Kitobni o'qish: «Лунатики»

Часть первая

Глава 1

Серёжа спал на мансарде, Вера Фёдоровна – внизу. Её комната помешалась в небольшом уютном флигеле двухэтажной дачи. Но бабушке всё равно казалось, что она слышит каждый вздох своего внука. Дом, где они жили вдвоём, стоял на двадцати сотках, неподалёку от автомобильной кольцевой дороги.

Ясное звёздное небо виднелось сквозь зазеленевшие недавно ветви яблонь и вишен. Полная луна смущённо заглядывала в незашторенное окно. Вера Фёдоровна Гусева не любила излишеств. Лучшим украшением для резного домика она считала подмосковную природу, цветущие деревья, звёзды и луну. Да ещё воздух – сухой, душистый.

Она расслабленно, спокойно лежала под одеялом – в ночной сорочке-ришелье, скрестив руки на впалом животе. И расслабленно думала о том, что сейчас, при лунном свете, у Серёжи в спальне очень красиво. На его постель будто бы падают сплошные стёкла окон мансарды. А сама спальня наполнена ароматами, смешанными с запахом просохшей огородной земли.

Вера Фёдоровна беспокойно села, откинула одеяло, вытянула шею. Слава Богу, окно в башенке, под черепичной крышей, не светится. Серёженька, значит, заснул. А то бывает так, что внук не ложится до утра. Пачками курит «Мальборо», пьёт кофе. А сквозняк разносит запахи по всему дому. И ночь становится южной, пряной – будто на Кавказе. Там Вера в молодости очень любила отдыхать.

Теперь, конечно, о таком и думать нечего. Там война, да и здоровье подкачало. Ей уже семьдесят лет. Высокое кровяное давление, прочие хвори – как положено. А тут ещё неприятность – под машину попала. Пикапчик четвёртой модели сбил Веру Фёдоровну, когда уже тормозил. Скорость была невысокая, но всё равно – упала, ударилась головой. Когда погода меняется, начинают мучить боли.

Случилось всё в центре – на углу Нового Арбата и Суворовского бульвара. Там вообще переход противный. Машины идут сплошным потоком, одна за другой выскакивая из горловины узкой улочки. Серёжа тогда был за границей, не мог подвезти бабушку. А ей понадобилось непременно быть на юбилее подруги. Та как раз на Суворовском и жила.

Конечно, можно было вызвать и такси, и водителя из фирмы внука. Но Вера Фёдоровна постеснялась затруднять людей по пустякам. В результате, им пришлось с ней повозиться, как следует. Месяца два Сергей только и делал, что катал бабушку по врачам, пробовал устроить в «Кремлёвку». Но с этим ничего не вышло, конечно. Внуку через губу отказали – вроде как просил «не по чину».

Вот и сегодня опять ездили на эхоэнцефалоскопию. Врачи боялись осложнений после сотрясения мозга. И Серёжа нервничал – не мог себе места найти. Только когда доктор сказал, что с бабулей всё в порядке, расслабился и сумел заснуть. А вечером ещё раз строго-настрого наказал Вере Фёдоровне самостоятельно в город не ездить. Если сам будет свободен – отвезёт. Если нет – имеется водитель.

Двадцать два года внуку, мальчишка совсем, а столько работает! Тащит на себе непосильную ношу. Да и опасно всё это, видно же. Лица на мальчике нет. А куда денешься? Никто не поможет – надо деньги зарабатывать. Бабуля здоровее не становится – на врачей нужны средства. А ведь и жениться когда-то надо. Не одной карьерой жив человек…

Вера Фёдоровна снова улеглась, повернулась на бок, подсунула ладонь под щёку. Закрыла глаза и, как всегда в таких случаях, попыталась подсчитать слонов или верблюдов. Снотворное Гусева давно не пила. Врач отсоветовал – боялся привыкания к препаратам.

Но, вместо верблюдов, идущих караваном по пустыне, старушке виделся внук. Он спит там, на огромной тахте, тихонько посапывая. Совсем ещё мальчишка – с пухлыми губами, насупленный, как в раннем детстве. Тогда он и оказался на попечении бабушки по отцу – пятидесятилетней Веры Фёдоровны Гусевой, главного бухгалтера одного из солидных московских предприятий.

Два года Гусева перебивалась, подсовывая малыша то няням, то знакомым и подружкам. А в пятьдесят пять рассталась с хлопотной ответственной должностью, и всецело посвятила себя воспитанию мальчика. И вот Серёженька вырос, возмужал, крепко встал на ноги и взял на себя заботы о бабушке. Причём не держит её на положении приживалки, старательно высчитывая деньки до кончины, а любит, заботится. Считается с бабушкой, спрашивая её совета буквально по каждому вопросу, связанному с затруднениями в личной жизни.

Согласившись с мнением Веры Фёдоровны, Сергей сейчас работал на будущее. А, чтобы не страдать от воздержания, приглашал девушек по телефону. Делал он это, разумеется, не при бабушке. Но та обо всём догадывалась и тихонько улыбалась. Убеждала себя, что мужчина иначе не может. Лишь бы девицы ничего ценного не утащили, а в остальном – пусть развлекаются.

Не ей Серёжу учить. Он сам знает цену вещам и деньгам. И, главное, за здоровьем своим следит. Чистенький мальчик – никакой заразы в дом не принесёт. И в детстве таким был. Матери других мальчишек от зависти стонали. За их отпрысками потом всю ночь стирать приходилось, как со двора придут. А Серёженька и капли на рубашку не уронит. Если что запачкает, сам тут же и вычистит, застирает.

Знал, как трудно бабушке растить его после развода родителей. Они создали новые семьи, а сына, ставшего обузой, отдали ей. Вера давно вдовела, и потому не обязана была ни с кем считаться. Серёжин дед умер от рака лёгких, едва отпраздновав серебряную свадьбу. Тогда им было по сорок пять.

Засыпая, пожилая женщина подумала – уже в который раз – что сумела отречься от самой себя, от личной жизни. Вложила всю душу в воспитание внука, любила его до самозабвения. Сергей пошёл не в отца. Он умел ценить любовь, быть благодарным. А вот Алик – нет. Женился, на ком попало, а потом ещё и мать во всем обвинил. Почему, мол, не отсоветовала, не остановила? Будто у него своей головы не было. Кстати, Вера Фёдоровна тогда возражала. Но у сына в одно ухо влетело, а в другое – вылетело.

Зная про эти беды, внук обещал без бабушкиного одобрения не жениться. Кстати, Вера Фёдоровна совершенно не хотела осложнять ему жизнь. Она дала внуку полную свободу в выборе супруги. Пусть женится, на ком хочет – был бы счастлив!

Здесь, на даче, в двадцати километрах к юго-западу от Москвы, Гусева жила опять-таки по совету докторов. После травмы полугодичной давности беспокоило сердце. Пять лет назад перенесла инфаркт. Дышать зачумлённым московским воздухом категорически не могла. Частенько приходилось коротать здесь вечера одной. Разумеется, под охраной. Но внука в этом не винила – заели дела.

По выходным Сергей наведывался к бабушке. И в будни, когда был свободен, сразу спешил на дачу. Боялся, что старушка почувствует себя заброшенной, никому не нужной. Сегодня они приехали из Москвы вместе – с шофёром и двумя охранниками.

Вера Фёдоровна, кряхтя, перевернулась на другой бок. Обязательно надо заснуть, чтобы восстановить силы. Серёжа весь день катал бабушку на «Вольво» по врачам. В конце концов, выяснилось, что всё нормально. Травма головного мозга существенных изменений не вызвала. А ведь в таком возрасте могло быть и хуже. Не зря поработал Дима – Серёжин водитель. Теперь можно спать спокойно.

Кажется, аутотренинг подействовал. Постель мягко закачалась под старушкой. Из приоткрытой форточки пахнуло весенней ночью. Вера всегда любила май. Замуж вышла в этом месяце, и ровно через год сына родила – Алика, Александра. Сколько радости-то было! Ведь никто ещё не знал, как сложатся их отношения. Смолоду всегда кажется, что море по колено…

Вчера они вернулись на дачу около одиннадцати вечера. Луна как раз выплыла из-за дальнего леса. Расцветающие сады источали божественные запахи. Нагретая солнцем земля ласкала ноги. Скинув туфли, Вера уселась под яблоньку – попить чайку. А вот Серёжа предпочитал кофе. Даже перед сном пил, а потом всю ночь разгуливал по кабинету, курил, не переставая.

