Kitobni o'qish: «Вдох-выдох или шёпот Ангелов»

 
Люблю тебя сейчас
Не тайно – напоказ.
Не «после» и не «до» в лучах твоих сгораю.
Навзрыд или смеясь,
Но я люблю сейчас,
А в прошлом – не хочу, а в будущем – не знаю.
 

Владимир Высоцкий

ОН

Всё началось обычным апрельским утром, похожим на тысячу других – однотипных и заученных наизусть. Душ, кофе со стаканом воды, лифт, сонный кивок охранника на проходной, метро… Клокочущий грот современного сооружения безостановочно поглощал серую массу людей, переваривал её и сортировал по светлым вагонам. Угрюмые, заторможенные пассажиры, ещё не совсем оправившиеся от снов, под монотонное качание поезда погружались в новое оцепенение. Оно сплеталось из мыслей, воспоминаний, надежд, желаний, но по большей мере, из пустоты. Последний случай был его. За многие годы отсутствие чувств стало для него привычным делом. Оно умиротворяло случайные всплески совести и убаюкивало остатки своенравия. Оно полностью подчинило его себе, пообещав взамен спокойную сытую жизнь. И он с ним согласился, послушно приняв новые условия. Согласился и не разу не пожалел… Но с недавнего времени в его устоявшемся ритме жизни стали появляться небольшие трещины. Несколько месяцев назад они беспардонно впустили в его внутренний мир тревожные чувства. Последние усиливались с каждым новым днём, напоминая о его предательстве. Сегодня же разросшееся чувство ущербности тяжелым грузом повисло где-то в районе солнечного сплетения в немом ожидании…Он не мог понять, чего именно оно ждёт от него, но явственно ощущал преддверие поступка. Ощущал, и внутренне сжимался, списывая лёгкий озноб на простуду…

Поезд стремительно ворвался в ореол ослепительного свечения. Мужчина посмотрел на рядом стоящих людей с потупленными, ничего не выражающими лицами, и вдруг почувствовал, как он не одинок в своём одиночестве. Значит, так и должно быть. Значит, с ним всё в полном порядке. Электронный женский голос сообщил, что следующая станция Кутузовская и заставил улыбнуться. «Даже в метро они пытаются нами командовать», – подумал он. Глупые мысли не без его участия лезли в голову. «Только бы не думать о…» О чём? Он сам толком не понимал о чём. Нет, он догадывался, но не хотел этого признавать. Кто сказал, что пребывать в неведении это плохо? Нужно ли познавать собственные заблуждения? Неужели ему с ними так плохо живётся? Последних десять лет он существовал «по инерции»: работал, любил, отдыхал, не замечая своего присутствия в круговороте собственной жизни… Запершило в горле. Он закашлялся, пытаясь отогнать липучие мысли… Но как он не старался выставить свою историю в лучшем свете, пустота внутри него продолжала сгущаться, приобретая очертания тревоги… Поезд со свистом влетел на ярко освещенную станцию Студенческая. Оживлённо болтающие подростки бесцеремонно навалились на него, но встретившись с непроницаемым лицом, поспешили к выходу. «Молодость…», – пронеслось у него в голове. Почему он об этом подумал с сожалением, почти с грустью. Разве ему сейчас плохо? Разве его жизнь не прекрасна? Ему только сорок пять, а он уже размышляет, как древний старик…

Двери бесшумно сомкнулись. Из приоткрытого окна повеяло мокрой пылью. Он поёжился, спрятал подбородок в кашемировый воротник и прикрыл глаза. Воспоминания из прошлого, как потускневшие высохшие бабочки, приколотые к разным периодам его жизни, тут же начали появляться на полотне скомканной памяти. Их было довольно много. Одни всё ещё сохранили яркие очертания и были почти осязаемые, другие же были совсем маленькие и обветшалые. Были и такие, от которых остались только оборванные клочки замысловатых рисунков, но основное испарилось, растворилось в течение времени, как будто его никогда и не было. Они пестрили и мелькали перед глазами вместе с тусклыми бликами метро, но почему-то ни одно из них не всколыхнуло бледного лица и не заставило биться сердце. Зачем? Всё в прошлом… А что у него есть в настоящем? Всё! Всё, к чему стремится адекватный человек. Ни больше, ни меньше. Золотая середина. «Золотая середина или посредственность?» – вдруг ехидно поинтересовался внутренний голос, заставляя лицо сжать рельефные скулы.

Киевская станция встретила пассажиров жёлто-голубыми колоннами, на капителях которых поблёскивали золотые колосья. Перед глазами запестрил украинский орнамент платформы вперемешку со столпившемся народом. Поток ухнул и накренился к двери. Вдруг слева от него освободилось место. Увернувшись, он плюхнулся на него, спасая своё пальто от растерзания и уступая место гудящему потоку. Он не любил сидеть в метро, потому, как только в вагоне стало свободнее, хотел подняться, но… Его взгляд зацепился за яркое пятно в глубине серой гущи. Красные лакированные туфли на высоких каблуках протестом вырисовывались на полотне угрюмого утреннего метро. Они так нелепо вызывающе смотрелись среди кроссовок, ботинок и стоптанных туфлей, что от них невозможно было оторвать взгляда. У него перехватило дыхание. Он почувствовал, как тяжесть внутри него всколыхнулась и стремительным потоком растеклась по телу, превратившись в тысячи мелких мурашек. Он содрогнулся. Внезапно нахлынувшее волнение неприлично граничило с удовольствием. Он медленно приподнялся и растерянно вгляделся вдаль. Пожилая женщина, с чувством поблагодарив его, тут же упала на освободившееся сидение. Он безучастно кивнул, глядя сквозь неё, и отвернулся. Его взгляд теннисным мячиком быстро побежал по головам толпы, пытаясь угадать обладательницу красных лодочек. Зачем он это делает? Он, видимо, спятил, то ли от простуды, то ли от занудного самоистязания. Взрослый уважаемый человек! Неужели это тот случай, о котором народ говорит «бес в ребро»? Он про себя улыбнуться и опустил глаза. Но его взгляд то и дело возвращался к поиску незнакомки, перебираясь с одной головы на другую, прыгая по шапочкам, кепкам и шарфам, запутываясь в прядях волос и заглядывая в застывшие маски лиц. Если одна из таких масок вдруг оживала, он быстро отворачивался, ругая себя за недопустимую глупость. Но уже через несколько секунд снова всматривался вдаль вагона. Поезд остановился. Смоленская – произнёс электронный голос. Толпа стремительным потоком начала просачиваться в дверной проём. Он слегка нагнулся, и тоже пошёл к выходу, как загипнотизированный, пытаясь разглядеть «красный ориентир». Вдруг он увидел сверкнувшие в свете ламп искомые туфельки, которые с лёгкостью перемахнули через порог и весело поплясали по мраморной глади пола. До станции Александровский сад, где находилось их с партнёром архитектурное агентство, оставалось ещё две остановки, но он, повинуясь необъяснимому чувству, выскочил из поезда и отправился следом за… За кем? Зачем? Почему?

Неведомая сила толкала его вперёд, заставляя бешено биться сердце. Длинная гусеница эскалатора медленно ползла вверх, собирая на своей спине послушных граждан. Скоро он увидит её, незнакомку в красных туфлях. От нервного напряжения выступили несколько крупных капель пота на лбу. Он небрежно смахнул их ладонью, расстегнул пальто и…

У неё были светло каштановые волосы, лёгкой волной спадающие чуть ниже плеч, бежевый плащ с расширенной к низу юбкой, объёмная рыжая сумка и воздушный красный шарф, конец которого то и дело подхватывали случайные струи сквозняка. Он впился глазами в стройный женский силуэт, пытаясь мысленно представить лицо девушки. Словно услышав его желание, она обернулась и провела тревожным взглядом по эскалатору. Он почувствовал, как краска, сродни той, которая принадлежала туфлям незнакомки, предательски заливает его лицо. Он схватил свой портфель и начал сосредоточенно что-то в нём искать. Когда он поднял голову, девушки уже не было. В смятении, раздавая направо и налево скупые извинения, он начал пробираться вперёд. Вылетев на площадку шикарного вестибюля метро, он с отчаянием кружился вокруг себя, порываясь бежать то в одну, то в другую строну, в надежде увидеть знакомый силуэт. Вдруг кто-то толкнул его в плечо и тут же возле уха прокричали:

– Гера! Ты ли? Вот так встреча! – высокий лысый господин приветствовал его радостно и фамильярно.

