала плакать от холода.
Тёплый свет лёг на её щёки.
Сиена выбежала к окну. Между домами шёл дождь, а у булочной возник настоящий солнечный просвет, узкий, как приоткрытая дверь. Мальчик с удивлением подставил ему руку. Кожа его ладони порозовела от тепла.
Соседка провела влажным пальцем по кухонному стеклу, рисуя ветер, чтобы высушить бельё. Верёвки на балконе расправились. Кто-то в переулке нарисовал маленькое облако, и над ним посыпался редкий снег. Прохожие смеялись, дети стали выводить круги и волны на запотевших окнах.
А сорок пять крошечных гроз над городом одновременно изменили направление.
— Смотри, — сказала Сиена. — Ему ведь никто ни разу не показывал, как это делается.
Она уже собралась распахнуть окно и подсказать мальчишке, куда добавить яркости. Ей нравилось, как он смеётся. Наверно, так же когда-то смеялись ученики, получив в руки её растяжку.
— А откуда мальчик получил солнце? — спросил Лоран.
Она повернулась к картине.
В Серраве девочка всё ещё держала таз. Золотистое пятно на его дне медленно становилось меньше. Ей явно было больно держать руки так долго, но она не опускала их. Мужчина рядом опустился перед ней на колени, проверяя, не обожглась ли она о металл.
— Это отложенное тепло их завтрашнего утра, — сказала Сиена. — Они даже ночью его берегут. А у нас оно сейчас разливается по чужим стенам.
На полотне зашевелилась новая строка. Белый участок превратился в подобие ведомости, хотя ни один художник не выводил этих букв. Вместо имени владельца возникло название города, где собирались списывать стоимость каждого нового погодного рисунка.
«ПЛАТЕЛЬЩИК: СЕРРАВЕ».
Лоран побледнел.
— Погоди, — сказал он. — У свободного неба действительно нет хозяина. Но в договоре сохранили того, кто должен платить.
— Почему именно Серраве?
— Кто-то должен был назначить этот адрес. Или сама картина выбрала единственный город, о котором ты думала, когда её писала. Пока не выясним, оба объяснения опасны.
Кисть сама легла в руку. Сиена положила её на сухой край рамы. Адрес, который она могла смыть за секунду, был единственной вещью, по которой теперь можно было разыскать должника и поставить перед ним пустой таз.
На стекле напротив мальчик дорисовал солнцу улыбающееся лицо. Свет стал ярче.
На дне таза в Серраве золотое пятно почти исчезло.
— Ты можешь остановить рисунки? — спросила она Лорана.
— Могу разорвать связь. Но часть облаков уже держит повреждённые городские опоры. И, боюсь, не знаю, вернётся ли списанный свет туда, откуда его взяли.
— Значит, нельзя просто стереть.
— Значит, сначала нужно узнать, кому принадлежит последнее слово.
Она посмотрела на девочку в Серраве. Та наклонилась над тазом, будто собиралась сказать что-то оставшемуся на дне свету. Её губы двигались. Поначалу звука не было.
Потом из незакрашенного пространства донёсся детский голос — тот самый спокойный голос, который Сиена слышала в грозовом колпаке на аукционе.
— Не продавайте, — сказал он.
Сиена почувствовала, как холодеют пальцы.
— Что не продавать? — спросила она прямо в полотно. — Грозу? Солнце? Скажи мне, что именно!
Девочка будто услышала, но вместо ответа опустила таз. Последний солнечный отблеск исчез. Лампа у колодца осталась гореть, и Сиена с ужасом поняла: в Серраве по-прежнему ночь, только теперь девочке нечем было согреть руки. А накопленный для утра свет уже горел за сто двадцать миль отсюда, на чужом окне.
На холсте появилось новое слово.
Не «уплачено».
Не «продано».
«ПРИНЯТО».
А рядом — две отпечатанные ладони. Одна совпадала со следом Сиены на краю картины. Вторая принадлежала Лорану.
Он медленно поднял глаза.
— Мы не подписывали этот договор.
Сиена вспомнила ледяную искру между их пальцами на террасе. Их общее усилие, спасшее людей. Белая линия, которая всё это время не уставала учиться, как именно они действуют вместе.
— Нет, — сказала она. — Но кто-то сумел выдать наш поступок за согласие.
На стекле напротив мальчик стирал с запястья нарисованную веснушку. В Серраве таз на коленях у девочки уже потемнел. Если они сейчас вернутся за учениками и потребуют от них положить кисти, подумала Сиена, мальчик выйдет к ним с пустыми руками. Для всего, что он сделал с чужим утром, хватило голого пальца.
Глава 3
Впервые Сиена увидела саму кражу утра, когда на соседском окне проступили золотые нитки.
До этой минуты солнечный свет просто лежал на стекле булочной — тёплым прямоугольником среди ночного дождя. Теперь тонкие полоски отделялись от его края и втягивались в нарисованное мальчиком солнце. Они тянулись, как шёлковая нить из плохо подшитого подола. С каждой новой нитью девочка в Серраве — её было видно сквозь незакрашенную часть холста — всё ниже склонялась над пустым тазом.
Сиена поставила кисть в стакан так осторожно, будто та могла выдать их случайным стуком.
— Лоран. Никаких новых рисунков.
— С удовольствием, — ответил он. — Но мой мел, боюсь, не считает это взаимным соглашением.
На шёлковой ленте, которой Сиена перевязала ему руку, проступала узкая синяя черта. Лоран держал повреждённое запястье подальше от холста. Когда он сжал пальцы, черта чуть изогнулась, точно прислушивалась к движению.
На картине между двумя синими руслами стояло слово «ПРИНЯТО». Рядом отпечатались их ладони. Сиена смотрела на них и чувствовала почти физическое отвращение. Чужая магия превратила спасение людей в подпись под неизвестным договором.
За окном мальчик дорисовал солнцу ещё один луч.
Девочка в Серраве уронила таз. Звук металла о камень дошёл до мастерской спустя несколько ударов сердца — не как эхо, а как настоящая, запоздавшая в пути весть.
Сиена метнулась к полотну.
— Ты слышишь меня? — крикнула она в белую пустоту. — Отойди от колодца! Иди в дом!
Девочка подняла голову. Ей было не больше девяти. От холода губы казались тёмными; стоявший рядом мужчина набросил ей на плечи свой жилет. Она посмотрела куда-то мимо Сиены, будто слышала лишь часть голоса.
— Ты слышишь? — Сиена обернулась к Лорану.
Лоран кивнул.
— Она видит свет, но не тебя. Нельзя рассчитывать, что полотно передаст слова туда, куда нам хочется.
Сиена уже приготовилась возразить. Вместо этого заметила, что золотые нитки на соседнем стекле натянулись сильнее. Мальчик рисовал быстро, весело, не подозревая, что в ста двадцати милях отсюда расходуется последнее тепло, отложенное на завтрашнее утро.
Она схватила плащ.
— Куда? — спросил Лоран.
— Познакомиться с нашим новым солнечным художником.
— Сначала скажи, что собираешься у него забрать.
Вопрос прозвучал спокойно. Тем хуже.
— Рисунок, — ответила она. — Пока не поздно.
— У ребёнка, который сделал его для кого-то.