Бабушка, конечно, пыталась помешать, но потом махнула рукой. Сергей очень упрямый – всё равно задымит и будет ходить туда-сюда. Но, как видно, сегодня внук изменил своим привычкам. Принял душ и лёг спать. Наверное, врачи его успокоили. Или слишком устал – несколько ночей только дремал вполглаза. И в это время начинал стонать, даже кричать. Приходилось будить его – не слушать же весь этот ужас!

Сегодня Вера Фёдоровна, вдоволь насидевшись в саду, тоже помылась и легла. Не поленилась и сменила бельё на постели. Так, наверное, будет лучше. Завтра она встанет отдохнувшая, бодрая, совершенно здоровая. Но ничего не вышло. В голове, как всегда, засели горькие думы. И не о себе, а о внуке. Сама Вера Фёдоровна уже ничего не боялась.

Сергей опасался за свою жизнь. И бабушка сама об этом догадалась – без его объяснений. Это уж совсем дурой нужно быть, чтобы не понять. Внук поставил дело так, чтобы участок и двор усиленно охранялись. И в Москву они ездили под охраной. Ребята прятали автоматы под куртками, ждали нападения.

Вчера бабушка на объяснения не набивалась. Внук сам рассказал – решил облегчить душу. Может, это и помогло без проблем заснуть сегодня. Одному-то беду всегда нести тяжелее. Вера слушала молча, не перебивала. И только потом взяла голову внука в руки, поцеловала вихрастую макушку и разрыдалась. Она ощущала себя старой и больной. Не могла помочь самому любимому человеку справиться с невзгодами.

Да что она, бабка! Тут вон и телохранители двухметровые не могут гарантировать безопасность! А с неё какой спрос? Но охранники – люди чужие, наёмные, только за деньги работают. А бабушка должна своё будущее сердцем заслонить. Пусть даже свою жизнь отдать, лишь бы Серёжку спасти. Надо, чтобы внук женился и продолжил род Гусевых. У Алика во втором браке две девочки растут. Тоже ведь родные внучки, а совсем не знакомые.

Бабушка их и видела-то раз-другой в жизни. А Серёжа ей роднее Алика – будто поздний долгожданный ребёнок. Сын-то, как говорится, последней куклой для Веры был. Родила его в двадцать один год – девчонкой, считай. А всю нежность сберегла для Серёжи. Поняла теперь, что поторопилась с замужеством и материнством. Но чего уж убиваться теперь? Жизнь не перепишешь набело…

Вера Фёдоровна прекрасно поняла, о чём говорил внук. Не зря входила в заводской управленческий аппарат. Не безграмотная старуха, которой и про дважды два не втолкуешь. Серёжа прямо заявил, что его обвиняют в организации убийства представителя фирмы, арендовавшей площадь у магазина. Тот принадлежал Серёжиной подружке Галине. Вот уж связался тоже – на пятнадцать лет баба старше!

Впрочем, теперь модно, чтобы жена мужу в матери годилась. Пошло поветрие от эстрадных звёзд. За нынешней модой и не угонишься. Когда-то соединяли свои судьбы ровесники – как Вера с мужем. Потом молоденькие девушки торопились выскочить за стариков. А теперь наоборот – юнцы кольцуют почтенных матрон.

Правда. Серёжка-то с Галкой в ЗАГС пока не собирались, но неделями жили вместе. Когда внук сообщал бабушке о длительной командировке, та знала – к Галке поехал. Вот и допрыгался внучек драгоценный! Втянула Галка его в свои делишки, и придётся расхлёбывать кашу на пару.

Галина-то уже конец свой нашла. Так не хватало ещё, чтобы Серёжка свернул себе шею! Не для того растила, чтобы похоронить. Тогда уж лучше бы от детских болезней его не выхаживать, в больницу с аппендицитом не везти. Помнится, тогда на руках его до станции несла, в электричке держала на коленях. «Скорая»-то в деревню не ехала.

Умирать лучше маленьким – тогда не страшно. А сейчас внук может и сам на себя руки наложить. Он не выдерживает – видно ведь. Тошно ему, жутко в этой башенке. Помочь, помочь надо! А как? Что же делать?…

Конечно, надо было и Серёжке мозгами пораскинуть, не сходиться с Галкой. Жуликов-то сейчас много развелось. Нельзя верить каждому встречному-поперечному. Обязательно следует проверять личность того, с кем заключаешь сделку. А внук в то время был за границей, и поправить Галку не мог.

Фирма, въехавшая на часть площади Галкиного магазина, не выполняла условий договора. В частности, она не собиралась производить ремонт – а ведь это оговаривалось отдельным пунктом. Дело кончилось тем, что та сторона перестала вносить арендную плату. Разборка оказалась неминуемой.

Сначала дискутировали на уровне директрис магазина и фирмы. Потом – на уровне их любовников. Далее Гусев привёл с собой приятеля – бывшего «афганца». А хахаль фирмачки притащил низколобого детину, всего в татуировке – бандита местного значения. В перестрелки «афганец» показал себя со всех сторон – убил и любовника фирмачки, и бандита – наповал. Его арестовали вскоре – в квартире на улице Красной Сосны. И парень раскололся на первом же допросе – несмотря на то, что отлично стрелял.

Серёжка, на счастье, успел связаться с толковым адвокатом, в результате чего был отпущен под подписку о невыезде. Но он знал, что дело не кончено. Представители той фирмы попытаются до него добраться. Серёжка объяснил бабушке, в чём сложность. Ведь из-за подписки никуда не смыться. А если всё время сидеть на даче, то явятся «крутые» ребята – поговорить о жизни. И он боится лишь одного – что бабушка всё это увидит.

Вера Фёдоровна долго плакала, спрашивала, почему внучек пошёл на поводу у Галки, впутался не в свои дела. Он неохотно объяснил, что пришлось залезть к Галине в долг, жить её средства. Он скрывал от бабули, что в собственном бизнесе вышла промашка. Сергей Александрович Гусев до ранней весны числился начальником коммерческого отдела фирмы, к маю окончательно разорившейся. Их шеф сбежал, прихватив всю наличность. Он спасался от сотрудников отдела по борьбе с экономическими преступлениями одного из РУВД Центрального округа столицы.

Бабушку внук не посвятил в эти мутные дела по понятной причине. Не хватало ещё нового удара после несчастного случая на улице! Думал, что всё обойдётся, кривая вывезет, и бабушка ни о чём не узнает. Берёг её нервы до последнего, а вот теперь пришла пора объясниться начистоту. Чтобы, если дело кончится плохо, Вера Фёдоровна не ополоумела от неожиданного потрясения. Она должна встретить горе подготовленной.

Внук говорил, сидя на ковре, обхватив колени руками. Так часто бывало в его детстве, когда нужно было повиниться. Бабушке не оставалось ничего, кроме как гладить его по голове и молчать. А что она могла посоветовать внуку, раз ничего не смыслила ни в его личных делах, ни в нынешней сумасшедшей жизни?…

Их фирма принимала от граждан валюту, обещая через сорок пять дней после предоплаты поставить автомобили ВАЗ по ценам ниже розничных на тысячу долларов. И люди, как всегда, поверили – повалили в офис, записывались в вечера, несли дежурство ночью. Для того чтобы развеять сомнения в порядочности конторы, шеф устроил так, что первые клиенты машины получили.

А потом главный смазал пятки, не поставив в известность персонал. Через несколько дней их едва не растерзали вкладчики. Сергей, вместе с разъярённой толпой, на спешно нанятом туристическом автобусе отправился домой к шефу. Но, как оказалось, тот исчез из квартиры вместе с женой и собакой – аргентинским догом.

Гусев вплотную занялся выяснением происхождения собственной конторы и с удивлением узнал – фирма была зарегистрирована по фиктивному паспорту. Самое смешное и одновременно жуткое заключалось в другом. Вкладчиков и персонал «кинули» ещё раз, когда стали собирать деньги на частного детектива. Тот, якобы, был готов найти беглого гендиректора. Как и следовало ожидать, получив крупную сумму, доброхоты тоже свалили.