– Эдик… – сипло выдавил растерявшийся мужчина и закашлялся. – Я… Я по делам… Но… Но это не столь важно. Ты-то сам как?… Триста лет, триста зим. Грета спрашивала о тебе. Где пропадаешь? – возвращаясь к обыденной жизни, голос говорившего, набирал силу и уверенность.

– Знаю, знаю… Я свинья. Крестницу года два не видел. Сколько ей сейчас, десять?

– Одиннадцать.

– Да, время летит, не удержать! – задумчиво выдохнул Эдуард. – Но я смотрю, ты не изменился, всё так же молодцом. А Грета как? Такая же красавица? Тебе, Гера, с женой повезло, ничего не скажешь!..

Давний друг, так некстати выросший из-под земли, ещё что-то говорил, но Герман его не слышал. Ему стало неприятно, даже противно от того, что совсем недавно он, как глупый пацан, в поту и мыле, бежал за красными туфлями. Он поморщился, но в эту же секунду подсознание замедленными кадрами нарисовало симпатичное лицо с слегка заострённым подбородком, аккуратным носиком и тревожным карим взглядом. Воздушная прядь отделилась от копны волос и метнулась на лоб. Губы сердито собрались трубочкой и в этот же миг выдох, подхватив непослушные волосы, откинул их назад… Он улыбнулся…Всё-таки он успел разглядеть её…

– Что смеёшься? – вдруг спросило из реальности довольное лицо Эдика. – Слушай, ты спешишь? Может, позавтракаем вместе, ты мне всё и расскажешь? – и, не дожидаясь ответа, старый товарищ подхватил друга под руку и увлёк за собой.

ОНА

Солнце лениво взбиралось на небо. Оно, как неудавшаяся яичница – глазунья, красно-жёлтыми разводами медленно растекалось по чёрному горизонту, зажигая макушки деревьев. Тёмный силуэт колыхнулся, и устало произнёс: «Зум, иди, гуляй… Чего расселся? Беги, разомни лапы…» Собака обиженно посмотрела на хозяйку и зевнула. Потом нехотя встала и пошла к роще. Вскоре она скрылась среди деревьев. До слуха женщины доносились лёгкие шорохи и недовольное хриплое дыхание Зума. Очень скоро крупный нос бассета, украшенный серебряными каплями росы, показался из травы и громко чихнул. Женщина улыбнулась и пёс, довольный, что сумел развеселить её, бросился к хозяйке, весело виляя хвостом. Последнее время собаке редко приходилось видеть её радостной. Они почти перестали бегать по утрам. Всё чаще, как сегодня – выйдут, посидят на бревне возле посадки, и домой. Женщина наклонилась к Зуму, ласково потрепала его мокрую голову и чмокнула в холодный нос. Потом встала, потянулась и направилась к дому.

В квартире пахло кофе. Непроницаемое, ещё помятое лицо мужа, никак не хотело сочетаться с бодрящим ароматом напитка. Оно что-то буркнуло, попыталось улыбнуться, по привычке поцеловало женщину в щёку и исчезло за дверью. Она с облегчением выдохнула и направилась в спальню, откуда доносилось тихое сопение. Женщина присела на край кровати и тихо позвала. Потом громче. Зум, взяв инициативу на себя, грозно залаял и хотел выскочить на кровать, но был остановлен суровым взглядом. Тут одеяло дёрнулось. Из-под него высунулась худая нога, потом другая и, наконец, выклюнулась взъерошенная голова. «Неужели уже утро, – хныкнул голос. – Мам, можно я ещё чуть-чуть посплю? Совсем чуть-чуть…» Бассет залаял. «Я не у тебя спрашиваю, а у мамы!» – улыбнулась девочка и, не дожидаясь ответа, зарылась под родное одеяло, откуда и услышала, что всё-таки выпросила пять минут.

Она включила телевизор, где Арина Шарапова, как всегда, в прекрасном настроение, приветствовала всех тех, кто уже не спит. Хорошо, что муж ушёл. Он не мог терпеть утро, потому начинал его с недовольной физиономией в полной тишине и полумраке, поглощая свои две чашки кофе. Она же была «ранней пташкой» и считала, как утро встретишь, так и проведёшь целый день. Они, как люди интеллигентные, справились с этой проблемой, оставив за каждым своё утреннее «неприкосновенное» пространство. Муж находил такое несовпадение ритмов анекдотичным и в компании один раз даже пошутил: «Мы с тобой женаты днём и вечером, а утром – чужие люди. А не использовать ли нам это с пользой?» После того случая пошлая шутка не выходила из головы. Вот и сегодня утром, вспомнив её снова, она поморщилась и разочарованно вздохнула. Они давно не живут друг с другом, как любящие люди. Они уживаются. Они мирятся, приспосабливаются, привыкают, терпят, прощают… и им так удобно. Можно ли считать удобную позицию хорошей или правильной? Наверное, да. Если так, почему ей сейчас так плохо?…

Из кухни донеслись свист и шипение. Она выключила рассерженный чайник и принялась готовить бутерброды. Зум крутился тут же возле ног, дожидаясь своего законного завтрака. Вдруг из спальни послышалось пение. Собака, радостно взвизгнула и сломя голову, помчался на голос. Через секунду квартира наполнилась смехом, лаем и топотом ног. Женщина улыбнулась. Её внутренний голос тихо прошептал: «Видишь, ничего не изменилось. Всё хорошо. Ты счастливая женщина…»

Красные туфли призывно выстукивали каблучками по мраморной глади вестибюля Парка Победы. Пульс тревожно бежал за ними вприпрыжку, заставляя потеть ладони и просясь наружу розовым румянцем на обычно бледных щеках. Последнее время она безостановочно ощущала, как внутри неё растёт и крепнет революционное настроение, этакий взрыв накопившихся эмоций. И внезапная любовь к красному была тому подтверждением. Она шла, приподняв голову. На её алых губах блуждала ироничная улыбка, которая успешно тушила тревожный блеск в глазах, преображая тоску в надменность. Как же всё-таки женщины умеют искусно маскировать свои настоящие эмоции. Маска домашняя, маска рабочая, выходная маска… Интересно, весь женский пол пользуется услугами маскарада или только те, которым не совсем повезло с натуральной «личиной»? Только те, которые когда-то отреклись от природного инстинкта влюблённости, предпочтя ему удобства, теперь вынуждены прибегать к их услугам? Она закусила нижнюю губу. Почувствовался соленый вкус. Глаза стали слегка влажные. Она всегда покусывала губы, когда нервничала, но до крови ещё ни разу. Неужели сейчас она стоит на пороге эмоционального срыва? Как отвлечь себя от ненужных мыслей? Как заставить себя не думать о том… О чём? Она сама не понимала о чём именно, но подсознание ей било в набат. На протяжении всего этого года оно методично мучило её сомнениями, догадками, предположениями, чувством вины и безграничной тоской. Именно оно толкнуло её за помощью к мужу, но откровенного разговора не получилось…Зачем она его вообще начинала? Наверное, что бы ещё раз убедиться насколько они с ним разные люди и усилить чувство одиночества…

На станцию со свистом влетел поезд, рассекая воздух на хлёсткие струи ветра. Она отмахнулась от одной из них, придерживая волосы руками. Тут же стремительный людской поток подхватил её и внёс в душный вагон. Она невольно поморщилась от невообразимой смеси запахов и поспешила укутаться в плащ, оставляя свой аромат при себе. Поезд качнулся. Она почти упала на рядом стоящего мужчину, но в последний момент успела ухватиться за поручень. Маленькие глаза пассажира из-под грубых стёкол оценивающе посмотрели на светлый локон волос, закрывающий пол лица женщины, на красные губы, скользнули по шее, зацепились за воздушный алый шарф и подернулись лукавым выражением. Она поспешила извиниться и отвернулась.

Монотонный стук убаюкивал расшатанные нервы, а случайные блики за окном гипнотизировали мысли. Они почему-то из реальности окунулись в далёкое прошлое и нарисовали перед глазами Тарасову гору в Каневе. Учителя были правы, когда каждый год водили своих подопечных на одну и ту же экскурсию. К окончанию школы она всё-таки запомнила, что легендарная лестница, ведущая к памятнику великого Тараса Григорьевича Шевченко, состоит из 342-х ступеней. Дальше был Киевский национальный институт культуры и искусств с неперспективной, как считали её родители, кафедрой «фотохудожник-рекламист». Она туда сдала документы им на зло… Как все они тогда были не правы! Она – потому что не смогла отличить юношеского максимализма от каприза, а они – воспитания от подавления личности. Может поэтому она всё время пытается всем что-то доказать, включая саму себя. Правда, последнее время её Я перестало ей подчиняться. Внутренний протест нарастал, а с ним и тревога… Она не впервые ловила себя на том, что совершает экскурсию в прошлое. Не с того не с сего в памяти всплывали самые разнообразные события: важные, глупые, смешные, мелкие и невзрачные, затерявшиеся в самом дальнем углу её сознания и плавающие на поверхности. Зачем она копается в своей голове? Зачем выворачивает карманы прошлой жизни, чтобы выбить из неё всю пыль воспоминаний? Хочет подытожить результаты своих побед и разочарований? А, может, между хлама старых чувств она хочет отыскать что-то потерянное ею, не понятое, не увиденное, не оцененное по достоинству? Но как можно найти то, чего не было, чего не чувствовал, чего не знал?… Не иначе, у неё депрессия. Может быть, пройдёт?

