Kitobni o'qish: «Екатерина II»

Высказывания Екатерины II

«Великий избыток народов, разрушивших Римскую империю, о котором говорит автор, принадлежал вовсе не Швеции, а двинулся с Востока и Юга России. Сами Шведы признают, что Один был уроженец Дона. Один был Славянин, как показывает самое его имя¹. Швеция же не могла ни вмещать в себя, ни прокармливать такого народонаселения. Свобода боролась против тиранства».

«Общественная или государственная вольность не в том состоит, чтоб делать все, что кому угодно… Вольность есть право все то делать, что законы дозволяют; и, если бы где какой гражданин мог делать законами запрещаемое, там бы уже больше вольности не было; ибо и другие имели бы равным образом сию власть… Государственная вольность во гражданине есть спокойствие духа происходящее от мнения, что всяк из них собственною наслаждается безопасностью; и, чтобы люди имели сию вольность, надлежит быть закону такову, чтоб один гражданин не мог бояться другого, а боялись бы все одних законов».

«Ничего не должно запрещать законами, кроме того, что может быть вредно или каждому особенно, или всему обществу.

Законы, преходящие меру во благом, бывают причиною, что рождается оттуда зло безмерное.

Любовь к отечеству, стыд и страх поношения суть средства укротительные и могущие воздержать множество преступлений».

«Защищать – значит здесь не что иное, как представлять суду в пользу ответчика все то, чем его оправдать можно».

«Есть различие между содержанием под стражею и заключением в тюрьму… Взять человека под стражу – не что иное есть, как хранить опасно особу гражданина обвиняемого, доколе учинится известно, виноват ли он или невиновен. И так содержание под стражею должно длиться сколь возможно меньше, и быть столь снисходительно, сколь можно. Время оному надлежит определить по времени, которое требуется к приготовлению дела к слушанию судьями. Строгость содержания под стражею не может быть иная никакая, как та, которая нужна для пресечения обвиняемому побега или для открытия доказательств во преступлении. Решить дело надлежит так скоро, как возможно».

«Книга добрых законов не что иное есть, как недопущение до вредного своевольства причинять зло себе подобным».

«Можно предупредить преступление награждением добродетели».

«Самое надежное, но и самое труднейшее средство сделать людей лучшими есть приведение в совершенство воспитания».

«Земледелие есть самый большой труд для человека. Чем больше климат приводит человека к избежанию сего труда, тем больше законы к оному возбуждать должны. Не может быть там ни искусное рукоделие, ни твердо основанная торговля, где земледелие в уничтожении или нерачительно производится».

«Правила воспитания суть первые основания, приуготовляющие нас быть гражданами».

«Дворянство есть нарицание в чести, различающее от прочих тех, кои оным украшены… Добродетель с заслугою возводит людей на степень дворянства… Совершенство же сохранения чести состоит в любви к отечеству и наблюдении всех законов и должностей».

«Слог законов должен быть краток, прост; выражение прямое всегда лучше можно разуметь, нежели околичное выражение. …Законы делаются для всех людей, все люди должны по оным поступать, – следовательно, надобно, чтобы все люди оные и разуметь могли. …Надлежит убегать выражений витиеватых, гордых или пышных и не прибавлять в составлении закона ни одного слова лишнего, чтоб легко можно было понять вещь, законом установляемую».

«Не удивительно, что в России было среди государей много тиранов. Народ от природы безпокоен, неблагодарен и полон доносчиков и людей, которые, под предлогом усердия, ищут лишь, как бы обратить в свою пользу все для них подходящее; надо быть хорошо воспитану и очень просвещену, чтоб отличить истинное усердие от ложнаго, отличить намерения от слов и эти последния от дел. Человек, не имеющий воспитания, в подобном случае будет или слабым, или тираном, по мере его ума; лишь воспитание и знание людей могут указать настоящую середину».

«Столь великая империя, как Россия, погибла бы, если бы в ней установлен был иной образ правления, чем деспотический, потому что только он один может с необходимой скоростью пособить в нуждах отдаленных губерний, всякая же иная форма парализует своей волокитой деятельность, дающую всему жизнь. Итак, будем молить Бога, чтобы давал Он нам всегда благоразумных правителей, которые подчинялись бы законам и издавали бы их лишь по зрелом размышлении и единственно в виду блага их подданных».

Интересные факты из жизни Екатерины II

1. Полный титул Екатерины II звучал так: «Божиею поспешествующею милостию, Мы, Екатерина Вторая, Императрица и Самодержица Всероссийская, Московская, Киевская, Владимирская, Новгородская, Царица Казанская, Царица Астраханская, Царица Сибирская, Государыня Псковская и Великая Княгиня Смоленская, Княгиня Эстляндская, Лифляндская, Корельская, Тверская, Югорская, Пермская, Вятская, Болгарская и иных, Государыня и Великая Княгиня Новагорода Низовския земли, Черниговская, Рязанская, Ростовская, Ярославская, Белоозерская, Удорская, Обдорская, Кондийская и всея Северныя страны Повелительница и Государыня Иверския земли, Карталинских и Грузинских Царей и Кабардинския земли, Черкасских и Горских Князей и иных наследная Государыня и Обладательница».

2. Екатерина была награждена многими орденами. В 1744 году, практически сразу после приезда в Россию Елизавета Петровна наградила ее орденом Святой Екатерины. В 1760 годы Екатерина сама себя наградила орденами Святого Андрея Первозванного, Святого Александра Невского, Святой Анны и Святого Георгия. Уже в зрелые годы в 1782 году Екатерина стала кавалером ордена Святого Владимира. Кроме того, она была награждена прусским орденом Черного орла (1762), шведским орденом Серафимов (1763) и польским орденом Белого орла (1787).

Полный титул Eкатерины

3. Современник Екатерины император Священной Римской Империи Иосиф II полагал, что Екатерина мечтала о покорении Стамбула – Константинополя, и именно поэтому дала одному из своих внуков имя Константин. Она планировала, что он станет владеть восточными землями после их завоевания.

4. Существует предположение, что императрица хотела отстранить своего сына Павла от престола и передать правление своему старшему внуку Александру, но встретила противодействие со стороны высших государственных сановников. Некоторые мемуаристы говорят, что она даже отразила это в завещании, но документ был сожжен в камине Павлом Петровичем.

5. В 1778 году Екатерина составила для себя следующую шутливую эпитафию на французском языке. Приводим перевод:

 
«Здесь погребена
Екатерина II, рожденная в Штеттине
21 апреля 1729 года.
Она провела 34 года в России,
и вышла там замуж за Петра III.
Четырнадцати лет от роду
Она составила тройной проект —
нравиться Супругу, Елизавете I и народу.
Она пользовалась всем для достижения
в этом успеха.
Восемнадцать лет скуки и уединения
заставили ее прочесть много книг.
Вступив на русский престол,
она стремилась к добру,
Желала доставить своим подданным
счастье, свободу и собственность.
Она легко прощала и не питала
ни к кому ненависти.
Снисходительная, любившая непринужденность
в жизни, веселая от природы,
с душой республиканки и добрым сердцем —
она имела друзей.
Труд для нее был легок,
В обществе и словесных науках она
находила удовольствие».
 

Несмотря на то, что сама себе она приписывала «душу республиканки», Екатерина II приняла массу законов, основной целью которых было укрепление самодержавия и закрепощение крестьянства.

6. Екатерина фактически изобрела пропаганду, которая в ее царствование достигла небывалых масштабов и была весьма успешной. Императрица тратила много сил и средств на формирование своего имиджа.

7. Екатерина собиралась капитально перестроить московский Кремль и даже распорядилась сломать часть крепостных стен, что и было исполнено. Василием Баженовым был создан проект нового кремлевского дворца, но его так и не реализовали, а стены восстановили.

8. Последнему фавориту Екатерины II Великой, Павлу Зубову, было немногим более двадцати лет, когда ей самой уже было более шестидесяти.

9. При Екатерине было основано и выстроено 144 новых города, в том числе Симферополь, Севастополь, Одесса, Екатеринослав, Екатеринодар (Днепр). Почти все они существуют и поныне.

10. Экспорт из России к концу правления Екатерины II увеличился в три раза. Покупателями выступали многие европейские государства, но в основном Англия.

11. В годы правления Екатерины II численность населения Российской империи возросла в полтора раза, и страна по этому показателю вышла на первое место в Европе. Достигнуто это было не только естественным приростом населения, но и расширением границ. При этом доходы государства увеличились в три-четыре раза, а расходы – менее чем в два раза. Однако денег на грандиозные проекты императрицы и на войны не всегда хватало, и порой Екатерина делала займы за рубежом. К концу жизни императрицы внешний долг составил 56,5 миллионов гульденов и 3 миллиона пиастров. После смерти Екатерины II Павел I выплачивал их около трех лет.

12. Екатерина II мастерски овладела резьбой по кости и дереву, вязанием, вышиванием и гравировкой по металлу.

13. Императрицу можно считать полиглотом: родным ее языком был немецкий, но еще в юности она овладела французским, итальянским и английским, а позднее освоила и русский. По-русски она прекрасно говорила, к месту использовала фразеологизмы и поговорки, а вот писала с ошибками. Ошибок этих стеснялась и всегда просила близких ей людей выправить текст.

14. Когда в США вспыхнула война за независимость от Англии, последняя просила помощи у России, но Екатерина II отказала в этой просьбе, объявив «вооруженный нейтралитет». Если бы она согласилась, возможно, Соединенные Штаты так и остались бы колонией Великобритании.

15. Екатерине приписывают семерых детей от разных мужчин. Подтверждено только трое: Павел I, Анна Петровна, умершая во младенчестве и Алексей Григорьевич, получивший фамилию Бобринский. Еще три кандидатки в дочери Екатерины II – это Наталья Александровна Алексеева-Буксгевден, Елизавета Александровна Алексеева и Елизавета Григорьевна Темкина. Существовал также слух относительно Александры Браницкой, племянницы и любовницы Потемкина, которую Екатерина очень любила. Болтали, что Александра была на самом деле ее дочерью. Девочка родилась в том же 1754 году, что и Павел Петрович, сплетники утверждали, что Екатерина родила не мальчика, а девочку, которую подменили сыном служанки-калмычки. Мальчик-калмык стал Павлом, а дочь императрицы будто бы отдали Энгельгардтам.

16. При Екатерине появились первые дома для престарелых и калек, детские дома. Однако у этого благого дела была и оборотная сторона: беспризорные дети чаще всего были детьми «жриц любви», больных сифилисом. Выкармливать этих младенцев за плату отдавали крестьянкам в окрестных деревнях. Те заражались от младенцев, и в свою очередь заражали своих собственных детей. Сифилис приобрел характер эпидемии, и для его лечения даже пришлось открыть больницы. Екатерина писала об этой страшной болезни: «Двести лет прошло, как незнаемая предкам болезнь перешла к северу из Америки и устремилась на пагубу природы человеческой. Сия болезнь распространяет печальные и погибельные следствия во многих провинциях. Надлежит попечение иметь о здравии граждан: чего ради разумно бы было пресечь сея болезни сообщение чрез законы».

17. Несмотря на то, что обычно Екатерину изображают в парадных платьях с огромными фижмами, чаще она одевалась совсем иначе: в просторные платья «молдаванского» или «русского» покроя без корсета и без фижм. Так она чувствовала себя намного комфортнее, к тому же тугие корсеты провоцировали желудочную колику, от которой императрица страдала с молодости.

18. Екатерина любила называть Петра I своим дедом, хотя на самом деле никакие родственных связей у них не было.

19. Для врачей Екатерина была «трудным пациентом»: она не уважала медицину, не любила принимать лекарства, предпочитая народные «бабкины» средства.

20. Злобные сплетники называли Екатерину II «Мессалиной» и «Северной Кибелой», имея в виду ее распутство, и сочиняли о ней всевозможные гнусности. Но самые придирчивые биографы сумели насчитать в ее жизни не более двадцати мужчин, включая мужа и всех ее фаворитов. По современным меркам, не так уж и много.

Главные люди в жизни Екатерины II

Ададуров, Василий Евдокимович(1709–1780) – математик и филолог, обучал великую княжну Екатерину Алексеевну, систематизировал ее ум. Впоследствии хорошее знание математики и русского языка пригодились ей в управлении Империей.

Ангальт-Цербстский, Кристиан Август(1690–1747) – отец Екатерины II, прусский генерал-фельдмаршал, князь Ангальт-Цербста.

Бестужев-Рюмин, Алексей Петрович(1693–1766) – государственный деятель и дипломат, канцлер Российской империи при Елизавете Петровне. Поначалу был злейшим врагом Ангальт-Цербстской принцессы, но потом, оценив ее ум и здравомыслие, превратился в друга Екатерины II.

Безбородко, Александр Андреевич(1747–1799) – граф, светлейший князь. Фактически руководил внешней политикой Российской империи после ухода в отставку в 1781 году Никиты Панина, главный директор почты Российской Империи. За два года до смерти удостоен Павлом I высшего по тем временам ранга канцлера Российской империи.

Бецкой, Иван Иванович(1704–1799) – личный секретарь императрицы, президент Императорской Академии художеств, инициатор создания множества учебных и благотворительных заведений. Возглавлял комиссию по каменному строению в Санкт-Петербурге и Москве. Разделял идеи Екатерины II о воспитании новой породы людей, способных гуманно обращаться с крестьянами и рационально управлять государством.

Вяземский, Александр Алексеевич(1727–1793) – князь, доверенный сановник Екатерины II, славившийся своей неподкупностью. Следил за расходованием казенных средств и выполнял множество других обязанностей. Когда за год до смерти по болезни он вышел в отставку, Екатерине пришлось перепоручить его дела сразу нескольким людям.

Гольштейн-Готторпская, Иоганна Елизавета(1712–1760) – мать Екатерины II, принцесса Гольштейн-Готторпского дома.

