Kitobni o'qish: «Охота на Овечкина»

«… Жизнь стала напоминать книгу без переплета – страницы перепутаны, надо бы все разложить по номерам, но неизвестно, все ли номера, и забыл, что за чем идет – пять за семью или семь за шестью? Выбрасываешь книгу без переплета – не надо! Прочь! Но с улицы приходит взволнованный дворник: он приносит переплет без книги и спрашивает, не я ли его только что выбросил?..»

Из дружеской переписки

Глава 1

Михаил Анатольевич принадлежал к тем людям, о которых говорится – «ни Богу свечка, ни черту кочерга». Михаил Анатольевич носил фамилию Овечкин. И люди, верящие, что фамилии имеют определенное значение и даются нам неспроста, немало порадовались бы, на него глядя. Тупое кроткое лицо, обрамленное мягкими кудряшками белесого цвета, блекло-голубоватые глаза, лишенные выразительности, неопределенная фигура – скорее округлая, чем продолговатая, – так выглядел Овечкин. И жил он все больше молча, потому что стеснялся своего заикания.

Служил Михаил Анатольевич библиотекарем в маленькой районной библиотеке. И напрасно кто-нибудь с романтическим воображением предположил бы, что в груди его бьется сердце, обуянное жаждой подвигов и приключений, или же что за невысоким этим лбом кроется аналитический ум, способный на раскрытие самых загадочных преступлений. Изнутри Овечкин был в точности таков же, как и снаружи. Он принадлежал к породе молчаливых мечтателей, чьи грезы невнятны даже для них самих. Сознание в нем дремало себе потихоньку, и явь для него мало чем отличалась от сна. В любом месте, в любой обстановке он умудрялся выглядеть, как предмет мебели, и странно даже, что никто не садился по ошибке к нему на колени.

Жил Михаил Анатольевич со своей старенькой мамой в небольшой квартирке в центре славного города Петербурга, и опять же – если бы кто надумал поискать следов его личности среди окружающих вещей, то не нашел бы. Это была мамина квартира, и все в ней было мамино. А Овечкин пользовался лишь креслом, застланным ветхим гобеленом, когда смотрел телевизор, да узеньким диванчиком, когда спал. И ничего больше у него не было. Ни там хобби, ни даже журнала «Наука и техника». И книги-то Овечкин из библиотеки приносил исключительно по маминому заказу и их же и читал. Если читать хотелось.

Мама привыкла. Она привыкла к тому, что сын ее не удался, привыкла думать за него, а в общем-то, он и такой был ей хорош – недалекого ума, как она считала, и невидной внешности. Зато хлопот никаких, меньше даже, чем от домашнего животного – собаки там или кошки. Как с кошкой или собакой, она с ним и беседовала – не дожидаясь ответа.

Накануне того дня, когда Михаилу Анатольевичу должно было исполниться тридцать пять лет, мама его, выпив чаю, встала из-за стола, внезапно пошатнулась и рухнула на пол. И когда испуганный сын подбежал к ней, она уже не дышала. «Померла праведной смертью», – так объяснили ему соседи на похоронах. Овечкин не знал, что он сам думает по этому поводу, но уж спорить никак не стал бы.

После похорон, вспомнив про потерянный день рождения, он купил по дороге домой со службы бутылку сухого вина и маленький тортик, как делал всегда, пока жил с мамой. Войдя в квартиру, где стоял уже какой-то нежилой дух, он включил телевизор, сжарил себе яичницу и сел за стол.

Ни горя, ни печали он не испытывал. Все последние дни пребывал Михаил Анатольевич в состоянии странной оглушенности, словно бы не до конца понимая, что произошло и почему жизнь его должна теперь измениться. По сути, в ней и не могло произойти особенных изменений. Обслуживать себя он давно привык сам, равно как и поддерживать порядок в доме. Библиотекарской зарплаты вполне хватало на удовлетворение его более чем скромных потребностей, а в общении он не нуждался. Если бы его спросили, любил ли он свою мать, Овечкин, разумеется, ответил бы, что любил. И вполне искренне. Но было ли так на самом деле или же он просто привык к ее присутствию рядом – задаться таким вопросом Михаилу Анатольевичу в голову не приходило. Как, собственно говоря, он не задавал себе и вопроса, почему не испытывает горя. Только, сидя сейчас за столом, он все обводил и обводил взглядом стены тесной квартирки, которая отныне принадлежала ему одному, словно пытаясь понять, чего же в ней не хватает.

Так и не поняв, Михаил Анатольевич налил себе вина, поднял рюмку и приготовился выпить. И тут за спиной его что-то завозилось, зашуршало, и хриплый стариковский голос произнес:

– С днем рожденьица вас!

– С-с-спасибо, – машинально ответил Овечкин и, внезапно ужасно испугавшись, резко повернулся в ту сторону вместе со стулом. Вино выплеснулось из рюмки ему на колени, но он этого не заметил. Уж больно неожиданное зрелище явилось его ошеломленному взору – в уголке за буфетом притаился странный дедок, мохнатенький, с острыми ушками, в драном махровом халате красного цвета.

– К-к-кто… к-к-как? – пролепетал Овечкин.

– Да ты не пугайся, милай, – закряхтел дедок, бочком, бочком выбираясь из-за буфета, словно бы готовый в любой момент сам задать стрекача. – Я… это…

– К-к-куда? – неожиданно для себя спросил Овечкин.

– Куда? – удивился дед. – Да к тебе… это… в гости вроде пришел. Ты не пугайся, постой…

Он остановился, поводил в воздухе грязными пятернями, затем зашипел и сплюнул прямо на пол.

– Теперича говори!

– Что это вы делаете? – растерянно спросил Овечкин, уставившись на плевок. Маме бы такое не понравилось, это уж точно!

– Хе-хе, – довольно сказал дед. – Получилось, а?

– Что получилось?

И едва Овечкин успел выговорить эти два слова, как тут же и понял. Он больше не заикался!

– А… – сказал он и замер с открытым ртом.

– Ну вот, – дед потер руки и заметно осмелел. – Ты бы теперь по такому случаю выпил и мне налил бы, что ли? Не боись меня, я – домовой, мне тебя не резон обижать. И не за тем я к тебе нынче, слышишь? Да ты рот-то закрой! Дело сделано, заговорил я тебя.

– Домовой? – Михаил Анатольевич вытаращил глаза.

– Ну да, ну да! Ты нальешь али как?

– Домовых не бывает, – сказал Овечкин, но тем не менее потянулся за бутылкой и наполнил неизвестно откуда взявшуюся на столе вторую рюмку.

Дедок шустро вспрыгнул на стул. Ростом он был маловат, и голова его едва торчала над краем стола.

– Домовые, мил человек, бывают, еще как бывают! Выпьем за рождение твое, сирота ты, сирота…

То ли от непривычки к питию, то ли от невозможности происходящего, но голова у Михаила Анатольевича сразу пошла кругом. Он покорно принялся пить за свое здоровье и за помин души незабвенной мамаши, и когда они таким макаром в несколько минут ополовинили бутылку, дед, выдававший себя за домового, довольно запыхтел.

– Ведь по делу я к тебе пришел. Случай такой вышел… Эх, сирота! Вот я – домовой, при вашей квартире состою. У соседей свой живет, Семенычем кличут, а он отзывается, чего ж. И еще другие… Ну, встречаемся мы, как без этого? Посидим, покалякаем, новости расскажем. Собрание не собрание, а вроде того. Про тебя я нашим да-авно говаривал, человек ты уж больно… как бы это, чтоб не обидеть…

Михаил Анатольевич слушал, вцепившись обеими руками в края стула, и мало что понимал. А дед все плел про домовых и про Овечкина, каков он человек, и выходило по дедову раскладу, что и не человек вовсе Овечкин, а так, насекомое, и не насекомое даже, а просто слякоть какая-то, и проживает жизнь ни себе, ни людям. Это Овечкин понял и очень удивился. Но дед внимания не обращал и гнул свое.

– И вот посоветовались мы и решили – возьмем, Миша, мы тебя к себе! В домовые, значит…

– Что?! – вскрикнул Овечкин.

– Ну што, што! Натурально, ты, как сейчас, и в домовые не годишься. Но мы тебя обучим, не боись, и сквозь стены проходить станешь, и невидимкой обращаться, и еще там… Мало нас осталось, на всех не хватает. Ты-то, поди, и не знаешь, для чего мы нужны. Мамаша твоя еще помнила, царствие ей небесное, нет-нет, да молочка нальет, слово доброе скажет. Так ты вспомни – когда она чего с рук роняла? Подгорало у ней чего? Не помнишь, то-то. Это, брат, пустяки. Согласишься – еще не тому научишься. Ты сирота, и как ты теперь один будешь свой век куковать? А мы тебе и фамилию другую дадим, против твоей самую героическую – Овцов! А? Звучит?

Михаил Анатольевич Овечкин похолодел.

Человек он был незлобивый и, как часто говорила покойница-мама, бесхарактерный. И только сейчас, к великому своему ужасу, он понял, до чего она была права. Ему представилось, как диковинный посетитель берет его за руку и уводит за собою сквозь стену, а он, взрослый человек с высшим образованием, мужчина, можно сказать, в расцвете сил, не только не сопротивляется, а даже и слова в свою защиту вымолвить не может. Так живо увидел он эту картину, что невольно замахал руками и хрипло выкрикнул:

– Нет!

– Не нравится? – удивился дед. – Ну, как хочешь. Пускай не Овцов. Можешь при своей оставаться. Соглашайся, мил человек. Ученье годков двадцать займет, при твоем-то соображении, ну да ничего. Жить будешь на всем готовом, мы уж о тебе позаботимся…

Михаил Анатольевич, не в силах больше издать ни звука, снова замахал руками. Горло ему сдавил страх, колени сделались ватными. Дед истолковал его жестикуляцию по-своему – заперхал, тоже махнул мохнатой лапой:

– Никто тебя не хватится! Никто и не вспомнит! Не опасайся.

Он спрыгнул со стула на пол.

– Пойдем, что ли? Глянешь, как мы живем, познакомишься…

Овечкин, не помня себя от страха, вскочил на ноги и попятился. Он попытался что-то сказать, но получилось лишь задушенное мычание. Дед вытянул руку и нетерпеливо пошевелил крючковатыми пальцами.