Киевская станция «щиро» запестрила перед глазами жёлто-голубыми красками. Островок ностальгии, проплывающий каждый день перед её глазами, уже давно не воспринимался как отголосок из прошлого. Он вжился в Московскую паутину метрополитена, и стал неотъемлемой частью культуры Российского государства… Кто-то чихнул возле самого уха, заставив её вздрогнуть. Поезд стремительно набирал скорость. Она прикрыла глаза и постаралась не думать. Ей кажется или её слегка морозит? По спине пробежал холодок от чувства прикосновения чьих-то глаз. Она явно ощущала эти прикосновения и ей было не по себе. Наконец, она решилась оглянуться и тут же встретилась глазами с грубыми стёклами и бегающими глазками уже знакомого ей пассажира. «Где ты взялся на мою голову?» – подумала она и расстроилась. А кого она ожидала увидеть? Вообще, чего она ждёт? Что ищет? Красные туфли, помада, лёгкая походка… Кого она пытается обмануть? Ей хочется нравиться, ей хочется ощущать внимание… Ей хочется жить, дышать, чувствовать…но не так как привыкла… Не потому, что так нужно или так принято, а потому, что она этого желает… По-новому, по-другому, по-настоящему… Но вокруг только скользкие взгляды однодневных увлечений, раздевающие и пошлые… А разве она сама не пошло выглядит с набором своих «хочу»?! При живом-то муже… Стыдно…Стыдно?… Нет… Уже давно не стыдно…Просто больно… и одиноко…

Ната, лучшая подруга, её хандру поняла по-своему. С её слов получалось, лекарства от такой болезни спокойно разгуливают по улицам Москвы и сами ждут, когда их применят по назначению. Она даже пыталась знакомить её с одним своим бывшим кавалером, который был не просто доктором, а Богом женского настроения. «Я тебе о душе, а ты мне о теле» – обиделась она, на что Наташа с удивлением возмутилась: «Чтобы вылечить горло парят ноги». Может, и так, но… Но эта методика ей не подходила ни по статусу, ни по определению. Она достаточно уважает себя, чтобы размениваться по мелочам в надежде, что одна из таких мелочей исцелит её от депрессии. Не вылечит… Заныло в области солнечного сплетения. Она устало выдохнула и прикрыла глаза. Ощущение взгляда в спину повторилось, разбудив намёк на прикосновения. Последнее заставило её содрогнуться. Она украдкой посмотрела назад. Мужчина в очках увлечённо прилип к газете. «Я медленно схожу с ума…» – подумала женщина.

На станции Смоленская она с радостью покинула душный вагон и неприятного господина в очках. Спрыгнув с подножки, её красные туфельки быстро постучали к выходу в город. Перед эскалатором народ сгустился серой тучей. Она ловко шмыгнула в неё и затерялась между сотней голов. Когда конвейер подхватил её и понёс наверх, она вдруг снова остро ощутила на себе взгляд. Нет, ей не было противно или страшно. Это было что-то другое, необъяснимое, потому интригующее. «Может быть, я ошибаюсь. Скорее всего, моя бессонница даёт о себе знать такими проявлениями. Всё от усталости…», – подумала она, но всё же обернулась… У него были серые, слегка прищуренные глаза и… Она смутилась, выдохнула, сдувая светлую прядь волос с лица и отвернулась… Нет, ей показалось. Никто на неё не смотрел… И он тоже… Она бросила быстрый взгляд назад через плечо. Он что-то искал в своём портфеле. «Значит, всё-таки показалось…»

Соскочив с подъёмника, она быстро пошла вперёд к главному выходу, но вдруг остановилась и обернулась. Пульс ударил в виски, и она почувствовала, как её лицо приобретает цвет подобный её шарфику. Она внимательно всмотрелась в толпу. Из головы не выходил серый тревожный взгляд, если верить интуиции, предназначавшийся ей… Вдруг в сумке зазвонил телефон. Она вздрогнула, растерянно посмотрела вокруг себя, не сразу сообразив, что звук исходит из её сумки, отыскала поющий аппарат и, приложила трубку к уху:

– Кэт! Где ты ходишь? Мы ждём только тебя!

– Бегу! – коротко бросила она и побежала к выходу, вскоре скрывшись в водовороте людей.

В эту же секунду человек с серыми глазами в чёрном драповом пальто шагнул на мраморный пол…

ГЕРМАН

Весеннее солнце настойчиво стучалось в тёмные стёкла очков, требуя к себе заслуженного внимания. Видимо ему было не понятно, почему люди, так долго ожидающие его появления, теперь прячут глаза под чёрными стёклами. Оно возмущённо разбрасывало «зайчиков» направо и налево, взрывалось яркими вспышками в зеркалах машин и витринах магазинов и подныривало под защитные очки. Герман сдвинул оправу ближе к переносице, но от солнечных лучей не отвернулся. Наоборот, приподняв подбородок, подставил идеально выбритое лицо природному ультрафиолету. На его губах блуждала меланхолическая улыбка. После марафона за красными туфельками прошло три недели. За это время он успел многое передумать и переосмыслить, но так и не придя к окончательному решению. Потому сейчас он стоял возле входа в метро станции Смоленская, и всматривался в безостановочный поток людей. Теперь он бывал здесь почти каждый день. Иногда задерживался на целый час, иной раз на полчаса, а бывало, когда торопился, просто выходил на этой станции, чтобы сесть на следующий поезд. В его поисках не было никакой логики, впрочем, как и во всей этой истории. Лицо девушки постепенно начало стираться из памяти и теперь походило на светящееся облако. Но он точно знал, увидев её ещё раз, обязательно узнает.

Герман подошёл к киоску и попросил ванильное мороженное. Сняв жакет и пристроив его под руку, мужчина облокотился на железные перила небольшого забора и, поглощая десерт, продолжил изучать толпу. Мысли о светлом образе незнакомки плавно перекочевали к надеждам, а затем – к размышлениям о достоинстве и гордости. Ему было чем гордиться. Он – преуспевающий архитектор, импозантный мужчина, прилежный муж, дважды отец и, наконец, москвич. Их династия начинала своё осознанное существование со времён его прадеда, так как тот вырос в приюте и не знал своих родителей. Может, именно по этой причине, «родоначальник» с особой серьёзностью и целенаправленностью относился к строительству своего будущего и будущего своих детей. Да и не только их! Как любили повторять родители Германа: руками прадеда преобразовывалась столица! Славный предок строил проезжий мост через железную дорогу, который положил конец дурной славе в Марьинской роще. Потом участвовал в строительстве литографии заводчика Мещерского. В 1903 году прекрасно проявил себя при возведении храма Божией матери «Нечаянная радость». Видимо, Святая в благодарность за его золотые руки подарила ему в том же году судьбоносную встречу с прабабкой, красивой и своенравной девицей, которая, не смотря на своё дворянское происхождение, влюбилась в него без памяти. К тому времени уже построенный первый синематограф «Ампир» был венцом их частых встреч. Вскоре «Нечаянная радость» закрепила узы молодожёнов, а родители невесты, правда не от чистого сердца, а скорее от безысходности, даровали небольшую пристройку в своей усадьбе. Хотя их собственностью она оставалась недолго. Революционное время перемешало и перевернуло всё с ног на голову…

Размышления о родословной прервались женским силуэтом в красных туфлях, быстро шагающим в сторону автобусной остановки. Сердце мужчины на секунду перестало биться, сжалось, но тут же сорвалось и понеслось вспять. Герман вскочил, бросив недоеденное мороженное в урну, и пустился в погоню. Он не смог разглядеть её лица из-за огромных очков. Но светло коричневые, почти карамельного цвета волосы, точно так же развивались на ветру, а туфли так же резво плясали по дороге. Тяжело дыша, он приблизился к женщине и дотронулся до её плеча. В этот же момент его подсознание, кривляясь, произнесло: «У неё не может быть таких духов». Горько- терпкий аромат мускуса ударил в нос и отрезвил мысли. Женщина удивлённо приподняла очки, обнажая голубые глаза, и кокетливо улыбнулась. Она была симпатичная, но, не его… «Извините, обознался», – выдавил Герман и поспешил смешаться с толпой.