Дашкова (урожденная Воронцова), Екатерина Романовна(1743–1810) – статс-дама, подруга и сподвижница Екатерины II, сыграла значительную роль в дворцовом перевороте 1762 года. В зрелые годы занимала посты директора Санкт-Петербургской Академии наук и председателя Российской Академии; организатор и участник создания первого толкового Словаря русского языка.

Державин, Гавриил Романович(1743–1816) – первый поэт своего времени. Занимал важные государственные посты, сенатор, действительный тайный советник. Воспевал Екатерину II в хвалебных одах.

ЕлизаветаI(1709–1761) – младшая дочь Петра I, Российская императрица. Выбрала юную Ангальт-Цербстскую принцессу в жены своему племяннику Петру III.

Зубов, Платон Александрович(1767–1822) – последний фаворит Екатерины II. Достиг самых высоких чинов при полном отсутствии каких-либо талантов военачальника или политика. После смерти Екатерины мгновенно утратил всякое влияние. Участвовал в убийстве Павла I.

Ираклий II(1720–1798) – царь восточно-грузинского царства Картли-Кахети. Заключил с Екатериной II Георгиевский трактат о вхождении его царства в состав Российской империи.

Ланге, Жан Батист(1697–1748) – балетмейстер и основоположник русского хореографического искусства. Обучал великую княжну Екатерину Алексеевну танцам и музыке. Сумел преодолеть ее врожденное отсутствие музыкального слуха, и Екатерина танцевала довольно хорошо.

Орлов, Григорий Григорьевич(1734–1783) – граф, обер-гофмаршал, генерал-фельдцейхмейстер, фаворит императрицы Екатерины II, организатор и активный участник переворота 1762 года. Занимал значимые государственные должности, мечтал о браке с Екатериной. От него императрица родила сына Алексея Бобринского.

Орлов-Чесменский, Алексей Григорьевич(1737–1807) – граф, младший брат Григория Орлова, активный участник переворота 1762 года. Выдающийся военачальник. Генерал-аншеф, кавалер нескольких российских орденов. Выполнял весьма деликатные поручения императрицы: изловил и привез в Россию самозванку «княжну Тараканову».

ПавелI(1754–1801) – сын Екатерины II, наследник престола. Был отобран у матери сразу после рождения, воспитан тетушкой Елизаветой Петровной. Отношения с матерью так и не наладились.

Панин, Никита Иванович(1718–1783) – граф, политический наставник Екатерины II в первое десятилетие ее правления. Выступал за более тесные контакты с Пруссией и налаживание связей с Англией. Был сторонником ограничения самодержавия, что вызывало возражения со стороны Екатерины.

Перекусихина, Марья Саввишна(1739–1824) – камер-юнгфера императрицы Екатерины II, ее доверенная близкая подруга и личная прислуга, «наипервая фаворитка и любимица императрицына».

Петр III(Карл Петер Ульрих) (1728–1762) – внук Петра I, племянник императрицы Елизаветы Петровны и ее наследник. Супруг Екатерины II. Погиб при невыясненных обстоятельствах в Ропше.

Понятовский, Станислав Август(1732–1798) – последний польский король. Любовник Екатерины II после ссылки Салтыкова. Отец ее дочери Анны, умершей во младенчестве. Заняв польский престол, проводил пророссийскую политику, которая вызвала возмущения шляхты и привела к череде войн, в результате которых государство Речь Посполитая исчезло с карты Европы.

Протасова, Анна Степановна(1745–1826) – кузина братьев Орловых, камер-фрейлина Екатерины II. Пользовалась ее неограниченным доверием и была с ней неразлучна.

Потемкин, Григорий Александрович(1739–1791) – светлейший князь Таврический, фаворит и, возможно, морганатический супруг Екатерины II. Выдающийся политик и дипломат. Создатель Черноморского военного флота. Руководил присоединением к Российской империи и первоначальным устройством Крыма, основал ряд городов: Екатеринослав, Херсон, Севастополь, Николаев.

Роджерсон, Джон Сэмюэль(1741–1823) – лейб-медик, личный врач Екатерины II. Член Лондонского королевского общества, Эдинбургского королевского общества, почетный член Петербургской академии наук. Искусный врач многие годы поддерживал здоровье государыни. Вылечил нескольких ее приближенных от тяжелейших заболеваний, например, сына княгини Дашковой от дифтерии.

Салтыков, Сергей Васильевич(1722–1784) – первый любовник Екатерины II. По одной из версий, был биологическим отцом императора Павла I.

Суворов-Рымникский, Александр Васильевич(1729–1800) – русский полководец, генерал-фельдмаршал, генералиссимус, основоположник русской военной теории. Не проиграл ни одного сражения, неоднократно наголову разбивал значительно превосходящие по численности силы противника. Всего дал более 60 сражений и боев. Известен своей заботой о солдатах, в том числе участием в разработке новой удобной униформы.

Теодорский, Симеон(1700–1754) – богослов и законоучитель. Наставлял великую княжну Екатерину Алексеевну в православии. Благодаря ему будущая императрица досконально изучила религиозные обычаи России.

Фридрих II Прусский, прозванный Великим(1712–1786) – король Пруссии, противник Елизаветы Петровны, кумир Петра III и многолетний союзник Екатерины II. Сплетники считали этого короля ее биологическим отцом.

Шахин Гирей(1745–1787) – последний крымский хан. Юность провел в Санкт-Петербурге. Совершил несколько стратегических ошибок в управлении ханством, в результате которых был вынужден отречься от престола и передать власть над полуостровом Екатерине II.

Вступление

И.О. Миодушевский. «Вручение письма Екатерине II» на сюжет повести «Капитанская дочка». 1861

Л.О. Пастернак. Выезд императрицы Екатерины II в мундире конной гвардии на охоту 3 cентября 1767 года. 1903

М. Шибанов.Екатерина II. Миниатюра.Кон. XVIII века

«Счастье не так слепо, как его себе представляют», – этой мудрой фразой начинаются мемуары Екатерины Великой. Далее она поясняет: «Часто оно бывает следствием длинного ряда мер, верных и точных, не замеченных толпою и предшествующих событию. А в особенности счастье отдельных личностей бывает следствием их качеств, характера и личного поведения». За сим следует захватывающее апологетическое повествование, на протяжении которого императрица рассказывает о своей юности, молодости и борьбе за власть. Она доказывает, что была умна, мудра и добра, и ее добродетели были заслуженно вознаграждены.

О, несомненно, Екатерина лукавила! Российская императрица хоть и стремилась казаться простой и добродушной, на деле была сложным человеком и не из одних только добродетелей состояла! Она узурпировала трон, свергнув законного наследника – своего супруга. Для этого нужно было обладать не только мудростью и добротой, но и смелостью, решительностью, коварством. Неоднократно, если дело того требовало, Екатерина проявляла жесткость и даже жестокость. Она была искушенным политиком, в совершенстве владевшим искусством лжи и притворства. «Великая», «Мать Отечества» – величали ее льстивые царедворцы. Другие же приписывали ей «фальшивое сердце». Именами «Мессалины» и «Северной Кибелы» порой награждали иностранные дипломаты. «Доброй бабушкой», «Матушкой» звали в народе.

Многие историки пытались проникнуть в ее чувства и мысли, разгадать ее характер. Неоднократно писал о Екатерине Великой Василий Осипович Ключевский. Сергей Михайлович Соловьев посвятил ее царствованию четыре тома, хотя успел довести повествование лишь до середины ее долгого правления. Изучали ее биографию Барсков, Бартенев, Валишевский, Павленко… Они скрупулезно собирали записки и письма современников великой императрицы, дипломатическую переписку, мемуары… Одним Екатерина виделась жестокой крепостницей, другим – Минервой на троне, третьим – ненасытной вакханкой. Яков Лазаревич Барсков, знаток ее царствования, так вообще писал, что главным орудием императрицы была ложь, которой она владела виртуозно. Петр Иванович Бартенев с такой страстью собирал интимнейшие записки государыни, что получил прозвище ее «загробного фаворита». Казимир Валишевский интересовался в первую очередь личной жизнью императрицы. В противовес им Василий Осипович Ключевский считал, что Екатерина создала целую эпоху в русской истории. Даже непримиримый ненавистник царизма советский историк Николай Иванович Павленко признавал, что именно Екатерина утвердила за Россией репутацию великой державы.

Невозможно написать биографию монарха, не описывая историю его страны. Екатерина была искушенной правительницей, самодержавной государыней, мощнейшим политиком своего времени, но в то же время она была женщиной, матерью, любовницей. Совместить эти два образа очень сложно.

Глава первая
Детство в Германии

Иоганна Елизавета Гольштейн-Готторпская.Неизвестный художник. 1752

Антуан Пенсе.Кристиан Август Ангальт-Цербстский. 1725

Фридрих Август Ангальт-Цербстский.Неизвестный художник. XVIII в.

Вид города Цербста

Место рождения

Родиной будущей российской императрицы был Ангальт-Цербст – немецкое княжество на территории современной земли Саксония-Ангальт, существовавшее в средние века и до конца XVIII века. Столицей княжества был город Штеттин, в настоящее время поменявший название на Щецин и входящий в состав Польши. В XVIII веке Штеттин служил основным морским портом для Берлина, хотя расположен он не на море, а на озере Дабье, соединенном с Балтийским морем рекой Одером и Щецинским заливом. Одер был достаточно полноводен, чтобы морские суда могли проходить по его руслу.

На берегу Одера высится замок, заложенный еще в XIV веке, но с тех пор неоднократно перестроенный. Это резиденция герцогов Померании. Именно в нем и прошла ранняя юность Екатерины.

Семья будущей императрицы

Отцом будущей императрицы был прусский генерал-фельдмаршал Кристиан Август Ангальт-Цербстский, родовитый, прославленный в боях, но небогатый дворянин. Начал он службу капитаном гвардейского полка, участвовал в войне за испанское наследство и в военной кампании в Нидерландах, воевал в Италии, Померании и острове Рюгене, был произведен в полковники, затем в генерал-майоры. Неоднократно был награжден и даже получил орден Черного Орла – высшую награду королевства Пруссии. Фридрих Вильгельм I, «король-солдат», дал ему место губернатора Померании, а в 1727 сделал комендантом Штеттина.

В ноябре 1727 года 37-летний Кристиан Август женился на юной Иоганне Елизавете Гольштейн-Готторпской, дочери князя-епископа Любекского. Эта девушка происходила из очень знатного рода: ее родословная тянулась от основателя династии Ольденбургов, братец ее был избран королем Швеции, а сама Иоганна Елизавета приходилась двоюродной сестрой Петру III.

21 апреля (2 мая) 1729 года у Кристиана Августа и Иоганны Елизаветы родилась дочь София Августа Фредерика, которую ласково стали называть Фикхен или Фике (Fighenили Fichchen), по-видимому, уменьшительное от имени Sophiechen.

Впоследствии Иоганна Елизавета подарила мужу еще четверых детей, но трое из них умерли в раннем детстве, и лишь сын Фридрих Август дожил до старости и стал владетельным герцогом Ангальт-Цербстским.

Супруги неплохо уживались друг с другом, несмотря на большую разницу в возрасте, характерах и привычках. Отец будущей императрицы был очень бережлив, а мать, напротив, расточительна и щедра. Иоганна Елизавета была весела и шутлива, любила удовольствия и светские развлечения, а серьезный Кристиан Август предпочитал уединение. Он отличался религиозностью, любил серьезное чтение и был безукоризненно честен, а его молодая супруга, хоть и считалась очень остроумной, не могла похвастать серьезными знаниями. К тому же она любила интриги. Впрочем, ее живой ум, яркая красота и изысканные манеры отчасти искупали этот недостаток.

Но были и злопыхатели! Недруги приписывали Иоганне Елизавете любовную связь с наследным принцем Пруссии Фридрихом, впоследствии ставшим королем. Несмотря на то, что женщины этого монарха интересовали мало. По одной из версий, Екатерина Великая была его незаконной дочерью. По другой версии, отцом Фике был русский вельможа Иван Бецкой, с которым Иоганна Елизавета познакомилась в Париже. Впрочем, обе эти сплетни не выдерживают никакой критики! Скорее всего дело было совсем в другом: есть все основания считать Иоганну Елизавету не любовницей, а тайным агентом прусского короля, которому она служила по таким дипломатическим делам, за которые стеснялись браться настоящие дипломаты. И именно тайные переговоры, а не любовная связь были истинной причиной ее встреч с Бецким.

Вместе с родителями юная Фике объездила практически всю Германию, в то время разделенную на мелкие княжества. Девочка бывала во дворцах и не понаслышке узнала придворные обычаи. Иоганна Елизавета хоть и была не самой заботливой матерью, но о будущем дочери беспокоилась. Больше всего ей хотелось когда-нибудь выдать Фике замуж за короля или князя и увидеть на ее голове корону. Своих планов она не скрывала, и однажды, когда мать с дочерью гостили в Брауншвейге, некий старый каноник, увлекавшийся хиромантией, пророчески заметил, что видит на лбу юной Софии Августы Фредерики «по крайней мере, три короны». Девочка этих слов не забыла!

Первая встреча с будущим мужем

В 1739 году в городе Эйтин, бывшей резиденции князей-епископов Любека, в замке на берегу живописного Эйтинского озера, Фикхен впервые увидела своего троюродного брата – Карла Петера Ульриха Голштинского, сына старшей дочери российского императора Петра Великого². На момент встречи Фике было десять лет, а Карлу Петеру Ульриху – одиннадцать.