Не помоги Галка Коробейникова, тоже клиентка фирмы, Серёжка спятил бы. А так они, держась друг за друга, понемногу отошли, успокоились. И, чтобы отблагодарить спасительницу, Серёжка ввязался в её дела с магазином. Результат, как говорится, превзошёл все ожидания…

Вере Фёдоровне стало плохо с сердцем, когда внук сообщил трагическую весть. Два дня назад Галина Коробейникова была убита в подъезде своего дома – на Уржумской улице, в Свиблово. Киллер стрелял из пистолета с глушителем. Жильцы ничего не расслышали. Сергей думал только о том – связано ли это убийство с той историей, когда погибли два противника?

На всякий случай, Гусев усилил охрану – свою и бабушкину. Он постоянно думал о застреленном «братке». Мысль о том, что ему этого не простят, состарила и высушила в щепку недавно совсем здорового парня. Что же до бабушки, то у неё подскочило давление. Пришлось ездить по врачам, ежеминутно рискуя жизнью.

Когда возвращались вечером на дачу, внук почти не слушал бабкиных разговоров. Он смотрел из автомобиля на фонари, на молодую травку у обочин, на шершавый пыльный асфальт. Думал о себе, о Галке. Что же теперь будет? Ведь на ней не остановятся. Рано или поздно придёт судный час самого Сергея.

Все средства, что были у него, бросил на охрану, надеясь спастись сейчас. В будущее старался не заглядывать. Ребята постоянно обследовали участок, сделали это и сегодня – прежде, чем внук и бабушка вышли из «Вольво». Оказавшись дома, Сергей немного успокоился. Вера Фёдоровна тайком перекрестилась. Хоть сегодня Бог уберёг, день прожит – и за то спасибо.

До завтрашнего утра можно не нервничать. Вряд ли бандиты полезут в охраняемый дом, стоящий на сигнализации. Забор опутан колючей проволокой под током. Спущены с цепи собаки самой злобной в мире породы – филабразелейро. Их вывели очень давно – для охоты за беглыми рабами. Днём они сидели в вольере, и лишь тогда и Вера Фёдоровна, и прислуга решались высунуть нос в сад. Бывалый кинолог радовался, если день обходился без эксцессов.

На собак, сигнализацию и дополнительных охранников Сергей истратил бешеную сумму в долларах. Но всё равно в безопасности себя не чувствовал, хоть и пытался успокоить бабушку. Тревогу от любящей женщины скрыть невозможно. В последние дни Вера Фёдоровна часто плакала. Да, сегодня стало легче. Но завтра опять нужно ехать в город, а там никакие злющие псы не спасут. Знать бы, что так кончится, трупом легла бы на Серёжином карьерном пути…

Внук оказался между молотом и наковальней. С одной стороны – милиция, с другой – бандиты, которые могут простить ему смерть дружка. Сергей с детства привык решать проблемы по мере их возникновения. И лишь сейчас научился ценить каждый прожитый день, понимая, что завтрашнего может уже и не быть.

Сергей признался бабушке, что при виде восходов и закатов у него щемит сердце. Кажется, что раньше он глотал куски жизни, не разжёвывая. А вот сейчас принялся смаковать каждую минуту, отпущенную ему, как голодный – корку хлеба. И нынешний вечер внук провожал взглядом, наблюдая за мигающими в небе звёздами из окна своей башенки.

Нет, не трус он, и армию отслужил, но жалко бабушку. Вера Фёдоровна знает об этом. Но, в свою очередь, не представляет, что Серёжа действительно может погибнуть. По молодости, по глупости связался с бандитами. И того-то мужика, блатного, не лично убивал. За что так карать, Господи? Неужели не дашь пареньку времени на вразумление?…

Гусева рывком уселась в постели, нашла взглядом иконы, перекрестилась, сморгнула слезу. Внучек ничего не утаил от неё. Говорил, как с лучшим другом, от которого нет секретов. Объяснял значения тех слов, что старушка не понимала. У молодых нынче другой язык – не русский, привычный. Свой придумали, чтобы других не стесняться. Хоть словарь заводи – вылетает из головы вся эта шелуха. «Братва» какая-то, «крутые», «менты», «дура», «тачка»…

Или, к примеру, не знала Вера Фёдоровна, что такое «клюквенник». Думала – тот, который клюкву без спросу собирает в лесу. А Серёжа рассмеялся: «Нет, бабуль! Это – вор, который церкви чистит!» Вот тебе и на! Растила внука для лучшей жизни, а получилось всё наоборот. Он преподаёт бабушке азы тюремного жаргона. Вот она молится сейчас на иконы. И такие же образа воруют «клюквенники». Значит, не справиться с ними Господу Богу, тогда чего же у Него за внука просить? Ведь не разверзаются небеса, не поражают молнии этих «клюквенников»!

Паразиты такие, берут прекрасные слова и опошляют их, будто зад ими подтирают! Всю жизнь при слове «балерина» у Веры Фёдоровны стискивало дыхание от восторга. Веяло запахом духов и кулис, звучала в душе музыка. А воры «балериной» называют обыкновенную отмычку.

Эх, Серёжа, да как же так? Неужели без «блатных» сейчас не пробить себе дорогу? Ты – сирота при живых родителях, а бабушка ничем тебе помочь не может. Только любит, бесконечно любит. И не за деньги, не за родство. Просто за то, что ты есть…

Вот какая беда! Знать бы Серёже, что человек из банды на той стороне, не стал бы обострять отношения. Ведь от милиции проще отвязаться, «отмазаться», как внук говорит. А вот от этих забубенных… До сих пор Серёжка считал себя успешным, предприимчивым. На двадцать третьем году жизни сделал неплохую карьеру. Бабушка не ждала от него такого взлёта. Школу ведь окончил на одни тройки.

А потом Вера Фёдоровна расправила спину, вздёрнула подбородок, загордилась. Привалила внуку удача! Порадоваться бы немного за него, а там и помирать можно. А тут – заморочки с магазином Галины Коробейниковой… Год Свиньи и подложил им свинью. Надо было бы ждать, да не хотелось верить.

Гусева легла в постель и неожиданно крепко уснула. Наверное, молитва помогла – сняла с души тяжкий груз дум о несчастьях внука. Пальцы разжались, руки упали вдоль туловища. Растрёпанная седая голова склонилась к плечу. Грудь уже не трепетала; она поднималась и опускалась ровно, бесшумно.

Да, нужно было лечь в больницу, провести там все процедуры. Но Вера Фёдоровна боялась оставить Серёжку одного. Ей казалось, что она оберегает внука одним своим присутствием. И Сергей не настаивал на госпитализации старушки. Обещал и дальше возить её по врачам. И не выражал никакого недовольства. Надо – значит надо. Здоровье бабули всего дороже.

Эхоэнцефалоскопию нужно будет сделать ещё раз. Может, и два – для профилактики. Но это потом, ближе к осени, когда начнёт резко меняться погода. А сейчас как бы не заболеть! Того и гляди пойдёт стрельба – если не на даче, то в городе. Каждый шорох пугает, разгоняет лёгкую дымку сна. Гусева судорожно зевнула, перевернулась на другой бок. Вроде, тихо. Пока тихо…

И всё-таки после уколов полегчало. Не грохотала в висках кровь, не пересыхало по рту. Постель казалась мягкой, подушка – удобной. Как бы помочь Сергуньке? Но поддержать парня можно лишь советом, да ещё всепоглощающей любовью. Как хочется развести руками его боль, залечить душевные раны!..

Вера Фёдоровна всё глубже погружалась в пучину тёмного горячего сна, и уже не ощущала себя. А потом вдруг поняла, что сидит на краешке сбитой постели. И понимает, что в спальне своей находится не одна. Вот – кровать, ореховая тумбочка, тройное зеркало, шкаф. Лунные блики на стенах, окно, распахнутое в ночной сад.

Гусева отвела волосы от глаз, потёрла сухой ладонью морщинистый лоб. И вдруг оторопела, заметив ещё одну женщину – пожилую, худенькую. Одета гостья была тоже в ночнушку «ришелье». Только что небо было ясным, а теперь спальня наполнилась туманом. Вера не различала на противоположной стене большого фотопортрета мужа. И лиц сына с невесткой на другой фотографии тоже не могла разобрать.