— Ты хочешь, чтобы я оставила всё как есть?
— Я хочу, чтобы мы узнали, для кого он нарисовал солнце, прежде чем лишим его света.
Сиена открыла дверь. Вниз по лестнице шёл запах мокрой извести, моря и ещё чего-то сладкого — булочник продолжал работать, хотя часть квартала уже несколько раз могла отправиться на дно. Она подумала, что за последние часы Лоран успел научить её ненавидеть самые правильные собственные решения.
И ещё — что от этого ей всё труднее было на него сердиться.
✦
Булочная называлась «Третий корж». Вывеску украшала пышная нарисованная булка, всегда аппетитнее настоящей. Внутри горели две масляные лампы и маленькое невозможное солнце на окне.
Хозяин был занят у печи. Полная женщина в синем фартуке держала на коленях девочку у самого окна. Малышка, закутанная в одеяло, дрожала так сильно, что мать придерживала ей подбородок. Рядом её брат старательно добавлял своему солнцу веснушки.
— Ты ведь не художник, — сказала Сиена.
— Нет, — ответил он, даже не оглянувшись. — У меня руки больше для теста. Просто Роза всё время мёрзнет.
— Я Нико, — добавил он после паузы. — Это моя сестра. А мама сказала, что солнцу полезно улыбаться.
Женщина насторожилась.
— Если за стекло полагается штраф, скажите сразу. Я заплачу после ярмарки.
Лоран снял мокрый офицерский плащ и остановился у двери, не занимая проход.
— За рисунок пальцем по стеклу штрафа нет, синьора. Пока.
Она перевела взгляд с его испорченного рукава на лицо Сиены.
— Я вас видела на причале. Вы помогали людям с моста.
— А ваши дети помогали друг другу, — ответила Сиена. — Но я должна рассказать одну неприятную вещь.
Она объяснила про чужой запас ясного дня. Не стала говорить, что во всём виноват мальчик, и не назвала его рисунок опасным. Просто показала тонкую золотую нить, уходившую от оконного солнца к улице. Мать прижала Розу крепче.
— То есть мы греемся за счёт детей, которые сейчас сидят в темноте?
— Возможно, именно так, — сказала Сиена. — Я ещё не знаю, сколько тепла уходит. Знаю только, откуда.
Нико перестал рисовать.
— Тогда давайте я сотру.
Он поднёс рукав к стеклу. Роза испуганно вцепилась в его запястье.
— Мне опять будет холодно.
Роза показала Сиене, как у неё слиплись три пальца на руке. Тёрла их друг о друга и всё никак не могла почувствовать средний.
— Пока ты сама не уберёшь руку, он стирать не будет, — сказала Сиена. — Слышишь, Нико?
— Я слышу. Мне просто руку жжёт.
Своей ладонью мальчик накрыл такой же клочок чужого солнца, какого в далёком тазу не хватало на два пальца. Дважды он чуть раздвигал пальцы и наконец заплакал от боли. Сиене пришлось опуститься на колени рядом, чтобы принять у него тяжесть сестринского одеяла. Вон какая у них выходила забота о двух девочках: у каждой был живой взрослый, а решать предоставили мальчишке.
Лоран присел перед Розой.
— Что у вас с печью?
— Половина дров отсырела, — ответила мать. — А платить за лишний час тепла в доме мы не можем.
— У вас есть железные формы?
— Разумеется.
— Нагрейте две. Оберните полотенцем, положите под одеяло — только не к самой коже. Они не заменят солнце, но помогут пережить ночь.
Мать смотрела на него, словно ожидала волшебного приказа. Потом поднялась и пошла к печи.
Когда мать вернулась от печи, Нико опять прикрыл рисунок. Убирая руку, оставил на влажном окне отпечаток возле кривого луча. Одна золотая нить отстала и повисла в воздухе, как жёсткий ус. Теперь мальчик сам заметил, сколько времени проходит, прежде чем освобождается дорога, по которой шло тепло. Вдвое больше, чем нужно ему, чтобы сказать «Роза». Он провёл по запорошенному мукой колену две чёрточки и ещё раз, не спеша, произнёс имя сестры.
— Мам, давай ей формы. Я успею стереть, пока тут светло.
— Слышу, как называют моё имя, — отозвалась Роза сквозь одеяло. — И мне совершенно не нравится, когда вы по мне сверяете часы.
Мальчишка показал ей ожог на ладони. Роза подвинулась и прижалась к обожжённому месту прохладной щекой.
У двери Лоран задержался и оставил матери маленькую монету.
— Это за хлеб для спасателей. Не за солнце, — предупредил он, прежде чем та успела отказаться.
На улице Сиена остановила его за рукав.
— Ты только что заплатил за чужой хлеб.
— Да. Потрясающая способность: иногда деньги можно просто отдать тому, кому они нужны.
— Я серьёзно. Ты всё время требуешь, чтобы я считала цену магии. А сам оказался единственным человеком за сегодняшний вечер, который не стал искать, на кого её переложить.
Лоран посмотрел на перевязанный рукав.
— Не преувеличивай мои достоинства. Я уже однажды перенёс беду с небесного острова на чужую провинцию. Об этом обычно пишут гораздо охотнее, чем о хлебе.
— Ты всё ещё считаешь, что сделал неправильно?
— Я считаю, что живые люди не обязаны превращаться в оправдание моего решения.
Она отпустила рукав. Осталось ощущение мокрой ткани и тепла под ней.
— Тогда помоги мне вернуть утро, — сказала Сиена.
— Для этого придётся попасть туда, где его хранили.
— В Палату погоды?
— В её самое скучное отделение, — ответил он. — В хранилище учтённых дней.
— Ты умеешь ухаживать за женщиной, капитан.
Он впервые за весь вечер улыбнулся открыто.
— Я ещё даже не показал тебе ведомости.
✦
Хранилище учтённых дней не имело ни башен, ни парадной лестницы. Оно помещалось под прачечной на нижней террасе. С улицы казалось, что там круглосуточно сушат бельё: вдоль окон тянулись длинные металлические перекладины. Только вместо простыней на них висели стеклянные пластины, тонкие, как оконный лёд.
На каждой была поймана погода.
Одна хранила полоску неподвижного полуденного света. На другой медленно вращалась снежинка — не падая, не тая, будто её убедили подождать до первого семейного праздника. Третья пахла грозой над нагретой черепицей. Сиена задержалась перед стеклом с тусклым розовым рассветом: внутри спала целая улица, но люди там были только отражениями, оставшимися в момент, когда кто-то собирал свет.
— Не подходите близко, — раздалось из глубины. — У нас нет страховки на тех, кто путает сохранённое утро с обещанным.
Из-за узкого стола вышла женщина лет сорока в рабочем жилете, с чернильной полоской у виска. Она держала маленький стеклянный счётчик, в котором две стрелки отсчитывали не минуты, а запас доступного тепла.
— Нейра Ольвен, старший регистратор, — представилась она. — Капитан Эверт, вас я помню. После прошлого посещения вы оставили мне счёт за три сломанных печати.
— На сей раз попытаюсь ограничиться одной.
— Именно так вы говорили в прошлый раз.