Обладавшая живым и острым умом Фикхен, конечно, слышала об огромной и невероятно богатой Российской империи, поэтому потенциальный наследник российского престола вызвал у нее самый живой интерес. Увы, она испытала разочарование: мальчик показался ей тщедушным. К тому же все жаловались на его скверный характер, но самое неприятное, несмотря на юный возраст, он имел уже пристрастие к спиртным напиткам. «Цвет лица у него был бледен, и он казался тощим и слабого телосложения. Приближенные хотели выставить этого ребенка взрослым и с этой целью стесняли и держали его в принуждении, которое должно было вселить в нем фальшь, начиная с манеры держаться и кончая характером», – вспоминала Фике. Хотя эта встреча оставила у принцессы неприятное впечатление, Фике всерьез задумалась о российской короне.

Фике становится принцессой

Фике было уже тринадцать лет, когда ее отец получил звание генерал-фельдмаршала, а спустя еще год стал соправителем своего бездетного старшего брата Иоганна Людвига II и вступил во владение Ангальт-Цербстским княжеством. Так юная Фике стала принцессой. Но пока мало кто величал ее официальным титулом! Напротив – юная София Августа Фредерика играла на городской площади с детьми бюргеров. Она презирала кукол, предпочитая мальчишеские игры и забавы. Бегала наперегонки со сверстниками и то и дело разбивала себе коленки. Родители были недовольны «мальчишеским» поведением дочери. Иоганна Елизавета, стремясь укротить излишне вольный нрав старшей дочери, частенько отвешивала ей пощечины. Когда к принцессе приходили гости, – жены видных горожан, – то Фике приказывали целовать им руки или полу платья. Поручали юной Фике и заботу о младших братьях и сестрах, и она отлично с этим справлялась.

Воспитание Фике

Будущая императрица получила очень хорошее образование. Об этом заботился ее отец. Девочка обучалась английскому, французскому и итальянскому языкам, танцам, музыке, основам истории, географии, богословия. Особенно добрую память оставила о себе француженка мадемуазель Кардель, которая давала Фике читать Расина, Корнеля и Мольера, учила девушку думать и рассуждать.

Кардель была строгой учительницей. Она то и дело твердила своей ученице, что у той «неповоротливый ум» и упрекала в излишней гордости. Не проходило и дня, чтобы Кардель не напоминала девочке «опустить подбородок». «Она находила, что он необыкновенно длинен, – рассказывала впоследствии Екатерина, – и думала, что, вытягивая его вперед, я рискую толкнуть им встречных людей». Но Фике так и не привыкла смиренно склонять голову. Много лет спустя ее манера величаво разводить плечи и вздергивать подбородок стала вызывать у окружающих восхищение. За счет этого императрица даже казалась выше ростом.

Несмотря на эти придирки и насмешки, мадемуазель Кардель сумела внушить своей воспитаннице искреннюю любовь, и после того, как Фике стала российской великой княгиней, мадемуазель получила от нее в подарок дорогие меха. Екатерина вообще никогда не позволяла себе долго помнить обиды.

Помимо гувернантки-француженки воспитанием принцессы занимались капеллан-француз, еще один француз – учитель чистописания и два немца – учителя немецкого языка и музыки. Уже в зрелых летах Екатерина вспоминала учителей с умилением и благодарностью, хотя и они порой делали ей замечания за излишне живой нрав.

Сама Екатерина в своих «Записках» впоследствии отмечала: «Я осмелюсь утверждать относительно себя, если только мне будет позволено употребить это выражение, что я была честным и благородным рыцарем, с умом несравненно более мужским, нежели женским; но в то же время внешним образом я ничем не походила на мужчину; в соединении с мужским умом и характером во мне находили все приятные качества женщины, достойной любви; да простят мне это выражение, во имя искренности признания, к которому побуждает меня мое самолюбие, не прикрываясь ложной скромностью».

Глава вторая
Немецкая невеста для русского императора

Бальтасар Деннер.Портрет великого князя Петра Федоровича.XVIII век

Анна Розина де Гаск.Портрет принцессы Софии Августы Фредерики. 1742

Выезд императрицы Елизаветы Петровны из Аничкова дворца.Неизвестный художник. XVIII век

Карл Ван Лоо.Портрет Елизаветы Петровны. 1760

А между тем в России…

В 1741 году в России в результате дворцового переворота к власти пришла тридцатидвухлетняя Елизавета Петровна – дочь Петра Великого, объявленная после его кончины незаконнорожденной. Она свергла с престола коронованного младенца-императора Иоанна Антоновича. Его родителей – внучатую племянницу Петра I с мужем отправила в ссылку, а самого несчастного младенца обрекла на пожизненное заточение. В ссылку отправились и многие вельможи.

Официально замуж Елизавета не выходила, а значит, новоявленной императрице пришлось задуматься о наследнике престола. Она выбрала своего племянника Карла Петера Ульриха Гольштейн-Готторпского, того самого малоприятного тщедушного мальчика, склонного к алкоголизму. К этому времени он уже лишился не только матери, но и отца, и жил на попечении двоюродного дяди. Дяде этому он только мешал: они оба были претендентами на шведский престол. Поэтому мальчика намерено воспитывали плохо, образованием его почти не занимались, часто жестоко наказывали.

Карла Петера Ульриха вызвали в Россию и крестили в православии как Петра Федоровича. По здравому размышлению, это было счастливое событие в его жизни, которое, к несчастью, оценить по достоинству он не смог. Перемена места жительства и веры у юноши никакого восторга не вызвали. Он не хотел быть российским императором, а продолжал мечтать о шведском престоле. Петр постоянно твердил, что не рожден для России; что ни он не подходит вовсе для русских, ни русские для него, и что он убежден, что погибнет в России. Он часто говорил, что чувствует себя здесь «государственным арестантом» и вздыхал об утраченной Швеции.

Елизавету расстроил бледный вид, дурные манеры и необразованность племянника. Нервный, впечатлительный фантазер, он часто путал свои фантазии с реальностью. Он любил музыку и живопись, восхищался военными, но безумно боялся пушечной пальбы.

Елизавета Петровна, надеясь на лучшее, решила перевоспитать племянника: наняла ему лучших учителей и воспитателей. Увы, ее упования не оправдались.

Академик Якоб Штелин прозанимался с мальчиком три года, но так и не смог научить великого князя ни толком говорить, ни писать по-русски. Докладывая императрице Елизавете, Штелин жаловался на лень своего ученика, при этом считая его достаточно способным. Но больше всего его огорчали трусость, хвастовство и жестокость наследника престола.

Петру Федоровичу действительно были свойственны садистские наклонности. Казалось, он любил собак. Держал целую псарню. Но собак своих он дрессировал с помощью кнута и постоянно избивал. Причем избивал не с целью добиться чего-то определенного, а ради развлечения.

Следующим воспитателем Петра Федоровича стал граф Никита Панин, но и он оказался несостоятельным, несмотря на приложенное старание. Юный принц упрямо не желал перевоспитываться.

Выбор невесты

Елизавета Петровна продолжала уповать на лучшее, и стала подыскивать племяннику невесту. Это крайне важное дело сразу вызвало столкновение двух противоборствующих политических партий – партии канцлера Бестужева-Рюмина и другой партии, во главе которой стояли личный врач императрицы Лесток, а также посол Франции маркиз де ла Шетарди.

Претенденток было несколько: Каролина Луиза Гессен-Дармштадтская и Мария Анна Саксонская, обе из родовитых домов. Подходили Петру по возрасту, и принадлежали к семьям, с которыми российские дипломаты искали сближения. Но выбор императрицы пал на пятнадцатилетнюю Цербстскую принцессу, кандидатуру которой предложил личный врач Елизаветы, пронырливый интриган Иоганн Лесток. Ангальт-Цербстское семейство не пользовалась авторитетом в Европе, да и само княжество было небогатым, однако Елизавета боялась, что более знатные принцессы попадут под влияние своих семей, а с ними и Россия. Возможно, выбор был обусловлен еще и тем, что в свое время сама Елизавета собиралась замуж за брата Иоганны Елизаветы, жених ей очень нравился, но, к сожалению, свадьба не состоялась: молодой человек умер от оспы. Теперь Елизавета Петровна решила, что племянница ее несостоявшегося жениха составит счастье ее племяннику, и отправила в Ангальт-Цербст гонца с приглашением.

Иоганна Елизавета была счастлива! Сбывались ее мечты о короне на голове дочери. Сама Фике, несмотря на невзрачность жениха, давно уже видела во снах необъятные просторы Российской империи и, ни минуты не колеблясь, дала согласие. Не устрашила ее даже разлука с горячо любимым отцом.

Путешествие в Россию

Но политика есть политика. До поры до времени брак наследника российского престола надлежало держать в тайне, поэтому Фике с матерью отбыли в Россию без огласки, и во время путешествия представлялись графинями Рейнбуш.

Из Берлина они выехали в самом конце декабря 1743 года и в начале 1744 года добрались до Митавы, современной Елгавы, где тогда стояли русские войска. На следующий день приехали в Ригу, где их встретили чрезвычайно торжественно – пушечным салютом.

Улицы города были украшены, жители нарядно одеты. Поселили Фике с матерью в замке, комнаты которого были изыскано меблированы. У всех дверей стояли часовые, на всех лестницах – курьеры.

Происходящее напоминало сказку: самые именитые граждане Риги явились поприветствовать невесту императора. В залах собралась нарядно одетая толпа, знатные рижанки встречаясь с Цербстской принцессой и ее матерью низко приседали, кавалеры раскланивались. У обеих женщин закружились головы от блеска золота и бриллиантов, переливов бархата и шелка, аромата духов. «Когда я иду обедать, – восторгалась Иоганна Елизавета, – раздаются трубы, барабаны, флейты, гобои наружной стражи оглашают воздух своими звуками. Мне все кажется, что я нахожусь в свите ее императорского величества или какой – нибудь великой государыни; я не могу освоиться с мыслью, что это для меня, для которой в иных местах едва бьют в барабаны, а в иных местах и этого не делают». Впрочем, она явно преувеличивала свою роль и забывала, что все это делалось не для нее, а для ее дочери.

Дамам была выделена свита, многочисленный обслуживающий персонал и удобные сани, предназначенные для того, чтобы в них спать. Сани были ярко-красные, украшенные серебром и опушенные внутри куньим мехом. Устланы они были шелковыми матрасами и такими же одеялами. Кроме того, дамам вручили роскошные теплые шубы, весьма пригодившиеся им в условиях русской зимы. То был подарок императрицы.

После небольшого отдыха кортеж продолжил свой путь в Петербург, где по желанию императрицы Елизаветы Петровны им следовало остановиться на несколько дней, а затем уже ехать к ней в Москву.

Встреча с женихом

В Первопрестольную Фике с матерью приехали 9 февраля и как раз успели ко дню рождения великого князя, который отмечался с невероятной роскошью: был устроен бал, на котором дамы и кавалеры блистали изысканными туалетами, затем последовал обед, на котором подавались блюда разных стран, а когда стемнело – великолепный фейерверк. Черное московское небо окрасилось тысячей разноцветных огней. Конечно, на своей родине Фике ничего подобного не видела.

«Великий князь, казалось, был рад приезду моей матери и моему», – заметила Фике. Но затем жених ее обескуражил: «Он мне сказал, между прочим, что ему больше всего нравится во мне то, что я его троюродная сестра, и что в качестве родственника он может говорить со мной по душе, после чего сказал, что влюблен в одну из фрейлин императрицы, которая была удалена тогда от двора… что ему хотелось бы на ней жениться, но что он покоряется необходимости жениться на мне, потому что его тетка того желает».

Пятнадцатилетняя невеста, краснея, выслушивала эти неуклюжие откровения, и с трудом подыскивала ответ. Фике вежливо поблагодарила жениха за доверие, в душе сочтя его крайне неразумным.

Какой Фике увидела россию?

В огромной Российской империи в тот момент проживали около 18 миллионов человек, что тысячекратно превосходило население любого из немецких княжеств. Столицей империи был Петербург, город, основанный всего лишь сорок с небольшим лет назад, и еще, конечно, не до конца обустроенный. Он не шел ни в какое сравнение с уютным Штеттином. Привычных нам каменных набережных Невы и Мойки еще не было. Кое-где берега оставались топкими, где-то их подсыпали и спрямляли, сооружая деревянные мостовые.

Каменных строений в городе было совсем немного: Адмиралтейство, дворец опального Меншикова, дом Петра I в Летнем саду… Именно при Елизавете Петровне в Петербурге развернулось каменное строительство, но в начале ее царствования большинство домов еще были деревянными.

Древняя Москва оставалась на вторых ролях, хотя монархи охотно проводили тут время, особенно зимой: здесь было куда комфортнее, нежели в слякотном Петербурге. В Москве в то время было несколько императорских дворцов: каменный Лефортовский, выстроенный еще при Петре I, и два деревянных Анненгофа – дворцов императрицы Анны Иоанновны. Один из них находился в Кремле, а другой, более просторный и удобный – на берегу Яузы. На другом берегу реки располагался живописный парк со множеством статуй. Однако февраль далеко не самый приятный месяц, морозы, снегопады чередовались с оттепелями, и все это не располагало к любованию парковыми красотами.

Комнаты, в которых разместили Фике и ее мать, комфортом не отличались. По большей части они были расположены анфиладой, и все были проходными. На уединение рассчитывать не приходилось. К тому же в этих дворцах не было разделения на задние и парадные комнаты. Поэтому случались конфузы: порой навстречу иноземному послу, являвшемуся во дворец на аудиенцию, попадались слуги, выносившие всякий сор из внутренних покоев. Впоследствии цербстской принцессе еще не раз придется столкнуться с отвратительно налаженным бытом при показной роскоши.

Глава третья
Знакомство с Россией

Георг Кристоф Гроот.Портрет великого князя Петра Федоровича и великой княгини Екатерины Алексеевны. 1745

Георг Каспар Преннер.Конный портрет Елизаветы Петровны. 1744–1755

Елизавета Петровна

Императрице Елизавете Петровне в тот момент было тридцать четыре года, и она находилась в расцвете своей красоты. А красавицей она была редкостной!