И некогда было приглядываться к снимкам. Все внимание Веры сосредоточилось на старушке. Та, перебирая маленькими босыми ножками, скользила по воздуху над пёстрым ковром. Хозяйка застыла в недоумении. Как люда попала чужая женщина? Ведь во дворе – кошмарные псы, и охрана тоже. К тому же, незнакомка бросит по чужому дому в нижнем белье, без обуви, не причёсанная.

Гусева встала, шагнула к старушке. И замерла, узнав в ней себя. Странно, что не догадалась раньше. Ведь в зеркало, несмотря на возраст, она смотрелась довольно часто. Наверное, так могла выглядеть её сестра-двойник. Но сестры не было. Вера Печорина была одна у родителей. А, значит, её точной копии в природе не существовало.

А, раз так, эта дама специально загримирована. И ходит здесь неспроста. Хочет добраться до Серёжиной спальни, проникнуть туда и убить внука. Надо пойти следом и помешать ей. Вера одной комплекции с убийцей. Но она набросилась бы на любого громилу, даже зная, что непременно погибнет. С психикой у неё всегда всё было в порядке. Никаких галлюцинаций, никакого раздвоения личности! Между Верой и двойником расстояние примерно два метра. Вот, та дама поворачивается спиной, идёт к двери. А луна светит ей в седой затылок. Среди жидких прядей явственно просвечивает плешка…

Вера Фёдоровна узнала собственный затылок. Видела его в парикмахерской, в зеркало, когда делала укладку. Сейчас она была совершенно спокойна. Двигалась следом за собой, вернее, за своим отражением в первозданной тишине. И наверняка знала, что всё это ей снится. И как раньше не догадалась? Надо бы остановиться, куснуть себя за палец. Но нельзя терять ни секунды. Почему-то не открывается рот, и никак не подать голос. Тапочки остались у постели, под уголком повисшей простыни.

Теперь они обе идут босиком, в сорочках-ришелье – нечёсаные, старые и жалкие. А один халатик в сиреневую розу лежит на ковре. Надеть бы его, но почему-то не дотянуться. Ткань проходит через её пальцы. Вот интересный сон! Надо будет внуку рассказать. Нет, лучше приятельницам. Потрясающе – никогда ведь не была лунатиком. Неужели только сейчас стала – от волнения из-за внука?…

Как занимательно плыть по воздуху, зная, что на самом деле лежишь в постели, на лечебной подушке «Контур». Потому так приятно расслаблено тело, не болит шея, не ноет затылок, не тоскуют суставы. Может быть, от того лекарства, что вкололи сегодня в частной дорогой клинике, и снятся такие сны?

Гусева наблюдала за собой со стороны и шла на кухню, на первый этаж. Она спускалась по лестнице, словно привязанная невидимой нитью к белой фигурке. Даже если бы и захотела остаться одна в спальне, не могла бы не последовать за ней. Кухня, в цветном кафеле, набитая итальянской техникой, была царством бабули Веры.

Опасаясь за жизнь внука, она никогда не допускала туда чужих кухарок, даже без уборщицы обходилась. А если плохо себя чувствовала и не могла справиться в одиночку, вызывала помощницу. Но никогда не оставляла её одну – так и сидела на табуретке, не спуская глаз. Кто знает этих приходящих? Вдруг микрофон установит для прослушивания? Или потом мойка взорвётся, как у Серёжиного приятеля? Может и яд подсыпать, особенно сейчас…

И вот они обе в темноте. Луна не светит, и небо за окном пасмурное. А ведь только что прыгали в вышине звёздочки – так казалось Вере. Но у крыльца горел фонарь, и свет проникал сквозь чугунные решётки. Блики заиграли на лезвиях кухонных ножей. Этот набор подарил ещё покойный муж. Вера каждый день оттачивала их, пробуя лезвия на ногте. Шесть ножей в гнёздах деревянной подставки – от самого маленького до огромного, с лезвием в тридцать сантиметров. Большим шеф-ножом Вера шинковала капусту. Он был тяжёлый, очень удобный для таких операций.

Интересно, к чему снятся ножи? Кажется, к ссоре. Надо проснуться, шире раскрыть глаза. Нет, никак! Много снотворного вкололи. Сама врачу жаловалась, что не может забыться ночью. И вот теперь, от беспрестанного волнения, мерещатся разные кошмары.

Старушка-двойник, в рубашке до пола, юркнула к дубовому столу, где и стояли ножи. Только эту вещь Вера не позволила внуку выбросить, заменить итальянской пластмассой. Именно около стола, в фартуке и косынке, она чувствовала себя уверенно; и не давили на плечи годы. Но сейчас Вера наблюдала за своим двойником как будто из укрытия. Она не представляла, зачем старушонке потребовался шеф-нож.

Неведомая и такая похожая незнакомка выхватила шеф-нож из гнезда, крепко сжала его потемневшую от времени деревянную ручку. На цыпочках побежала к двери, в тёмный подвал, похожий на чей-то беззубый рот. Всё верно, Гусева перед сном вынула протезы. Теперь у неё такой же рот, как и у этой бабки.

«Куда же она?» – растерялась Вера Фёдоровна.

Но неведомая сила властно влекла её за белой фигурой. Кто-то словно толкнул Веру в спину, и тут же заныло сердце.

«То есть, куда это я?… Ведь это – моё отражение, сошедшее с поверхности зеркала…»

Интересный сон, только проанализировать его некому. Стыдно внука просить отвезти к приятельницам или к психоаналитику. Жаль, что дочери нет – только сын. И тот свою мать сто лет не видел. Может, с внучками поближе познакомиться? Им бы, наверное, интересно было, как бабушка сама за собой бегала ночью…

Дачный домик снился Гусевой со всеми подробностями. До складочки на ковровой дорожке, до шляпки гвоздя в стене. И всё-таки это было нереальные, жутковатые образы. Во сне нет места логике, и человек совершает то, чего наяву никогда бы не сделал.

Белая старушка с ножом в руке стала подниматься на второй этаж. Порхая со ступеньки на ступеньку, она миновала лестничную площадку в спальню Веры Фёдоровны. Повернула на третий марш. Неужели она идёт в мансарду? Деревянная лестница не скрипит, и воздух не дрожит, хоть от жары все окна открыты.

Внук не запер дверь. Он никогда не закрывался от бабули – кроме тех случаев, когда был с женщиной. Белая старушка толкнула дверь с матовыми стёклами, покрытыми тончайшим «морозным» узором; переступила порог Серёжиной спальни. Вера неотступно следовала за ней. Войдя, она увидела в мансардных окнах тучи, а на стёклах – капли воды. Остановилась и провела ладонью по лбу, пытаясь понять, что же всё-таки происходит.

И улыбнулась, услышав ровное дыхание внука – хрипловатое, отрывистое, как у настоящего мужчины. Всё-таки вырастила кормильца, без отца подняла. А вот Альку-то и вместе с мужем не смогла нормально воспитать. Институт кончала, и сына таскала в круглосуточные ясли. Потом, как положено – садик, школа, пионерлагерь, институт, стройотряд…

Серёжка спал, запрокинув голову. По настоянию бабушки, он тоже пользовался лечебной подушкой. Вера была довольна – храпеть и ворочаться внук перестал. Осанка его выправилась, и вся фигура будто бы налилась силой. А вот сейчас Серёжка похож на подростка. Острый кадык торчит кверху, под хрящеватым носом отросли усы – словно их никогда не касалась бритва.

Рядом, на полированной тумбочке, что легко катается на роликах, лежит трубка радиотелефона. Наверное, внук перед сном опять с кем-то разговаривал. Не дадут отдохнуть человеку… Пахнет дорогим одеколоном. Странно – ведь во сне нет ни вкуса, ни запаха.

Вера Фёдоровна наклонилась и увидела упавший с кресла костюм внука, и сверху – белую шёлковую сорочку. Хотела нагнуться и поднять, но почему-то не могла. Не было сил – как в своей спальне, когда решила накинуть халат. Ярко блестели начищенные Серёжкины туфли. Он, по привычке, разбросал их – не любил казарменного порядка. Даже после армии не изменил своим принципам.