– Пошли!

И тут Михаил Анатольевич от ужаса окончательно утратил рассудок. Он повернулся и слепо ринулся прочь. Руки сами нашарили замок на входной двери, открыли его, и Овечкин, ничего не видя и не соображая, загрохотал вниз по лестнице, гонимый единственно звериным инстинктом, повелевающим искать спасения в бегстве.

* * *

Спасался он так, словно армия домовых наступала на пятки, готовая немедленно уволочь его в свои пенаты, обрядить в красный халат и заставить следить за чужим выкипающим молоком. Мохнатые лапы вот-вот должны были вцепиться ему в спину. Прохожие шарахались по сторонам и тревожно озирались, высматривая, кто же за ним гонится, за таким безобидным с виду человечком в домашних шлепанцах на босу ногу и пузырящихся на коленях тренировочных штанах. Но никто не бежал вслед за Михаилом Анатольевичем в этот поздний вечерний час, тихий и светлый, незаметно переходящий в белую ночь, и ничто, казалось, не могло потревожить покоя праздно прогуливающихся перед сном горожан.

А Овечкин, вероятно, бежал бы до тех пор, пока не упал бы. От участи загнанной лошади спас его ненароком какой-то прохожий, вывернувшийся из-за угла и не успевший отскочить с дороги. Михаил Анатольевич со всего маху врезался в него. Прохожий охнул, но умудрился устоять на ногах и, задиристо вцепившись в Овечкина, вынудил его остановиться. Тот, механически лепеча извинения, оглядывался через плечо с таким ужасом, что прохожий, убедясь в полной его невменяемости, махнул рукой и отпустил бедолагу подобру-поздорову.

Небольшой этот инцидент пошел на пользу Михаилу Анатольевичу, отчасти приведя его в чувство. По крайней мере, он успел понять, что никто за ним не гонится, и уже не побежал далее, а пошел торопливым подпрыгивающим шагом. Несколько раз он еще нервно оглянулся на ходу и, по-прежнему не видя нигде никаких домовых, понемногу вновь обрел способность соображать.

И тогда впал Михаил Анатольевич в сильнейшее замешательство. Случилось что-то такое, чего никак не могло и не должно было случиться. Существо, назвавшее себя домовым, загадочным образом пробралось в запертую квартиру, подстерегло его, наговорило гадостей, оскорбительных для всякого порядочного человека, и в довершение ко всему предложило нечто вовсе несусветное – уйти в племя серой мохнатой нечисти. Михаил Анатольевич мог счесть все это только галлюцинацией. Вообще-то, причины для нервного расстройства у него имелись: усталость и переживания, связанные с похоронами матери, вполне могли породить какое-нибудь неприятное видение. И остановившись на этом предположении за неимением другого, Михаил Анатольевич принялся, как мог, себя успокаивать. Он напьется на ночь брому. Он попросит на работе отпуск на несколько дней, чтобы привести нервы в порядок. Он…

Но тут в памяти его всплыла вдруг сцена недавнего столкновения с прохожим. Михаил Анатольевич отчетливо, как со стороны, услышал свой собственный голос, бормочущий извинения. И снова похолодел. Он не заикался. Совсем. Дефект речи, преследовавший его с самого детства, исчез.

И тогда он понял, что не сможет вернуться сегодня домой. Ни за что. Возможно, домовой и впрямь был всего лишь галлюцинацией. Но галлюцинация эта оказалась способной вылечить его от заикания. А раз так, она, вероятно, могла и увести его за собою неведомо куда и превратить неведомо во что. Михаил Анатольевич не видел в данном случае никакой разницы между объективной реальностью и сумасшествием. Его затрясло от страха, и ноги сами заторопились прочь – подальше от родного дома. Пока он еще все-таки был человеком…

Он не очень понимал, куда идет, и, когда к нему опять вернулась способность соображать, Овечкин обнаружил себя в Таврическом саду. Он узнал пруд и дворец, но даже не удивился, как сюда попал. Ему было не до этого. До Михаила Анатольевича постепенно начала доходить вся безнадежность положения, в котором он очутился. Вернуться домой он не мог. На дворе была ночь. Он выбежал из дому без копейки денег, без документов, в костюме, совершенно непригодном для выхода на работу и неприличном даже для пребывания на улице. Он не захлопнул за собой дверь, убегая. Квартира, стало быть, стоит открытая – заходи кто хочешь, бери что хочешь.

Михаил Анатольевич находился в полной растерянности. Привыкнув за тридцать пять лет своей жизни во всем полагаться на маму, он вдруг оказался лицом к лицу с необходимостью предпринять какое-то действие. И действие, прямо скажем, неординарное. Не мог же он в самом деле вломиться сейчас, среди ночи, к кому-нибудь из немногочисленных своих или маминых знакомых и заявить, что вот, мол, немножко сошел с ума, и поэтому просит заглянуть к нему домой и посмотреть, сидит ли еще там дедушка в красном халате. Бред какой-то…

Увидев в стороне от дорожки скамейку, утопавшую в сиреневых кустах, Михаил Анатольевич машинально направился к ней, присел на краешек и уставился прямо перед собой невидящим взглядом. Что же делать? Может, он и вправду сошел с ума? В таком случае надо обратиться к врачу. Но опять же – какие врачи среди ночи? И за что ему такое несчастье?

Против воли Овечкин начал припоминать подробности галлюцинации. Снова увидел перед собою поросшее серой шерстью лицо деда и услышал его хриплый голос. Как домовой его обозвал? Насекомым?.. Почему это он, Овечкин, насекомое? И даже хуже? Непонятно. Он жил себе, никого не трогал. Ну, может быть, конечно, выдающихся поступков не совершал, так ведь не всякому и дано. Зато не вредил никому… «Никто тебя не хватится! – вспомнил он вдруг дедовы слова. – Никто и не заметит!»

И окончательно расстроился. А ведь и правда. Так оно и есть. Вот он сидит здесь, одинокий, и никто не пожалеет о нем, если случится ему завтра исчезнуть из числа живущих… Сознавать это было чертовски неприятно, и Овечкин, как обычно поступают люди в подобной ситуации, принялся судорожно искать виноватых.

…И не нашел. Более того, неожиданно убедился Михаил Анатольевич, что не может даже толком вспомнить свою жизнь, так оказалась она однообразна и пуста, начиная с самого детства. Почему-то не дружил он с ребятами ни во дворе, ни в школе, не играл в войну. Не искал кладов, не влюблялся. Не ссорился и не дрался. Почему? Ни одного интересного события не мог припомнить Овечкин, ни одного яркого переживания. Вроде бы читал он много – но и прочитанного толком не помнил, потому что впадал обычно над книгой в некоторое оцепенение и не то думал, не то мечтал о чем-то, чего не мог выразить ни словами, ни образами… Так и по улицам ходил, и на работе делал свое нехитрое дело – словно бы в полудреме. Жил он с мамой, и покойная его родительница никогда и ни в чем ему не препятствовала, возможно, даже не подозревая о внутренней апатии сына. Кого винить? Сам… значит, сам проспал всю свою жизнь. Не искал ничьей дружбы и не знал любви. Не нажил врага и не изведал вкуса ни победы, ни поражения. Он и сейчас с удовольствием забылся бы, да только куда уж!..

Так, значит, прав был домовой? Михаил Анатольевич вздрогнул. Спал, и только сегодня, выходит, проснулся?..

Пробуждение оказалось не из приятных. Признав неожиданно для себя правоту домового, Михаил Анатольевич весь съежился и почувствовал, как от стыда заполыхали щеки. Ужас-то какой… Вот сидит он ночью в саду на скамейке и ни малейшего представления не имеет, что ему теперь делать. Разве что пойти и сдаться на милость привидевшейся нечисти, и позволить окончательно растоптать свою человеческую сущность…

Скверным стал для Михаила Анатольевича этот час его жизни. Он познал всю глубину своей никчемности и своего одиночества. Он увидел Овечкина со стороны, как есть, и осудил его со всей строгостью. И не было на земле человека несчастнее Михаила Анатольевича в этот час…

* * *

К реальности его возвратили холод, сырость и жгучие укусы комаров, круживших над ним хищным роем. Несколько раз хлопнув себя по шее, Михаил Анатольевич содрогнулся и беспомощно огляделся по сторонам.

Над кронами деревьев в бледном небе висела огромная серебряная луна. Свет ее смешивался с призрачным мерцающим свечением белой ночи. От этой красоты у Овечкина перехватило дыхание. Никогда прежде не находился он вне дома в столь поздний час и никогда не видел ничего подобного. Даже не знал, что такое бывает. Он медленно повернул голову, стремясь охватить взглядом весь раскинувшийся перед ним ночной пейзаж с темными, посеребренными луной купами деревьев и прозрачной дымкой, стелившейся над полянами. Незнакомое доселе чувство благоговения и тихого восторга наполнило исстрадавшуюся душу, и Михаил Анатольевич на время позабыл о своем горе. Он вдохнул полной грудью прохладный воздух, напитанный ароматами только что расцветшей сирени и прочей молодой зелени сада, и опять затаил дыхание, любуясь этой сказочной ночью.

Однако действительность вновь бессердечно напомнила о себе. И оторвавшись от созерцания, Михаил Анатольевич нагнулся и с несвойственной ему свирепостью прибил комара, впившегося в щиколотку.

Под ногами что-то блеснуло. Он было рассеянно глянул на искорку, а потом, заинтересовавшись, протянул руку и поднял с земли необычный предмет – по-видимому, потерянную каким-то ребенком игрушку.

То был стеклянный кубик с закругленными гранями, свободно умещавшийся в кулаке, но довольно тяжелый. Овечкин взвесил его на ладони и поднес поближе к глазам.

Казалось, кубик был наполнен туманом, медленно движущейся живой дымкой. В самом центре его горела крохотная свеча. Михаил Анатольевич перевернул кубик, но свеча тут же вновь приняла вертикальное положение, только пламя ее чуть-чуть заколебалось.