«Принцесса Елисавета, дочь Петра I и царицы Екатерины, такая красавица, каких я никогда не видывал. Цвет лица ее удивителен, глаза пламенные, рот совершенный, шея белейшая, и удивительный стан. Она высокого роста и чрезвычайна жива. Танцует хорошо и ездит верхом без малейшего страха», – писал о ней испанский посол герцог де Лирия.

Ему вторил пруссак Аксель Мардефельт, отмечавший, впрочем, и другие качества государыни: «Императрица есть средоточие совершенств телесных и умственных, она проницательна, весела, любима народом, манеры имеет любезные и привлекательные, и действует во всем с приятностью, восхищения достойной. Набожна до суеверности, так что исполняет дотошно все нелегкие и стеснительные обязанности, кои религия ее предписывает, ничем, однако же, не поступаясь из удовольствий самых чувственных, коим поклоняется с неменьшею страстью. Весьма сдержанна скорее по совету министра своего, нежели по собственной склонности. Ревнует сильно к красоте и уму особ царственных… В довершение всего двулична, легкомысленна и слова не держит. Нерадивость ее и отвращение от труда вообразить невозможно… Посланник иностранный, желающий заслужить одобрение царицы, должен ловить случаи тонким и косвенным манером восхищение ее чарами, умом, одеянием, убранством и танцевальным искусством выразить, от критики же воздержаться…»

«Ночной император», так называли обер-егермейстера графа Алексея Григорьевича Разумовского – морганатического супруга Елизаветы, сына шинкарки и казака Григория Розума из села Лемеши Черниговской губернии. Подростком Олекса (украинская форма имени Разумовского) пел в церкви, и его голос понравился проезжавшему через село полковнику, который взял его с собой в Петербург: при дворе ценили хороших певчих. На красивого голосистого молодого человека из придворного хора обратила внимание цесаревна Елизавета.

Взойдя на престол, императрица принялась осыпать своего любовника милостями: должности, титулы, воинские звания, награды сыпались на него золотым дождем. Большим влиянием при дворе пользовался и брат фаворита – Кирилл Разумовский, последний малоросский гетман, президент Академии наук. Он был намного умнее и талантливее своего брата, занимал важные государственные должности и славился остроумием.

Русский двор

Елизавета царствовала уже два года. Свергнутое ею Брауншвейгское семейство томилось в ссылке. В ссылке и в тюрьмах находились и многие вельможи прошлого царствования. Но что страшнее всего, добрая и любившая детей Елизавета вынуждена была держать в строжайшем заточении свергнутого малолетнего императора Иоанна Антоновича. Этот грех терзал ей душу, поэтому Елизавета Петровна регулярно предпринимала паломничества в монастыри, молилась, жертвовала на храмы. С другой стороны, она стремилась забыться и не думать о страдающем ребенке, то и дело устраивая разнообразные праздники.

Русский двор отличался чрезвычайной пышностью: дамы меняли наряды по два-три раза в день. Гардероб императрицы насчитывал примерно пятнадцать тысяч платьев. Уборы светских особ сверкали бриллиантами. Ну, а Фике ничем подобным похвастать не могла, она привезла с собой всего лишь дюжину сорочек, да три-четыре платья, сшитые на вексель, присланный из Петербурга на путевые издержки; у нее не было даже своего постельного белья.

Благодаря поездкам по Европе, Фике многое знала о придворных интригах и людской неискренности, но то, с чем столкнулась она в России, превзошло все ее ожидания.

Подлинной образованности при дворе было мало. Некоторых вельмож или придворных дам можно было назвать круглыми невеждами, порой они еле умели читать и писать, зато знали, как подольститься к государыне. Характер у Елизаветы Петровны был не сахар: в молодости ей пришлось вынести много обид и упреков в незаконнорожденности. Дочери великого государя приходилось жить в бедности. Хорошо она помнила, как однажды сшила себе новое платье, а явившись ко двору, увидела, что ту же самую ткань пустили на обивку мебели. Придя к власти, Елизавета стремилась расквитаться с миром за все эти невзгоды. Наряды она меняла по нескольку раз в день, на публике появлялась в платье с широченными фижмами, в орденах и неизменно усыпанная бриллиантами. Ночами целый штат ювелиров разбирал ее украшения на составные элементы и соединял их по-новому, дабы создать впечатление немыслимого разнообразия.

Елизавета требовала и от придворных дам безукоризненной элегантности и следования моде, но упаси боже, если кто-то бывал одет или убран краше ее самой: могла прямо на балу и платье порвать, и прическу с головы срезать. Да и без всякой причины Елизавета порой впадала в гнев. Так, однажды она в первый день Пасхи разбранила всех своих 40 горничных, дала нагоняй певчим и священнику, испортив всем пасхальное настроение. И все это при том, что сама государыня была крайне религиозна и умна. Просто к ней с полным основанием можно было отнести старинное выражение «вожжа под хвост попала».

К тому же государыня увлекалась карточными играми, и вслед за ней весь двор. Каждый вечер за ломберными столиками проигрывались целые состояния. Игра сопровождалась сплетнями и безудержным флиртом. Но нужно было быть настороже: любой неосторожный жест или слово могли быть перевраны и донесены государыне. Так поплатились кавалерственные дамы Лопухина и Ягужинская, за пустую болтовню приговоренные к наказанию кнутом, урезанию языков и ссылке в Сибирь. Это еще одна характерная черта российской жизни середины XVIII века: смертная казнь была отменена, но вместо нее часто применялись жестокие пытки, которые могли быть хуже смерти.

Наказания могли применяться и без суда, а просто по прихоти титулованного вельможи. Так супруга графа Шувалова служила молебны, когда ее муж возвращался с охоты Разумовского, не высеченный царским фаворитом. При всем своем добродушии Разумовский бывал буен, когда напивался.

Политика и интриги

Русский двор был тогда разделен на два больших лагеря. Во главе первого стоял вице-канцлер, граф Бестужев-Рюмин – опытный царедворец и умелый политик, подозрительный, твердый, властный, неустрашимый и совершенно безжалостный. Именно по настоянию Бестужева Елизавета Петровна не выпустила Брауншвейгское семейство из России и отправила коронованного младенца в заточение. Бестужев стоял во главе Коллегии иностранных дел. Он умел привлекать друзей и внушал страх многочисленным врагам.

Один из царедворцев³писал про Бестужева, что «он был ума разборчивого, приобрел долговременной опытностью навык в делах государственных, был чрезвычайно трудолюбив; но вместе с тем горд, хитер, мстителен, неблагодарен и жизни невоздержной».

«Первый из министров российских и начальствующий над делами иностранными, граф Бестужев, канцлер Российской империи, с фельдмаршалами ведет игру, смотря по древности их рода; не стану рассказывать здесь его историю, не стану и распространяться о его проделках, плутнях и низостях, часть коих всему миру известна; замечу лишь, что невеликий его умишко, исполненный самой черной злобы, в серьезных делах не дозволяет ему решительно действовать, внушает интриги самые подлые и клеветы самые злостные. Недели не проходит, чтобы не сообщил он Императрице донесений, полных самой грубой лжи. Поведение гнусное, которое в любой другой стране канцлера бы погубило. Человек он гордый и в тщеславии своем вынашивает замыслы самые обширные, впрочем, труслив, отпетый плут и разговаривает уверенно, лишь когда разогреет себя вином или ликером. Кто его поит с полудня до вечера, тот, пожалуй, услышит от него словцо острое. …Притворяться он не мастер, так что ежели соврал или только приступить собирается, сие скоро замечаешь, а уж если ласкает он вас больше обычного, значит, наверняка дело нечисто. Без зазрения совести приписывает он иностранным посланникам такие речи, о каких те и думать не думали, те же речи, кои сам пред ними держал, отрицает. …Добрая его черта в том состоит, что всем, кто ему служит, платит он изрядно», – источал злобу прусский посланник Аксель Мардефельт.

Бестужев-Рюмин пользовался огромной властью. Ни одного решения Елизавета не принимала без его совета! Он продолжал линию на утверждение России в качестве великой европейской державы, успешно закончив начатую еще при Анне Иоанновне русско-шведскую войну, и помня о главной задаче: победить главного европейского геополитического противника России в Европе – стремительно усиливающуюся под руководством Фридриха II Пруссию.

Приезд Фике и ее матери, подруги прусского короля, не вызвал у Бестужева ничего, кроме раздражения. Это было дело враждебной ему партии, душой которой был маркиз де ла Шетарди, французский посол, интриган, сыгравший немалую роль в восшествии на престол Елизаветы Петровны. Вторым важным лицом был личный врач императрицы хирург Лесток – человек хитрый и злой. Все эти иностранцы старались подсидеть Бестужева и прочили на его место графа Михаила Воронцова, который тоже принимал участие в перевороте и сопровождал Елизавету в ту ночь, когда она вступила на престол.

Остальные придворные становились то на ту, то на другую сторону с учетом своих интересов.

Болезнь Фике

События следовали быстро. Спустя неделю после праздника в честь наследника престола императрица отправилась в паломничество в Троицкий монастырь, а Фике выделили учителей: одного, Симеона Теодорского, чтобы наставлять ее в православной вере; другого, Василия Ададурова, для русского языка, и француза Жана-Батиста Ланге, балетмейстера, для обучения ее танцам.

Юная Фике с полной серьезностью отнеслась к перспективе стать русской императрицей. Она признавалась, что «четырнадцати лет она составила тройной план понравиться своему супругу, Елизавете и народу. Она ничего не упустила, чтобы достигнуть этой цели». Фике старательно изучала карту России, законы страны, ее язык и ее религию. Она очень старалась поскорее заговорить на языке своей новой Родины, стремилась поразить всех своими успехами, для этого вставала ночью с постели и, пока все спали, заучивала наизусть тетради, которые оставлял ей Ададуров. Несмотря на жарко топившиеся печи, по ногам сильно дуло, и бедная Фике простудилась. Простуда обернулась тяжелой пневмонией с плевритом, от которой девочка едва не умерла. «Я была без памяти, в сильном жару и с болью в боку, которая заставляла меня ужасно страдать и издавать стоны, за которые мать меня бранила, желая, чтобы я терпеливо сносила боль», – вспоминала Екатерина.

Принято считать, что лекари восемнадцатого столетия не могли предложить никаких действенных средств и лишь мучили бедняжку кровопусканиями, которые еще больше ослабляли ее организм. Это не совсем так: и в Москве, и в Петербурге действовали аптеки и «аптекарские огороды» – ботанические сады. Медики использовали многие травы: анис, анютины глазки, барбарис, безвременник, валерьяну, волчье лыко, девясил, донник желтый, дягиль, дурман, зверобой, иву, красавку, крапиву… Их собирали в определенное время года, сушили, настаивали и хранили в склянках, завязанных пузырем и бумагою для герметичности. В качестве лекарств широко применялись настои, пилюли, экстракты, масла и бальзамы, отвары, сиропы, порошки… Так что, лекарственный ассортимент был довольно обширен.

Врачи делали все возможное, но бедная девочка «оставалась между жизнью и смертью в течение двадцати семи дней, в продолжение которых» ей «пускали кровь шестнадцать раз и иногда по четыре раза в день».

Сомневаясь в выздоровлении дочери Иоганна, Елизавета предложила привести лютеранского пастора, но Фике умирать не собиралась и прозорливо попросила привести православного священника. Этот поступок прибавил ей популярности при русском дворе.

Фике выздоровела лишь к весне: «Наконец, 21 апреля 1744 года, в день моего рождения, когда мне пошел пятнадцатый год, я была в состоянии появиться в обществе, в первый раз после этой ужасной болезни. Я думаю, что не слишком-то довольны были моим видом: я похудела, как скелет, выросла, но лицо и черты мои удлинились; волосы у меня падали, и я была бледна смертельно. Я сама находила, что страшна, как пугало, и не могла узнать себя. Императрица прислала мне в этот день банку румян и приказала нарумяниться».

Первые шаги при дворе

В середине лета 1744 года София Фредерика Августа перешла из лютеранства в православие и получила имя Екатерины Алексеевны – такое же как у матери императрицы, Екатерины I. На следующий день после крещения Екатерина была обручена с будущим императором.

В те годы она была очень хороша собой. Наилучшее представление о ее внешности создает портрет кисти Луи Каравакка. Девушка была очень стройна, у нее были приятные черты лица, прекрасная кожа и пытливые, умные глаза.

Француз де Рюльер в своих записках отмечал, что юную Екатерину отличали «приятный и благородный стан, гордая поступь, прелестные черты лица и осанка, повелительный взгляд». «Длинная шея, особенно со стороны, образовывала отличительную красоту, которую она движением головы тщательно обнаруживала. Большое открытое чело и римский нос, розовые губы, прекрасный ряд зубов… Волосы каштанового цвета дивной красоты, черные брови и… прелестные глаза, в коих отражение света производило голубые оттенки, и кожа ослепительной белизны. Гордость составляла отличительную черту ее физиономии».

Но несмотря на эту гордость, Екатерина была полна готовности подстроиться как под непредсказуемый нрав императрицы Елизаветы Петровны, так и под сложные обычаи русского двора. Она никогда не шла на поводу у своих прихотей и была готова смирять себя, дабы достичь цели и упрочить свое положение. А смиряться ей приходилось ежедневно, ежечасно. Жизнь молодой Екатерины в России была очень трудна. Много позднее Екатерина назовет свою бытность великой княгиней «восемнадцатью годами тоски и одиночества».