В поезде в уме безостановочно наяривало недавно подуманное им – «не моя». Что это значит? Как мы определяем принадлежность и соответствие один другому. Эта женщина была просто красавица, но она не восхищала, не притягивала, не манила… Где проходит граница притяжения и есть ли она вообще? А, может, дело не в притяжении, а в случайности? «С Гретой меня связывает случай или притяжение? Ни то, ни другое. Нас связало активное участие наших родителей». Мужчина поморщился, будто съел лимон. На чёрном полотне, мелькающем за окном, стали появляться знакомые лица, старое пианино, бумажные конструкции и постоянно недовольное лицо отца. Герман прикрыл глаза, продолжая послушно перелистывать страницы из прошлого.

Герман, как и его отец, поступил в МАрхИ¹, правда, на удивление родителей со второго раза. Год практики в папином бюро (так считали абсолютно все, кроме мамы) положительно повлиял на парня, полностью излечив второго от мыслей, связанных с консерваторией. Привитая матерью любовь к музыке, искоренялась отцом медленно и методично. Он даже вынес пианино из квартиры под предлогом срочного ремонта инструмента. Мать со злобой смотрела на мужа и ненавидела его «деспотизм» по отношению к желаниям и увлечениям сына. Герман в музыкальной школе был лучшим. Он выигрывал конкурсы и даже несколько раз ездил за рубеж. Но этого было слишком мало, чтобы убедить отца в том, что музыка существует не только, как приятный фон, но и как профессия. Отец не считал такое занятие достойным мужчины и никаких доводов не принимал.

День за днём, с сессии до сессии, парень впитывал «мархишинский»² дух института и срастался с ним, становясь ещё одним камешком в стене ваятелей архитектуры. Со временем его увлекли новые цели и предвкушение их реализации. Он с удивлением обнаружил для себя, что архитектура похожа на музыку. Одни постройки были величественные и бесконечные, как произведения Баха. Другие – задорные и слегка чудаковатые, похожие на сочинения Римского-Корсакова. Были – умиротворяющие и душевные, словно застывшие звуки Габриеля Форе. Стремительные и неудержимые, как рапсодия Паганини. Раз так, значит, и он, Герман, может тоже создать свою застывшую мелодию, заключив её в стены и крыши. От осознания этого кружилась голова. Идеи, словно жужжащий рой, вертелись в воображении, наперебой предлагая фантастические проекты. В конце концов, одна из них превзошла другие, вылившись на ватман в виде сложнейшей схемы под названием «Гармония абсурда». Отец долго смотрел на «творение» сына, чесал затылок, вздыхал, но вердикт всё-таки вынес: ты, сынок, идеалист! «Кого в такой дом поселишь? Разве нормальный человек захочет в него привести свою семью?» Далее следовали конкретные ремарки, предостережения и даже просьбы взяться за ум. Но с последним парень не спешил. Его так разобрало, что он не мог остановиться, потрясая озадаченного отца и архитектурное сообщество новыми шедеврами. Над ним посмеивались и всерьёз не воспринимали. Отец был в отчаянии. На помощь репутации и разума парня пришла «бумажная архитектура»³, где юное дарование мог вылить свою бьющую фонтаном энергию. «Раз мои задумки невозможно применить в реальной жизни, я их заключу в художественные произведения», – с вызовом говорил Герман. К удивлению отца в 1985 году парень выиграл конкурс с работой «Избушка на курьих ножках» и отправился творить в Японию. Папаня смотрел на метания сына и посмеивался, про себя называя его «бумажным гением». Он ждал, когда ему надоест играться в детство, и он начнёт работать по-взрослому.

Настроив вдоволь бумажных замков, Герман вернулся домой задумчивый и дезориентированный. То он порывался ехать на Север отстраивать новые микрорайоны, то опускал руки и валялся целыми днями на диване, а вечерами в одном баре давал концерты фортепиано. Мать видела разрешение проблемы по-женски – пришло время жениться. Отец же, подключив свои связи и былую фантазию сына, запечатлённую в замысловатые чертежи, выхлопотал для него место в команде, которая разрабатывала новые станции метро Арабатско-Покровской линии. Так, руками родителей, для Германа Александровича в его 26 лет открылась новая страница его жизни. Герман женился на дочери старого знакомого отца, очень влиятельного человека, красавице Грете, и окунулся с головой в работу.

Конечно, Грета ему нравилась. Особенно его устраивало то, что она не претендовала на его личностное пространство, получив взамен своё собственное. В ней было всего в меру. Воспитанная в лучших семейных традициях, она была прекрасной кандидатурой на спутницу жизни. Девушка с первых дней поняла его и сразу же простила за всё что было, есть и будет. После их свадьбы, мать жены ещё долго рассказывала судьбоносное совпадение имён молодожёнов. Герману дал имя отец, который боготворил американского писателя Германа Мелвилла. А Грету назвали в честь шведской актрисы Греты Гарбо. Что тут скажешь, их родители были не очень оригинальны. Жена очень гордилась своим именем, тем более, её девичья фамилия была тоже созвучна знаменитой диве – Сарбо. Герман намного позже увидел, как прочно актриса засела в мозгах его супруги. Платья, макияж, причёска и поведение – были полностью срисованы со «звезды». Он смотрел на старания жены и только посмеивался: «у каждого из нас есть свои причуды». Но со временем он всё чаще задавал себе вопрос – с кем он живёт на самом деле? Когда жена бывает сама собой и случается ли такое вообще? Но это ему не мешало уважать и ценить её. Единственное, что со временем начало угнетать – его личностное Я, когда-то полное вдохновения и энтузиазма, оказалось заброшенным и не востребованным даже им самим. Никто не посягал на него и не интересовался им. Жене, как показало время, оно было неинтересно, детям – тоже. Что ему с ним делать? С кем делиться? Как успокоить…

Герман медленно шёл к дому. Он чувствовал себя разбитым и униженным. Униженным самим собой. Он устал от каждодневного самоедства и попыток объяснить случившееся. Он – взрослый уважаемый человек бегает по станциям и высматривает девушку в красных туфлях. Как он докатился до такого?! Разве это не случай для психотерапевта? Вот и жена несколько дней назад предлагала записаться на приём к доктору. Ей кажется, что её муж переутомился. Перестал слушать новые сплетни, пропустил три приёма и две вечеринки, купил пианино, отказался дать денег на развитие креативного искусства среди молодёжи, вместо этого профинансировав детский дом в каком-то Цюрупинске. «Неужели он действительно думает, что его деньги пойдут бедным детям?» Но пианино жену беспокоило более всего. Особенно после того, когда она поняла, что супруг приобрёл инструмент не ради интерьера, а для того чтобы играть. Грета вспомнила его отца и категоричное неприятие им музыки. Последнее заявление жены, Германа добило окончательно. Оно звучало примерно так: «если твоя музыка будет помехой в карьерном росте, тебе придётся распрощаться с ней». О какой карьере она говорит? У него отлично налаженный бизнес. Куча проектов и заказов. В данный момент он работает над новым жилым комплексом, в составе которого запланировано десять корпусов и пять монолитно-кирпичных домов переменной этажности. Карьера уже давно выстроена и налажена. Теперь до конца дней своих ему предстоит нести свой крест, планируя жилые постройки… «Деньги… Конечно, деньги… Сколько не дай – всё мало… Имидж стоит дорого… Финансовое пространство – это вам не личное…»

Ему стало настолько противно от своих догадок, оправданий и трусости, что тошнота подкатила к горлу и затруднила дыхание. Он ищет сейчас оправдание своим неадекватным поступкам. И не нашёл ничего лучшего, как упрекнуть жену. Женщину, которая подарила ему двоих детей и двадцать лет своей жизни. Если бы она оказалась на его месте? Если бы у неё проявился кризис среднего возраста? Если бы она бежала вприпрыжку за «новыми штанами»? У него не дрогнул ни один нерв. Ноль! Полное отсутствие ревности, граничащее с равнодушием, покоробило его. Он явно деградировал, как муж, как любовник… «не потерять бы в себе человека…» Герман остановился, взглянул на свой дом и шёпотом пообещал себе: «Это был последний раз. Больше я не буду бегать по станциям, как последний дурак…»

КАТЯ

Зум, лениво переваливаясь на крупных лапах, вошёл в кабинет и улёгся на груду бумаг, брошенную на полу. Катя посмотрела на него через очки: «Ладно, можешь лежать, только не мешай». Собака с облегчением выдохнула и, примостив голову на скрещенные лапы, принялась наблюдать за хозяйкой. Особенно бассета интересовал карандаш в её руке. Он так ловко скользил по небольшому ватману, оставляя на нём причудливые рисунки, что у пса мелькало в глазах. Если бы только Катя знала, как ему хотелось поймать «вредную деревяшку» и раз и навсегда расправиться с ней. Но Зум знал, такая идея добром не кончится. Потому мужественно терпел проделки неугомонного карандаша. Катя тоже лежала на полу. Она любила так работать, хотя у неё был отличный стол, кресло, настольная лампа, пюпитр и разные рисовальные приспособления. Но она вопреки всем правилам любила «валяться» на полу, чем ужасно радовала собаку. Правда, её муж собачьей радости не разделял и постоянно бурчал. Он приводил кучу разумных доводов и умозаключений о вреде такой дислокации. Его мнение Катя уважала, потому внимательно слушала, но потом всё же делала по-своему. Он же, как человек интеллигентны, предпочитал не замечать «неповиновения».