Сердце у Овечкина отчего-то дрогнуло. Малютка-огонек завораживал. Пока Михаил Анатольевич смотрел в светло озаренную, дышавшую таинственной жизнью глубину кубика, тот, казалось, разросся и занял все пространство перед глазами. Овечкин различил узенькую тропинку, начинавшуюся прямо у его ног, пропадавшую в тумане, вновь появлявшуюся, ведущую к самому огоньку…

Невдалеке послышался чей-то кашель, и, опомнившись, Овечкин зажал кубик в кулаке и выпрямился. Мимо по аллее неторопливо прошел человек в сопровождении огромной лохматой собаки. Овечкин провожал их взглядом, пока они не скрылись из виду, а потом вновь осторожно разжал руку. Свеча горела.

Он вдруг обнаружил, что ему стало гораздо легче дышать. Словно появилась надежда. И сердце его сладко заныло – непостижимым образом чудесная игрушка обещала утешение и сулила новую жизнь, полную интересных и волнующих событий.

Овечкин понял, что не хочет с ней расставаться. Он чувствовал себя растроганным и немножко смешным, когда прятал кубик в карман. Ведет себя, как мальчишка, право…

Однако пора было что-то предпринимать, если он не хотел быть заживо съеденным комарами. Михаил Анатольевич прибил у себя на руке еще несколько этих кусачих тварей и неохотно поднялся со скамейки. Светлые необычные ощущения, испытанные за последние несколько минут, догорели в нем, как только он вспомнил, что идти ему по-прежнему некуда. И Овечкин поплелся к выходу из сада, смутно надеясь на какое-нибудь чудо и нимало не подозревая о том, что в судьбу его уже вмешался могущественный талисман Тамрот – Разрушитель Стен, Поворачиватель Судеб, Магнит для Несбывшегося, из-за которого не одно столетие подряд воевали два королевства. Вмешался и начал действовать.

Глава 2

Почти в это самое время и совсем неподалеку от сада, где провел Михаил Анатольевич ужаснейшие часы своей жизни, по Моховой улице медленно и понуро шли трое мужчин и одна женщина. С виду они как будто ничем не отличались от обычных прохожих, и только очень внимательный взгляд мог заметить в их внешности некую странность. Что-то вроде того, как безошибочно узнается гражданин другой страны – то ли по походке, то ли по пуговицам.

Друг с другом эти четверо не разговаривали, брели молча и так же молча остановились посреди улицы. Женщина порылась в сумке и вынула оттуда кожаный мешочек, накрепко стянутый шнуром. Некоторое время она возилась с узлами, а спутники ее терпеливо ждали. Наконец она вытряхнула на ладонь маленький стеклянный кубик, внутри которого горела крохотная искорка, подняла голову и обвела взглядом мужчин. Двое чуть заметно кивнули, а третий сделал шаг назад.

– Я остаюсь, – сказал он хриплым голосом и откашлялся.

Это был пожилой, лысоватый человек невысокого роста, с ястребиным носом и узким тонкогубым ртом. Он сунул руки в карманы и с вызовом обвел взглядом остальных членов компании.

– Почему? – удивленно спросил высокий молодой красавец со светлыми волосами до плеч. – Что случилось, Доркин?

– И ты еще спрашиваешь, Лен? – тот, кого назвали Доркином, вскинул голову еще выше. – Что я скажу своему королю?

– А мы что скажем?

Третий мужчина, старик с окладистой седой бородой, укоризненно покачал головой.

– Так не годится, Баламут. Вместе делали дело, вместе и ответ держать.

– Я не об этом, – сказал Доркин и умолк.

Некоторое время все молчали, словно ожидая чего-то. Потом заговорила женщина, возраст которой было невозможно определить, а внешность была такова, что второй раз ей в лицо смотреть не хотелось:

– Не будем терять времени. Король ждет. Если он хочет остаться, пусть остается.

Она вытянула перед собой руку с кубиком.

– Подожди, Де Вайле, – торопливо сказал молодой блондин. – Как же он… как же ты останешься, Баламут? Без защиты и помощи… ты ведь уже не сможешь вернуться домой!

– Я и не вернусь. Один, во всяком случае.

– Пусть остается, – нетерпеливо повторила женщина. – Одним шутом на свете больше, одним меньше – какая разница? Идемте же!

Тут вмешался старик:

– Не злись, Де Вайле. Я и сам сначала неправильно его понял. Но Доркин не трус. Король доверяет ему больше, чем нам вместе взятым. Каково ему будет глядеть в глаза…

– Не лезь в мою душу, Гиб Гэлах, – оскалился тот. – Я не просил тебя об этом. Идите и оставьте меня. Я не собираюсь сдаваться.

Взгляды троих его спутников приковались к нему одинаково напряженно, но с разным выражением. Женщина смотрела чуть ли не с ненавистью. Молодой как будто колебался, не остаться ли и ему тоже. А глаза старика вдруг стали вдохновенно-отрешенными, словно он глядел сквозь Доркина в неведомое темное будущее. Доркин же отвечал всем взглядом, полным насмешливого вызова.

– Пусть будет так, – сказал наконец старик. – Может статься, тебе повезет. Во всяком случае, я вижу помощника и друга, он недалеко. Удачи тебе. Прощай.

Вызов в глазах Доркина угас. Он прищурился, криво усмехнулся.

– Спасибо. Прощайте.

Блондин крепко пожал ему руку, а женщина отвернулась. Еще мгновение они стояли перед ним, затем вошли в ближайшую подворотню. В руке Де Вайле ослепительно воссиял стеклянный кубик, озарив молнией каменные стены, и все трое исчезли с глаз, как не бывали.

* * *

За околицей пограничной деревушки их ждали оседланные кони, которых стерег малолетний сынишка пастуха. Отказавшись от четвертой лошади и расплатившись с мальчуганом, двое мужчин и женщина вскочили в седла и стремительным галопом понеслись прочь от границы навстречу медленно занимавшейся утренней заре.

Они скакали без отдыха двое суток, лишь несколько раз меняли лошадей на постоялых дворах и пользовались этими краткими минутами, чтобы немного подкрепиться. На рассвете третьего дня они прибыли в столицу Айрелойна. Подъехав к королевскому дворцу, спешились, старик показал страже перстень, который был у него на руке. Все трое, будучи незамедлительно пропущены, поднялись по парадной лестнице и направились к королевским покоям. Они нигде не задерживались, коротко кивая в ответ на приветствия придворных, словно торопились покончить наконец с тягостной обязанностью и принять заслуженный приговор.

Король Фенвик прервал военный совет, едва к нему подошел стражник с заветным перстнем в руке. Он велел собравшимся ждать и почти бегом покинул зал через боковую дверь. Там, в маленьком кабинете для конфиденциальных встреч, он увидел своих посланцев и, не здороваясь, спросил:

– Где?

Посланцы низко опустили головы. Затем старик выступил вперед и сказал, не поднимая головы:

– Мой господин… наша миссия не увенчалась успехом. Мы выследили даморов и переловили их всех по одному. Ни при ком из них не оказалось талисмана, и никто из них не сказал, где они спрятали принцессу. Последний, Магид – один из торговых советников короля Дамора – смеялся над нами, умирая. Он принял яд, чтобы не достаться нам живым.

Король Айрелойна, русобородый великан богатырского сложения, зажмурился, словно от сильной боли.

– Как это может быть, – сказал он сквозь зубы. – Они…

– Мой господин, – поспешно перебил его Гиб Гэлах, – мы считаем, что нам известны не все члены предательской группировки. Кто-то из них еще жив и владеет талисманом и принцессой. Ведь кто-то же должен воспользоваться плодами заговора, иначе вся затея теряет смысл!

– И что ты думаешь по этому поводу? – глухо спросил король.

– Я полагаю, что глава заговора пребывает в Даморе.

– И кто же это?

Старик развел руками.

– Нужно опять засылать в Дамор наших людей…

Король устремил на него тяжелый взгляд.

– Как ты себе это представляешь, Гиб Гэлах? Ты, провидец? Война начнется не сегодня-завтра, и, боюсь, это будет последняя наша война с Дамором. Король Редрик никогда не отличался миролюбивым нравом, а сейчас к тому же право на его стороне. Мы нарушили договор, и кто, скажи на милость, сможет убедить его в том, что это не наша вина? Где у нас доказательства, что принцессу Маэлиналь и талисман похитили его же люди? Он знает одно – мы не сдержали слова. О каких лазутчиках ты говоришь? Я каждый день с ужасом жду, что он пришлет мне головы моих послов. И это будет конец всему. А моя дочь…

Король вдруг осекся.

– Где Баламут? Он что… погиб?

– Нет, мой господин. Он… Вопреки очевидной безнадежности, он решил продолжать поиски в том мире. Но мы уверены, что принцессы там нет…

– Что? Он остался там?!

– Да.

– Чтоб вы провалились! – в сердцах сказал король и ударил кулаком по столу. – Единственный, кто мне нужен среди этого стада баранов… отправляйтесь за ним! Верните его! Скажите ему, что поздно уже искать мою девочку… надо спасать королевство!

– Государь, – нервно заговорил молодой блондин, – боюсь, мы уже не сможем его найти. Этот мир… мы побывали всего лишь в одном городе, но там было страшнее, чем в самых глухих окраинных дебрях Данелойна!..

– Я ничего не хочу знать, – угрожающе сказал король. – Верните мне Доркина или сгиньте сами. Все твои песни, Лен, и все твои прорицанья, Гиб Гэлах, и все твои колдовские чары, Де Вайле, не стоят одного его мудрого совета! И если королевству айров суждена гибель в этой последней войне, я хочу, чтобы Доркин сражался рядом со мною и чтобы именно он закрыл мне глаза!

Он отвернулся. Немного помолчал, пытаясь взять себя в руки, и закончил:

– Пусть так. Если не найдете Баламута, не возвращайтесь. Сберегите талисман. Пусть хотя бы Камелон не достанется врагу. Ступайте.

– Два слова, мой господин, – тихо сказала Де Вайле, державшаяся до сих пор за спинами мужчин. – До того, как Баламут изъявил желание остаться на Земле, он собирался дать вашему величеству совет. Вот он – попробуйте оттянуть начало военных действий. Начните переговоры по поводу младшей принцессы. Намекните, что во имя мира вы согласны даже расстаться с Камелоном. Если король Редрик поверит, у нас будет в запасе несколько лет. Ведь принцесса Альтиу еще мала…

Король слушал ее, светлея лицом.