Екатерина II и книги

Страдая от одиночества, Екатерина много читала. «Никогда без книги, и никогда без горя, но всегда без развлечений», – так она вспоминала свою молодость. Начала девушка с романов. Надо сказать, что модные романы того времени имели романтические сюжеты и изобиловали чувственными описаниями любовных сцен. Особой популярностью пользовались книги французской писательницы XVII века мадам де Скюдери, описывавшей куртуазные похождения современных ей парижан под видом античных героев и весьма вольно обращавшейся с историческими реалиями. Не был обойден вниманием молодой Екатерины и Брантом – автор хроник придворной жизни времен Екатерины Медичи, описавший амурные похождения «галантных дам» и их кавалеров. Подобное чтение разжигало чувственность юной девушки, но, увы, ничего подобного этим романтическим описаниям в реальной жизни ее не ждало, ведь отношение к ней жениха оставалось прохладным.

Утратив веру в куртуазный мир, описанный в книгах, Екатерина перешла к более серьезной литературе. Она стала читать труды Вольтера, которые, по ее собственному признанию, произвели перелом в ее сознании; потом принялась за «Всеобщую историю», четырехтомный философский словарь Бэйля и «Дух законов» Монтескье – прогрессивный трактат по политической философии, выразивший основные идеи Просвещения, проповедовавший отмену рабства и разделение властей.

Сравнивая литературные интересы свои и жениха, Екатерина не без гордости писала о том, что сама прочла «Историю Германии» в восьми томах, письма госпожи Севинье и Вольтера, в то время как Петра интересовали «процессы каких-то разбойников с большой дороги, которых вешали и колесовали».

Стремясь лучше изучить русский язык, Екатерина прочитала множество русских книг, все, какие только могла достать. Русская литература тогда еще только развивалась, книг было мало, но выходили уже периодические издания – «Ведомости» и «Примечания» к ним, где печатались поэты Кантемир, Дмитриев, Сумароков, оды Ломоносова… Можно легко представить себе, как юная Екатерина заучивала наизусть строки первого поэта того времени Александра Сумарокова:

 
Собака Кошку съела,
Собаку съел Медведь,
Медведя – зевом —
Лев принудил умереть,
Сразити Льва рука
Охотничья умела,
Охотника ужалила Змея,
Змею загрызла Кошка.
Сия
Вкруг около дорожка,
А мысль моя,
И видно нам неоднократно,
Что все на свете коловратно.
 

Наверное, мораль этого стихотворения была ей близка. Коловратность – забытое нынче слово, означало изменчивость, непостоянство. Юная невеста императора не могла не думать о том, что вполне вероятно, когда-нибудь судьба вознесет и ее, но, чтобы не упустить своего счастья, нужно быть умной и терпеливой.

Между двух огней

Желая понравиться Елизавете, Екатерина демонстрировала набожность: исполняла все православные обряды, выстаивала обедни, постилась, вызывая насмешки своего жениха.

Если государыня гневалась, она не возражала, не оправдывалась, а лишь смиренно говорила: «Виновата, матушка!», чем сразу гасила раздражение императрицы. Постепенно Елизавета прониклась к цербстской княжне искренней симпатией.

А вот отношения Екатерины с матерью заметно испортились. Иоганна Елизавета всегда отличалась вздорным нравом, и, если ее что-то не устраивало, срывала злость на дочери. Теперь она откровенно завидовала Фике. Ее страшно раздражало, что на приемах она должна идти позади дочери, что той предоставлены отдельные покои, лучшие, чем у нее. Очень часто придирками и упреками она доводила дочь до слез. Даже с великим князем Иоганна Елизавета умудрилась поссориться. И что уж совсем неумно, она принялась наговаривать императрице на свою дочь. Этим она больше навредила самой себе, нежели дочери, так как Елизавете Петровне нравился ровный и покладистый характер невесты племянника, в то время как ее мать вызывала у императрицы раздражение.

Как чуть все не сорвалось!

Бестужев-Рюмин пристально следил за супругой наследника и ее матерью. Он тайком перехватывал письма Иоганны Елизаветы, содержавшие неосторожные замечания и личные выпады. Все это немедленно доводилось до сведения Елизаветы Петровны. Однажды ему удалось перехватить письма французского посла маркиза де ла Шетарди, содержавшие подробности его бесед с Иоганной Елизаветой, позволявшей себе весьма критически отзываться о русском дворе и придворных. Кроме того, в письмах шла речь о том, чтобы удалить от дел канцлера Бестужева, заменив его другим вельможей, симпатизировавшим Пруссии, а также содержались некоторые шпионские донесения.

Граф Бестужев не преминул вручить эту переписку императрице. Елизавета Петровна сильно разгневалась и сделала Иоганне Елизавете выговор, доведя ту до слез. Судьба Екатерины висела на волоске: предполагалось, что и она, и ее мать будут немедленно высланы из страны.

Пока решалась ее судьба, Екатерина беседовала со своим женихом. Петр Федорович, очевидно желая утешить девушку, заметил:

– Если ваша мать и виновата, то вы невиновны.

На что Екатерина, сознававшая всю опасность ситуации, возразила:

– Долг мой – следовать за матерью и делать то, что она прикажет.

Реакция жениха ясно дала ей понять, что он расстанется с ней без всякого сожаления. Это расстроило Екатерину: «Он был для меня почти безразличен, но не безразлична была для меня русская корона», – признавалась она.

Наказание не заставило себя ждать. Француза де ла Шетарди выслали из империи немедленно, отобрав некоторые ценные подарки. Иоганна Елизавета, казалось, избегла кары. Со стороны даже могло показаться, что все наладилось, но императрица стала обращаться с Иоганной Елизаветой сдержанно и холодно. За ней усилили слежку, ее письма уже откровенно перехватывали и вскрывали. Любое ее слово, любое неосторожное или чрезмерно эмоциональное высказывание теперь истолковывалось как угроза государству. Однажды в переписке с братом, изводившем ее просьбами о протекции, Иоганна Елизавета темпераментно заметила, что лучше бы ему вступить в армию и дать себя убить с честью на поле боя, чем клянчить что-то у нее. Письмо было вскрыто, и это замечание послужило доказательством крайней злобности и жестокости Иоганны Елизаветы. Другой раз она упомянула неких своих врагов в России, и это свидетельствовало о ее личном враждебном отношении к русскому двору и дурных намерениях. На самом деле императрица не простила Иоганну Елизавету, а лишь отложила ссылку до свадьбы ее дочери.

Тогда совсем юная Екатерина сделала для себя вывод, что коли она хочет в России утвердиться, то должна завоевать симпатию всесильного канцлера Бестужева-Рюмина, и со временем, хоть и нескоро, ей это удалось.

Как еще раз чуть все не сорвалось!

Причиной стала оспа – опаснейшая и очень заразная болезнь. Великий князь Петр Федорович заболел оспой в декабре 1744 года в Хотилове – деревне на полпути из Москвы в Петербург. Там стоял один из путевых дворцов. Почувствовал он себя плохо, находясь в комнате Екатерины, оспенные пятна пошли на следующий день, но невеста его не заразилась. Екатерина с матерью немедленно уехали в Петербург, а Елизавета Петровна, наоборот, приехала в Хотилово и неотлучно была при наследнике. Сама она оспы не боялась, так как переболела ею в юности. Императрица дала обет построить в Хотилове церковь, если юноша выздоровеет, и исполнила его.

Проболел Петр Федорович более месяца. Лишь в начале февраля вместе с тетушкой он приехал в Петербург. Болезнь сильно его изуродовала: «Я чуть не испугалась при виде великого князя, который очень вырос, но лицом был неузнаваем: все черты его лица огрубели, лицо еще все было распухшее, и несомненно было видно, что он останется с очень заметными следами оспы. Так как ему остригли волосы, на нем был огромный парик, который еще больше его уродовал. Он подошел ко мне и спросил, с трудом ли я его узнала. Я пробормотала ему свое приветствие по случаю выздоровления, но в самом деле он стал ужасен», – вспоминала Екатерина.

Еще долгое время Петр Федорович не мог появляться на публике.

Глава четвертая
Брак без любви

Григорий Качалов.Фейерверк на Неве по случаю бракосочетания великого князя Петра Федоровича и великой княгини Екатерины Алексеевны. Гравюра. 1745

Свадебное платье Екатерины Алексеевны

Анна Розина де Гаск. Великий князь Петр Федорович и великая княгиня Екатерина Алексеевна. 1756

Жених и невеста

Отношения его с невестой не налаживались, хотя виделись они часто. По обязанности, но безо всякой охоты, Петр Федорович приходил ко своей нареченной по вечерам на несколько минут. Он всегда был рад найти какой-нибудь предлог, чтобы отделаться от этого визита и остаться у себя, среди своих забав, которые Екатерина считала ребяческими.

Сама же она окружила себя русскими горничными и старательно совершенствовала свои знания русского языка и русских обычаев. Это тоже раздражало ее жениха, презиравшего и ненавидевшего все русское. Большим облегчением для великого князя стало наступление лета: двор перебрался в более просторный Летний дворец, теперь покои Петра и Екатерины оказались в разных концах здания, и он смог отказаться от посещений невесты, объяснив это тем, что живет слишком далеко от нее.

Екатерина, тогда еще не полностью утратившая надежду на супружеское счастье, расстроилась до слез. Плакала она в одиночестве, зарываясь лицом в подушку, чтобы никто не услышал, а потом, смахнув слезы, с веселым лицом возвращалась к своим женщинам. Рассказать о своих тревогах или пожаловаться кому-то было нельзя: подлинных друзей у нее не было, мать вымещала на ней свои обиды, а горничным показывать своих чувств было нельзя, ведь любая из них могла оказаться доносчицей. Особенно допекала ее камер-юнгфера по фамилии Шенк – редкостная кляузница. Она всячески старалась навредить великой княжне, и та даже не могла выйти погулять по саду без опасения, что это будет расценено как непослушание.

Екатерина очень хорошо понимала, что любое ее слово может быть перетолковано и обращено против нее самой. Плохое настроение или слезы расценят как неблагодарность по отношению к императрице. Жених не навещает – рассудят, что он сама виновата и неправильно себя с ним ведет. Поэтому нужно было всегда казаться веселой, приветливой, всем довольной. Юная девушка, почти девочка, училась лицемерить, притворяться, заискивать, не показывать своих чувств и мыслей, говорить только то, что понравится окружающим: «Я больше чем когда-либо старалась приобрести привязанность всех вообще, от мала до велика; я никем не пренебрегала со своей стороны и поставила себе за правило считать, что мне все нужны, и поступать сообразно с этим, чтобы снискать себе всеобщее благорасположение, в чем и успела».

Перед свадьбой

А между тем полным ходом шли приготовления к свадьбе. Весь Петербург готовился: горожане шили новые платья и камзолы, украшали фасады домов, подновляли кареты… Но ни жених, ни невеста не испытывали радости. Петр Федорович засматривался то на одну, то на другую фрейлину и каждый раз находил, что они намного лучше, чем его невеста, а Екатерина старалась не ревновать и отчетливо понимала, что непременно будет очень несчастной, если допустит в отношениях с будущим мужем хоть какое-то чувство.

Усиливали ее печаль и уроки семейной жизни, которые великий князь брал у некого шведского драгуна. Тот хвастался, что его жена «не смеет дыхнуть при нем, ни вмешиваться в его дела, и, если она только захочет открыть рот, он приказывает ей замолчать, что он хозяин в доме и что стыдно мужу позволять жене руководить собою, как дурачком».

«По мере того как этот день приближался, моя грусть становилась все более и более глубокой, сердце не предвещало мне большого счастья, одно честолюбие меня поддерживало; в глубине души у меня было что-то, что не позволяло мне сомневаться ни минуты в том, что рано или поздно мне самой по себе удастся стать самодержавной русской императрицей», – написала позднее Екатерина, а про сами торжества сказала лишь, что перед ними «cвадьба была отпразднована с большой пышностью и великолепием». И все… Видимо, даже годы спустя ей было неприятно об этом вспоминать. А ведь торжества длились целых десять дней!

Свадьба

21 августа (1 сентября) 1745 года шестнадцатилетняя Екатерина была обвенчана с Петром Федоровичем, которому исполнилось 17 лет. Ранним утром пушечные залпы со стен Петропавловской крепости и валов Адмиралтейства возвестили жителям Петербурга о предстоящем бракосочетании. Свадебная процессия направилась из Зимнего дворца к Казанскому собору.

Возглавлял процессию отряд конной гвардии, за ним тянулась вереница карет с придворными. Перед каждой каретой шло семь пар ливрейных лакеев, а по сторонам дворцовые гайдуки, скороходы и пажи.

Карета императрицы была запряжена восемью белыми лошадьми в золотой упряжи и с плюмажами из белых страусовых перьев. Рядом шли арапы и гайдуки, далее ехали верхом четыре камер-пажа. Вместе с императрицей в карете ехали и новобрачные.

Невеста была чудо как хороша! Ее подвенечное платье сохранилось. И сейчас находится в Оружейной палате в Москве. Сшито оно было из серебристого глазета, расшитого серебром по всем швам, и весило немало. Глазет – это разновидность дорогой парчи, ткань, в которой шелковая основа переплетена с серебряными нитями. Такая ткань очень тяжела, зато буквально сияет на солнце. В то время был в моде язык цветов, и Елизавета Петровна любила украшать себя букетами, имеющими скрытый смысл. Она лично потрудилась выбрать рисунок для платья невесты, которое расшили узором в виде листьев папоротника – символа искренности и смирения, пальмовых ветвей, означавших целомудрие и долговечность, и гвоздик, символизирующих любовь и преданность. Ее Императорское Величество лично возложила на голову невесты маленькую бриллиантовую корону и подобрала для нее алмазные украшения. Темные блестящие волосы Екатерины, вопреки моде, было решено не пудрить, и лишь слегка ее подрумянить. К тому же девушке очень туго затянули корсет, дабы подчеркнуть ее стройную талию – такую тонкую, что руками можно было обхватить. Юная невеста покорно терпела все неудобства, вела себя спокойно и с достоинством, несмотря на волнение.