Гармонично существовать он мог только в совокупности с экономической информатикой. Когда Катя поняла, что занимает в жизни супруга второе место, после выше указанной особы, её разобрали ужасная обида и злость. Но поразмыслив, она ушла с головой в работу, таким образом, очень скоро наградив мужа таким же, как и у неё, второстепенным жизненным приоритетом. Через время, Володя переместился на третье место, уступив место ребёнку. Он же свою работу с пьедестала снять даже и не подумал. Более того, после рождения дочери он ещё больше укрепился в мысли, что хорошую жизнь определяет правильно составленная схема. Всё во вращающемся вокруг нас мире можно объяснить, предопределить и спланировать. Он рассматривал мир, как изучение очередной экономической системы в своей фирме: проектирование, производство, организация продаж, поставки и послепродажное обслуживание. В этой схеме, как оказалось, существует обратная связь – это сведения от покупателей об их предпочтениях, из которых и судят о проблемах проектирования. Точно так же Володя судил и об приватных семейных проблемах, рассматривая их через призму своей науки. Он рассчитал до копейки: сколько уходит средств на хозяйство, сколько на полноценный отдых, а сколько на мелкие расходы для дочери. Катю причуды предприимчивого мужа не раздражали, тем более, что супруги отдыхали на лучших курортах мира, не в чём себе не отказывали и у неё всегда были свои левые доходы. Но когда его экономический энтузиазм переключился на интимную сферу, она возмутилась. Он никогда не отличался эмоциональностью, ограничиваясь «самым необходимым», наградив жену «эмоциональным комплексом». Сначала она старалась сдерживать эмоции, чтобы соответствовать мужу, а потом настолько привыкла к «спартанскому режиму», что стала воспринимать близость, как очередной обязательный пункт в схеме жизни. Мужу всё-таки удалось воспитать в ней рациональную единицу семейной ячейки. Он гордился идеальным миром, который выстроил благодаря своей науке, эгоистически не замечая плавящихся углей протеста в печальном взгляде его жены.

Осторожные шаги приблизились к двери кабинета:

– А, ты ещё не спишь. Танюшка сопит на всю спальню. Она случайно не заболела?

– Нет. Всё нормально. Набегалась.

– Ты опять на полу рисуешь. Кэт – это плохо.

– Я знаю.

– Зачем тогда делаешь?

– Потому что мне так нравится. Мне так удобно!

– Не понимаю тебя. Знаешь, что это вредно, но всё равно делаешь. Женская антилогика, – выдохнул Володя и хотел поцеловать жену в макушку, но наткнулся на карандаш, которым был закреплён узел волос. – Ты просто, как гейша, – хмыкнул он.

Она подняла на него лицо и внимательно посмотрела. Потом перевернулась на спину и начала медленно расстегивать мелкие пуговицы на блузке. Он остановил её руки и криво улыбнулся:

– Устал ужасно, валюсь с ног.

Она не отрывала глаз от его постного лица, ища хоть небольшой намёк на эмоцию, хоть мимолётную тень желания:

– Так ложись рядом, раз устал…

– На пол? Нет уж, спасибо. Тем более, у тебя есть уже напарник, – он показал на Зума, а тот еле слышно вздохнул. – Для человеческого отдыха, дорогая, есть кровать, куда я сейчас и отправлюсь.

Он слегка сжал её ладонь и отпустил. Медленно выпрямился, потянулся и направился к двери. В проёме Володя остановился, улыбнулся и шёпотом добавил:

– До пятницы. Даю слово, я буду в боевой готовности.

«А я – нет, – подумала Катя. – У нас корпоратив… Я там выпью, а потом буду сидеть на бревне возле дома и жалеть себя. Потому что к тому времени ты будешь спать… А если и нет, то, как обычно, с выпившей женщиной не захочешь связываться… Впрочем… Неужели пять минут суеты в постели стоят таких метаний?… Причём тут постель…проблема намного глубже…»

Дверь закрылась. Катя так и лежала на спине, не сводя глаз с потолка. Ей хотелось кричать и плакать, но лицо оставалось неподвижным. Из уголков глаз на пол сбежали две скупые слезинки и затерялись в пушистом ковре. Зум подполз к ней и, положив морду на шею Кати, жалобно пискнул. Она погладила его длинные шёлковые уши, и ей стало легче.

– Милый мой пёсик, что бы я без тебя делала, – женщина провела тонкими пальчиками по блестящим усам. – Какой ты у меня усатый! Красавец! Ладно, вставай, мне нужно доделать работу. Поверь мне, она принесёт нам кууучу денег!

Катя перевернулась снова на живот и разложила перед собой фотографии. Она смотрела на яркие снимки, но видела перед собой тревожный серый взгляд незнакомого мужчины в чёрном пальто. Прошло уже несколько недель после того происшествия, но предчувствие, посетившее её тогда, не покидало. Оно притупилось, стало менее ощутимым, но не исчезло. Катя не могла объяснить присутствия странного явления, но чувствовала – оно появилось не просто так. Кто этот человек с печальными глазами? Почему он её преследовал? Как она смогла почувствовать его присутствие? Вопросы кружились в её голове, как праздничная карусель. Теперь каждое утро она просыпалась с надеждой на новую встречу. Просыпалась и, ещё не открыв глаз, прислушивалась к своему телу. Она боялась, что в один день предчувствие покинет её, захватив надежду и чувство осмысленности. Она не знала, каким словом определить свои ощущения, потому и назвала их «осмысленностью». За последние недели это состояние стало для неё стимулом, движущей силой. Впервые её чувства не имели ничего общего с ответственностью за ребёнка, семью, работу… Они были из другого теста, сугубо личные, почти интимные. Катя словила себя на мысли, что улыбается, и смутилась…

Её взгляд снова опустился на фотографии, макеты и примеры тезисов, заставив смять счастливую улыбку. Мозги отказывались креативно мыслить. Они предпочитали думать о чём угодно, только не о деле. Всё-таки правду говорят – мужчинам в рекламном ремесле легче, они умеют разделять работу и личную жизнь. Хотя до этого момента Катя такого мнения не придерживалась, несмотря на то, что была женщиной до мозга костей. Из практических наблюдений, ей должно было работаться нелегко среди мужчин. Но в любом правиле есть исключения, особенно, если хорошо знать эти правила. Кэт вместе с Натой, лучшей подругой, ориентировались в этих правилах профессионально. Главное – никогда не принимать критику за личную обиду или искать одобрения со стороны. Для этих дел есть начальство, ему и карты в руки. Рекламное агентство «Image de Vie»⁴, где работала Катя, было довольно таки перспективным, славилось интересными идеями и оперативной работой. За время своего существования, оно проделало нелёгкий путь от творческого до агентства полного цикла, потому совершенно справедливо заслужило хорошую славу и народное признание. Теперь сотрудники «Image de Vie» не только создавали рекламу, но размещали и распространяли её. Катя, или просто Кэт, числилась старшим креативным копирайтером в творческом отделе. Имя на немецкий манер приклеилось к ней много лет назад, когда она двадцати четырёхлетней девушкой поступила в штат, как курьер-фотограф. Она так быстро разносила листы с информацией, что её прозвали радисткой Кэт. Так и осталось…