Когда во Владикавказе задержали очередной эшелон, а в нём – девятьсот тонн спирта, арестовали многих бизнесменов. Конфискованный жидкий груз слили в канаву, после чего к ней встала очередь. Народ черпал баночками и кружками, а домашние животные превратились в безнадёжных алкоголиков. В результате, один из крупных дельцов лишился огромных барышей и свалился с инфарктом.

Другой его коллега обвинил в провале главу посреднической фирмы – якобы тот «капнул» в органы. Тютяев отрицал свою причастность к провалу операции, но, в то же время, резко усилил меры безопасности. Он понимал, что на его фирме, и лично на персоне директора, завязаны интересы многих «шеститысячников». Так называли те цеха, где оборудование позволяло выпускать по шесть тысяч бутылок водки в час. Монтировали линии на простаивающих промышленных площадях. Зачем добру пропадать? Да и выгодно, удобно. Ведь регистрация таких предприятий тогда не была обязательной.

На Кавказе, по данным тамошних следственных органов, создали около двухсот таких производств. Обочины скользкой дорожки, по которой одно время бодро шагал Геннадий Тютяев, были усеяны костями погибших. После провала эшелона он и сам стал бояться пополнить скорбный список. Но продолжал закупать спирт для Осетии теперь уже на Украине, потому что верил в свою звезду.

Очень часто тот спирт испарялся при перегрузке из цистерн на автотранспорт. Для получения спирта на юге создавалось много фирм-однодневок; и этим тоже занимался Геннадий Тютяев. Его долго выпасали МВД и ФСБ, и транспортная прокуратура. Кольцо сжималось, и Тютяев нервничал, вымещая злость на сыне и доге. Пёс во время выгула сбежал, а вот Вячеслав остался. Когда бывал дома, он наблюдал за процессом превращения папаши в законченного психа.

Те фантомные фирмы использовали реквизиты, бланки, печати предприятий, которых давно уже не существовало в природе. И расписывался в получении спирта, кто попало. Славные заводы вовсю поили водкой чеченский контингент российских войск. В итоге, водочные воротилы решили устранить Тютяева, который уже давно вышел у них из доверия.

И они не ошиблись. Геннадий заготовил обширное досье на водочных дельцов, угрожая в случае покушения предать гласности все тайны их кухни. Ситуация застыла в неясном состоянии, так как водочники не желали рисковать, зная каверзный характер Тютяева.

И вот двадцать пятого мая, поздно вечером его сын Славик, будучи в состоянии то ли сна, то ли бреда, убивает из «вертикалки» отца и его любовницу. Причём в самый интересный момент – во время занятия сексом. Спящий парень вошёл в комнату, где стонали партнёры, и открыл по ним прицельный огонь. Мне Славик сказал, что всё историю воспринимал как сновидение.

Странно, но парень совершенно не интересовался собственной судьбой. Он со смехом показывал, как стрелял, думая, что всё это мерещится. Ничуть не боялся – даже интересно было…

Я заснул на кровати поверх покрывала. И очень удивился, услышав родительские голоса. Значит, уже вернулись. Мама тут же принялась болтать, но я отвечал невпопад. Не сразу спросил отца про здоровье. Слишком много мыслей толкалось в голове, причиняя почти физические страдания. Оказывается, пока я спал, прошла гроза. А я даже ничего не слышал, не повернулся на другой бок. Около соседского дома взорвалась шаровая молния. Нашему участку она никакого вреда не причинила.

Я попил с родителями чаю и ушёл на веранду. Там у меня круглый год стоят стол и стул. Можно работать, и там же спать – для здоровья полезно. И голова не болит, когда я там ночую – воздух перенасыщен озоном. Я вышел на крыльцо, осмотрел сад. Кругом лужи, а бетонные дорожки начали подсыхать. А вот погода испортилась. Небо рано потемнело из-за туч. Не видно ни луны, ни звёзд. Мама поняла, что лучше меня не трясти. Когда кончу обдумывать план действий на следующую неделю, сам приду к ней. Мама меня отлично знает, и потому не парится.

Да, пока я не обследую аппарат, никаких иных версий строить не буду. Всем хороша веранда. Но слышно, как мама, опершись на калитку, стрекочет, будто сорока, с соседкой. Потом к ним подошла ещё одна. Конечно, пожилым женщинам хочется подышать свежим влажным воздухом перед сном. Но не могут они делать это молча. Обязательно нужно перемыть кости всем, кого сегодня видели. Потом будут нас обсуждать, когда мама в дом уйдёт.

Я люблю вечернюю загородную тишину, когда пахнет мокрыми кустами. Далеко разносится гудок электрички, перестук её колёс. Надо бы завтра встать пораньше. Антон всегда приезжает часов в восемь. До тех пор нужно привести себя в порядок. Мама делает вид, что она недовольна набегами на наш участок. А на самом деле, ей нравится, что у меня столько друзей.

Да, стоит Славику Тютяеву помочь, потому что колония ещё никого не исправляла, не вылечивала и не облагораживала. Надо его тоже на принудительное лечение вытаскивать. С несовершеннолетними это проще. И где гарантия, что таких случаев больше не будет? За месяц уже столько народу пострадало! А о скольких убийствах я не знаю?

Если допустить, что всё это – симптомы не известной болезни, развивающейся после черепно-мозговой травмы, тоже нужно принимать меры. А вдруг я первый опишу её во всех подробностях? Ведь я же медик, и как раз – специалист подходящего профиля. Назовут её болезнью Квинта, вроде отёка Квинке…

Почему-то кажется, что заниматься прибором в понедельник будет уже поздно. Его ведь могут подменить, спрятать, если узнают, что следствие заинтересовалось этой проблемой. Когда дело нечисто, всегда суют концы в воду. Э-э, Женчик, у тебя развивается мания! Не надо это, ни в коем случае. Ведь, скорее всего, дело вовсе не в приборе и не в тех людях, что снимали ЭЭГ у Тютяева. Нужно успокоиться. Лечь спать здесь, на веранде.

А вот следующую ночь придётся провести в бане и на речке. Суматошный будет денёк, хоть Тошка никогда не сидит, как гость, сложа руки. Обязательно помогает, и для того прибывает часа на три раньше остальных. Завтра мы ни за что не станем говорить о работе. Мало ли подходящих тем? А круглосуточного стресса у нас всегда будет навалом. Зачем портить бесподобный вечер?

Большая часть жизни, как ни крути, прожита – в суете, в беготне, в табачном дыму. А толку – чуть. Но всё-таки я доволен своей судьбой, а вот что касается Тошки… Мама всё время помнит, как несладко пришлось ему в детстве и в юности. Опекает полковника, словно маленького мальчика. Постоянно твердит, что ему нужно наконец-то съездить в Борисовку. Там живёт Лидия Александровна – его старшая сестра, сельская учительница. Наверное, Генриетта в неё удалась.

Лидии сейчас шестьдесят три. Недавно ушла на пенсию, занимается огородом и садом. Очень скучает по сыновьям и внукам, которые и Тошке тоже внуки. А он этих четырёх мальчишек так и не видел подросшими. У Антона много родственников, но он практически с ними не общается. Только пишет письма и принимает в Москве молодое поколение семьи Рониных, возит их на «мерсе» по столице. Но не чувствует, что это – его родня. Просто какие-то парни и девушки – знакомые, не больше.

Тошка отлично помнит отца, не говоря уже о матери. Но всё со словом «дом» у него не связано трепетных, тёплых чувств. Ронин привык приживаться там, куда забросит судьба. А я уверен, что смогу существовать только в Москве и в дачном посёлке. Во всех остальных местах я засохну.

Что Антон, эстет и гурман от рождения, видел в разные годы? Борисовка, школа на горе, где он окончил четыре класса. Потом – интернат, военное училище, казармы, кишащие клопами комнаты в общагах, переезды из города в город. Далее – Афганистан, госпиталь. После – служба в органах внутренних дел.

А я? Даже в армии не служил – в ВУЗе была военная кафедра. В столице и родился, и женился. Был защищён от невзгод родительской любовью. Жизнь прошелестела, как тёплый летний дождь. За что такая судьба у Тошки? Он всегда должен был надеяться лишь на себя, хоть и младший сын в семье, восьмой по счёту. Четыре сестры у него и три брата, а помочь ничем не могут.