– Ну, разве не умница этот Доркин! – воскликнул он. – Клянусь честью, сам бы я не додумался до такого! Несколько лет – это очень много, можно будет, по крайней мере, как следует подготовиться к войне. Помнится, ты говорил, Гиб Гэлах, что у землян есть оружие, какое нам и не снилось?.. Ступайте! Отыщите Доркина, и пусть он придумает способ приобрести у них это оружие. Идите вдвоем с Де Вайле, а ты, Лен, останешься. Раз тебе так страшно в чужом мире, я дам тебе поручение попроще. Ты поедешь послом в Дамор, да, именно ты, сладкоголосый мой птенчик, и ты будешь заливаться соловьем, но уговоришь короля принять принцессу Альтиу вместо Маэлиналь, и ты заставишь его поверить, что я могу отдать в приданое даже столь желанный ему Камелон! И если в случае неудачи он пришлет мне твою голову, уж поверь, я не расстроюсь!

* * *

Баламут Доркин, любимый советник короля айров, здорово надрался в ту ночь, когда остался один на Земле, и вот как это произошло.

Когда его спутники исчезли, перейдя в Данелойн, он обвел глазами темные громады каменных домов бесконечно чужого и чуждого города, и сердце у него впервые дрогнуло. Кажется, он и впрямь взвалил на себя непосильную задачу… деньги Данелойна не значили здесь ничего, опыт и знания его вряд ли были применимы в незнакомом мире, и отныне он был всего лишь нищим бродягой. Но, в конце концов, он был еще и воином. И вроде как мудрецом…

Он не успел задуматься о дальнейших своих действиях, когда откуда-то сверху донесся приглушенный голос:

– Эй… Доркин! Я правильно расслышал твое имя, мой юный друг?

Баламут задрал голову и увидел старца, сидевшего на окне в третьем этаже, свесив наружу босые ноги. Вокруг лица его облаком клубились седые локоны и борода, придавая старичку вид весьма задорный.

Королевскому шуту он понравился с первого взгляда.

– Правильно, достопочтенный. Баламут Доркин, к твоим услугам.

Голос его больше не был хриплым и прозвучал в тишине спящей улицы звонко и весело.

– Я подслушивал вашу прощальную беседу, – объявил старец сверху, – но что-то не понял, из какого мира вы сюда пришли. Не будешь ли ты так любезен назвать мне его?

Доркин приподнял бровь.

– Прежде я хотел бы узнать, кто ты такой и по какому праву задаешь мне подобный вопрос!

– Ну, если ты возьмешь на себя труд подняться в мой дом, я только рад буду побеседовать с тобою, – старец поболтал босыми ногами. – Сдается мне, нынче ночью тебе ой как нужна крыша над головой. Да и фляга доброго вина не помешает…

Баламут тут же почувствовал, как у него пересохло в горле. В людях он разбирался и потому сомнений сейчас не испытывал никаких.

– Укажи мне путь, достопочтенный старец, и я с радостью поднимусь к тебе.

Тот проворно перекинул ноги через подоконник и скрылся из виду. Через секунду снова появился и спустил Баламуту веревочную лестницу.

– Так будет быстрей, – объяснил он, – чем рассказывать про черные ходы и кодовые замки.

Доркин развеселился. Подняться по веревочной лестнице на третий этаж было делом нехитрым, и вскоре он уже стоял перед забавным старичком в его обиталище и оценивал обстановку.

Комната была небольшая, но уютная, с гладко выскобленным деревянным полом, украшенная шпалерами по стенам и обставленная простой, добротной мебелью. Ничего такого, чего нельзя было бы встретить и в Данелойне. На столе все было уже приготовлено к приему гостя – горел канделябр в три свечи, стояла бутылка вина с двумя бокалами почетной стражи по бокам, а блюдо со свежими фруктами словно только что сошло с натюрморта кого-нибудь из старых голландцев. Про голландцев, правда, Доркин ничего не знал, но живописность оценил.

Два деревянных кресла, обитых кожей, поджидали сотрапезников, а в углу комнаты запасливый глаз Баламута приметил вполне приемлемое для усталого путника ложе, на котором уже имелись подушка и одеяло.

– Прошу, – сказал старец и прошлепал босыми ногами к столу.

Доркин охотно последовал за ним.

– Нынче меня зовут Босоногий колдун, – хозяин разлил вино по бокалам и придирчиво поглядел на свет сквозь алое зарево. – Для друзей – Степаныч.

Баламут кивнул и поднял свой бокал.

– Почему ты спросил меня, почтеннейший, из какого я мира? Тебе известно, что существуют и другие миры?

– А то! – весело ответил босоногий колдун Степаныч. – Выпьем же за их процветание!

Чокнулись и выпили. Вино оказалось крепчайшим и обожгло, как огонь, но Баламут был этому только рад. Рядом со странным колдуном он чувствовал себя удивительно спокойно. А поскольку интуиция его еще никогда не подводила, стало быть, можно было позволить себе расслабиться и отдохнуть, пожалуй, впервые с того дня, как исчезла принцесса.

– Я из Данелойна, – сказал он, допив вино и отдышавшись. – Слыхал о таком?

– Возможно. И как же вы пробрались сюда? Чем пробивали стену?

– Какую?

– Ясно, – сказал Степаныч. – Не будем об этом. Я вижу, ты в затруднении, мой юный друг. Могу ли я чем-нибудь помочь тебе в качестве непревзойденного колдуна?

«Юный друг» потер лысину, обрамленную остатками черных жестких волос. Старец нравился ему все больше и больше.

– Выпьем еще, – предложил Баламут. – Это длинная история, а я, признаться, устал, как собака. И затруднение мое так велико, что я не знаю даже, с чего начать.

Старец тут же налил еще. Пламя свечей колыхнулось и вновь успокоилось.

– Начни, с чего сердце просит. Так оно верней…

Доркин подтащил к себе гроздь винограда и принялся кидать в рот по ягодке.

– Странный ты человек, колдун, – сказал он. Второй бокал ударил ему в голову так, что кресло под ним сдвинулось с места и принялось тихо плавать в воздухе. – Не ожидал я встретить в чужом мире столь родственную душу. Бывает, однако…

– Вижу, – с проницательным видом заметил старик, – что для того, чтобы развязать тебе язык, вина понадобится немало.

Баламут посмотрел на него долгим проникновенным взором.

– Ты заговорил о сердце, колдун… я сам сомневаюсь иногда в том, что оно у меня есть. Но, видно, я становлюсь стар. Сегодня я чувствую, что его у меня даже слишком много.

Колдун без промедления наполнил бокалы в третий раз.

– Не знаю, почему, – сказал Баламут, чувствуя, что красноречие переполняет его, а старик этот ему дороже брата, – но в доме у тебя я сделался мягким, как воск. Ты напоминаешь мне святого отца-нефелинца, которого я повстречал однажды в час своей великой печали. Он, как и ты, видел насквозь мое сердце и знал не хуже тебя, что требуется в такой час слабому человеку. А человек слаб… В первый и последний раз в жизни рыдал я тогда у него на груди и никогда не сожалел об этом. Таков уж он был!

Бокалы наполнились и опустели в четвертый раз, и Баламута наконец прорвало. Вино действительно оказалось очень крепким.

– Сердце… Колдун, я любил принцессу Май, когда еще трехлетней крохой качал ее на своем колене и позволял дергать себя за нос. Я хлюпал носом от умиления, когда в семь лет она уже проявляла подлинное королевское величие, отдавая приказания. И я едва не лишился чувств, когда увидел принцессу по возвращении ее из морантанского монастыря… ей было семнадцать, и она уже научилась всему, что должна знать девушка из королевского рода. Нет и не будет второй такой принцессы на свете, как несравненная Маэлиналь, воплощение всех мужских грез. Ты понимаешь меня, колдун?.. Я полюбил впервые в жизни. Но что об этом говорить? Я был для нее как второй отец, и даже больше, потому что король всегда слишком занят, а чем еще заниматься королевскому шуту, как не развлекать его домочадцев? Я бы с восторгом отдал жизнь, чтобы отвести от нее малейшую неприятность. Но даже я не сумел ее уберечь… Слушай же, колдун, теперь я расскажу всю историю с самого начала.

Лет триста тому назад побывал у нас в Айрелойне какой-то заезжий маг. Силы, по слухам, он был необыкновенной – вызывал и прекращал дожди, исцелял мертвых, и даже комаров, говорят, при нем не водилось во всем нашем королевстве. Уезжая, он оставил в подарок тогдашнему королю айров два чудесных талисмана – Камелон и Тамрот. Оба они позволяют проходить в другие миры, оба лечат больные души и делают трусов героями, и разница между ними лишь в том, что Тамрот-Поворачиватель притягивает удачу, а Камелон-Устроитель помогает ее сохранить. Достойная пара. Но они не принесли настоящего счастья нашему королевству. Да будет тебе известно, колдун, что наш мир, называемый Данелойн, Яблоневый Сад, разделен на две части, два суверенных государства – Айрелойн, то бишь земля айров, и Дамор, владенье даморов. Так разделили когда-то Яблоневый Сад два брата, Айр и Дамор, пришедшие невесть откуда в эту цветущую и безлюдную землю по велению Божию. Разделили и расплодились, и потомки их жили по-добрососедски не одну тысячу лет, пока черт не принес этого мага с его талисманами. Король Дамора прослышал о Камелоне и Тамроте и возжелал хотя бы один из них, а король Айрелойна не захотел поделиться. И разгорелась смертельная вражда, и с тех пор каждый новый король Дамора пытался отобрать талисманы у айров, но удача всегда была на нашей стороне – что не мешало литься потокам крови как с той, так и с другой стороны примерно каждые двадцать пять лет. Нынешнему же королю нашему, благородному Фенвику, Господь даровал изрядный разум. И захотел Фенвик положить конец кровопролитиям. Он обручил свою старшую дочь, принцессу Маэлиналь, с сыном даморского короля и в приданое ей положил один из талисманов, бесценный Тамрот, притягивающий удачу. Был общий праздник, и весь Данелойн ликовал. Не знаю, ликовала ли принцесса Май, но она послушная дочь и настоящая принцесса. Мне ли не знать, что тем, кто принадлежит к королевскому роду, не положено иметь сердце! Тем, кто близок к королям, оно тоже ни к чему. Я – потомственный шут, колдун; мой отец и дед, и прадед были королевскими шутами. Но я решил пресечь эту преемственность. Я не родил сына, чтобы он стал следующим королевским шутом. О, когда-то моя шевелюра была густа, на щеках играл румянец, и любая придворная дама становилась моей, стоило только подмигнуть! Я наплодил немало детей, колдун, но матери их все были замужними дамами, и мои отпрыски носят теперь громкие имена. Своего же имени я не дал и не дам никому… Однако я отвлекся. Так вот, колдун, когда до бракосочетания принцессы Май оставалось всего несколько месяцев, она исчезла. Ее украли вместе с ее приданым, чертовым талисманом. Еще до того как разразился скандал, нам удалось выяснить, что это дело рук нескольких именитых даморов, привыкших наживаться на междоусобных войнах. Им не нужен мир, не нужна принцесса, не нужен Тамрот. Им нужны только деньги. Мы выследили их – пути вели в ваш мир, на Землю, в этот самый город. Они прошли сюда с помощью Тамрота и где-то надежно спрятали и его, и принцессу. Мы разыскали их всех по одному… не буду говорить, что с ними стало, но даже под угрозой смерти никто не сказал нам, где принцесса. Посланцы короля айров отправились в обратный путь ни с чем. А я остался. Может быть, я не прав, колдун. Но в Данелойне вот-вот вспыхнет война. Правитель даморов не верит в исчезновение невесты своего сына. Он считает, что наш король пожадничал и передумал. Сила же айров ослабела с утратой одного из талисманов, да и, честно признаться, воины наши слишком привыкли рассчитывать на поддержку волшебства, чтобы оставаться хорошими воинами. Нужно найти и вернуть принцессу Май и ее приданое, иначе гибель ждет айров, весь наш прекрасный и чудесный Айрелойн. И каким-то шестым чувством я знаю, колдун, что принцесса все-таки где-то здесь. Где-то рядом. Хотя мудрейший из советников короля, провидец Гиб Гэлах считает, что ее прячут в Даморе, а сюда нас просто заманили, чтобы сбить со следа. Вот тебе моя история, колдун, вот тебе мое затруднение. Что скажешь?