Внезапный хруст вспугнул её мысли. Зум всё-таки не удержался и расправился с карандашом. Бассет, опустив голову, виновато смотрел на хозяйку из-под полуопущенных ресниц. Его длинные уши касались пола, а перед лапами лежал растерзанный инструмент для рисования. Надо же, она и не заметила, как выпустила его из рук. Катя встряхнула тяжёлой головой и зевнула. Её сонный взгляд упал на странный рисунок, который она, видимо, по инерции набросала, пока плавала по просторам памяти. Она удобнее пристроила на переносице очки и присмотрелась. Это был широко открытый глаз, поддёрнутый серой дымкой, внутри которого красовался каркас дома, изображённого в трёхмерном ракурсе. Катя словно завороженная смотрела на свой неожиданный рисунок. Её рука нащупала оставшийся кусок карандаша и быстро написала под наброском: «Наши дома – это любовь с первого взгляда». По спине пробежала дрожь. Предчувствие стало таким ощутимым, что у неё перехватило дыхание. В тишине было слышно, как стучит её сердце. Оно обгоняло секундную стрелку, передразнивая настольные часы, и тревожно отзывалось эхом в висках. Она посмотрела на вспотевшие ладони и громко выдохнула. Потом скомкала лист и со злостью швырнула его в ведёрко для использованной бумаги. «Это уже переходит все границы! Нужно взять себя в руки, пока я окончательно не свихнулась…»

МЕТОМОРФОЗЫ⁵

Когда он вошёл в кабинет, его напарник уже распинался перед заказчиками.

– Архитектура – это искусство, но! – Глеб поднял указательный палец, определяя тем самым значимость следующей фразы, – но в отличие от живописи или музыки, она позволяет человеку жить непосредственно в её владениях. Так сказать, созерцать её, как извне, так и изнутри. Архитектура – это самовыражение, как заказчика, так и исполнителя. Так что, друзья, я надеюсь, что вы понимаете, проектируя ваши дома, мы вступаем с вами не только в контрактное сотрудничество, но и в творческое. Потому мы рассмотрим все ваши просьбы, желания и предложения, но в рамках допустимых конструктивной логики…

– Чтобы наши архитектурные шедевры плавно не стекли в архитектурные ошибки, – вставил Герман и тут же поздоровался.

– Зачем же так, Герман Александрович, – партнёр выразительно посмотрел на друга. – Никаких ошибок не будет. Впрочем, как всегда: красиво и со вкусом.

– Архитектура – это искусство бессмысленного мародёрства. Ободрав убиенную природу, мы выстраиваем застывшую красоту.

– Что ж, вы нам предлагаете жить под открытым небом? – засмеялся один из мужчин.

– Это Герман Александрович так шутит, – вмешался Глеб и поспешил перейти к деловой части проекта.

После крепкого кофе и чёрного шоколада стало веселее. Герман вёл беседу спокойно-деловито, выказывая аудитории свои прекрасные дипломатические способности. Его лицо приобрело мягкое выражение, располагающее к доверию, а слова ни на минуту не заставляли усомниться в его профессионализме. Напарник видел, за последнее время Герман сильно изменился, стал замкнутым, а иной раз даже раздражительным, чего раньше с ним никогда не случалось. На все расспросы, он пытался отшучиваться или ссылался на усталость. Зная упёртый характер Германа, друг занял выжидательную позицию и терпеливо созерцал на выпады партнёра. Сегодня, когда Герман с помятым лицом ввалился в кабинет и принялся философски язвить, Глеба Александровича будто ударило током. Он уже был почти готов к неприятной долгой дискуссии, в которой ему предстояло бы занять место громоотвода для обеих сторон. Но, к счастью, этого не произошло. Друг постепенно вернулся в своё обычное состояние. Когда же Глеб увидел на физиономии компаньона добродушную улыбку, он с облегчением выдохнул.

Они с Германом Александровичем были идеальными партнёрами и давними друзьями, потому понимали друг друга с полуслова или мимолётного взгляда. Им давно стало ясно – чтобы добиться хороших успехов в бизнесе, им нужно работать вместе. И вот теперь, одному из них пришло в голову меняться, впадать в депрессию и философствовать. Если бы перемены происходили в свободное от работы время – пожалуйста, сколько душе угодно. Но Герман ставил под угрозу их дело и этого Глеб без внимания оставить не мог.

– Что с тобой происходит? – спросил он, когда довольные клиенты покинули бюро.

Герман поднял на друга отрешённые глаза. На его лице снова красовалось постное выражение:

– Ты о чём?

– Не на долго тебя хватило… Но спасибо и на этом, – в голосе Глеба чувствовалось раздражение.

– Мне нужно идти.

– Гера, – почти выкрикнул напарник. Было видно, он подыскивает слова. – …Я думал мы с тобой друзья, – с еле уловимой обидой в голосе, произнёс он.

– Так и есть, – Герман смотрел в окно невидящим взглядом и, казалось, в этот момент отсутствовал.

– Тогда почему бы тебе не рассказать мне о своих проблемах. Я не понимаю… Ты что, мне не доверяешь? По-моему, я на это не заслуживаю… Гера… Ты меня слышишь? – мужчина возле окна спокойно кивнул головой. – Я каждый день жду подвоха, твоего нового выпада. Ты понимаешь, что ты меня дезориентируешь? Смешно? Ну, раз тебе смешно! Хотя, наверное, это хороший знак. Признаки эмоций…

– Глеб… – теперь пришло время подбирать слова Герману. – Я не знаю, что тебе сказать. Можешь мне не верить, но я сам не понимаю, что со мной творится…

– Ты влюбился? – вдруг спросил Глеб и внимательно посмотрел на друга.

Они стояли напротив и молчали. Вопрос Глеба прозвучал так просто и так неожиданно, что товарищ растерялся. Друг так по-простому, в двух словах выразил его четырёхнедельные метания, что Герману стало невыносимо стыдно за свою трусость перед чувствами. Мало того, он и сейчас отказывался в это верить. Мужчина искусственно улыбнулся, потом опустил голову, потряс ею, снова улыбнулся:

– Смешной ты, Глеб, – наконец, выдавил он.

– Обхохочешься, – обиделся тот.

– Нет, правда. Ну что за странные версии в нашем-то возрасте?

Глеб многозначительно посмотрел на товарища, накинул на плечи плащ и, не говоря ни слова, покинул кабинет.

Вопреки данным себе обещаниям, Герман вышел на станции Смоленская, и уже как двадцать минут бороздил площадку перед входом в метро, размышляя над разговором с другом. Он пересёк несколько раз многолюдную площадь, сканируя внимательным взглядом спешащих граждан, съел мороженное, купил в киоске газету, раз двадцать посмотрел на часы, так и не поинтересовавшись временем и, наконец, остановился неподалеку от небольшой группы людей, продающих на парапете разную мелочь.

– Дядя, купите кота, он очень умный, – вдруг услышал Герман за спиной. Мужчина обернулся и увидел девочку лет шести-семи, которая стояла возле плетёной корзины, из которой выглядывал тощий котёнок. – Вы не смотрите, что он такой худой. Просто он много бегает!

– Настя, не приставай, – отдёрнула девочку полная женщина, продававшая пирожки с капустой, – зачем мужчине кот? Извините…

– Да ничего, – поспешил успокоить он пышную даму. Затем подошёл к корзине и присел. Рыжий котёнок привстал на задние лапки и жалобно мяукнул. У него были грустные жёлто-карие глаза, рыжие усы и невообразимо большие уши. Герман улыбнулся. – И сколько же он стоит?

– Сколько не жалко, – бойко ответила девочка и подпрыгнула на месте.

Мужчина достал из кармана жакета портмоне и извлёк оттуда пятьсот рублей.

– Столько хватит?

– Мама, мама, смотри! Целых пятьсот! А ты говорила, что он никому не нужен!

Герман засмеялся. Он взял на руки маленькое дрожащие тельце и, поблагодарив продавщицу и её маму, хотел уйти, но девочка вдруг спросила:

– А как вы его назовёте?

– Ушацъ, – без промедления ответил мужчина и зашагал прочь.

Дома жена долго пускала в его сторону косые недовольные взгляды, всем своим видом выказывая протест и неприятия в квартире животного. Котёнок, вылакав блюдце молока, забился в угол и тревожно созерцал оттуда разыгрывающуюся бытовую сцену.

– Я бы ещё поняла, если бы твоя дочь приволокла кота, но ты! Герман, зачем тебе этот кот, ты можешь мне объяснить? – Грета еле сдерживала негодование.

– Он мне понравился, – коротко ответил мужчина и принялся изучать купленную им возле метро прессу.

– Понравился?! Гера, это живое существо! За ним нужно ухаживать, кормить, убирать его ка… ну, эти…

– Какашки, – помог ей Герман.