А вот сами то и дело просят поскрёбыша поддержать их материально. Он же – шишка, Герой России. Моя же мать горячо верит в том, что и взрослого мужчину хоть редко, но надо держать за мальчика. Тот же Ронин заслужил свою долю тепла, нежности и ласки. Обращалась мама к нему только «Антошенька», любила поить его чаем из самовара, доставала из погреба разносолы.

Так было всегда, так случится и завтра. И вновь в моё сердце стукнет ревность, когда я увижу мамины сияющие глаза, обращённые к Тошке. Разумеется, я никогда не жалел для друга и малой толики того, чем он был обделён. Ведь у меня было очень много счастья, которое согревает душу уже сорок восьмой год…

Папа, оказывается, не лёг ещё. Ходит по веранде. Вроде бы, дверь скрипнула. Решил, конечно, маму позвать с улицы. Хватит ей судачить в сырости. Возьмёт и простудится – у неё это быстро. Потом придётся долго выздоравливать. А, может, отец сейчас ко мне заглянет, как бывало часто. Мы тут с ним сидели, обсуждали свои проблемы. После таких ночей, сбросив груз с души, я засыпал, как младенец.

Мама, кутаясь в платок из козьего пуха, ворча и шмыгая носом, загоняла отца в тёплую спальню, где по вечерам топила печку. А вот Тошка никогда не слышал шагов своего отца. Александр Ронин вернулся с войны без обеих ног, на деревянной тележке. Так и передвигался по хате и по двору бывший морской пехотинец, в прошлом такой же громила, как его сын. Ноги он потерял в сорок четвёртом, в боях за Одессу.

Через пять лет после рождения Тошки он покончил с собой, приняв растительный яд – цикуту. Не хотел жить калекой после того, как гулял первым парнем на деревне. Все девчата ломились к нему в жёны, а он привёз из Прохоровки Марютку – статную, с косой до колен и жаркими вишневыми глазами.

Ага, возвращается мой папочка. Не удалось разлучить маму с соседками. Она отмахнулась, пообещав забежать в дом попозже, и тогда уже закрыть дверь на ночь. Я протянул руку, вытащил из-под койки кресло. Папа сейчас обойдёт стол, сядет напротив. Станет спрашивать, как у меня дела, почему я озабочен и молчалив. Но ведь старику всего не расскажешь. Даже если бы я поделился своими горестями, доктор физико-математических наук вряд ли сумел бы помочь.

Папа открыл дверь на веранду. Я улыбнулся, представив, как он устраивается в кресле, потирая морщинистые руки, беспомощно щурясь на свет лампы. А потом, опасливо покосившись на тёмный сад за стеклом, начинает разговор… Я чиркнул зажигалкой, закурил.

Чёрт, да что это?… Адская боль, и меня нет. Счастье кончилось, и кончилось всё… Меня убили. Я же врач, я знаю это. За последний миг вся жизнь проскочила перед глазами. Кровь хлынула в ноздри, в рот, полилась из ушей… Чем ударили?… Нет понимаю. И не пойму уже… Перед глазами – яркий голубой свет. Он искрится, как бенгальский огонь. Туннель впереди, о котором писали так много. Свист ветра в ушах… Там не было никого!.. Чужих не было… Только отец. Танька! Маринка! Ма…

* * *

И сигарета погасла.

Старик Квинт крепко спал. Он даже всхрапнул, уронив обломки кирпича, которым только что убил сына. Потом он неторопливо вернулся в постель, устроился под ватным одеялом. Оно так хорошо хранило тепло замерзающего от старости тела! Михаил Лаврентьевич засопел носом и улыбнулся во сне.

Разбудил его истошный вопль жены, Анаин Ованесовны. Наконец-то распрощавшись с соседкой, она вернулась с улицы и увидела, что натворил её супруг. Умный, добрый, интеллигентный старик лежал в постели, и руки его, пижама, туфли были в крови.

Евгений был их единственным ребёнком. Мать родила его вопреки запретам врачей, наплевав на свой порок сердца. Это случилось ровно через три года после окончания войны. И до сегодняшнего дня Анаин благодарила Всевышнего на ниспосланное ей блаженство.

Она сразу же поняла, что произошло. Убийцей мог быть только Михаил Лаврентьевич. Это – навсегда, и ничего нельзя изменить.

Старик вытащил кирпич из стопки, сложенной у крыльца. Через неделю Квинты собирались приглашать печника. Анаин всё время казалось, что неважно работает тяга, и муж может угореть…

Глава 2

Саша Николаев взял лейку в левую руку, и вымыл правую. Потом полил на другую ладонь. Достал из баула пластиковый мешок, вытряхнул оттуда полотенце и принялся, тщательно вытирать каждый палец. Он дышал вечерним воздухом, который после дождя был красноватым – от заходящего солнца.

Судя по всему, скоро надо уходить с кладбища. Припозднился сегодня, никак раньше было не выбраться. Дел по горло, завтра нужно забирать дочь из клиники Отта, а тут ещё нужно в Обухово ехать. Надо же, второе поколение их семьи появляется на свет в старинном здании с высокими окнами, что близ университета!

Лично он все свои тридцать четыре года прожил рядом. Инесса, правда, отъезжала в Сосновку. Но вот они снова на родной Шестнадцатой линии. Наверное, и девочка вырастет настоящей патриоткой Васильевского острова.

В этот час Николаев был один на кладбище имени жертв Девятого января. По крайней мере, никого больше он не видел. И не коробил его вид плит, памятников, белых крестов. Спокойствие и умиротворение сошли на душу двадцать третьего мая вечером. Тогда он узнал, что перешёл в иное качество – стал отцом крохотной Райки, Ираиды.

Впервые с тех пор, как он стал ходить на могилу Лилии Грачёвой, внутри не клокотала ярость. Хотелось просто сидеть и смотреть в одну точку, машинально приводя в порядок джинсы от Кардена и сиреневую фирменную сорочку в мелкую клетку. Саша нечаянно брызнул на неё мокрой землёй, когда сажал цветы. Теперь ему казалось, что вокруг пахнет ладаном.

Николаев сидел на лавочке около холмика, только что засаженного «анютиными глазками». По большей части, цветы были нежно-желтоватые и голубые. Холмик он обложил еловыми лапами, вымыл искусственные гирлянды. Поровну распределил цветы между двумя могилами – Лилии и её отца, Николая Наумовича Селедкова. Два месяца назад он умер в больнице на проспекте Динамо от очередного инсульта.

Лиля лежала совсем рядом, на глубине в полтора метра. И в то же время она была очень далеко. Саша помнил её гроб – серебристый, с креповыми чёрными воланами. Теперь над могилой распускался ослепительно-белый мраморный цветок. Внутри был белый круг. На нём – имя покойной и даты её жизни. Фамилию мать написала девичью, чтобы не упоминать Грачёва. Тогда ещё ни Галина Яковлевна, ни Саша не знали, что Лиля была убита мужем. Отец, едва узнав о трагедии, получил первый удар, и больше не поднялся.

Теперь они лежат тут вместе, и им не скучно, не страшно. А Галина Яковлевна осталась с Георгиной – младшей, как они шутили. Между ней и Лилией была разница всего в пятнадцать минут. Неизвестно, что случится дальше. Гера сохнет не по дням, а по часам. Ведь от неё как бы отрезали половину. Раньше была совершенно здорова, а первая же флюорография после смерти Лили показала очаги туберкулёза.

Странно, что матери с дочерью здесь нет. Обычно, они навещали своих покойников ежедневно. Бывало, что брали с собой и внуков. Никуда больше они ходить не хотели. Дети привыкли проводить время среди могил, особенно маленький Мишка. Он, похоже, ничего другого вообще не знал, и ходить научился на здешних дорожках. Часто Гере приходилось силком уводить мать домой, потому что кладбище закрывалось. И тогда Галина Яковлевна, громко рыдая, шла к воротам, а сзади бежали испуганные мальчишки.

Саша уже забыл, когда видел Костика и Яшу улыбающимися. Мишка, которому сейчас был год и три месяца, плакал каждую ночь, просился к бабке в постель. Кстати, почему женщины цветы-то не посадили? Они наваливали кучами живые розы, которые сразу же увядали. И Саше пришлось уже второй год проявлять инициативу. Тогда, помнится, он посадил бархатцы.