Сама императрица Елизавета Петровна была в похожем платье, но более скромном – из «гроденапля⁴каштанового цвета». Она явно решила не затмевать невесту.

После окончания брачной церемонии кортеж двинулся к Зимнему дворцу⁵, где в галерее были накрыты праздничные столы. Оформлял залы знаменитый архитектор Растрелли. Он писал: «Императрица Елизавета повелела мне по случаю свадьбы их императорских высочеств декорировать Большой зал Зимнего дворца, а также большую галерею, чтобы отпраздновать со всем великолепием торжества, назначенные по этому поводу. С этой целью я сделал фигурные столы, украшенные фонтанами и каскадами и установленные по четырем углам названного зала, окруженные вазами и аллегорическими статуэтками, все богато орнаментированное золоченой скульптурой; по каждой стороне названных каскадов были расставлены померанцевые и миртовые деревья, образовавшие прекрасный сад».

Императрица и новобрачные располагались за особым столом на возвышении под балдахином. Здесь же сидели мать Екатерины Иоганна Елизавета, дядя жениха принц Август Голштинский и принцесса Гессен-Гамбургская⁶.

Кушанья подавались самые изысканные и дорогие. Так, поданную к столу дичь выпекали не на простых дровах, а на смеси их с корицей и гвоздикой, чтобы мясо пропиталось ароматами. Стоимость такого блюда трудно даже подсчитать.

Кушанья радовали не только язык, но и глаз: все блюда были богато украшены засахаренными цветами, листьями и целыми засахаренными гроздьями ягод, свежими и маринованными виноградными гроздьями или цукатами. Некоторые из таких цукатов, прекрасные на вид, были совершенно не вкусны: их варили сначала в крепком соляном растворе, а уж потом только засахаривали.

Ужин завершился праздничным балом, после которого императрица повела молодых в их покои. Утром музыканты и барабанщики, присланные от военных полков, стоя перед окнами новобрачных у Зимнего дворца поздравляли молодых музыкой с барабанным боем.

На следующий день Елизавета Петровна устроила в Летнем дворце торжественный ужин, который завершился танцевальным вечером в галерее Зимнего дворца. Для простого народа перед Зимним дворцом были поставлены жареные быки и другие угощения.

В один из праздничных дней был устроен в Зимнем дворце бал-маскарад. В представлении (четырех сценах-кадрилях) приняли участие и новобрачные.

Наряду с балами, ужинами, маскарадами в программу праздничных торжеств входили и театральные представления. В «Оперном доме» шла опера «Сципион», а через пару дней там же была показана «французская комедия».

Завершились праздничные торжества посещением Александро-Невского монастыря. Мероприятие прошло 30 августа (12 сентября) – в день памяти святого Александра Невского. Елизавета Петровна с молодыми и 43 кавалерами, награжденными орденом Александра Невского, присутствовала в Лавре на торжественном богослужении. В этот же день был устроен великолепный фейерверк, состоявший из множества увеселительных огней. В середине большого дебаркадера⁷, установленного на Неве, высился обелиск с вензелями Елизаветы Петровны, Петра Федоровича и Екатерины Алексеевны. Обелиск окружала аркада и бюсты русских царей. Вокруг дебаркадера в воде плавали актеры в костюмах нереид, тритонов и купидонов, сидящих на дельфинах. Были тут и Нептун в колеснице, запряженной морскими конями, и Венера с целующимися голубками, держащая в руках два пылающих сердца.

В течение десяти дней на Неве стояли корабли, разукрашенные флагами и разноцветными фонарями, повсюду играла музыка, палили из пушек, звонили колокола. Елизавета отчаянно пыталась внушить всем, что новобрачные влюблены друг в друга. Она пожаловала им во владение Ораниенбаум под Петербургом и Люберцы под Москвой.

Высылка Иоганны Елизаветы

В начале сентября Екатерина вышла замуж, а в конце месяца ее мать была выслана из России. Эта дама успела наделать в России огромных долгов – шестьдесят тысяч – и теперь их предстояло выплачивать Екатерине. Вместе с мужем она проводила мать до Красного Села, расстались они в слезах.

Несмотря на опалу, Иоганна уехала со множеством подарков и с дипломатическим поручением: ей было велено передать Фридриху Прусскому послание с требованием отозвать посла, уличенного в заговоре.

Более никогда Иоганна Елизавета не вернулась в Россию и не виделась с дочерью. Даже переписка их была затруднена. Некоторое время она жила в Ангальт-Цербсте, овдовела, стала регентшей при своем малолетнем сыне… И все мечтала о том, что прежние веселые дни вернутся. Будучи связанной родственными узами со многими королевскими дворами, Иоганна Елизавета даже выстроила дворец, дабы иметь возможность достойно принять их, коли нагрянут в гости. Однако никто из значимых персон так и не посетил захолустный Цербст.

Супружеская жизнь Екатерины II

Пышная свадьба ничего не изменила в отношениях Петра и Екатерины. У них не было общих интересов, и в интеллектуальном развитии они были совсем разными. В своих мемуарах Екатерина ни разу не отозвалась уважительно о покойном супруге. «У Петра III первым врагом был он сам: до такой степени все действия его отличались неразумием, – писала она. – Что в других обыкновенно возбуждает жалость, то самое его приводило в гнев. Он забавлялся тем, что бил людей и животных, и не только не трогался их слезами и криками, а напротив раздражался ими еще больше, а в гневе он придирался ко всякому, кто был налицо».

Очень часто цитируют рассказ Екатерины о казни крысы. Однажды она зашла в комнату мужа и застала его за любимым занятием: игрой в солдатиков. Но к этому великая княжна уже привыкла. Поразило ее то, что посреди комнаты на веревке висела повешенная крыса.

– Она казнена! – заявил наследник престола. – Она совершила военное преступление: пробралась в крепость и сожрала двух моих солдат, слепленных из муки. За это крыса была судима военным трибуналом и приговорена к смерти.

Этот случай был лишь частным проявлением свойственной Петру жестокости. Ему нравилось мучить животных. Даже собак, которых, как казалось, он любил, наследник престола нещадно колотил палками, а если Екатерина пыталась заступиться за несчастное животное, то лишь усиливал побои.

Также гнусно относился он и к людям. «Любимцы его были весьма несчастливы, – вспоминала Екатерина. – Они не смели разговаривать между собою, опасаясь расположить его к недоверию, а как скоро в нем разыгрывалось cиe последнее, он их сек, не стесняясь ничьим присутствием. Обер-шталмейстер Нарышкин, генерал-лейтенант Мельгунов, тайный советник Волков потерпели наказание розгами в Ораниенбауме; при этом были дипломатический корпус и до ста человек мужчин и женщин, собравшихся к императору на праздник. Тогдашний Английский министр Кейт выразил по этому случаю свое негодование графине Брюс…»

Ныне популярно мнение, что Екатерина оболгала своего супруга, а на самом деле Петр был совсем не таков. Но вот развернутая характеристика, данная Петру Федоровичу лицом посторонним и ни от кого не зависящим – прусским посланником Мардефельтом: «Великому Князю девятнадцать лет, и он еще дитя, чей характер покамест не определился. Порой он говорит вещи дельные и даже острые. А спустя мгновение примешь его легко за десятилетнего ребенка, который шалит и ослушаться норовит генерала Репнина, вообще им презираемого. Он уступает всем своим дурным склонностям. Он упрям, неподатлив, не чужд жестокости, любитель выпивки и любовных похождений, а с некоторых пор стал вести себя, как грубый мужлан».

Мардефельт докладывал своему правительству и об открытой ненависти, которую питал будущий государь к России, и о его ненависти к супруге, и о том восхищении, которое он испытывал перед Фридрихом Великим.

В начале 1750 годов Петру, обожавшему все военное, было разрешено выписать отряд голштинских солдат, и с тех пор все свободное время он проводил, занимаясь с ними военными упражнениями и маневрами. А вот от русской роты великий князь отказался.

Главная обязанность супруги наследника престола состояла в том, чтобы продлить род. Несмотря на всю антипатию, которую Екатерина испытывала к мужу, она была готова делить с ним ложе, но Петр совершенно не интересовался женой, и супружеских отношений между ними не существовало примерно девять лет. Об этом Екатерина позже напишет: «Если бы он хотел быть любимым, это было бы для меня нетрудно: я от природы была склонна и привычна исполнять свои обязанности, но для этого мне нужно было бы иметь мужа со здравым смыслом, а у моего этого не было».

Многие сочувствовали хорошенькой и умной Екатерине. «Великая Княгиня достойна супруга более любезного и участи более счастливой. Лицо благородное и интересное предвещает в ней свойства самые приятные, характер же сии предвестия подтверждает. Нрав у нее кроткий, ум тонкий, речь льется легко; сознает она весь ужас своего положения, и душа ее страждет; как она ни крепись, появляется порою на ее лице выражение меланхолическое – плод размышлений», – писал о молодой Екатерине пруссак граф Карл Вильгельм Финк фон Финкенштейн. В оценке же Великого князя Петра Федоровича он был солидарен со своим коллегой Мардефельтом.

Измена?

Елизавете Петровне всюду виделась измена. С большим подозрением она относилась даже к самым близким ей людям и верила всевозможным наветам. В 1743 году был раскрыт то ли истинный, то ли мнимый «бабий заговор»: на эшафоте оказались придворные дамы Наталья Лопухина и Анна Бестужева, их били кнутом и вырезали им языки. Сохранились отрывочные сведения о заговоре офицера Асафа Батурина, который планировал поджечь дворец и, воспользовавшись общим смятением, лишить жизни императрицу Елизавету Петровну и возвести на престол Петра Федоровича. Даже сам Иоганн Лесток – чрезвычайно близкий к императрице, участник заговора, возведшего ее на престол, не избег опалы: в 1748 году он был арестован, пытан на дыбе в Тайной канцелярии и отправлен в ссылку.

Можно представить, как сильно Елизавета нервничала из-за откровенного разлада в семье наследника престола. Ненависть Петра Федоровича к России приводила императрицу в отчаяние, но с родным племянником Елизавета ничего не могла поделать: некому больше было передать престол. А ведь есть сведения, что Петр Федорович даже шпионил для Фридриха Прусского во время Семилетней войны! Он сам позднее этим хвастался.

«Однажды вечером я была во дворце. Государь к концу своего любимого разговора о прусском короле громко подозвал к себе Волкова и заставил его подтвердить, как они часто смеялись над тем, что секретные распоряжения Елизаветы, отдаваемые армии в Пруссию, оставались без действия. Это открытие очень изумило все общество, бывшее с государем. Дело в том, что Волков, главный секретарь верховного совета, в заговоре с великим князем постоянно парализовал силу этих распоряжений, передавая копии их прусскому королю; секретарь имел еще остатки совести, крайне смешался при таком объяснении и от каждого царского слова готов был свалиться со стула. Император, однако, не заметив общего изумления, с гордостью вспоминал о том, как он дружески служил явному врагу своей страны», – сообщает Екатерина Романовна Дашкова.

Действия императрицы сводились к завинчиванию гаек. Подозрительная Елизавета запрещала наследнику и Екатерине покидать свои комнаты, держала их взаперти, удаляла от них преданных слуг, не разрешала переписываться. Добрые отношения наладились у Екатерины с Машенькой Жуковой – милой и веселой девушкой. Но бедняжку оболгали и удалили из Петербурга. Расстроенная Екатерина, желая устроить судьбу своей любимицы, нашла ей жениха, так императрица и тут на что-то разгневалась и приказала молодоженам уехать еще дальше от двора – в Астрахань.

Почти такая же судьба постигла и безымянную девушку-финку, развлекавшую великую княгиня своей веселостью: ее быстро выдали замуж и удалили из дворца.

Но в то же время императрица вдруг могла расчувствоваться и проявить искреннюю заботу: так она подарила великой княжне молитвенник с крупным шрифтом, дабы та не портила глаза, читая вечером при свечах. Но эта забота буквально сразу же сменялась прежней подозрительностью.

Екатерину стремились изобличить в супружеской неверности, запрещая любое общение с противоположным полом. К молодой женщине были приставлены соглядатаи, преданные Бестужеву: Крузе, Румянцева, Чоглокова… Они следили за каждым ее шагом, не позволяя даже шутить и смеяться. То и дело Екатерина слышала замечания: «Такой разговор не был бы угоден Ее Величеству». Или: «Это не было бы одобрено императрицей». Причем поводом становились самые невинные вещи.

Екатерине запрещалось разговаривать с кем-либо вполголоса, только громко. Запрещалось писать кому бы то ни было, даже родной матери. Вообще запрещалось иметь перо и чернила. Она тайком приобрела и то, и другое и прятала чернильницу днем в кармане под фижмами, а ночью – в чулках.

Помогал ей мальтийский кавалер Сакрамоза. Целуя руку великой княгине, он сунул ей маленькую записочку с словами: «Это от Вашей матери!» Замирая от страха, Екатерина сунула записку в перчатку, а прочла позднее. Иоганну Елизавету тревожило молчание дочери, и она спрашивала о его причине. Екатерина написала ответ, уведомив мать, что ей запрещено писать какие бы то ни было письма, кроме тех, что составлялись в Коллегии иностранных дел и под которыми она должна была только ставить свою подпись. «Коллегия знала лучше нее самой, о чем следовало писать матери», – горько пошутила Екатерина. Ответ этот она передала через одного из музыкантов. Сделав вид, что достает платок, он широко открыл свой карман, и Екатерина бросила туда записку. И никто ни о чем не догадался.