Нейра заметила Сиену. Её взгляд ненадолго задержался на тёмно-алом платье, прожжённом внизу аварийной краской, и на пятнах сажи.
— Надеюсь, вы не собираетесь здесь ничего рисовать.
— У меня закончились краски, — ответила Сиена.
— Замечательная новость. Тогда осталось убедиться, что ваши намерения тоже закончились.
Лоран предъявил капитанский жетон и коротко изложил ситуацию. Не скрывая аукциона, освобождённой грозы и исчезновения солнечного резерва Серраве. Нейра слушала, не перебивая. Когда он дошёл до двух отпечатков на полотне, положила счётчик на стол.
— Повторите последнюю фразу.
— Наши ладони появились в качестве подтверждения сделки, — сказал Лоран. — Никто из нас не давал согласия.
— Не могли бы вы показать мне сами руки?
Сиена протянула ладонь. Лоран — здоровую, без повязки.
Нейра осмотрела пальцы, провела увеличительным стеклом над кожей, но не прикоснулась.
— В реестрах распознают следы инструментов, не лиц, — сказала она наконец. — Обычно права возникают из подписи, нанесённой краской или заверенной печатью. Отпечаток человеческой руки сам по себе ничего не покупает.
— Наш рисунок с этим, похоже, не согласен, — заметила Сиена.
— Рисунки не обязаны соглашаться с законом. Люди обязаны. Иногда я жалею, что не наоборот.
Она достала из нижнего шкафа карту погодных резервов. По стеклу скользили тонкие полоски света — каждая со своим номером, адресом происхождения и владельцем. В отличие от картины Сиены, здесь не было пустот: всё было подписано, измерено и оплачено.
— Серраве, — произнесла Нейра.
На карте загорелась одна тусклая полоска.
— Резерв собран в начале осени. Двенадцать ясных часов, сохранённых на случай раннего похолодания. По тому же договору, что включал сорок седьмой лот, часть солнечного резерва дополнительно заложили под поставку посевного зерна. Вот подтверждение от старосты. Подлинность печати не проверяла, сейчас это только видимая запись.
Сиена вцепилась в край стола.
— Сколько осталось?
— В доступном запасе — ничего. Но запись о списании до сих пор движется.
— Как это возможно? — спросил Лоран.
Нейра повернула счётчик. Стрелки указывали на разные числа.
— При законной передаче расход сверяют с приходом: сколько ушло из одного места, столько должно прийти в другое за вычетом потерь. У вас расход продолжается, хотя запас уже пуст. Не свет возникает из ничего. Реестр просто не знает, откуда его теперь брать, и перебирает соседние обязательства.
Сиена почувствовала холод глубже ночного воздуха.
— Сначала отняли завтрашний рассвет. Потом будут списывать другое?
— Если связь не закрыть — да. Но закрытие может уничтожить опоры, на которых она успела закрепиться. Капитан, вы не зря пришли без команды исполнителей.
— Я пришёл без них потому, что не хочу зря подвергать своих людей опасности, — ответил Лоран.
Нейра молча подняла глаза.
— Есть способ вернуть часть тепла без новых изъятий? — спросила Сиена.
— Есть способ заменить его, — ответила регистратор. — Кто-то должен добровольно отказаться от собственного погодного резерва. С указанием количества, места назначения и права отозвать согласие до начала передачи. Иначе это будет ещё одна кража с красивой целью.
Сиена оглядела ровные ряды света и льда. Впервые за ночь все самые роскошные картины Ауретты казались ей не произведениями искусства, а чужими закрытыми дверями.
— Где мы найдём добровольца в такое время?
— Вы удивитесь, какие люди не спят, когда кто-то испортил им дорогую погоду.
Колокольчик у входа сухо звякнул.
В дверях стояла дама с аукциона — та самая, которую гораздо сильнее цены дождя возмутил розовый бархат футляра. Теперь на ней было простое серое пальто, а под мышкой она держала свёрнутый зонт.
— Я требую пересчёта, — объявила она. — Половину моего часа солнца на завтрашнее утро уже списали. Я даже не просыпалась!
Сиена невольно засмеялась. Смех получился почти нервным.
Дама повернулась.
— Мы знакомы?
— К сожалению, по розовому футляру.
— Ах, это вы. Выглядели тогда значительно суше.
— Неудачный вечер, — сказала Сиена.
— У меня тоже. Кто-то украл половину моего утра, а вместо приличного объяснения прислал счетовода.
Нейра подняла руку.
— Синьора Ларини, если вы согласны подождать, мы сейчас выясняем, куда исчезли резервы с общей линии. Возможно, ваша заявка связана с той же неисправностью.
— Неисправность? — Дама прижала зонт к груди. — Это слово очень удобно, когда виновный носит красивый мундир.
Лоран вежливо склонил голову.
— По крайней мере мой сегодня испорчен достаточно, чтобы не вызывать у вас зависти.
Синьора Ларини пригляделась к повязке на его руке.
— Это вы вытащили людей с моста?
— Не я один.
— Так и думала. В газетах наверняка напишут обратное.
На обороте жетона Ларини, там, где отмечают оставшиеся минуты, Сиена опять заметила белесоватый промежуток. Таких следов полно у всякого мастера по стеклу. После причальной линейки любое пятнышко казалось ей знакомым. Проще всего было сейчас взять у дамы весь жетон, снести до нуля чужой расчёт и погреться возле мысли, что таким способом она кого-то спасла.
— Вы знаете, как выбирают, кому отправить другой конец вашего солнца? — спросила она.
Ларини развернула чек. В нём указывались северная веранда, время и сторона стола, за которой ставят кресло. Про другое место не было ни строчки. Тогда Сиена рассказала про девочку, таз и колодец. Она добралась до своего рисунка, по которому когда-то занимались причальные ученики. Важно было сказать и это, пока женщина с жетоном ещё могла отказать.
— Я купила солнце, — произнесла она наконец, — потому что моя веранда выходит на север. Муж терпеть не мог холодные завтраки. После его смерти я решила, что хотя бы раз в неделю буду пить чай там, где он мечтал.
Сиена почувствовала, что поспешила с собственным приговором.
— Простите. Я не знала.
— Конечно, не знали. Мы слишком заняты чужими покупками, чтобы интересоваться, зачем их совершают.
Ларини оставила жетон у себя, положила на стол конверт для траурной почты, на обороте которого ещё значился домашний адрес, и вывела: «Отдаю двадцать минут из тридцати оставшихся. Десять оставляю на утренний чай». Писала правой, придерживая запястье левой: рука быстро уставала.
— И мне, синьора художница, другую бумагу. О том, что двадцать я отдала, а десять за мной. Если кто-нибудь пойдёт по домам собирать ещё, увидят у двери мою бумагу и пройдут. Обещаете?
Сиена вспомнила тёплую ладонь мальчишки, прижатую к стеклу.
— Я могу обещать, что сама к вам за остальным не приду и других от себя не пришлю.
— Читала я ваши имена на рисунках. Под своей-то фамилией сможете это написать?
Нейра нашла простую бумагу. Сиена записала своё обещание и вывела под ним «Каделли». Только тогда Ларини протянула регистратору жетон.