– Вот именно, испражнения… Я этого делать не собираюсь. Я тебя предупреждаю, дорогой. Твой кот – твоя морока!

– Договорились, – спокойно сказал мужчина. – Кстати, у кота есть имя. Ушацъ⁶.

Женщина сначала поперхнулась, потом попыталась засмеяться.

– Я, по-моему, начинаю понимать, – растягивая каждое слово, произнесла она. – Ушацъ! У тебя ностальгия… Получается…Она права… Значит, всё сходится. Не хотела тебе говорить, Гера. Но, видимо, по-другому не разобраться. Ты стоишь на пороге такого возраста, когда человек подводит итоги проделанного им пути. Вспоминает прошлое, грустит о нём… И очень важно в такие моменты не потерять ориентир в реальности…

– Грета… О чём ты говоришь? Кто она? – мужчина оторвался от газеты и с удивлением посмотрел на жену. – Какая ностальгия?

– Самая обычная, дорогой. Беззаботная молодость, грандиозные планы, будущие проекты, не связывающие обязательствами отношения, университетские кульманы с автографами «ушацъ». Да, да! Не зря же ты так кота назвал. Подумать только – наше животное носит имя эпохальной личности…

– Ну, во-первых, не наше, а моё, как мы только что выяснили, – спокойно парировал Герман, сдерживая улыбку. Его забавляла игра жены в светскую львицу. Она говорила вальяжно, растягивая слова, тщательно выбирая выражения и жонглируя взглядами. – А во-вторых, хоть Ушацъ личность и эпохальная, как ты выразилась, но в архитектуре этот человек по-настоящему так и не состоялся. В-третьих, у котёнка огромные уши, разве ты не видишь, эта кличка ему идеально подходит?

– А в-четвёртых, твоя информация никакого отношения к нашему разговору не имеет, – Грета слегка повысила голос и прищурила глаза. – Герман, у тебя сейчас такой период, когда люди резко ощущают потребность оценки своих возможностей, как физических, так и материальных. Это не плохо, но для многих этот период является кризисным, так как человек осознаёт противоречие между мирозданием и своим однолинейным существованием. Гера,…

– Стоп, стоп, стоп, – мужчина перестал улыбаться. – Ты решила прочесть мне лекцию о кризисе среднего возраста?

– Решила. Я посоветовалась со своим психоаналитиком и…

– По-моему, Грета, ты заигралась. Ты нашла себе занятие и ещё одно место, куда можно выбрасывать деньги. Замечательно. Нет вопросов! Если тебе доставляет это удовольствие – пожалуйста! Но меня в свои игры втягивать не нужно.

– Игры?! – Грета почти задыхалась от возмущения. – Я не хочу, чтобы твои новоявленные метаморфозы превратились в коллапс⁷! Мне Лилия Марковна так и сказала: если человек не признаёт в себе перемены и не хочет с ними бороться, значит у него проблемы высокого уровня!

– Перемены – ещё не значит проблемы. Человек меняется на протяжении всей его жизни, так как он развивается и духовно, и физически. И это нормально! Было бы намного хуже, если бы он этого не делал. Это называется эволюцией. Застой – это деградация. Или ты хочешь мне сказать, что осталась такой, какой была двадцать лет назад?

– Звучит пошло, – обиделась Грета. – Если я и чувствую перемены в себе, то пытаюсь их объяснить и поскорее избавиться от дурных мыслей. И потом, не забывай, что я младше тебя на пять лет, потому я ещё не совсем в кризисной полосе.

– Рад за тебя, – вздохнул Герман и, отбросив газету на журнальный столик, поднялся уйти.

– Вот так всегда! Ты опять уходишь от разговора. Хотя это больше нужно тебе, а не мне!

Он остановился в арочном проёме и повернулся к жене:

– Грета, я терпеть не могу бессмысленных разговоров. В крайнем случае, они могут преследовать развлекательную цель. Но это не в нашем случае.

– Не смешно!

– И я об этом!

– Ты становишься несносным, – она, не отрывая пристального взгляда от спокойного лица мужа, медленно подошла к нему и встала вплотную.

Пауза затянулась. Он смотрел на неё сверху вниз, и от его холодных серых глаз веяло силой и уверенностью. Она давно к нему перестала чувствовать страстные нотки. Если такое и случалось, то мелодия фальшивила и была далеко не идеального исполнения. Но в последнее время, всплески проявления его характера и некоторая отстранённость от их совместной социальной жизни разбудили в ней забытое притяжение. Походы к психологу за советами были лишь предлогом, она и сама прекрасно знала, он психически устойчив как никто другой. Это её и настораживало…

Целеустремлён, тщеславен, трудолюбив, обязателен и практичен. Прекрасные мужские качества, которые умная женщина может повернуть в свою пользу. Как когда-то и поступила Грета. Она видела и понимала, он её не любит. Но разве в семейной жизни это главное? Он по всем параметрам её устраивал, и она сделала так, что он поверил в необходимость её присутствия в его жизни. Родители были на её стороне, что тоже немаловажно… Любила ли она его? Скорее всего, да, чем нет. Каждый человек понимает любовь по-своему. Грета связывала это чувство с защищенностью и достатком. Герман мог дать и то, и другое. И она без колебаний взяла, присвоив себе на долгие годы его свободу и волю.

Первые изменения в характере мужа она почувствовала примерно полгода назад, перед новым годом. Нет, женская интуиция не улавливала присутствия соперницы, но было что-то необъяснимое в его поведении, что-то, что настораживало и удивляло. Он стал задумчив, иногда категоричен, а иной раз, наоборот вёл себя бесшабашно. Грета наблюдала за перевоплощением мужа и с тревогой ждала новых потрясений. Аккуратно просматривая телефонные звонки и сообщения, она терпеливо следила за эмоциональными всплесками супруга. Её «маска светской леди» пришлась как никогда кстати. Прикрывая кокетливой игрой расчётливый ум, она прекрасно усыпляла бдительность мужа. Он же продолжал меняться. Приволок пианино и, теперь по вечерам бренчал в гордом одиночестве. Перестал посещать вечеринки их общих друзей и всё меньше прибегал к услугам дипломатии. Теперь купил этого ужасного кота, назвав его легендарным именем бывшего выпускника МАрхИ. Полтора месяца назад Герман простудился, но продолжал ходить на работу, списывая свой энтузиазм на новые проекты. Он дольше обычного задерживался на работе, совсем перестал приезжать на обеды, и как показалось Грете, избегал общения с ней. Воображение жены тут же сгустило краски, мысленно обрисовав стройное молодое тело обольстительной блондинки с длинными ногами, но поиски компромата ничего не дали. Интуиция тоже молчала. Наконец, позвонив на работу, женщина не без удовольствия для себя выяснила, что новый проект существует, и он действительно впечатляет. Её сомнения были развеяны, а притяжение к мужу возросло ещё больше. Но сказать ему об этом она не могла – леди так не поступают. Это ими должны восхищаться, их должны обожествлять и желать, а не наоборот. Именно поэтому, она и затеяла весь этот нелепый разговор, пытаясь вывести его в интимное русло. Но Герман, как всегда всё испортил. Он не хотел заглатывать крючок с наживкой, и всё время выскальзывал из её игры…

…Её дыхание было так близко, что он ощущал на губах мятный привкус. Она любила мятные леденцы. Вот и сейчас один из них перекатывала во рту. Он чувствовал её настойчивое желание, но ещё больше ощущал эгоистичные нотки строптивого характера. Ничего не изменилось – она, как обычно, ждала инициативы от него, даже если таковая была подготовлена её руками. Впервые в жизни, ему не хотелось подчиняться. Его воля вдруг встала в позу и показала характер. От упорного, не моргающего взгляда, глаза женщины увлажнились и стали блестящими. Герману на секунду стало жаль жену и её артистических стереотипов. Он не понимал, зачем ей нужно его снисхождение. А это было именно оно. Может, она путает его с преклонением или сломленной волей?

– Я красивая? – вдруг спросила она, не выдержав тягостной паузы и сдавая свои позиции.

– Да, – коротко ответил он.