Нервы и болезни

Прусский посол граф Карл Вильгельм Финк фон Финкенштейн писал: «Жизнь, кою сия Принцесса ведет поневоле бок о бок со своим супругом, и принуждения, коим оба обречены, есть самое настоящее рабство. Запертые при малом своем дворе, окруженные самым презренным сбродом, не имеют они при себе никого, кто бы им помогал советом и в затруднительном положении, в коем они оказались, их направлял. Постоянно пребывают они под присмотром у своих надзирателей, и свободою ни минуты наслаждаться им не суждено… На ничтожнейшую забаву особенное потребно разрешение; все их речи надзиратели записывают и в дурную сторону перетолковывают, а затем Государыне доносят, отчего случаются порою бури, всем прочим лишь отчасти известные, но молодому двору много причиняющие огорчений».

От постоянных попреков, от тоски, от несвободы у Екатерины начали случаться нервные болезни: то у нее сильно болели зубы, то голова, то ее мучили желудочные колики, причем без явной физической причины. Временами у молодой женщины случались приступы тошноты и сильнейшей головной боли. На следующий день все проходило, оставляя только сильную слабость. К тому же она все еще ощущала последствия страшного плеврита, перенесенного ею сразу по приезде в Россию. Порой у нее даже шла горлом кровь.

Однажды молодую женщину довели до такой сильной степени отчаяния, что она стала помышлять о самоубийстве. После очередной грубости со стороны супруга Екатерина решилась покончить с собою. Жизнь полная волнений и несправедливостей привела ее к мысли, что никакого выхода из бедственного положения нет и что смерть предпочтительнее такой жизни. Екатерина взяла большой нож и собиралась вонзить его себе в сердце. К счастью, нож оказался настолько тупым, что не осилил даже корсет. На вторую попытку не хватило времени, потому что в комнату вошла одна из горничных. Она немедленно схватилась за нож и отобрала его у великой княжны. Умная и добрая девушка относилась к Екатерине с симпатией и всячески старалась заставить ее отказаться от этой неслыханной мысли, пустив в ход все утешения, какие могла придумать. Понемногу Екатерина раскаялась в своем поступке и заставила и саму девицу поклясться, что она не будет о нем говорить, что та и сохранила свято.

Екатерина умела превозмогать физическую немочь, выглядеть бодрой, даже если голова раскалывалась от боли, и завоевывать симпатии, причем даже тех, кто был приставлен к ней недругами. «Все люди, которых ставило вокруг меня самое отъявленное недоброжелательство, в очень короткое время становились ко мне невольно благосклонными, и, когда их не настраивали и не возбуждали их снова, они действовали вопреки расчетам тех, кто ими пользовался, и часто поддавались склонности, которая влекла их ко мне, или, по крайней мере, интересу, который я им внушала; они никогда не видели меня надутой или нахмуренной, но всегда готовой пойти навстречу малейшему шагу с их стороны. Во всем этом помогал мне мой веселый нрав, потому что все эти Аргусы часто забавлялись речами, с которыми я к ним обращалась, и мало-помалу невольно переставали хмуриться», – писала она. Но, конечно, дело было не только в приятных речах: Екатерина подкупала своих недругов, делая им подарки. Денег у нее было мало, и молодая женщина поневоле влезала в долги. Ее упрекали в излишней расточительности, в том, что она деньгам счету не знает, но Екатерина хорошо все продумала и загадывала на долгие годы вперед. Она верила, что когда-нибудь придет ее час.

Глава пятая
Блеск и нищета

Георг Гроот. Портрет Елизаветы Петровны с арапчонком. 1743

Луи Каравак.Портрет Елизаветы Петровны в мужском костюме

Вигилиус Эриксен.Портрет Екатерины в форме Преображенского полка.1762

Праздники, балы, маскарады…

Излишние расходы были связаны еще и с тем, что Екатерина то и дело участвовала в придворных праздниках, которые Елизавета очень любила. Когда двор приезжал в Москву, время проходило в комедиях, придворных балах и маскарадах.

Балы эти были поистине грандиозны! Один из маскарадных дней был только для двора и для тех, кого императрице угодно было допустить; другой – для всех сановных лиц города, начиная с чина полковника, и для тех, кто служил в гвардии в офицерских чинах; иногда допускалось на этот бал дворянство и наиболее именитое купечество. Придворные балы не превышали числом человек полтораста-двести; на тех же, которые назывались публичными, бывало до восьмисот масок.

Елизавета – тонкая ценительница моды и покровительница искусств, сумела свой двор сделать одним из самых элегантных в Европе. Придворные соревновались между собой в роскоши. И мужские, и женские костюмы поражали яркостью тканей и обилием золоченых украшений в полном соответствии с модой того века. Сейчас придворные костюмы показались бы нам перегруженными деталями, излишне раззолоченными. Современник рассказывал: «Галуны на одежде являются уже чем-то обычным, их кладут на травчатый бархат и чаще всего зигзагом или богатым шитьем, а все платье состоит из золотых и серебряных тканей, иногда с вытканными цветами. Рыцари начинают украшать свои орденские знаки алмазами и носить на груди вышивку жемчугом. Обер-камергер⁸… выделяется среди всех прочих, ибо по торжественным дням его орденский знак, звезда на груди, застежки на плече и шляпе, ключ, шпага, пуговицы на сорочке и пряжки обуви сплошь усыпаны бриллиантами».

Сколько же тратили на роскошь все эти люди? Для примера: одна только трость Кирилла Разумовского стоила 20 тысяч рублей. Она вся сплошь была покрыта бриллиантами. Для сравнения: за пять тысяч рублей можно было купить дом в столице, а за две тысячи – маленькое имение в провинции. То есть трость вельможи стоила как четыре скромных дома или как десять имений. Откуда же дворяне брали столь огромные суммы? Ответ прост: они нещадно обирали своих крестьян, подчас попросту разоряя их.

На публичных балах Екатерине приходилось до трех раз менять платье. Молодая женщина старалась шить себе наряды самые изысканные, но если надетый ею наряд маскарадный костюм вызывал всеобщее одобрение, то она ни разу больше его не надевала, полагая, что раз платье произвело однажды большой эффект, то вторично оно может произвести уже меньший.

Зато на придворных балах, где посторонняя публика не присутствовала, Екатерина одевалась максимально просто, и этим тоже угождала императрице, которая не очень-то любила, чтобы кто-то был одет наряднее, чем она сама. Однажды отчаявшись придумать что-то лучшее, чем у придворных кокеток, Екатерина заказала себе белое платье почти без декоративных деталей и на очень маленьких фижмах. Ее молодость и стройность должны были стать главным украшением: «я велела убрать волосы спереди как можно лучше, а назади сделать локоны из волос, которые были у меня очень длинные, очень густые и очень красивые; я велела их завязать белой лентой сзади в виде лисьего хвоста и приколола к ним одну только розу с бутонами и листьями, которые до неузнаваемости походили на настоящие; другую я приколола к корсажу; я надела на шею брыжжи из очень белого газу, рукавчики и маленький передник из того же газу и отправилась на бал. В ту минуту, как я вошла, я легко заметила, что обращаю на себя все взоры».

Елизавета Петровна пришла в восторг от наряда великой княгини и даже самолично прилепила ей на лицо мушку. «Не помню, чтобы когда-либо в жизни я получала столько от всех похвал, как в тот день. Говорили, что я прекрасна, как день, и поразительно хороша; правду сказать, я никогда не считала себя чрезвычайно красивой, но я нравилась, и полагаю, что в этом и была моя сила. Я вернулась домой очень довольная тем, что придумала такую простоту, в то время как остальные наряды были редкой изысканности», – с удовольствием вспоминала Екатерина.

Не злоупотребляла она и косметикой, справедливо полагаясь на подаренный ей самой природой здоровый цвет лица. Другие же придворные красавицы покрывали свинцовыми белилами, содержащими ядовитые вещества, а щеки густо румянили. Брови эффектно подводили, красили губы.

Мужчины в юбках

Однажды, тоже в Москве, императрице вздумалось заставить всех мужчин являться на придворные маскарады в женском платье, а всех женщин – в мужском, без масок на лице. Екатерина вспоминала: «Мужчины были в больших юбках на китовом усе, в женских платьях и с такими прическами, какие дамы носили на куртагах, а дамы – в таких платьях, в каких мужчины появлялись в этих случаях. Мужчины не очень любили эти дни превращений; большинство были в самом дурном расположении духа, потому что они чувствовали, что они были безобразны в своих нарядах; женщины большею частью казались маленькими, невзрачными мальчишками, а у самых старых были толстые и короткие ноги, что не очень-то их красило. Действительно и безусловно хороша в мужском наряде была только сама императрица, так как она была очень высока и немного полна; мужской костюм ей чудесно шел; вся нога у нее была такая красивая, какой я никогда не видала ни у одного мужчины, и удивительно изящная ножка. Она танцевала в совершенстве и отличалась особой грацией во всем, что делала, одинаково в мужском и в женском наряде. Хотелось бы все смотреть, не сводя с нее глаз, и только с сожалением их можно было оторвать от нее, так как не находилось никакого предмета, который бы с ней сравнялся. Как-то на одном из этих балов я смотрела, как она танцует менуэт; когда она закончила, она подошла ко мне; я позволила себе сказать ей, что счастье женщин, что она не мужчина, и что один ее портрет, написанный в таком виде, мог бы вскружить голову многим женщинам. Она очень хорошо приняла то, что я ей сказала от полноты чувств, и ответила мне в том же духе самым милостивым образом, сказав, что если бы она была мужчиной, то я была бы той, которой она дала бы яблоко. Я наклонилась, чтобы поцеловать ей руку за такой неожиданный комплимент; она меня поцеловала, и все общество старалось отгадать, что произошло между императрицей и мною».

Но далеко не всегда эти балы и маскарады доставляли молодой женщине удовольствие. Точнее, цель праздников была доставить удовольствие лишь одному человеку – императрице. Все остальные обязаны были изображать радость несмотря ни на что: даже больной Екатерине частенько приходилось подниматься с постели, одеваться и принимать участие в веселье. Она не противилась. «Я взяла себе за непоколебимое правило ни на что и ни в каком случае не претендовать и во всем сообразоваться с волей императрицы и делать, что мне прикажут», – писала Екатерина.

Смерть родителя

16 марта 1747 года в возрасте 56 лет умер отец Екатерины. Известие об этом несчастье она получила незадолго до великого поста. Целую неделю девушка плакала, а потом к ней пришла статс-дама Мария Симоновна Чоглокова, особа очень грубая, злая, капризная и корыстная, и запретила плакать, объявив, что императрица приказывает перестать горевать, потому что отец Екатерины королем не был. Опешившая Екатерина возразила:

– Это правда, что он не король, но ведь он мне отец!

Но Чоглокова была неумолима:

– Великой княгине не подобает долее оплакивать отца, который не был королем.

Постановили, что Екатерина покажется на публике в следующее воскресенье и будет носить траур в течение шести недель. Но даже тут молодую женщину ждала западня: императрице наговорили, что Екатерина находит странным, что иностранные послы не выразили ей соболезнований по случаю кончины ее отца. И тут же ей снова напомнили, что раз отец ее королем не был, ни на какие соболезнования она рассчитывать не может.

Верховая езда

Одним из доступных молодой даме развлечений стала верховая езда. Екатерина прекрасно держалась в седле, как в дамском, так и в мужском. Она отдалась этому увлечению со всей страстью: вставала в 6 часов утра, одевалась по-мужски и шла в сад, где распорядилась отвести себе площадку на открытом воздухе, которая служила манежем. Там она занималась, делая быстрые успехи.

Екатерина придумала седла, на которых можно было сидеть и по-мужски, и по-женски. Когда спрашивали у берейторов, как ездит великая княгиня они отвечали: «На дамском седле, согласно с волей императрицы». И они не лгали: хитрая Екатерина перекидывала ногу по-мужски только когда была уверена, что ее не выдадут.

Что касается самих берейторов, то они находили, что для дамы менее рискованно ездить по-мужски, нежели на дамском седле, которое они ненавидели, боясь всегда какого-нибудь несчастного случая, за который их потом могли обвинить. К охоте великая княгиня была равнодушна, но она любила ускакать куда-нибудь одна, прихватив с собой книгу, и почитать в уединении, на природе.

Проблемы с жильем

Но может быть одиночество и необходимость приноравливаться под непростые характеры окружающих искупалась комфортом и удобствами дворцовой жизни? А вот и нет! Историки порой называют елизаветинское время «золоченой нищетой»: при показной роскоши дворцы часто были крайне неудобны, грязны и даже опасны для жизни. Строили их обычно наспех.

Архитектор Растрелли в беседе с одним шведом «жаловался на русских, желающих иметь всякое здание готовым как можно скорее… Если архитектор отвечает, что на это потребуется, скажем, шесть месяцев и двести работников ежедневно, то следует приказ собрать тысячу двести человек, с тем чтобы здание было выстроено за месяц⁹». Конечно, при такой спешке косяков и огрехов во внешне нарядной постройке насчитывалось немало.

Екатерине приходилось жить в крайне стесненных условиях. Как-то в Москве осенью великокняжескую чету поместили в новом флигеле. Строили из свежего дерева, которое спустя короткое время рассохлось и пошло трещинами. Во время дождей вода текла с обшивок и все комнаты были необычайно сырыми.

У каждой титулованной особы было множество слуг, и их надо было где-то размещать. А дворцы не всегда были для этого приспособлены! Просторным и удобным в Петербурге был лишь Летний дворец на Фонтанке, архитектора Растрелли. Цокольный этаж дворца был из серого камня, а жилой – деревянным. Растрелли писал: «Здание имело более ста шестидесяти апартаментов, включая церковь, зал и галереи. Все было украшено зеркалами и богатой скульптурой, равно, как и новый сад, украшенный прекрасными фонтанами…»

Но в холодное время года двору приходилось переезжать в Зимний дворец, располагавшийся на Невском проспекте. А этот дворец был куда более тесным. Как-то в комнате, которая должна была служить Екатерине уборной, то есть комнатой для одевания и причесывания, поместили камер-юнгфер и камер-фрау с их служанками – всего семнадцать человек. Единственный выход из этой перенаселенной комнаты вел через спальню Екатерины, и ее то и дело беспокоили. Все, что она могла сделать, это оградить свою постель большой ширмой.