✦
Передачу проводили без торжественности. Нейра положила жетон Ларини на прозрачную пластину. На стекле обозначились два адреса, количество тепла и строка для отказа, которую нельзя было заполнить заранее. Только когда дама вслух повторила своё решение и вывела подпись, золотая полоска её завтрашнего утра тронулась с места.
Двадцать минут настоящего солнца выглядели как очень тонкая нить. Она протянулась через комнату, скользнула по краям стеклянных пластин и вошла в северную ячейку. На полпути в ней отразилась маленькая рука девочки с пустым тазом. Сиена с трудом удержалась, чтобы не коснуться света.
— Не надо, — мягко предупредил Лоран.
— Я знаю. Этот свет не мой.
— И не мой.
Нить исчезла в ячейке Серраве.
На счётчике Нейры одна стрелка медленно отступила от края красной отметки. Другая остановилась.
— Что это значит? — спросила Сиена.
— Вы дали им передышку, — ответила Нейра. — Не вернули потерянное утро. В течение двадцати минут часть площади сможет согреться. Мы не исправили источник списания. Его требования остались.
Сиена благодарно посмотрела на Ларини.
— Я запомню, что вы сделали.
— Лучше запомните, что вы сами натворили, — ответила дама без злобы. — Это полезнее для будущего.
Она направилась к выходу. У самой двери задержалась.
— И, синьора Каделли, если будете ещё когда-нибудь устраивать беспорядки на аукционе, постарайтесь выбрать цвет платья поскромнее. Люди должны смотреть на причины, а не на ваш подол.
— Постараюсь, — сказала Сиена.
— Не верю. Но надежду не теряю.
На миг Сиене показалось, что она всё-таки передумала и хочет отдать остальные минуты. Ларини спрятала в карман бумагу с обещанием, потянула дверь на себя и ушла.
Нейра приглушила лампы.
— Сейчас посмотрим, дошло ли тепло.
В стене открылось узкое смотровое окошко. Не портал и не картина — обычная регистрационная пластина, показывающая состояние оплаченного погодного резерва. На ней проступила маленькая площадь Серраве.
Мужчина у колодца набросил девочке на плечи тёплую ткань. Она подняла пустой таз. На дне появился мягкий золотой отсвет — меньше прежнего, но настоящий. Мужчина коснулся металла, проверил температуру и наконец позволил себе вздохнуть.
Сиена положила ладонь на холодную стену. Ей захотелось немедленно достать всё солнце из всех хранилищ мира и раздать тем, кто мёрз. Она удержала желание при себе.
— Они снова могут согреть руки, — сказала она.
— Пока да, — ответил Лоран.
— Знаю. Я учусь радоваться не так громко, чтобы потом не пришлось извиняться перед целым городом.
Нейра не улыбнулась.
— Радоваться полезно. Но сейчас мне нужно показать вам, почему ваша беда отличается от обычного хищения погодного резерва.
За её спиной негромко треснула стеклянная пластина. Сиена обернулась. На соседней полке хранился чей-то оплаченный летний ливень: десять минут косого дождя над виноградником. Теперь на стекле от края до края проступала сухая белая царапина, словно кто-то провёл по нему кончиком мела. Но стекло было цело — это сама погода внутри внезапно стала похожа на рисунок.
— Это чей ливень? — спросила Сиена.
Нейра захлопнула заслонку. Со стороны улицы к щели уже тянулись ещё две руки с надписями на запястьях. Регистратор закрыла смотровую щель у двери и только потом повернулась к ним.
— Хотели найти побольше людей с добрым сердцем? Теперь в коридоре знают, что у синьоры Ларини остался запас. Заколотите эту щель, капитан. Тут всё равно дует.
Лоран свернул полосу обёртки, втиснул в неплотный притвор. Он повернулся к столу.
Нейра перевернула регистрационную пластину.
На обратной стороне стекла лежал второй слой записи — тонкий, почти бесцветный. В обычном свете его нельзя было заметить. Когда через него прошёл слабый отблеск добровольно переданного утра, проявились маленькие белые буквы.
Сиена прочла первую строку и почувствовала, как в груди медленно становится пусто.
«ЛОТ 47. СТАТУС: СДЕЛКА ЗАВЕРШЕНА».
— Это невозможно, — произнёс Лоран. — Торги прерваны. Подтверждённого покупателя не было.
— В открытом реестре — не было, — сказала Нейра. — Здесь существует оборотная запись. Основу этой записи можно было создать только в момент заключения погодной связи. После этого действующий контур способен дополнять запись, но не может подменить её основание. Обычные печати проверяют только лицевую сторону, поэтому никто и не заметил оборотной.
Сиена приблизилась к стеклу.
Ниже шли сведения о цене, запасе и списаниях. А рядом — две ладони, изображённые тонкими белыми штрихами. Одна принадлежала Сиене. Другая — Лорану.
— Мы покупатели? — спросила она.
Нейра медленно покачала головой.
— Здесь не сказано «покупатели». Вы внесены как действующие инструменты передачи. Без вас связь не сможет продолжать списывать погоду. Но вы не давали разрешения, и я не знаю, по какому праву вас сюда включили.
Лоран опустил перебинтованную руку. Он резко втянул воздух и потёр повязку, словно под ней опять обожгло.
— Меня использовали как мел, — сказал он. — И её как кисть.
— Использовали то, что вы сделали, спасая людей, — поправила Нейра. Каким-то образом запись приняла ваше сотрудничество за право действовать от вашего имени.
Сиена вспомнила их попытку удержать стеклянную террасу. Потом порванный парус, руки Леи, крюк Марты. Все те решения, которых нельзя было предвидеть заранее.
— Но если оно учится на наших поступках, — медленно сказала она, — значит, к началу аукциона договор ещё не был дописан. Он дописывает себя после каждого выбора.
Нейра побледнела.
— В Палате не существует такого вида договора.
— Значит, у вас появится очень неприятная новая форма, — сказал Лоран.
Сиена всё ещё смотрела на два отпечатка. В ней поднимался холодный гнев. Магия не просто отняла утро у людей, которых она хотела спасти. Она превратила помощь, которую они с Лораном оказали людям на террасе, в удобную подпись, заставив чужой долг выглядеть законным.
— Мы можем отказаться от этой роли? — спросила она.
— Это я хотела бы узнать у тех, кто создал запись, — ответила Нейра.
— Тот, кто её создал, может не быть человеком, — сказала Сиена.
Регистратор посмотрела на неё так, будто впервые поняла, насколько странную историю сегодня услышала.
Лоран подошёл ближе.
— Я не хочу, чтобы ты сейчас касалась картины, — тихо сказал он. — Пока мы не выясним, что записывает чужие движения, любое новое спасение могут снова превратить в обязательство.
— А если я не коснусь, что станет с Серраве?
— Не знаю. Поэтому и боюсь.
Впервые за ночь Сиена увидела страх не в действиях Лорана, а в том, как он бережно выбирал слова. Он не пытался командовать ею. Не убеждал довериться ему просто потому, что привык спасать. Он признавал, что никакой уверенности у него нет.
Она подошла к нему вплотную. Рядом пахло дождём, влажной кожей перчаток и мокрым шёлком повязки, которую она сама завязала на его руке. У воротника сбилась прядь волос. Сиена остановила себя, прежде чем поправить её.