Она лёгким движением заставила шёлковый халат опуститься к ногам. Следующий шаг должен был быть его. Герман провёл взглядом по рельефной скуле жены, длинной тонкой шее, дотронулся до округлого плеча. Её желание стало настолько ощутимым, что отказаться от него было невозможно. Он привлёк её к себе и поцеловал в мятные губы…

ЗНАКИ

Утро было тяжёлым. Погода словно в унисон настроению поливала дождями и грозилась фиолетовыми бликами. Жена на кухне готовила завтрак, чего с ней не случалось последних лет пять. Вчерашний вечер всплыл короткими эпизодами в памяти. Герман сел на кровати и, обхватив крепкой ладонью подбородок с двухдневной щетиной, сжал его. Он всегда так делал, когда был чем-то озадачен. Его глаза, не мигая, смотрели на быстрые стремительные струйки воды, рассекающие стекло. Природа, акварельными красками растекалась за мутным окном, гася все признаки настроения. Он подошёл к балконной двери. На стекле образовалось белое облако от его дыхания. Мужчина вытер его ладонью, которую тут же прислонил к горячему лбу. Холодное прикосновение руки ободрило. Вдруг за спиной он услышал жалобный писк. Ушастый котёнок тыкался мордочкой в ковёр и крутился вокруг себя. Герман подхватил его и понёс к туалету, куда ещё вчера поставил коробку с песком. Ушацъ тут же понял, чего от него хотят, и достойно справился с процедурой. «Не обманула девчонка, он и правда умный», – улыбнулся про себя Герман и погладил котёнка.

– Ещё нигде не напачкал? – игриво спросила жена, когда Герман вошёл на кухню. – Я тебе бутерброды сделала.

– Спасибо, не ожидал, – смутился мужчина. – А Ушацъ молодец, сходил куда следует.

– Неужели? Ну, посмотрим, что дальше будет.

– Тебе не кажется, что Аня у бабушки с дедушкой загостилась? – вдруг спросил он.

– Не кажется. Соскучился?

– И это тоже. Хочу, чтобы она с котом познакомилась, – оправдывался муж.

– Ещё успеет. Не думаю, что она будет в восторге. Если бы ты принёс родословного кота, скандинава или сфинкса, например, то конечно. А так…

Герман поднял котёнка и посадил к себе на колени. Тот совсем не сопротивлялся, сразу же удобно устроился и начал мурчать, как трактор.

– Зато, какой тенор! – восхитился мужчина.

Грета смотрела на рыжий комок и криво улыбалась.

– Знаешь, дорогой, я начинаю, бояться твоих желаний. Сначала пианино, затем кот. Кто будет следующим?

– Слона не будет, – попытался пошутить Герман.

Но жена, будто не слышала его, продолжала:

– Я же тебе говорила, прежде чем загадывать желание, нужно хорошенько обдумать его форму. Нужно быть очень осторожным с просьбами к космосу.

– Ты говоришь загадками…

– Какими загадками? Я говорю о встрече Нового года. Помнишь, как мы писали желания на бумаге, затем жгли её, а пепел бросали в бокал с шампанским и пили. Какая гадость! Какой кошмар! Это Веня всех подначил. Просто, как дети! Да, забава детская, а последствия взрослые!

– Грета! Ты что в это веришь? Перестань! Не ожидал от тебя…

– Почему бы и нет? Нона загадала удачную подтяжку и ей сделали идеально! – видя скептическую улыбку мужа, Грета поспешила добавить, – Веня загадал повышение. И вот, пожалуйста, уехал в Австрию.

– Вот видишь, как всё удачно складывается, а ты переживаешь, – равнодушно сказал Герман.

– У них, конечно, нормально, потому что они серьёзно отнеслись к своим желаниям. А у тебя – нет! Ты же у нас не такой, как все. Тебе обязательно нужно было соригинальничать. «Хочу того, чего у меня ещё никогда не было!» По-твоему, это нормальное желание?

Герман смотрел на жену широко открытыми глазами, зажав бутерброд между зубов. Он действительно загадал это! Потом сжёг листок и высыпал оставшееся от него в шампанское, которое выпил залпом. Они тогда отмечали праздник у друзей небольшой компанией. Ему было невообразимо скучно. Из года в год одни и те же разговоры, старые избитые шутки, конкуренция дам и хвастовство мужчин. Ярмарка тщеславия. Эпизод с загадыванием желаний был единственным интересным моментом. Грета была не права – Герман очень серьёзно подошёл к этой процедуре. Он хотел именно того, что написал на клочке бумаги. Чего ему было ещё желать? У него было всё! Хотя последнее время он уже в этом сомневался…

В метро Герман пристроился в самом конце вагона, в углу. Он смотрел в темноту туннеля и мысленно заставлял себя думать о новом проекте. Вдруг до его слуха донеслись обрывки фраз из разговора двух женщин, стоявших недалеко от него. Одна с оживлением пересказывала вчерашний сон, пытаясь выяснить, что же это могло означать. Мужчина тут же вспомнил своё собственное видение, и его брови сомкнулись на переносице. Этот сон ему снился не впервые. Последнее время он с особым постоянством напоминал о себе. Герман помнил его до мелочей. Он стоит посредине пустыни. Ощущает прикосновения сухого ветра, перемешанного с песком и пылью. Жарко, душно. Он расстёгивает рубашку и расставляет руки. Ветер, тут же подхватив края одежды, залетает за спину и надувает материю парусником. От хлёсткого прикосновения жжёт в груди. Но ему приятно и легко. Вдруг ветер усиливается, со свистом вздымается над головой и срывается громом. Герман чувствует на своём теле первые капли дождя. Больше, ещё больше. Он вдыхает невероятную свежесть всей грудью, подставляя лицо бесконечной воде… А потом… Герман скривился. Он видит себя обнажённым и просыпается. «Чушь. Ерунда, – пронеслось в голове мужчины. – Это всё от дурных мыслей».

Он пододвинулся ближе к выходу. «Следующая остановка Александровский сад» – объявил голос. Его взгляд упал на кем-то оставленную газету. Она была небрежно воткнута за крайним сидением и смотрела на мужчину красным заголовком: «Знаки судьбы». Взгляд, подчиняясь первому инстинкту, заскользил по бумаге:

«Знаки судьбы – это сигналы космоса, посылаемые высшими силами нам в помощь… – И снова космос! Они сегодня все сговорились… – его губы поддёрнула ироничная улыбка, но глаза текст не оставили. – Первый сигнал – ярко выраженное предчувствие радости, действия, поступка. – Он смял улыбку и затаил дыхание. – Второй – внутренний протест или, другими словами, состояние, когда «не лежит душа» к тем или иным проявлениям, событиям или вещам. Третий сигнал – интуиция, которая лучше вас знает, что вам нужно. Четвёртый – сны…» У Германа мурашки пробежали по спине. В этот же момент двери разомкнулись и люди ринулись к выходу. В последнюю секунду он схватил газету и вышел из вагона. Отойдя к колонам, мужчина облокотился на одну из них и продолжил прерванное чтение. «Сигнал пятый – случайности и случайные порывы, совпадения и намёки. Все пять особенностей в совокупности дают человеку определённую картину о его действиях. Если мы с вами будем хоть немного внимательнее, то сможет увидеть эти знаки, тем самым делая нашу собственную жизнь более осознанной и полноценной. Знаки судьбы – способ Силы вести с нами диалог. Ответ приходит сам собой, изнутри, через ощущения. Люди, к сожалению, редко замечают и верят «подсказкам» судьбы. А ведь это уже не раз проверенный и доказанный феномен. Тем более, что это так просто. Всем и каждому под силу наблюдение и анализ – только это требуется для понимания знаков. Если у вас возник насущный вопрос, попробуйте поэкспериментировать. Возьмите любую книгу, задайте свой вопрос, ткните пальцем наугад и прочтите текст, напечатанный в этом месте. Или ещё проще: в начале дня задайте свой вопрос вселенной, но вопрос должен быть осознанный и идти из самого сердца. Потом останется просто быть внимательным. В течение дня судьба вам подаст знак, не пройдите мимо него. Основным критерием правильности поступков может быть только ощущение гармонии происходящего. Гармония – это универсальное состояние, когда люди ощущают себя одновременно в покое и абсолютном движении. Человек – есть Вселенная, в которой заключён смысл существования. Когда вы начнёте понимать это, то сможете видеть и расшифровывать знаки судьбы. Их нужно принимать с радостью и благодарностью. Следуя им, вы сможете прийти к светлому и счастливому состоянию духа». Герман опустил газету. Его затуманенный взор смотрел куда-то вперёд, проходя сквозь людей и стены. В голове был полнейший сумбур. «…Но моё теперешнее состояние гармоничным никак не назовёшь… Я постоянно ощущаю некий внутренний протест, направленный на мной выстроенную жизнь… Хотя меня не покидает это навязчивое предчувствие, предвкушение чего-то…Но чего? – Он прикрыл глаза… – Хочу того, чего у меня ещё не было… Вот, получи! Такого у тебя ещё не было. Может так сходят с ума? Ведь этого со мной точно ещё не случалось?»