Однажды после пожара во дворце Екатерине пришлось перебраться в дом Чоглоковых на Большой Слободской улице. В своих «Записках» она рассказывала: «Ветер гулял там по всем направлениям, двери и окна там наполовину сгнили, пол был со щелями в три-четыре пальца шириной; кроме того, насекомые там так и кишели»

А однажды Екатерина чуть было не погибла из-за плохого жилья.

Елизавета Петровна любила бывать в загородном имении Алексея Разумовского Гостилицы. Она устраивала обеды и ужины на открытом воздухе и любовалась природой. В конце мая 1748 года императрица тоже посетила Гостилицы вместе со всем двором. Петра и Екатерину с приближенными поселили в небольшом деревянном домике. Домик тот был двухэтажный: великий князь с супругой помещались на втором этаже, а фрейлины и горничные на первом.

Около шести часов утра сержант гвардии Левашов услышал треск, показавшийся ему подозрительным. Обойдя дом, он увидел, что из-под дома вываливаются большие каменные плиты. Немедля он побежал разбудить воспитателя великого князя Николая Наумовича Чоглокова и сказал ему, что фундамент дома опускается и надо поскорее вывести всех из дома.

Чоглоков с Левашовым принялись всех будить. Петр Федорович быстро надел халат и выскочил из дома, и думать забыв о своей молодой супруге. Екатерина же, не нарушив приличий, не могла выйти из дома неодетая, и сборы заняли время. К тому же она вспомнила, что в соседней комнате спит ее нелюбимая камер-фрау Мария Крузе. Как бы ни была ей неприятна эта женщина, Екатерина не могла оставить ее в опасности и побежала ее будить. Когда дамы были готовы выбраться из дома, лестница уже обрушилась. Спас их Левашов: подняв Екатерину на руки он передал ее людям, взобравшимся на развалины и так, на руках, ее вынесли из разваливающегося дома.

Далеко не все выбрались из дома невредимыми, некоторые были ранены обваливающимися кирпичами и бревнами, падавшей мебелью, а троих лакеев и еще шестнадцать человек прислуги, спавших в самых нижних помещениях, завалило насмерть.

Оказалось, что домик тот был построен осенью, когда уже наступили заморозки, и фундамент дома был не вполне надежен. Зная об этом, архитектор велел поставить в первом этаже двенадцать временных столбов, чтобы поддерживать потолок до тех пор, пока дом не даст усадку. Он вынужден был уехать и запретил до своего возвращения прикасаться к этим опорам. Однако, когда управляющий узнал, что великий князь и княгиня должны жить в этом домике, то, несмотря на распоряжение архитектора, приказал выломать эти временные опоры, так как они портили вид. Это нарушило распределение тяжести, и весной, когда почва оттаяла, фундамент дома осел, и все здание сползло по склону холма.

Екатерина отделалась несколькими синяками и большим страхом, ей даже пришлось пустить кровь. Однако рассказывать обо всем произошедшем в присутствии Елизаветы Петровны было нельзя, дабы не волновать государыню, которая предпочитала находить во всем произошедшем очень мало опасного. Ей никто не перечил, за исключением искренне напуганной Екатерины и самого Алексея Разумовского, который был расстроен до слез.

Как проходили ночи молодой супружеской четы?

Из девочки-подростка Екатерина превратилась в привлекательную девушку, и, само собой, у нее возникли взрослые желания. В отличие от мужа, пренебрежительно относившегося к судьбе династии, она сознавала необходимость продолжить род. Но Петр Федорович вовсе не беспокоился о рождении наследника.

Великий князь ложился спать рано. Но, оставаясь наедине со своей супругой, он не выказывал к ней никакого влечения, а предпочитал играть с ней в куклы. Порой Екатерина смеялась над этим его увлечением, но чаще ее это изводило и беспокоило. Долго спустя великая княгиня, рассказывая сии подробности, прибавляла: «Мне казалось, что я годилась для чего-нибудь другого».

Чтобы доставить себе больше развлечений зимой, великий князь выписал из деревни восемь или десять охотничьих собак и поместил их за деревянной перегородкой, которая отделяла спальню от огромной прихожей. В перегородке были щели, запах псарни проникал в спальню, и молодая женщина страдала от вони.

Потом великий князь придумал устраивать ночью маскарады. Он заставлял наряжаться и плясать слуг и фрейлин своей супруги, а сам играл на скрипке и тоже подплясывал. Екатерина, хоть и была вынуждена надевать костюм, выпросила у мужа разрешения тихонько дремать на диванчике.

Любил Петр устраивать и театр марионеток. Но самым большим его развлечением было подсматривать интимные секреты императрицы. Однажды он додумался просверлить дырки в заколоченной двери, которая отделяла его комнаты от покоев Елизаветы Петровны. Чрез эти дырочки он принялся наблюдать, как обедала императрица, как обедал с нею обер-егермейстер Разумовский в парчовом шлафроке, и еще человек двенадцать из наиболее доверенных императрицы.

Петр Федорович не только сам подсматривал за венценосной тетушкой, но также позвал своих приближенных насладиться этим зрелищем, а затем и фрейлин своей жены. Пригласил он и Екатерину, однако благоразумная молодая женщина категорически отказалась подсматривать, да вдобавок и высказала супругу все, что думает о его затее, приказав своим женщинам немедленно покинуть комнату.

Конечно, все дошло до Елизаветы. Она устроила племяннику строжайший выговор, напомнив, как об уважении, которое должно испытывать к помазаннице Божьей, так и о несчастной судьбе сына Петра I. Припомнила она и суровые нравы Анны Иоанновны, отправлявшей подобных насмешников в крепость.

Екатерина была страшно смущена. Но Елизавета милостиво проговорила:

– То, что я говорю, к вам не относится; я знаю, что вы не принимали участия в том, что он сделал, и что вы не подсматривали и не хотели подсматривать через дверь.

Эта глупая выходка привела к тому, что надзор за великокняжеской четой стал еще строже. Канцлер Бестужев-Рюмин составил очень строгую инструкцию великому князю, как следует себя вести, а что категорически запрещено. В частности, под запрет попало кривляние во время службы с церкви: Петр Федорович обожал передразнивать пожилых придворных и даже священников.

Но все же несмотря на свою глупость, несмотря на нелепые выходки и другие недостатки, Петр Федорович оставался родным племянником Елизаветы Петровны и наследником престола. Заменить его было некем. А вот Екатерина была случайным человеком. Ее в любой момент могли отправить в монастырь, объявить о ее разводе с мужем и заменить другой. И Екатерина это прекрасно сознавала.

Кто же исполнил супружеский долг?

Придворные не понимали, почему молодой, физически здоровый юноша, имея хорошенькую и благоразумную супругу, отказывается исполнить супружеский долг. Посланник Мардефельт сплетничал о «некоторых признаках», не позволявших Петру войти в соитие с великой княгиней. Предполагали, что он страдал фимозом – сужением крайней плоти, препятствовавшим половым сношениям. Операции Петр боялся и долго от нее отказывался. Однако интимная жизнь царственных особ не является их личным делом! Родить наследника или хотя бы формально считаться его отцом было прямой обязанностью Великого князя. Все это очень беспокоило императрицу Елизавету Петровну, однако она долго не догадывалась, в чем беда.

Существует анекдот, что однажды, беседуя с беременной Нарышкиной, свояченицей Салтыкова, императрица со вздохом сказала, что не помешало бы той поделиться с великой княгиней «своей добродетелью». Нарышкина ответила, что это вполне возможно, если бы ей и Салтыкову разрешили действовать. Елизавета попросила объяснений, и Нарышкина поведала ей о состоянии Петра Федоровича. Императрица не только согласилась, но дала понять, что этим они окажут ей большую услугу.

Салтыков тут же занялся поиском средств, чтобы склонить Петра Федоровича к операции. Он устроил ему сюрприз: пригласил того на ужин, куда собрал хорошеньких особ нестрогих правил, которые изо всех сил стремились понравиться великому князю. Они веселились, кокетничали, дабы вызвать у Петра интерес к «дотоле неизведанному удовольствию», и вот в разгар веселья согласие было получено. Тут же вошел хирург, ранее скрывавшийся в соседней комнате, и Петр не успел опомниться, как операция была уже сделана.

В благодарность за это Салтыков получил от императрицы огромный брильянт.

Но даже после операции Петр Федорович находил удовольствие в обществе любых других женщин, но не своей супруги. Екатерина ревновала, злилась, обвиняла девушек в пренебрежении своим долгом и безнравственности. Великий князь сердился в ответ, упрекая жену в том, что она отравляет своим женщинам жизнь, требуя от них уважения к себе. Очевидно, он считал, что великой княгине уважение не положено. Он даже грозил пожаловаться на Екатерину императрице, но сам в первую очередь боялся гнева тетушки.

Она умела нравится

Елизаветинское время строгостью нравов не отличалось, а придворная жизнь была наполнена флиртом. Даже в Календарях печатались советы и поучения, как надлежит за дамами ухаживать, и как дамам те ухаживания принимать. Печатались и рифмованные фразы, поощрявшие или, наоборот, охлаждавшие любовный пыл. Кокетки заучивали их наизусть и цитировали в записочках, если, конечно, были обучены грамоте. Вот примеры такого красноречия: «За что неверною тебе я прослыла? Я от рождения твоею не была!» или же «Всем сердцем я люблю и вся горю любя, – Да только не тебя!» Можно было дать поклоннику и благой совет: «Когда тебе судьба претит меня любить, старайся ты меня из сердца истребить». Но были и другие ответы, подходившие для случаев, когда дама была готова принять любовь воздыхателя: «Достоинства твои и истинна любовь против желания зажгли во мне всю кровь!»

Выразить чувства можно было и без помощи слов, а всего лишь украсив наряд цветами, подобранными с определенным смыслом: астра – любовь и изящество; василек – доверие и простота; анютины глазки – кротость; гвоздика – мужество и стойкость; пион – долголетие; лилия – непорочность, алая роза – любовь страстная…

Но главным оружием дамы XVIII века, конечно же, был веер. Он служил не только для борьбы с жарой и докучливыми мухами. Веером можно было говорить. Чтобы веером сказать «да», надо было приложить его левой рукой к правой щеке. «Нет» – приложить открытый веер левой рукой к левой щеке. «Я тебя люблю» – правой рукой указать открытым веером на сердце. «Я к вам не чувствую приязни» – открыть и закрыть веер, держа его у рта. «Мои мысли всегда с тобой» – наполовину открыть веер и провести им несколько раз по лбу. «Верить ли вашим словам?» – закрытый веер держать у левого локтя. «Будьте осторожны, за нами следят» – открытым веером дотронуться до левого уха. «Мои слова не должны быть переданы другим» – правой рукой держать открытый веер и прикрыть им левую щеку. «Твои слова умны» – приложить закрытый веер ко лбу. «Я не приду» – держать левую сторону открытого веера перед тем, с кем идет разговор. «Я приду» – держа веер левой рукой перед тем, кому дается знак, прижать веер к груди и затем быстро махнуть в сторону собеседника. «Молчи, нас подслушивают» – дотронуться закрытым веером до губ.

Иными словами, существовал самый настоящий язык веера, которым прекрасно владела и молодая Екатерина. Хорошенькая, изящная, остроумная, дочь своего века, она нравилась многим. Могла ли девушка, воспитанная на галантных романах мадам де Скюдери, остаться равнодушной?

Екатерина сблизилась с графом Захаром Григорьевичем Чернышевым, который был старше ее на семь лет. Неизвестно как далеко зашла их связь, но Елизавете Петровне донесли о намечающемся романе. Захара Чернышева быстро, но под благовидным предлогом удалили от двора. В 1751 году он вернулся и нашел, что Екатерина очень похорошела. Роман возобновился, но ненадолго.

Расставшись с графом, Екатерина приняла ухаживания камергера великого князя Сергея Васильевича Салтыкова – красавца, придворного щеголя, а кроме того, человека из партии графа Бестужева. Веселый, общительный, красивый – он считался душой общества.

«Он был прекрасен, как день, и, конечно, никто не мог с ним сравняться ни при большом дворе, ни тем более при нашем, – вспоминала Екатерина. – У него не было недостатка ни в уме, ни в том складе познаний, манер и приемов, какой дают большой свет и особенно двор. Ему было 26 лет; вообще, и по рождению, и по многим другим качествам это был кавалер выдающийся; свои недостатки он умел скрывать: самыми большими из них были склонность к интриге и отсутствие строгих правил; но они тогда еще не развернулись на моих глазах».

Екатерина далеко не сразу поддалась чувству, хотя видела своего воздыхателя каждый день. Однажды во время охоты, когда влюбленные остались наедине, Сергей Салтыков улучил минуту, чтобы обсудить с любимой, как они могли бы тайно встретиться. Разговаривали они часа полтора, а потом Екатерина забеспокоилась, что их заподозрят. Но Салтыков наотрез отказался прервать свидание. Он заявил, что не оставит ее, пока Екатерина не признается, что тоже к нему неравнодушна.

– Да-да, но только убирайтесь, – уступила она.

Екатерина презрела запреты и поддалась своему чувству! Связь их длилась довольно долго. Полезность Салтыкова состояла не только в том, что он дал одинокой молодой женщине любовь, но и в том, что помог ей наладить отношения с всемогущим канцлером Бестужевым. А это было ох как важно! Мы точно не знаем, как именно удалось преодолеть неприязнь канцлера, но более он не числил великую княгиню своим врагом, а напротив, убедился в ее разумности, деловитости и желании сотрудничать.