— Если я возьму тебя за руку, — спросила она, — оно снова решит, что мы что-то подписали?
— Возможно.
— А если я захочу тебя поцеловать?
Уголок его рта дрогнул, но улыбка не появилась.
— Тогда хотелось бы, чтобы решала ты. И чтобы у меня было право ответить.
Вокруг висели пластины с чужим дождём, снегом и солнечными часами. Нейра тактично отошла к дальнему шкафу и принялась перебирать счётные пластинки с таким усердием, будто полностью оглохла.
— Я спрашиваю не из любопытства, капитан, — сказала Сиена.
Лоран осторожно поднял здоровую руку, не касаясь её лица.
— Можно?
Она не ответила словами. Чуть подалась навстречу — достаточно ясно, чтобы он не мог принять это за случайность.
И он поцеловал её.
Ни одна гроза не вспыхнула. Ни одна чужая печать не засветилась. Вся магия вокруг оставалась на месте, не решаясь испортить этот короткий, настоящий миг. Сиена почувствовала, как тёплая ладонь легла ей на щёку, как исчезла необходимость спорить, торопиться, оправдываться. Она ответила так же свободно, как только что ответила на его несмелый вопрос.
Когда они отстранились, Лоран тихо сказал:
— Я всё ещё обязан разобраться с кражей.
— А я всё ещё считаю, что право покупать погоду — дурное изобретение.
— Как приятно, что между нами ничего не изменилось.
— Кое-что изменилось, — возразила она. — Просто не для реестра.
Он смотрел на неё несколько секунд, и Сиена вдруг остро захотела, чтобы впереди у них было время узнать друг друга без мостов, чужих долгов и темноты. Впервые за ночь это желание показалось ей не бесполезной роскошью, а причиной бороться дальше.
— Я нашла последнюю строку, — негромко произнесла Нейра.
Они повернулись одновременно.
✦
Регистратор осветила оборотную запись тонкой полоской ещё не потраченного света. На стекле проявились номер лота, подтверждение передачи и графа «Получатель». В ней долго ничего не было — только мутное пятно, которое не принимало ни одно из известных начертаний.
— Можно увеличить? — спросила Сиена.
Нейра поднесла счётчик. От его отражения белое пятно на стекле стало ярче.
Проступило одно слово.
«ПОКУПАТЕЛЬ».
Ниже, в строке имени, начали проступать цифры.
Сначала четвёрка.
Потом семёрка.
Лоран шагнул к пластине.
— Номер лота? — спросил он.
Нейра перевернула стекло к свету. Строка была совершенно ясной, без следов подчистки:
«ПОКУПАТЕЛЬ: ЛОТ 47».
Сиена вспомнила женщину в серебряной маске. Её платье не отражалось в полу. Ставка в двадцать тысяч исчезла из аукционного реестра. А маленькая гроза поворачивала голову вместе с незнакомкой — будто слушала собственный голос.
— Нейра, — осторожно сказала она, — здесь не ошибка в записи?
— Хотелось бы верить, что это ошибка.
— Но лот — это гроза, — произнёс Лоран.
Нейра впервые не нашла, что ответить.
Сиена смотрела на число сорок семь. Всё это время она искала того, кто позволил ей украсть грозу. Того, кто нарисовал ей верную схему, поставил чужую подпись и заставил Серраве платить за утро, которого город лишился ещё до рассвета.
Теперь на стекле было написано невозможное.
Гроза купила сама себя.
А счёт за неё только начали предъявлять.
Глава 4
Гроза купила сама себя.
Сиена ещё раз прочла строку о покупателе и обнаружила, что не хочет больше верить ни одному слову, написанному на стекле.
В хранилище учтённых дней было тихо. За стеной мерно стучали валики прачечной; по соседству продолжали сушить простыни, будто мир не пытался за одну ночь переучредить собственное небо. На обратной стороне регистрационной пластины светились две цифры: сорок семь. Над ними — «ПОКУПАТЕЛЬ».
— Можно проверить запись другой пластиной? — спросила Сиена.
Нейра Ольвен отставила счётчик.
— Можно проверить десятью. Все десять покажут одно и то же. Мне интереснее другое: чем расплатился покупатель, если покупатель — сам товар?
— А у вас в реестре предусмотрено поле для чудес? — поинтересовался Лоран.
— Разумеется. Оно называется «Причина расхождения» и обычно заполняется словом «ошибка».
Нейра достала из ящика крошечное увеличительное стекло на складной ножке. В его оправе не было ни золота, ни дорогой инкрустации. Сама она, видимо, предпочитала, чтобы инструменты сначала работали и уже потом производили впечатление.
— При покупке погоды перечисляют не только деньги, — объяснила регистратор. — Должно перейти право распоряжаться определённым количеством уже существующего дождя, ветра или света. В открытом реестре показывают покупателя и стоимость. На обороте — откуда возьмётся погода и за чей счёт она сменит адрес.
— Тогда найдите строку оплаты, — сказала Сиена.
Нейра повернула стекло.
Там, где ожидалась сумма, не было ни марки, ни цифры. Через пустое поле шла тонкая светлая дуга — незамкнутая, как на колокольчике с записью дождя.
— Не похоже на двадцать тысяч, — заметил Лоран.
— Это и не двадцать тысяч. Когда вещь записана покупателем самой себя, система не знает, с кого взыскать плату. Она берёт обеспечение из связанных погодных резервов. Сначала из того, который привязан договором. Если он пуст, ищет следующий.
— Серраве, — произнесла Сиена.
— Первый резерв в цепи. Не обязательно последний.
Сиена вспомнила девочку с пустым тазом, синьору Ларини, добровольно отдавшую двадцать минут своего утреннего света, и мальчика Нико, который прикрыл нарисованное солнце ладонью, чтобы не греть сестру чужим завтрашним днём.
— Так люди будут отдавать собственное утро до тех пор, пока кому-нибудь не удастся насытить одну грозу?
— Вряд ли грозе нужно утро, — ответила Нейра. — Ей нужна дорога. Платёж появляется не потому, что она хочет чего-то купить. Он появляется там, где мы не умеем представить погоду без владельца.
Сиена посмотрела на неё.
— Вы сказали «мы».
— Я два десятка лет работаю с ведомостями, синьора Каделли. Умею признавать за ними и чужие, и собственные ошибки.
Лоран молча протянул перевязанную руку. Нейра направила на повязку тонкий луч света. Синяя линия под тканью не исчезла, а медленно повернула кончик к стеклу.
— Нас по-прежнему считают средствами передачи, — сказал он.
— Да. Вот почему я не советую вам снова рисовать вместе, пока мы не поймём, как прекратить счёт. Любое ваше удачное действие может превратиться в ещё одно разрешение пользоваться чужой погодой.
— А неудачное? — спросила Сиена.
— Не рекомендую проверять.
Сиена подошла к окну. За мокрыми стёклами Ауретта казалась вымытым, немного обиженным городом. Улицы, где недавно стояли нарисованные золотом солнечные арки, теперь были тёмными. Внизу всё ещё ремонтировали мост. Люди двигались с фонарями; кто-то поднимал обронённую корзину, кто-то вёз к причалу хлеб.