Саша подолгу говорил с Лилией, погибшей, по сути, из-за него. Старался не представлять, как это прекрасное чувственное тело поедают черви. Она стала жертвой ревнивого мужа, и Саша чувствовал себя виноватым. Ведь знал же, кто такой Всеволод Грачёв, и какие у него понятия о женской верности. Но – не сдержался – слишком уж сексуальна и красива была эта миниатюрная блондинка с прозрачными глазами…

Теперь Саше стало стыдно изливать душу при Николае Наумовиче, который пристально смотрел с большого застеклённого портрета. И безутешный любовник старался ни о чём не говорить, даже не думать. Он занимался благоустройством могил и чувствовал, как Лилия кладёт ему руки на плечи, касается лица своими эфирными губками.

Несмотря на то, что день был жаркий, к вечеру сильно посвежело. Николаев достал из баула джинсовую куртку серого цвета и натянул её, не глядя. А когда снял дымчатые очки, чтобы протереть их, вздрогнул. За оградкой стояла Галина Яковлевна. Она была, против обыкновения, одна – без дочери и внуков. Николаев удивился ещё сильнее, потому что мать Лили неожиданно разбавила глухой траур жёлтым цветом. Это был прекрасный костюм с узкой юбкой и двубортным пиджаком, очень ищущий к укладке Галины Яковлевны.

В густо-медном свете заката лицо Селедковой показалось загадочным, зловещим. В руках у неё был букет из восьми гвоздик – поровну красных и белых. Саша уже, в который раз, подумал, что Лиля и Гера скопировали свою мать с потрясающей точностью. Но для женщины быть похожей на мать очень плохо. Надо же, не побоялась на кладбище надеть драгоценности и замшевые туфли на каблуках – будто направлялась в ресторан. В руках Селедкова держала сумочку из крокодиловой кожи.

– Добрый вечер! – Она привычно протянула руку для поцелуя.

Говорила Лилина мать грудным, воркующим голосом. Саша её надежд не обманул. Ему казалось, что он целует Лилину руку.

Женщина улыбнулась морковными губами, и Саша моментально распахнул перед ней дверцу, посторонился, пропуская к могилам. Галина Яковлевна быстро положила на холмики цветы: Лиле – белые, мужу – красные. Потом она выпрямилась.

– У Николая Наумовича день рождения сегодня, – просто сказала Галина, словно муж был жив и здоров. Но потом в её голосе зазвенели слёзы. – Ему исполнилось бы всего шестьдесят пять, Сашенька. Человек работал почти до самой смерти. Они у меня все майские, мученики.

– Да, я вижу. – Николаев смотрел то на портрет Селедкова, то на плиту под ним.

– Вот поэтому я и решила немного принарядиться. Ведь много лет подряд этот день был главным праздником в нашей семье. Спасибо вам, Сашенька! – Галина кивнула на посаженные цветы. – А мы всё никак не соберёмся…

– Теперь уже и не надо. Не стоит благодарности.

Николаев чувствовал, что Галина хочет что-то ему сказать, причём очень важное, но никак не может решиться. Нужно увести её отсюда. Уже поздно, хоть ночи становятся всё светлее. В такую пору шикарной даме нельзя находиться на окраине города, да ещё одной. Это далеко не безопасно.

Конечно, и Саша не тот, что прежде. Один глаз не видит, координация движения утрачена, выматывающая тошнота, постоянные боли в голове и в плече. Пистолет Николаев с собой не носил, хоть и имел лицензию. Конечно, с одним хулиганом он справится. А если явится компания, да ещё с оружием?…

– У нас с вами общее горе, Галина Яковлевна. И я всегда вам помогу.

Саша заботливо дотронулся кончиками пальцев до запястья женщины – над часиками.

– Вам не холодно? Может, я довезу вас? Правда, на метро…

– Ничего, приду к Коле завтра, раз сегодня припозднилась.

Галина Яковлевна поцеловала памятник дочери и портрет мужа, как делала это всегда. Саша взял в одну руку баул, другую чуть согнул. Селедкова моментально вцепилась в его локоть. Когда вышли на дорожку, она заглянула в глаза спутнику. Вернее, в один, левый глаз.

– Сашенька, как у вас дела?

Николаев на миг замешкался, соображая, стоит ли горюющей женщине рассказывать приятные новости. Но всё же не утерпел.

– Завтра жену и дочь из клиники Отта забираю. Не проспать бы…

– О, прелестно! – Селедкова кокетливо округлила воспалённые от плача глаза. – Ей неделька, больше? Как назовёте, решили?

– Ей завтра неделя. Она родилась во вторник как раз.

Николаев готов был бесконечно говорить о том, как под страшным ливнем, под грозой отвозил Инессу в клинику Отта, на Менделеевскую линию. Молнии, распарывая тучи, освещая купола и шпили, уходили в воду Большой Невы. Потом всю ночь не спал, звонил в роддом. Получал ответ, что Шейхтдинова ещё не родила. И лишь около полудня, не гнущимся от волнения пальцем нажав кнопки с врезавшимися в память цифрами, он узнал – свершилось! Вес дочери – три двести, рост – пятьдесят один сантиметр.

После этого Саша весь день не мог прийти в себя. Он бродил по квартире, как ненормальный, разговаривал сам с собой. Рассматривал себя в зеркало и не мог поверить, что через год, а то и раньше, маленький человечек назовёт его папой.

Чёрный персидский кот, заразившись волнением хозяина, прыгал за ним, подняв хвост трубой, и ловил за пятки. Директор агентства Озирский ради такого случая разрешил нотариусу на службе не появляться.

– Инесса хочет назвать дочь Ираидой. Я предлагал Кирой, в память моей матери, но жена отказалась. Они не ладили.

Селедкова кивала, рассеянно улыбалась, и бровь её мелко дрожала. Саша видел, что она думает совсем о другом. Впрочем, руку счастливому отцу Галина пожала.

– Поздравляю вас, Сашенька! Наконец-то ваша личная жизнь устроена, семья полна. И я желаю вам никогда не переживать тех страданий, какие выпали на нашу долю. И пусть ваша девочка как можно дольше видит около себя мать!

Селедкова взглянула на ясное шафрановое небо, с радужными бликами – высокое и беспредельное.

– Саша, видите, что завтра будет хорошая погода? Лето, теплынь, а нам с Герой всё время холодно. И внукам – тоже. Как бы мы ни тряслись над ними, самое главное будет упущено. Мальчики уже никогда не смогут стать полноценными людьми. Они будут помнить Лилю в гробу и наглую рожу отчима. Он ведь не постыдился явиться на похороны, бросить ком земли в могилу убитого им человека – женщины, жены! А сам убийц ловит, мерзавец!

Они шли по улице Девятого января к станции метро «Обухово». Солнце медленно закатывалось за раздёрганные сизые облачка. Галина прижималась к Саше, словно пытаясь согреться, и оранжевые ногти крепко впивались в его джинсовый рукав.

Николаев боялся, что женщине станет плохо, а он не сможет ни оказать помощь, ни донести её до павильона метро. Сегодня Галина даже забыла попрощаться с Лилей и Колей вслух. Она делала так всегда, никого не стесняясь. Всё-таки чем-то Селедкова хотела поделиться с Николаевым – это было видно даже одним глазом. Только вот в чём её проблема?

– Последнюю ночь вы сегодня спите спокойно, Сашенька…

У Галины не попадал зуб на зуб, но она героически пыталась это скрыть.

– Узнаете, что такое новорождённый младенец. И не надейтесь, что вас освободят от забот, как других мужчин. Ваша супруга навьючит на вас, по крайней мере, половину проблем. Молодой отец тоже должен тащить на себе воз. Она же у вас творческий работник? Книги пишет, я слышала?…

– Да, она даже в роддоме себе поблажек не даёт. Нужно новый роман сдавать в июне. В её издательстве с этим строго. Разумеется, я возьму на себя даже не половину забот, а больше…

Саша остановился, и Селедкова удивлённо подняла выщипанные брови. Им осталось совсем немного пройти до павильона метро. Но Николаеву хотелось ещё немного побыть на воздухе. Бурлящее в душе торжество требовало разрядки, выхода.