– Нетрудно ответить, – сказал босоногий старец, почесывая бороду. Лицо его то расплывалось перед глазами окончательно захмелевшего Доркина, неоднократно прикладывавшегося к бокалу на протяжении рассказа, то вновь становилось четким, то вовсе исчезало. Баламут встряхнул головой, пытаясь удержать его в фокусе, и вытаращил глаза.

– Да будет тебе ведомо, – продолжал между тем колдун, – что я и есть тот проклятый маг, который занес в ваш Данелойн талисманы. Я тогда увлекался их изготовлением… славные получались вещицы! Да… не думал я, что может разгореться такой сыр-бор!

– Ты? – Доркин таращил глаза уже непроизвольно. – Как это… триста лет назад?

– Ну и что ж, что триста лет, – раздраженно ответил старец. – Велика важность! Помолчи, дай подумать. В некотором роде я в ответе за случившееся в Данелойне. Вот что, Баламут, глотни-ка еще вина да ложись спать. Утром потолкуем. Озадачил ты меня. Одно скажу – помочь тебе я просто обязан…

Далее Баламут Доркин не помнил ничего – ни как выпил еще вина, ни как добрался до постели. Сознание покинуло его, и весь остаток ночи гулял он с принцессой Маэлиналь по зеленым лугам королевских угодий, беседуя о принципах изящного стихосложения и о достоинствах песен молодого поэта, недавно появившегося при дворе и прозванного Соловьем Леном.

Глава 3

Голова у Михаила Анатольевича Овечкина кружилась от переутомления. Он и вправду пережил и передумал за сегодняшний вечер едва ли не больше, чем за всю предыдущую жизнь. Мысли путались, и хотелось ему прилечь под какой-нибудь кустик, да и заснуть, а завтра проснуться в своей постели… и забыть все случившееся, как страшный сон. Однако он понимал, что это невозможно, что никогда уже не забудет он неприятного открытия, сделанного о самом себе.

И возроптал Михаил Анатольевич. Почему это одним людям достается бурный темперамент и яркая, живая жизнь, а ему, Овечкину, выпало на долю этакое оцепенение? Кто и зачем сотворил его таким – никаким? Неужели Господь Бог? Ну, и зачем Ему такой Овечкин? Который сам себе противен? Который сам себе не нужен?

Занятый этими почти бунтарскими и горькими мыслями, он не сразу заметил, что идет что-то уж слишком долго, а выхода из сада все не видать и не видать. Только когда сад, напротив, сделался совсем глухим и запущенным, остановился Михаил Анатольевич и огляделся. И увидел, что дорожка у него под ногами – не дорожка вовсе, а тропка, и никаких ворот поблизости в помине нет. Решив, что по рассеянности незаметно сошел с главной аллеи, Михаил Анатольевич недолго думая повернулся и зашагал обратно.

Тут в глаза ему бросилось, что небеса странно потемнели. Но он не придал этому особого значения и забеспокоился лишь тогда, когда тропинка, по которой он шел, окончательно пропала в траве, а впереди стеною поднялись непролазные заросли. При том сумерки сгущались прямо на глазах.

Михаил Анатольевич снова остановился и тревожно огляделся по сторонам. И ему сделалось очень не по себе. Никогда не подозревал он, что в Таврическом саду есть такие глухие уголки. Прямо-таки лес. И нигде ни огонька. Гроза, что ли, надвигается, что так темно?

Он поднял голову к небу и заморгал глазами. В небесах было черным-черно, и в бархатной глубине их россыпью сверкали крупные, низкие, как на юге, звезды. Что за чертовщина? Ведь белые же ночи, июнь месяц! А луна куда подевалась? Он опустил взгляд на грешную землю и остолбенел окончательно.

В темноте уже и леса… то есть сада не было видно, только ветерок слегка шелестел листвою. Овечкин, затаив дыхание, прислушался и ничего, кроме этого шелеста и стука собственного сердца, не услышал. Да что же это такое? Не так уж велик Таврический сад, чтобы не было слышно шума проезжающих мимо машин, и не так уж густ, чтобы не разглядеть хотя бы даже из самой его середины каких-нибудь городских огней!

– У-гу, – раздалось вдруг в темноте, довольно-таки близко, и Михаил Анатольевич подпрыгнул от неожиданности. Филин?!

– У-гу…

«Ну вот, – подумал он нервно, – наверное, я уже упал куда-нибудь под кустик и сплю. А каких еще снов, кроме кошмаров, можно ожидать после сегодняшнего? Если все это, конечно, не козни домового…»

Последняя мысль заставила его судорожно затоптаться на месте. Что делать? Бежать? – так ни зги не видно. Звать на помощь? Кого? И напряженно щурясь, всмотрелся Михаил Анатольевич еще раз в непроглядную тьму, окружавшую его со всех сторон.

Вдали, за деревьями, мелькнул огонек. Вроде бы. Но и этого оказалось достаточно, чтобы Овечкин испытал несказанное облегчение и ринулся на свет, не разбирая дороги.

…Не знал, не знал он, что в Таврическом саду встречаются такие заросли. Под ногами с треском ломались сухие сучья, кусты вцеплялись в одежду, в лицо то и дело лезли косматые колючие еловые лапы, осыпая его каким-то сором и залепляя глаза паутиной. Но огонек приближался. И когда Михаил Анатольевич подобрался достаточно близко, чтобы разглядеть наконец, что это за огонек, он снова ощутил головокружение и легкую дурноту и остановился.

То был костер. Довольно большой, в половину человеческого роста. Горел он весело, звонко постреливал искрами и освещал, как положено костру, вполне приличное пространство вокруг себя. Но что это было за пространство?!

Сомнений не оставалось никаких – Михаил Анатольевич находился в глухом лесу. Костер был разведен на маленькой укромной поляне, окруженной вековыми елями. И – никого рядом.

Впрочем, нет. Михаил Анатольевич крепко зажмурился, надеясь отогнать наваждение, и вновь нерешительно открыл глаза.

Возле костра сидел некто. Чем дольше Овечкин всматривался в него, тем больше различал деталей, словно бы на глазах у него проявлялась фотография, – высокие болотные сапоги, брезентовый плащ с откинутым на спину капюшоном, копна темных спутанных волос, ружье за плечами… Только лица никак не мог разглядеть Михаил Анатольевич, как будто его скрывала тень, хотя сидел человек лицом к костру.

И негромко разговаривал с кем-то. До слуха Овечкина донесся его глуховатый голос, а вслед за тем – раскатистый смех, которому вторил серебряный колокольчик. И Михаил Анатольевич на мгновение снова крепко зажмурился – из костра неожиданно высунулось нечто, похожее на огненный язык, метнувшийся в сторону, и у этого нечто были пара огненных рук и точеная, изящная ящеричья голова, украшенная глазами, горевшими, как драгоценные камни, и ярче пламени. Это-то существо и издавало звуки, напоминавшие звон колокольчика. Оно встряхнуло сложенными вместе руками и выронило два мелких камушка, покатившихся по земле огненными светляками.

Человек в брезентовом плаще нагнул кудлатую голову и негромко произнес несколько слов. После чего ящерица подхватила с земли то, что выронила, и откинулась обратно в огонь. И заплясала в нем, почти неотличимая от пламени. А человек вдруг повернул свое сокрытое вечной тенью лицо в ту сторону, где оцепенело безмолвствовал среди вековых елей Михаил Анатольевич.

– Выходи, путник, – сказал он, слегка повысив голос. – Если ты пришел с миром, то и мы не причиним тебе зла.

Овечкин не сразу понял, что обращаются к нему. А поняв, на негнущихся ногах покорно вышел на поляну и остановился в нескольких шагах от костра, обреченно глядя на того, кто его позвал.

– Не бойся, – продолжал тот, – садись. Ты голоден, устал, хочешь пить?

Он протянул к Михаилу Анатольевичу пустую ладонь, и тот уже почти без удивления увидел, как на ладони этой из ничего возникает фляга, обычная алюминиевая охотничья фляга в кожаной обмотке.

– Глотни-ка, – предложил человек без лица, и Михаил Анатольевич подчинился.