— Допустим, я уничтожу свой холст, — сказала она. — Всё закончится?
— Никто этого не знает, — ответил Лоран. — Часть его линий уже удерживает распределение, часть — успела связаться с настоящими опорами. Если стереть рисунок целиком, погода не исчезнет. Исчезнет способ, которым она сейчас держится в воздухе.
— Тогда мы вернём всё под печати Палаты.
— А Серраве получит обратно свой проданный дождь? — спросила Нейра.
Сиена не ответила. Она уже успела усвоить неприятную особенность этой ночи: ни один красивый жест не становился правильным только оттого, что в нём было много храбрости.
Лоран остановился рядом, не касаясь её. После того короткого поцелуя среди хранящихся рассветов между ними словно появилась новая мера расстояния — не препятствие, а выбор. Сиена вдруг с острой ясностью поняла, как ей хотелось бы, чтобы он сейчас обнял её. И как сильно она не желала, чтобы какая-нибудь белая петля присвоила себе этот момент.
— У нас есть хотя бы одна безопасная проверка? — спросила она.
Нейра задумалась.
— Есть. Но мне понадобятся свидетели, которые не принадлежат Палате, и погода, которую никто не станет требовать себе обратно.
— И то и другое у нас есть? — спросил Лоран.
— Свидетелей, надеюсь, больше. А погоды — сорок пять маленьких гроз, если ваша художница верно сосчитала капли.
Сиена обернулась.
— Вы предлагаете поймать одну?
— Нет, — твёрдо сказала Нейра. — Я предлагаю посмотреть, согласится ли одна прийти. Разницу прошу запомнить.
✦
К рассвету нижний квартал перестал притворяться праздничным городом.
На Южном мосту натянули временные тросы. Возле булочной «Третий корж» раздавали хлеб пострадавшим; хозяйка грела в печи железные формы для Розы и других детей, продрогших после аварии. Несколько человек укладывали камни в подпорную клетку у повреждённого настила. Над площадью медленно плавали крошечные облака — шесть из тех сорока пяти, что разлетелись по городу. Остальные успели уйти дальше, за дымовые трубы и мосты.
Облака не были одинаковыми. Одно пахло солёным ветром с залива Орель; другое несло дождь такой мелкий, что под ним нельзя было промокнуть, зато перила становились гладкими, как после уборки. Третье остановилось над тележкой с хлебом и никак не решалось пролиться.
— У вас опять неприятности с небом? — спросила Марта Веррен.
Она стояла у опор с бухтой каната на плече. На её рукавах виднелась свежая штопка. Лоран не успел и половины рассказать о грозе-покупателе, и Марта уже смотрела на них с выражением человека, которому сообщили, что у береговой линии появились личные амбиции.
— Мы хотим испытать передачу одной минуты дождя без нового владельца, — сказала Сиена.
— И проверить, откуда будет оплачена эта минута, — добавил Лоран.
— А если опять возьмут из несущих линий? — спросила Марта.
— Остановим опыт до выпуска воды, — ответила Нейра. — Я принесла контрольную пластину. Вся исходная погода останется видимой, пока мы не убедимся, что платёж не меняет других резервов.
Марта посмотрела на Сиену.
— Вы же знаете, что ваше прошлое «остановим» чуть не отправил мост к рыбам?
— Знаю, — сказала Сиена. — Поэтому сейчас решать будете вы, а не я.
— Тогда условие у меня такое. Тут в городе станет видно, где мы берём воду. А там, у человека за стеклом, пусть будет шторка.
Марта сдвинула пластину к стене так, чтобы площадь в Серраве могла наблюдать за ней. Выдернула из рукава старый шнурок, попробовала привязать к раме тёмную шерстяную тряпку. Башенный чиновник разглядел в этом угрозу сбору показаний и велел руки убрать.
— Только в ту сторону, — объяснила Марта. — Пускай сами закроются, когда захотят. Делайте что положено с вашей стороны. Между той девчушкой в Серраве и целой столицей должна остаться хоть одна тряпка.
Марта подозвала двух рабочих, велела им отойти от испорченных опор и объяснила, где будет стоять контрольная пластина. Лоран проверил кран и грузовые тросы собственными руками; ни один рисунок он не стёр. Самое опасное в новом опыте заключалось в том, что на него нельзя было положиться как на великого мастера стирания. Сегодня его белый мел умел больше, чем следовало, и меньше, чем требовалось.
Возле булочной появился Нико с Розой. Он держал сестру за руку, а в другой нёс плоскую жестяную форму, в которой обычно пекли маленькие пироги.
— Нико, не подходи слишком близко. Тебе не нужно участвовать в опыте, — сразу сказала Сиена.
— Я форму принёс. Мама говорит, если погнёте, будем всех кормить треугольными пирогами.
Роза придерживала завёрнутую в полотенце железную пластинку. Сиена решила, что та опять мёрзнет, но девочка сморщилась, переложила свёрток в другую руку и выпустила из полотенца угол.
— Горячая. Вот ведь взрослые странные! Вчера только и делали, что гладили мне руки, а сегодня считают, будто я так и не узнаю, когда мне горячо.
Нико отдал серую форму Марте. Сам отошёл к крыльцу. Из-под шторы за стеклом всё ещё виднелись две босые пятки. Марта чуть опустила тряпку, так что пятки тоже исчезли. На эту проверку у них ушло больше времени, чем на выбор облака.
Нейра поставила рядом прозрачную регистрационную пластину. На ней проявились две графы: «ИСТОЧНИК» и «ПОЛУЧАТЕЛЬ». Третья оставалась пустой.
— Что туда вписывают? — спросила Сиена.
— Владельца, — ответила Нейра. — При обычной передаче это самая важная строка.
— А сейчас?
— Сейчас мы оставим её пустой, если окажется, что без этого не рухнет никакая опора.
Марта перевернула форму. На её тёмном дне блеснула одна маленькая капля от прошедшего дождя. В ней отразился неприметный белый свет.
— Так. И что мы должны доказать?
— Что погода способна перейти из места, где она уже есть, в место, где её просят, — сказала Сиена, — не превращая просьбу в собственность и не списывая плату с тех, кто ничего не обещал.
Марта посмотрела на неё с неожиданной нежностью.
— Слова у вас красивые, художница. Теперь попробуем заставить их отвечать за дело.
✦
Для опыта выбрали самое маленькое облако.
Оно висело над дверью булочной, неподвижное и неприметное, пока остальные пять лениво меняли форму. Нейра подняла контрольную пластину. На её поверхности возникло изображение исходного лота: пятьдесят две минуты грозы над заливом Орель. Семь были уже отведены в море при спасении террасы. Остальные сорок пять распались на маленькие участки погоды, но не превратились в новые минуты. Каждый след по-прежнему относился к тому же запасу.
— Это важно, — сказала Нейра, заметив взгляд Сиены. — Мы не создаём дождь. Мы даже не знаем, сколько его в каждой тучке. Тот, кто пообещает из них бесконечную воду, будет либо мошенником, либо очень плохим математиком.
Лоран достал белый мел, положил его на край каменной скамьи и обеими руками отодвинул подальше.
— Мне очень хочется впервые за вечер быть просто наблюдателем.
— Тебе не идёт безделье, — сказала Сиена.