– Галина Яковлевна, это же чудо! Я ведь втайне сомневался, что вообще могу иметь детей. Вы же знаете, что травма была пять лет назад…

– Знаю, Сашенька. Это действительно могло повлиять, – поёжилась Селедкова. В её шерстяном костюме замёрзнуть сейчас было сложно.

– Все пять лет я не имел возможности это проверить. Ни один врач гарантии не давал. И вот – у меня дочь!

Саша, глубоко дыша, оглядывал улицу, прохожих, автомобили. Селедкова не торопилась войти в метро. Она словно кого-то ждала. Наконец она взяла Николаева за оба локтя; мягко, но требовательно повернула его к себе. Галина смотрела в глаза любовнику обеих своих дочерей трепетно и напряжённо, как будто чего-то опасаясь.

– Сашенька, я так рада за вас. А вот у меня новость совершенно иного характера. Она и вас касается. Я хочу, чтобы вы знали…

Ей казалось, что Саша случает рассеянно.

– Я – весь внимание!

Он принял заинтересованный вид. Потом чуть слащаво, но приятно улыбнулся.

– Мой бывший зятёк недавно женился! – Голос Селедковой сорвался от злости.

– Кто? Всеволод?! – Саша чуть не выронил баул. – Серьёзно? На ком же?…

– А кто ж ещё? Про Петкуна я ничего не знаю, и наплевать мне на него. – Галина, чтобы не сорваться, цедила воздух сквозь зубы. – Несколько дней назад, в Москве, расписался с некоей Евгенией Вороновой – дочерью военного атташе и внучкой члена ЦК КПСС. Имеет наглость заявить, что познакомились они только девятого мая! А сегодня, двадцать девятого, они уже муж и жена… Можете в это поверить, Сашенька?

Потрясённый Николаев молчал. А Селедкова продолжала говорить – с каждым словом всё тише и яростней. Её голос звенел над ухом Александра, как назойливый комар.

– А я не верю! Та публика, к которой относятся родственники партийных бонз и дипломаты, тщательно изучают любого претендента на вхождение в их круг – я уж знаю. Николай Наумович не раз сталкивался с номенклатурой. Вероятно, эта семья назначила Грачёву так называемый «кандидатский срок» – год. И вот сейчас наконец-то позволили сыграть свадьбу. Саша, тут не Шерлоком Холмсом нужно быть, а просто здравомыслящим человеком! Вы юридический факультет окончили. Вам сам Бог велел разбираться в таких вещах. Ведь сразу же видно…

Саша смотрел в искажённое ненавистью лицо несчастной матери, но ничего не понимал. Он знал, что сам во многом повинен, и каждый раз каялся на Лилиной могиле. Но каким образом нынешняя женитьба Всеволода связана с тем жутким случаем?…

– Сашенька, да что с вами? Неужели вы не видите прямую связь? – страстно шептала Галина. – Этот негодяй убил мою дочь в начале мая прошлого года. Он намеренно имитировал состояние аффекта, разыгрывал ревность, чтобы меньше получить. К сожалению, он даже не попал под суд! Иным способом освободиться от моей дочери он не мог. У них было трое детей, и о разводе нечего было думать. И тогда… тогда…

Галина упала Николаеву на грудь, зарыдала в голос. Женщины, что шли мимо, испуганно шарахнулись от них. Прыгнул в сторону и эрдельтерьер, которого те выгуливали. Саша думал, что нужно скорее спускаться в метро. Но поторопить даму ему не позволяло воспитание.

– Грачёв ведь юрист! Он прекрасно знает, что ревность всё объяснит. Ему ещё и посочувствуют, строго не накажут. Саша, вы просто не хотите самому себе признаться в том, что я права. Ведь он был вашим другом! Но будьте объективны, прошу вас. Поймите, что Грачёв без выгоды и шагу не сделает. Просто ревность никак не может быть причиной такого его поступка. Это же уголовно наказуемо, может повредить карьере. Грачёв бесчувственный, как чурбан. У него на уме только звёздочки и деньги. А жениться на внучке Воронова – это стоит дорого! Ради такой возможности он убил мать своего грудного ребёнка…

Селедкова перевела дыхание и коснулась кончиком языка своих пухлых губ. Точно так же делали и её дочери. Потом достала платочек и вытерла с лица раскисшую краску.

– Из-за Лилечкиной несговорчивости он мог упустить выгодную партию. Такой случай один раз в жизни бывает. Поэтому он хладнокровно расправился с женой и отрапортовал Вороновым, что свободен. Иного объяснения нет. Подумайте над моими словами, Сашенька. Интрига Грачёва шита белыми нитками, прёт в глаза. Но я бессильна что-либо доказать. Брак-то у них зарегистрирован в конце мая этого года. Попробуй, разберись, когда они познакомились! Если кто чего и знает, будет молчать. У Грачёва появилась возможность не только перебраться в Москву, но и войти в высший свет. И чтобы такой карьерист расслюнявился, упустил золотую рыбку?! Да никогда в жизни! Сашенька, вам ли не знать?…

Селедкова наконец-то пошла к метро, но вдруг опять остановилась. И Саша про себя тяжело вздохнул.

– Помните, Озирский рассказывал? Цыганка в Молдавии гадала ему. Предсказала, что Всеволод станет генералом. Вижу, помните. Так вот – станет! И очень скоро! Новые родственники долго раскачиваться не будут. Им самим нужно, чтобы зять имел большие звёзды. А в Москву он переедет ещё раньше. Этот проходимец уже в двенадцать лет бросил родную мать ради ленинградской прописки. А сейчас вырос, заматерел, стал ещё более наглым и циничным. А так бы до сих пор в Сочи торчал… Этот субчик перешагнёт ещё не через одну человеческую жизнь, если потребуется. Сашенька, мы должны помешать ему! Я сейчас всё объясню. Послушайте немножко…

Николаев уже проклял себя за то, что под благовидным предлогом не сбежал от Галины раньше. И ладно бы в метро изливала душу, а то заставляет стоять на улице, терять время.

– Я понимаю, что веду себя отвратительно! – Селедкова перехватила его взгляд и мимику. – У вас счастье, доченька родилась, а я лезу со своими дрязгами. Если бы я могла обратиться ещё к кому-нибудь! Ведь дело не только в нас с Герой, но и в детях!

Селедкова закусила губу в точности так, как делали это её дочери, и Сашин живой глаз повлажнел. Он вспомнил вкус этих губ, то тёмное, адское блаженство, которое испытывал рядом с Лилией. Даже Георгина не была столь искусной в любви. Чего-то в ней не хватало. Наверное, трёхкратное материнство сделало Лилю неотразимой, хотя обычно бывало наоборот.

Галине Яковлевне всё равно, что с ней случится. Она не боится идти поздно вечером на кладбище, украсив грудь подвеской-крестом с бриллиантовыми ставками, а уши – такими же серьгами-дорожками.

– Самое главное – внуки! Я не могу допустить, что убийца их матери воспитывал мальчишек. Да ещё рассказывал им про Лилю всякие гадости! Старшие, не говоря уже о Мишутке, усыновлены им по закону. Грачёв, женившись, отберёт у меня детей. Раньше я могла бы сослаться на отсутствие у него женщины, которая могла бы заботиться о ребятишках. А теперь я осталась, как былинка на ветру. Сашенька, это не ваши заботы. Но вы – не только юрист. Вы – замечательный, верующий человек. Вам больно смотреть, когда страдают невинные… Я хочу, чтобы вы консультировали меня по специальным вопросам. Это возможно?

– Конечно, если возникнет необходимость!

Саша не раздумывал. Защищать представительниц прекрасного пола он всегда считал своим долгом.

– Надейтесь на меня.

– Спасибо, Сашенька! Следствие продолжается. Теперь его ведёт другой человек, который вызывает у меня куда больше доверия, чем предыдущий мальчишка. Он же практикант, после четвёртого курса университета. Ему бы только закрыть дело и сдать в архив! Но я добилась возобновления следствия. Куда только не писала! И поэтому теперь обращаюсь к вам. Умоляю вас, дайте самые исчерпывающие, точные, выверенные показания! Я не смогу произвести на следователя такое впечатление, как вы. Я же мать – заинтересованное лицо. И Гера тоже не может свидетельствовать. А про вас никто не знает, что Лилечка была вашей… как бы это выразиться…