На вкус это был коньяк. Овечкин поперхнулся на первом же глотке, вернул флягу хозяину и, кашляя и вытирая рот рукою, опустился на землю возле костра.

Голова у него кружилась. Страшный сон продолжался. Но Михаил Анатольевич уже понял, что никуда ему не деться из цепких лап сумасшествия, и измученный рассудок его окончательно отринул возможность найти происходящему хоть какое-то объяснение. Оставалось принимать все как есть. Как должное.

– Спасибо, – смиренно сказал Овечкин. – Мне уже лучше.

Охотник – или кто он там был – кивнул, закрутил крышку фляги, и та растаяла у него в руках.

Из костра на Михаила Анатольевича безмолвно взирала огненная ящерица, поднимаясь и опускаясь вместе с пламенем, словно качаясь на волнах. Овечкин робко улыбнулся ей, и рот ящерицы немедленно растянулся в подобии улыбки.

– Что за беда загнала тебя, человек, в самое сердце Муромских лесов в такое глухое время? – спросил охотник. Тихий голос его звучал участливо, но Михаил Анатольевич вздрогнул. Муромских лесов?

– Не знаю, – растерянно ответил он, моргая глазами. – Я не знаю, как я сюда попал. А вы… кто такие?

– Мы? – Охотник хмыкнул. – Мы – Стража. Это Пэк, – он повел рукою в сторону костра, и ящерица комично поклонилась. – А меня зови просто Ловчим.

– Это саламандра? – с любопытством спросил Овечкин, глядя на Пэка.

– Разумеется. А я – призрак, если тебе интересно.

– А-а-а, – протянул Михаил Анатольевич с таким видом, словно уж теперь ему все стало ясно. – А я – Овечкин. Библиотекарь.

И засмеялся. Сначала тихо, а потом все громче и громче. Может, это подействовал коньяк, а может, просто начиналась истерика, но ему вдруг показалось ужасно смешным, что в самом сердце Муромских лесов сидят себе у костра саламандра, призрак и библиотекарь. Он смеялся и никак не мог остановиться. Недоумение, появившееся на лицах стражников, охранявших в этих дебрях неведомо что, лишь усугубило его неуместное веселье. Лес отвечал гулким эхом. Ловчий переглянулся с Пэком и вновь извлек из ниоткуда свою волшебную флягу.

– Спасибо, не нужно, – сквозь смех выговорил Михаил Анатольевич, кое-как успокаиваясь. И страх почему-то покинул его совершенно, осталась лишь легкая нервная дрожь где-то в глубине существа, как предчувствие и предостережение. – Вы позволите мне посидеть с вами до утра? А то, боюсь, в темноте мне не выйти из этих ваших лесов.

Он подавил грозивший снова прорваться смех и с надеждой взглянул на Ловчего.

– Позволим, – вдруг подал голос Пэк, приближая к самой границе огня свое точеное личико с горящими глазами. – Хоть всю жизнь!

Голосок у него оказался тонкий, но вполне человеческий, как у ребенка.

– Если тебе не надоест, конечно, – добавил он и ухмыльнулся. – У нас тут бывает скучновато. Такие веселые путники, как ты, забредают редко. В основном, шарахаются от нас или начинают ныть о своих несчастьях, полагая разжалобить…

– Но, но, – предостерегающе сказал человек без лица. – Не распускай язык. Наш гость забрел сюда случайно. Не хочешь ли ты, Овечкин, перекусить, к примеру?

– Нет, – ответил Михаил Анатольевич и улыбнулся. Улыбка ему удивительно шла, придавая невыразительному лицу какое-то простодушное обаяние. Только Овечкин этого не знал. – Я бы, пожалуй, все-таки выпил еще глоточек.

Есть он и вправду не хотел, хотя нынче вечером усилиями домового яичница, поджаренная им себе на ужин, так и осталась нетронутой. Вот отдохнуть, поспать действительно не помешало бы… но ему вдруг стало жаль расставаться с этим сном. Он внимательно следил за тем, как на ладони Ловчего опять возникает из ничего фляга, как движутся тонкие белые пальцы призрака, отвинчивая крышку… Жар от костра приятно согревал, и совсем не хотелось думать о том, что будет дальше. Так и сидел бы здесь, действительно, всю жизнь…

– А куда ты пойдешь утром? – спросил Пэк, раскачиваясь в огне.

– Не знаю, – неохотно ответил Овечкин, принимая у Ловчего флягу.

Второй глоток прошел значительно легче, согрел тело и душу, прояснил мысли. Спать расхотелось. Захотелось говорить.

– А можно спросить, что вы тут охраняете? – полюбопытствовал Михаил Анатольевич, оглядываясь на ели, окружавшие поляну со всех сторон.

– То, что тебе не нужно, – сурово ответил призрак. – Ты ведь пришел сюда случайно, как ты сказал? Тебя не прислала Лесная ведьма и не привел цвет папоротника. Случайно… хотя ты не выглядишь ни бродягой, ни миджнуром – обезумевшим от любви юношей из восточных сказаний. Кто же ты, Овечкин?

– Я не хочу говорить об этом, – нахмурился Михаил Анатольевич.

– Почему?

– Ну… потому что мне неприятно.

Ему и в самом деле не хотелось вспоминать о часах, проведенных на скамейке в Таврическом саду. И о бездарности собственной жизни… Но Ловчий явно остался неудовлетворен таким ответом, и Михаил Анатольевич поискал и, к своему удивлению, нашел слова, объяснившие ему самому, что он чувствовал.

– Я не хочу возвращаться к прошлому, – сказал он. – Не хочу возвращаться к себе, каким я был.

И умолк, глядя в тень, скрывавшую лицо призрака. Ловчий помедлил и кивнул.

Какое-то время они молчали. В голове у Овечкина звенела пустота, и он бездумно глядел в костер, на завораживающе плавные движения огненного Пэка.

– А мне это непонятно, – сказал вдруг Пэк. – Послушай, смертный… до утра далеко! У тебя есть тайна, и я умираю от любопытства. У нас тоже есть тайна. Давай сыграем в кости?! Твоя тайна против нашей, идет?

Михаил Анатольевич только собрался отрицательно покачать головой, как оживился и Ловчий.

– Скоротаем время, – он потер руки. – Ставки велики, но тем интересней. Соглашайся, Овечкин! Кто будет метать – ты, Пэк, или я?

– Ты, – ответствовала саламандра и легким изящным движением пятипалой ручки, так похожей на человеческую, выбросила из огня два пылавших, словно раскаленные угли, кубика. Ловчий подхватил их на лету. – А то наш гость, пожалуй, обожжется, принимая кости из моих рук!

– Итак, – объявил призрак, – если ты, Овечкин, проиграешь, ты расскажешь нам, почему так не любишь свое прошлое. А если проиграю я, ты узнаешь, что мы здесь охраняем.

Михаил Анатольевич еще колебался. Но глаза Пэка заполыхали азартом, а у Ловчего от предвкушения стали даже, кажется, прорисовываться какие-то черты лица… ему не захотелось огорчать их своим отказом.

– Ладно, – сказал он. – Только объясните мне, как это делается. Я никогда не играл в кости.

– Проще пареной репы, – весело отвечал Ловчий. – Гляди – встряхиваешь их вот так и бросаешь.

Он разжал руки. Огненные кубики покатились по земле, постепенно тускнея, и остановились у ног Овечкина.

– Тройка и четверка – итого семь, – сказал призрак. – У кого выпадет больше, тот и выиграл.

Он нагнулся и быстрым движением подобрал кости с земли.

– Странный ты человек, Овечкин. Как можно этого не знать? Ну, ладно, теперь играем…

На сей раз у Ловчего выпало одиннадцать очков. Пэк захихикал, и кости, еще теплые, шелковистые на ощупь, перешли в руки Овечкина, не понимавшего пока, что он может считать себя практически проигравшим. Однако он вдруг заволновался. Старательно проделал всю процедуру и…

– Две шестерки, – пораженно сказал Ловчий.

Пэк замер было, а потом порывисто высунулся из огня, дабы убедиться собственными глазами.

– Не может такого быть, – с негодованием сказал он. – Ты сжульничал, Овечкин!

– Я? – растерялся Михаил Анатольевич. – Как это… я никогда…

– Слышали уже!

Пэк подхватил кости с земли и скрылся в пламени.

– Не знаю как, но сжульничал, – сердито пробормотал он, придирчиво рассматривая кубики со всех сторон.

Овечкин в смятении посмотрел на Ловчего.

– Вы тоже так считаете? Вы же видели – я сделал все так, как вы показали!

– Может быть, – со странной интонацией в голосе протянул тот. – А может, и нет. Видишь ли, смертный… – он прервался, не договорив. – Давай-ка сыграем еще раз!

– Как хотите…

Пэк, надувшись, отдал Ловчему кости, снова налившиеся огнем, и с подозрением вперился в Овечкина.

Бросили еще по разу. У призрака выпало десять очков, а у Михаила Анатольевича – опять двенадцать.

– Так, – в один голос сказали саламандра и призрак, и оба уставились на Овечкина весьма недобрыми взглядами.

Михаил Анатольевич вздрогнул. Предчувствие не обмануло – и этот сон тоже не желал оставаться безобидным и грозил неприятностями.

– И ты надеялся нас перехитрить? – грозно спросил Ловчий. – Что ты скрываешь? Уж, верно, ты колдун… я сразу подумал, что одежда у тебя странновата!

Михаил Анатольевич растерянно посмотрел на свои шлепанцы, к коим за время блужданий по дебрям пристал всевозможный лесной сор, и перевел непонимающий взгляд на Ловчего.

– Я – колдун?

– Кто же еще! Никто не смог бы, кроме самого Пэка, выбросить на его костях двенадцать! Да еще два раза подряд! Признайся, что ты…

Ловчий осекся и устремил взгляд куда-то поверх плеча Овечкина. Михаил Анатольевич, пытавшийся собраться с мыслями для ответа на нелепое обвинение, этого не заметил. Зато увидел, как Пэк, возбужденно извивавшийся в огне, вдруг замер и исчез, словно растворившись.

Ничего не поняв, но тем не менее отчетливо ощутив спиной чье-то присутствие, Овечкин поспешно обернулся.