— Зато мне идёт сидеть рядом с тобой, пока никто никуда не падает.
Она повернула к нему лицо. На мгновение его взгляд задержался на её губах, и то, как он тут же отвёл глаза к контрольной пластине, оказалось выразительнее любого комплимента. Сиена тоже посмотрела на пластину, скрывая улыбку. Ей хотелось коснуться его руки. Она уже знала, что он не отстранится. Но сейчас любое прикосновение могло стать удобным аргументом для чужой записи, и потому даже простое расстояние между ними наполнялось почти болезненной близостью.
— Условия опыта, — строго произнесла Нейра. — Никто не наносит новый рисунок. Никто не даёт разрешения от имени Серраве. Мы предлагаем одной уже существующей минуте дождя путь к их площади и ждём, согласится ли кто-нибудь принять её там. Если счётчик покажет новый забор тепла, опыт остановим.
— Как предложить путь без кисти? — спросила Сиена.
Нейра перевернула пластину и показала тонкую выемку вдоль её края.
— В старых ведомостях оставляли место для отказа. Иногда получатель не желал принимать купленную погоду: например, во время наводнения подаренный дождь оказался бы скорее оскорблением. Через эту выемку можно отправить приглашение, а не приказ. Его никогда не использовали для погоды без владельца. Поэтому мы и не знаем, сработает ли.
— В счётных книгах даже у отказа есть своя дырочка, — сказал Лоран.
— Именно. Это избавляло бухгалтеров от необходимости слушать людей лично.
Нейра направила раму на Серраве. Пока на этой стороне виднелась только створка. Сиена попросила Нейру сдвинуть шторку. Иначе как они узнают, когда подставлять форму? Та молча кивнула на Марту. Осталось ждать.
Шторка приподнялась. Первым, что увидела Сиена, оказался собственный глаз, отражённый в жестяном тазу. Девочка за сто двадцать миль отсюда наклонила его, как делают с зеркальцем, чтобы увидеть, кто там за дверью. Долго разглядывала людей. Впервые Сиене приходилось стоять и ждать, пока ребёнок по ту сторону стекла решал, можно ли ей довериться. Художница уже чесала нос и переминалась с ноги на ногу, когда девочка сама подставила таз.
Марта взяла пластину за верхний край.
— Пусть дождь сам выберет, хочет ли пройти по открытому пути, — произнесла она. — А если путь окажется чужим, я скажу «нет».
Нейра убрала заслонку.
Маленькое облако над дверью булочной опустилось на ладонь ниже. Затем ещё на одну. Ни синяя краска, ни алый пигмент не прикоснулись к нему. Оно выглядело так же, как за несколько мгновений до опыта, только на нижнем крае образовалась крошечная вмятина, словно невидимый палец тронул облако.
— Началось, — сказала Нейра.
В графе «ИСТОЧНИК» высветилось: «ЗАЛИВ ОРЕЛЬ. ЛОТ 47».
Графа «ПОЛУЧАТЕЛЬ» оставалась пустой.
Сиена следила за стрелкой счётчика. Она медленно сдвинулась на одну отметку — ровно настолько, насколько имел право сдвинуться запас первоначальной грозы. Соседняя стрелка, показывавшая изъятия из Серраве, не пошевелилась.
— Мы ничего не забрали у них, — прошептала Сиена.
— Пока ничего, — ответила Нейра.
В отражении далёкой площади на дне пустого таза возникла тёмно-серая точка. Девочка наклонилась ближе. Над тазом на мгновение зависла капля — настоящая, тяжёлая, не золотая и не светящаяся. Она не падала, хотя ничто не удерживало её в воздухе.
Девочка осторожно отодвинула таз.
Капля осталась висеть на прежнем месте.
— Не хочет, — произнёс Нико с порога булочной.
— Может быть, — сказала Сиена.
Девочка в Серраве поставила таз на ступеньку. Сначала посмотрела на мужчину рядом, словно спрашивая разрешения не у магии, а у своего единственного близкого взрослого. Потом придвинула таз обратно, обеими руками, и подняла его под каплю.
Вода упала на дно с таким обыкновенным звуком, что Сиена сначала не поверила, что слышит его сквозь сто двадцать миль.
Потом упала вторая капля.
И третья.
Чистый дождь шёл не над всей площадью. Он не пытался спасать засохшие поля, наполнять колодец или превращать один короткий дар в чудо на века. Он был так мал, что в него уместился бы один вздох. Но девочка подняла лицо, почувствовала прохладную воду на лбу и тихо рассмеялась.
Мужчина рядом подставил ладонь, и на неё тоже упало несколько капель.
В какой-то миг девочка сама опустила шторку. Дождь было слышно. Женщина в толпе тут же принялась возмущаться: они же должны видеть, к чему это всё привело. Не ради пустой мокрой тряпки она стоит здесь чуть не с ночи! Марта прислонилась к ставне, закрыв доступ к шнурку своим крепким телом.
Стрелка остановилась. Одна минута. Девочка получила ровно столько воды, сколько мог дать выбранный участок грозы. Маленькое облако всё ещё держалось над булочной, только стало тоньше. Сиена попробовала вспомнить лицо получательницы. Первым возвращался собственный растянутый глаз на дне таза.
Лоран встал рядом. Глядя на шерстяную тряпку, сказал, что видел, как Сиена хотела попросить ещё чуть-чуть приоткрыть.
— Я тоже хотел. Полплощади видно, а дальше — как вслепую.
— Тебе легче было бы дать девочке это решать, если бы она тебе нравилась?
— Вот что странно. Мне было бы труднее. Она вся промокла, и я уже прикидывал, у кого ей попросить сухую рубашку. Словно мне отсюда виднее.
Сиена отыскала его ладонь и подержала. Теперь она представляла себе, как он управлял судном, когда шёл дождь и половина экипажа была у него за спиной. В его пальцах всё ещё жила привычка по одному прикосновению решать за тех, кого он не видел. Он тоже это знал. Тем дороже была минута, пока он стоял с ней, разжав пальцы.
Нейра тем временем следила за третьей графой.
✦
Надпись возникла не сразу.
Сначала пустое поле на регистрационной пластине стало мутным, словно стекло запотело с обратной стороны. Затем по стеклу пробежала очень тонкая незамкнутая петля — та самая, с которой началась ночь. Но теперь она не пыталась срисовать движения Сиены или Лорана. Она остановилась у слова «ВЛАДЕЛЕЦ» и перечеркнула его одним коротким штрихом.
— Что это значит? — спросила Марта.
— Что запись не принимает прежнюю форму, — ответила Нейра.
— Хорошо или плохо?
— Этого я пока не знаю.
Лоран отпустил руку Сиены и подошёл к счётчику.
— Из Серраве больше не списывают?
— За эту минуту — нет. Но прежняя связь осталась. Вы сумели провести один маленький дождь без новой покупки. Вы не остановили прежние списания и остальные запросы, не вернули проданное зерно и не восстановили солнечный резерв. Не обольщайтесь.
Сиена кивнула. В ней уже поднималось нетерпение, но на этот раз она сумела удержать его и спросить:
— Можно сохранить доказательство?
— Можно, — сказала Нейра. — И я собираюсь это сделать, прежде чем кто-нибудь решит, что я устала и вижу дурные сны.
Она положила пластину на сухую ткань. Сиена наклонилась. В первой графе стояло «ЗАЛИВ ОРЕЛЬ. ЛОТ 47». Во второй — «СЕРРАВЕ. ПЛОЩАДЬ У КОЛОДЦА. ПРИНЯТО ПОЛУЧАТЕЛЕМ». В третьей, где прежде всегда указывали владельца, теперь проявилось слово «НЕТ».
Сиена почувствовала, как у неё захватило дух.
— Погода без владельца, — сказала она.
— На одну минуту, — поправила Нейра. — Ничего большего мы ещё не доказали.
Марта рассмеялась.
— Так, может, с одной минуты и полагается начинать настоящие революции?
Но Нейра не улыбнулась. На стекле медленно проступала ещё одна строка, которой не было ни в одной обычной ведомости.
«ОТКРЫТА НУЛЕВАЯ СТАВКА».
— Нулевая? — повторил Лоран.
— Это старое обозначение предложения без цены, — сказала Нейра. — Его почти не используют. Кто-то должен добровольно отпустить право, не получая ничего взамен. Похоже, именно этот порядок сработал сейчас с одной минутой дождя, хотя мы не открывали такой ставки.
— Значит, выход есть, — сказала Сиена.
— Выход — возможно. Но посмотрите, что написано ниже.
Под строкой появилась дата — почти двадцатилетней давности. Нейра взглянула на неё, и цвет ушёл с её лица.
— Что? — спросил Лоран.
— Эта запись появилась раньше. К началу опыта нулевая ставка уже была привязана к нынешнему лоту. Мы лишь добавили к ней одну минуту.
На стекле проступил исходный номер.
«ЛОТ 47. ОСНОВАНИЕ НУЛЕВОЙ СТАВКИ: АРХИВНЫЙ ОТКАЗ».
— К нынешнему лоту привязали старый отказ? — спросила Сиена.
— Да. Время привязки — ещё до вашего появления на аукционе. Кто-то использовал старую архивную запись об отказе как основание нынешней сделки. Пока неясно, кто и от чего тогда отказался. Реестр видит невозможную сделку и пытается сделать её обычной: назначить владельца и выставить счёт.
— Кто оформил? — спросил Лоран.
Нейра провела пальцем по самой нижней строчке. Там, где должен был быть номер регистратора, белая петля раскрылась, словно лист бумаги, который кто-то медленно разворачивает против света.
Ни имени, ни печати не было.
Было только распоряжение, написанное ровным, непугающим почерком:
«НЕ ПЕРЕДАВАТЬ В ОДНИ РУКИ».
Сиена прочла его вслух.
В Ауретте что-то изменилось — но не в опорах, не в море и даже не в ветре.
На запястье у проходившей мимо дамы побледнел золотой знак оплаченного ясного неба. Она испуганно потёрла его, и под тонкой золотой плёнкой возникло отражение чужого двора: голая виноградная лоза, иссохший колодец и женщина, прикрывающая ладонью глаза от пыльного солнца.
— Что это? — вскрикнула дама.
На другом конце площади человек в дорогом плаще поднял руку. Под его печатью показалась тёмная комната, в которой трое детей сидели у холодной печи. Он отшатнулся, но изображение не исчезло: чем яростнее мужчина растирал запястье, тем отчётливее проступала чужая ночь.
Нейра села на каменную скамью, не отрывая взгляда от пластины.
— Оно показывает оборотную сторону, — прошептала она.
— Какую? — спросила Марта.
— Откуда взялось всё, что люди купили. Не номера и суммы. Настоящее место, где после покупки что-то убыло.
На оконном солнце в булочной проступила площадь Серраве. Нико метнулся к окну и закрыл рисунок собственной рукой. Теперь уже через его пальцы люди на площади могли видеть в тазу лицо девочки. Он положил и вторую руку. Никто его не учил тому, что у одного окна может быть ещё одно отражение.
— Марта, — позвала Сиена. — Возьмите с крыльца ещё полосу. У нас два окна.
Марта сунула тёмную тряпку мальчику. Лицо девочки на оконном солнце скрылось за тряпкой. Зато всем по-прежнему было видно, из какого города берут плату. Успевали прочесть даже номер договора.
На площади становилось шумно. Люди требовали объяснений, кто-то пытался сорвать с руки погодную печать, кто-то кричал, что изображения поддельные. Марта быстро отослала рабочих к мосту — не подпирать его снова, а следить, чтобы толпа не бросилась на повреждённый настил.
— У такой солнышко на руке, должно быть, зря не появится, — произнесла за спиной какая-то женщина. Сиена обернулась. Полная дама пыталась натянуть рукав на запястье. На золотой полосе, выскользнувшей из манжеты, виднелась пустая комната да детская колыбель. Люди уже начинали гадать, кто занимал это место и куда делся младенец. Сиена вдруг ясно поняла, какой видела раньше справедливость: всё тайное станет видно до последней чужой простыни, а любоваться будет она сама. Лоран сдвинул локоть, пока женщина опускала рукав.
Сиена подалась в ту же сторону. Вдвоём они заслонили даму от людей на крыльце.
— В первый раз мне хотелось украсть дождь, — сказала она. — Сейчас мне хочется, чтобы хотя бы один человек честно объяснил, кто распорядился им за всех.
Лоран коснулся её локтя — коротко, осторожно. Их взгляды встретились. Сиена не отвела глаз.
— Начнём с того, кто написал заявление, — ответил он.
Нейра уже искала в глубине пластины регистрационную строку. Под распоряжением «НЕ ПЕРЕДАВАТЬ В ОДНИ РУКИ» проявилась старая отметка, почти стёртая временем.
Это была не дата нынешней ночи.
И не номер лота.
Это были две буквы: «Н. О.» — и чёткая подпись регистратора, написанная с таким нажимом, что её нельзя было спутать с отпечатком случайной кисти.
— Нейра, — сказал Лоран, — это ваши инициалы?
Регистратор не подняла головы.
— Да.
— Вы подали первую нулевую ставку?
— Нет. Я зарегистрировала отказ Палаты принять такое заявление, — произнесла она. — Много лет назад люди из Серраве просили разрешить выпускать их погоду без нового владельца и без права перепродажи. Мне приказали закрыть дело. На архивной копии я собственноручно оставила помету: «Не передавать в одни руки», чтобы тот, кто когда-нибудь вернётся к документу, понял, о чём просили заявители.
— Что с ними стало?
— С теми, кто просил? Письмо ушло в Серраве с отметкой, что дело закрыто. Синьора Каделли, я двадцать лет отлично помнила, как я схитрила и сохранила их подписи. А сейчас пытаюсь вспомнить, сказала ли я хоть кому-нибудь из них, где храню подписи. И не могу.
Услышав крик, Нейра привстала. Толпа на площади тянулась к людям с золотыми печатями. Она подняла стекло повыше. На просвет было видно, как четыре пальца когда-то разом придержали бумагу, пока человек писал, и как один из них боязливо съехал к краю.
— Я закрыла их заявление сама. А теперь кто-то взял мой отказ и провёл через него вполне действующую сделку.
Bepul matn qismi tugad.