На краю поляны стоял человек. И человек этот с первого взгляда так не понравился Михаилу Анатольевичу, что он, позабыв обо всем, вскочил на ноги и попятился в сторону от костра, и пятился до тех пор, пока в спину ему не уперлись упругие колючие ветки елового молодняка.

У человека была длинная седая борода, ниспадавшая на грудь, и прямые белые волосы до плеч. Под косматыми бровями зловеще сверкали глаза. Одет он был в черную рясу до самых пят, подпоясанную грубой веревкой, и опирался на тяжелый резной посох. Волхв, да и только!

– Стража хренова, – произнес этот страшный человек глухим басом и замахнулся посохом. – Опять вы за свое?

Голос его, однако, прозвучал на удивление добродушно, и Овечкин растерянно заморгал.

– Привет, отшельник, – как ни в чем не бывало отозвался Ловчий. – Мы тебя разбудили?

– Разбудили… я же просил не вовлекать посетителей в азартные игры! Ну все, еще раз поймаю – пожалуюсь вашему начальству, ей-богу, пожалуюсь! Надеюсь, ты ничего не успел проиграть, сын мой? – неожиданно обратился старик к Овечкину, и тот, окончательно опешивши, машинально покачал головой.

Ловчий снова подал голос:

– Он не посетитель. Это случайный путник…

– Случайный?

– … и колдун! – решительно закончил призрак. – Он дважды выбросил двенадцать на костях Пэка!

– Ну и что? – сердито осведомился отшельник. – Скор ты на выводы, повелитель леса! Если б ты был моим учеником, я велел бы тебе просидеть три дня на воде и хлебе и поразмыслить, что есть случайность!

Он махнул на Ловчего рукой и снова обратился к Овечкину:

– Пойдем, сынок. Устал, небось?

Не дожидаясь ответа от онемевшего Михаила Анатольевича, старик повернулся лицом к лесу, поднял посох, и между деревьями вдруг открылась тропинка. Совсем недалеко в конце ее, затерянная во мраке чащи, стояла маленькая бревенчатая избушка, и мирным светом теплилось одинокое оконце.

Михаил Анатольевич в панике глянул на Ловчего.

– Иди, иди, – неприветливо сказал тот. – Выиграл – так чего уж теперь!

Глава 4

И вновь, по совершенно непонятной причине, обуял Овечкина великий страх. Чуть дыша и не осмеливаясь даже смотреть отшельнику в спину, он побрел вслед за стариком по тропинке. Если бы мог, он развернулся бы и убежал. Но слово «выиграл», произнесенное Ловчим, неожиданно приоткрыло для Михаила Анатольевича некий потаенный смысл всего происходившего с ним сегодня. И остатками несчастного своего разума он понял – если куда и надо бежать, то, наоборот, к этому самому отшельнику.

Неведомая сила завела маленького библиотекаря в таинственное, пугающее, необыкновенное место, каких, быть может, почти уже и не осталось на земле, место откровения и силы. И пожалуй, даже не разум продиктовал ему это понимание, а древнее знание, живущее в душе каждого человека, проявляющееся только как прозрение или внезапное откровение.

И все-таки ему было страшно, очень страшно. С каждым шагом он отчего-то все отчетливей сознавал, что это – не сон, что все, случившееся с ним сегодня, произошло на самом деле и что остается только одно – принять эти фантастические события, как единственную реальность, принять и самого себя – никчемного маленького человечка, и попытаться с этим как-то ужиться. А помочь ему мог только человек, который шел сейчас перед ним по лесной тропе, и необходимо было принять эту помощь и поверить отшельнику, если, конечно, он не хотел закончить свои дни в сумасшедшем доме.

На подгибающихся ногах поднялся Михаил Анатольевич на крыльцо, и отшельник, пропуская его в дверь перед собою, что-то одобрительно проворчал себе под нос. Войдя же, забился Овечкин в самый дальний угол, примостился на колченогой табуреточке за простым, гладко струганным столом и опустил очи долу, боясь того момента, когда придется посмотреть отшельнику в глаза. Он все-таки еще надеялся, что это сон.

Хозяин, однако, не торопил гостя. Он прибавил свету, подкрутив фитиль керосиновой лампы, принялся расхаживать по тесной горенке, собирая на стол какую-то снедь. И, невзирая на все свое смятение, Михаил Анатольевич, как человек воспитанный, не мог все же не поднять глаз и, увидев на столе кувшин с молоком, хлеб, мед и тяжелые глиняные кружки, не сделать попытки воспротестовать.

– Спасибо, – торопливо и неловко сказал он, – но вы, право же, напрасно беспокоитесь. Я ничего не хочу…

– А не хочешь, так и ладно, – покладисто отозвался старик. – Пускай стоит, авось, дождется своего часу.

Напоследок он выложил на стол деревянные ложки, простые, не покрытые ни росписью, ни лаком, и присел напротив Михаила Анатольевича на лежанку. Овечкин вновь поспешно отвел глаза.

– Не бойся меня, – добродушно сказал отшельник. – Я не причиню тебе вреда. Даже говорить ничего не стану, если ты не захочешь слушать. Ты и вправду не ведал, куда пришел?

Овечкин кивнул.

– Как же так вышло?

– Не знаю, – с тоской ответил Михаил Анатольевич. – Ничего не знаю. Они… Ловчий и Пэк обвинили меня в том, что я колдун, но я шел себе по Таврическому саду и совершенно не понимаю, как здесь очутился.

Хозяин молчал, и Овечкин робко поднял глаза.

Старик смотрел на него со спокойным любопытством, смягчавшим суровую аскетичность черт лица, и у Михаила Анатольевича немного отлегло от сердца.

– А вы настоящий отшельник? – неожиданно для себя самого спросил он вдруг.

Старик усмехнулся.

– Да вроде как. Можешь называть меня отцом Григорием.

– А Пэк и Ловчий… они настоящие?

Отец Григорий поднял косматые брови.

– Еще бы! Я, кажется, вовремя появился, если ты не успел понять, до какой степени они настоящие. Ловчий – лесной дух, повелитель всех здешних дубрав, и когда-то люди почитали его за божество. Приносили ему жертвы и испрашивали милости для удачной охоты. Все в прошлом нынче… Трудновато после такого смириться с забвением, как ты считаешь? Он и не смирился… нехорошие шутки шутит порой, да только я ему не указчик. А Пэк – и вовсе из дальних краев, и понятие милосердия для него столь же чуждо, как для тебя – сама мысль о возможности жить в огне.

– Это вас они тут охраняют?

Отшельник снова вскинул брови.

– Странная мысль! Зачем меня охранять? Дорогу ко мне найти может лишь тот, чья нужда велика, да и обидеть меня не так-то просто. Нет… они охраняют вход в другой мир. Ты – человек образованный, слыхал, должно быть, о параллельных мирах?

Михаил Анатольевич вытаращил глаза. Удивили его не столько параллельные миры – после всего-то сегодняшнего! – сколько упоминание о них из уст такого архаичного существа, как лесной отшельник.

Отец Григорий слегка усмехнулся, словно прочитав его мысли.

– И что же это за мир? – робко спросил Овечкин.

– Прекрасный мир, населенный такими, как Пэк, и еще более удивительными созданиями, о которых у нас знают лишь по сказкам. Опасный мир… для того и Стража, чтобы никакой бедолага вроде тебя не угодил туда ненароком. Но мы отвлеклись, сынок. Не хочешь ли ты вернуться к своим бедам и рассказать о том, что с тобой приключилось?

Михаил Анатольевич тяжело вздохнул. Воображение его силилось представить сказочный мир Пэка, и возвращаться к мыслям о своих злоключениях не хотелось ничуть.

– Что случилось со мной… но позвольте… если я вас правильно понял, Ловчий-то – существо из нашего мира? Значит, и у нас водятся такие…

Он уставился на отшельника во все глаза, пораженный этой мыслью.

– О чем это ты?

– О домовых, – выговорил наконец Овечкин страшное слово. – Они тоже существуют на самом деле?

– А как же! Существуют, только людям не показываются. Вернее, люди их больше не видят. Чтобы видеть, нужна вера. И отсутствие страха. В душах же нынешних уж и не знаю, чего больше – страха или безверия. А ты никак видел?

– Видел, – сказал Овечкин и содрогнулся. – Одного.

– Вот оно что! Чудно… неужели же это он тебя так расстроил?

– Нет… то есть да, конечно. Но дело совсем не в этом. Значит, вы в них верите?

Отшельник засмеялся.

– Трудновато было бы не верить, когда у меня тут свой живет вот уж лет четыреста!

Овечкин подпрыгнул и нервно заозирался по сторонам.

– Не бойся, не бойся, нету его сейчас. Мышковать ушел.

– Куда ушел?

– Успокойся. Никто тебя здесь не обидит. Расскажи лучше, что же тебя расстроило, если не домовой?

– Можно, я с ногами сяду? – вместо ответа спросил Овечкин, после отшельникова сообщения снова почувствовавший себя крайне неуютно.

– Садись, как хочешь, – старик с трудом сдержал смех, и Михаил Анатольевич, торопливо подобрав под себя ноги, неудобно скорчился на табуретке.

– Он меня очень напугал, – виновато сказал он в свое оправдание. – Так напугал, что я убежал из дому и боюсь возвращаться. Только не смейтесь надо мною, пожалуйста. Если б вы знали, что он мне предложил… я… я и вовсе жалею, что родился на свет!

– Вот как!

– Да… и вас вот совсем не удивляет, что я перенесся сюда из Таврического сада, а я чувствую, что схожу с ума… и все это…

Овечкин запутался и умолк. Ну, не в силах он был откровенничать, ни одному живому существу на свете не мог он поведать о том, что пережил на скамейке в Таврическом саду! Как говорить о себе такое? Отец Григорий тем временем пристально смотрел на него, и он опять отвел глаза, чувствуя, как кружится голова и как невозможность происходящего снова туманит сознание.

– Ты сказал Ловчему там, у костра, что не хочешь возвращаться к себе, – заговорил вдруг отшельник, и Михаил Анатольевич вздрогнул. Откуда он знает? – Ты убежал из дому и убежал от самого себя – так ты надеешься. Но вот он ты передо мною, и душа твоя так же пуста, как и твой покинутый дом. От себя не убежишь, сынок, это давно известно. Когда-нибудь ты должен будешь вернуться в свой дом и наполнить его жизнью и светом, изгнав пустоту и страх. Только так, и не иначе.

Захваченный врасплох очевидной осведомленностью отшельника обо всех его делах и мучительных переживаниях, Овечкин заерзал на табуретке.

– Я не могу…

– Но ты должен. Ты ведь понял, о чем я говорю?

– Да, но…

– Сейчас ты не в состоянии этого сделать, конечно. Твое бегство будет продолжаться до тех пор, пока не наполнится душа. Ты слишком долго пытался отгородиться от жизни, и потому теперь она обрушится на тебя всей своей полнотой и тяжестью. И тебе нелегко придется – не только с непривычки, но и потому, что на твою долю выпадет действительно слишком много. Может быть, ты и не выдержишь. Но тебе некуда деваться. Если выдержишь – станешь человеком. Не выдержишь – жизнь продолжится в другом месте, в другое время. Но этот урок ты усвоить должен, и ты усвоишь его, не в этой жизни, так в следующей.

Михаил Анатольевич больше уже ничему не удивлялся. Как ни странно, но он прекрасно понимал, о чем говорит отшельник. Как будто и сам уже знал все это, знал с той самой минуты, когда увидел серебряную луну в светлых небесах над спящим садом, или, может быть… он забыл, в какой именно момент своих ночных похождений ощутил вдруг близкую полноту жизни, пугающую и прекрасную, как гигантский морской вал, нависший над головой, сверкающий в солнечных лучах и готовый обрушиться и погрести его под собою. И сейчас, когда он услышал слова отшельника, воскресившие в памяти это мгновение, волосы шевельнулись у него на затылке от восторга… и страха.

Ибо сразу же вслед за тем он явственно осознал, что быть ему погребенным под всей этой красотой безвозвратно. Куда уж маленькому слабому человечку, трусливому и беспомощному…

– Я точно не выживу, – с горечью сказал он.

Отец Григорий задумчиво покачал головой.

– Как знать! Ты многого не ведаешь о себе, как и всякий другой человек. Знаешь ли ты, например, что заставило тебя прятаться от жизни целых тридцать пять лет?

Михаил Анатольевич непонимающе посмотрел на него.

– Если я был таким от рождения, откуда же я могу это знать?

– А что было до твоего рождения?

Овечкин растерялся окончательно.

– То есть? А, вы, должно быть, говорите о внутриутробном развитии… помнится, я что-то читал об этом….

Отшельник, откинув голову, от души расхохотался.

– Читать-то ты читал, не сомневаюсь. И еще не сомневаюсь, что, не проследи я за тобой, ты выйдешь из моего дома и прямиком отправишься к Ловчему с Пэком – просить, чтобы тебя пропустили в мир, о котором я тебе рассказал. К саламандрам и феям.

Михаил Анатольевич открыл было рот и тут же закрыл его снова. Он вроде бы совсем еще не думал, что будет делать, когда уйдет отсюда, но, услышав слова отшельника, понял, что именно так и собирался поступить…

– В сказку захотелось, – посмеиваясь, продолжал старик, и Овечкин густо покраснел. – Ну-ну. А говоришь, слабый и трусливый. Я ведь сказал тебе, среди всего прочего, что это опасный мир. Однако ты предпочел этого не услышать.

– Вы меня совсем запутали, отец Григорий, – пролепетал Овечкин, опуская голову.

– Отнюдь! – весело сказал отшельник. – Только ничего не выйдет, сынок. Во-первых, Ловчий с Пэком сейчас злы на тебя и ни за что и никуда не пропустят. А во-вторых, я за тобой прослежу, уж не сомневайся. Вернешься ты отсюда прямехонько в Таврический сад. И дам я тебе адресок одного выученика моего, Аркаши Каверинцева. Скажешь, что ты от меня, и он приютит тебя на первое время. А там видно будет. Пока что ложись, отдохни. До утра всего ничего осталось.

Он легко поднялся с лежанки и взял со стола керосиновую лампу.

– Пойдем, на сеновале тебя устрою.

– Погодите, – сказал обескураженный таким прозаическим окончанием разговора Михаил Анатольевич, с трудом опуская на пол отсиженные ноги. – А что же было до моего рождения?

Отшельник остановился на пороге и бросил на него насмешливый взгляд.

– Много будешь знать, скоро состаришься. Ни к чему тебе пока что это знание. Да ты мне и не поверишь, чего доброго…

– Но вы же знаете, – упрямо сказал Овечкин, уверенный, что так оно и есть. – Кто вы, отец Григорий?

Забыв о мурашках, бегающих по ногам, он, затаив дыхание, всматривался в лицо старика. В неярком свете старинного светильника тот еще более походил на волхва со своими белыми волосами, рассыпавшимися по плечам, орлиным носом и зоркими, пронзительными глазами, в которых Михаил Анатольевич, перестав бояться, отчетливо различал сейчас почти нечеловеческую остроту ума и понимания. Старик казался вышедшим из глубины веков, древним, как сам мир, сновиденным образом, и в то же время был совершенно живым, реальным и близким, пугал и притягивал. И Овечкин, словно под властью чар, не мог отвести от него взгляда.

Прямая линия рта под густыми белыми усами дрогнула и изогнулась в едва заметной улыбке.

– Отшельник я, – сказал отец Григорий, и голос его, доселе тихий и мягкий, обрел звучность и силу. – Монах, ведун. Что ты еще хочешь знать обо мне? Может статься, однажды ты снова найдешь ко мне дорогу. Тогда и поговорим. А нынче – не время. Судьба твоя ищет тебя, и завтра ты отправишься к ней навстречу, ибо медлить нельзя.

Он вдруг засмеялся.

– Не хотел бы я, чтобы все, с кем должна свести тебя судьба, явились сюда за тобою и нарушили мое уединение. Пойдем же! Ночь кончается.

Старик поднял лампу повыше и повернулся к двери. И Михаил Анатольевич, очарованный и какой-то отупевший одновременно, лишь тяжело вздохнул и покорно двинулся за ним следом.

Глава 5

Аркадий Степанович Каверинцев, известный в волшебных кругах под прозвищем Босоногий колдун, был действительно непревзойденным специалистом по параллельным мирам. Он был гений. Еще младенцем умел он передвигать взглядом предметы и сращивать сломанные кости простым наложением рук. Дожди он вызывал играючи и десяти лет отроду вынужден был бежать из дому, опасаясь справедливого гнева односельчан, – один из дождей, вызванный забавы для, оказался вдруг по недоразумению градом и погубил посевы. В Муромских лесах прибился маленький Аркаша к отшельнику-исихасту и обучился в молчании созерцать величие Божье, а заодно открыл и непомерную безграничность собственных возможностей. Далее судьба свела его с неким кудесником, который преподал ему основы магического искусства. Босоногий чумазый отрок в считанные месяцы превзошел этого своего учителя и, обуреваемый жаждою дальнейших знаний, отправился открывать белый свет. Границ между государствами для него не существовало. Он перезнакомился со всеми своими выдающимися современниками – философскими и мистическими умами ХV столетия. Знания их он впитал с той же скоростью, с какою губка впитывает воду. Возвратившись, однако, навестить первого своего учителя, отца Григория, обнаружил, что умнее почему-то не стал…

С чем Босоногий колдун никогда не мог совладать, так это со своим озорным и непоседливым характером. Открыв возможность проникать в параллельные миры, Аркадий Степанович побывал везде, где только мог сохранять свое физическое обличье, а где не мог – путешествовал духом. И везде он чему-то учился, а кое-где и активно участвовал в общественной жизни.

…Так было, к примеру, в Данелойне – теперь он вспомнил. В этом, одном из ближайших к Земле миров он провел несколько лет в качестве придворного мага короля айров. Воистину Данелойн был тогда Яблоневым Садом, изумительно прекрасным маленьким миром, и оба народа его, даморы и айры, превыше всего ценили красоту и поэзию и жили в полном ладу между собою. Кому-нибудь эта земля могла показаться обетованной…

Аркадий Степанович посмотрел на своего неожиданного гостя, безмятежно улыбавшегося во сне, и тяжело вздохнул. Кто мог подумать, что невинные подарки обернутся непоправимым злом? И что теперь можно сделать… либо одарить чем-нибудь и Дамор, либо вовсе изъять талисманы из обращения. Но сначала разыскать и вернуть домой пропавшую принцессу. Маэлиналь… Босоногий колдун напряг память. Кажется, по-данелойнски это означало «первоцвет». Да… женщины этого мира были не менее прекрасны, чем его яблоневые сады…

Уникальный специалист по параллельным мирам еще раз тяжко вздохнул, поднялся из-за стола и, неслышно ступая, удалился в смежную комнату – в свой рабочий кабинет.

* * *

– Антитеза здесь выражена необыкновенно изящно! – с жаром произнес Баламут Доркин и проснулся от звука собственного голоса. Он увидел над собою незнакомый потолок и растерянно сморгнул, не припоминая, как здесь оказался.

– Так-то оно так, мой юный друг, – вздохнул кто-то рядом. – Только толку нам от этого никакого.

Баламут повернул голову на подушке и увидел за столом давешнего старца, который, подперев голову рукой, с самым удрученным видом рассматривал какие-то бумаги. Сердце королевского шута подпрыгнуло и на мгновение провалилось куда-то, потому как разом вспомнилась ему прошедшая ночь, и воспоминания эти были довольно смутными и сопровождались хорошо знакомым и неприятным чувством, что наболтал он много лишнего. Проклятое вино!..

– Доброе утро, почтеннейший, – сказал он тем не менее самым бодрым голосом, на какой только был способен, и откинув одеяло, опустил на пол ноги. Так… и уснул в одежде. Хорош же он вчера был!

– Доброе утро, – рассеянно откликнулся старец. Он на секунду оторвал невидящий взор от своих бумаг и опустил его обратно, пробормотав: – Завтрак в кухне… увидишь там. И поторопись, мне нужно побеседовать с тобою.

Баламут поднялся на ноги с некоторой опаской, но никаких неприятных последствий злоупотребления алкоголем не обнаружил. Голова не болела и не кружилась, и чувствовал он себя так, словно проспал два дня и две ночи, – молодым и полным сил. Облегченно вздохнув, он отправился на поиски кухни и прочих несказанных удобств этого мира.

Старец, кажется, отрекомендовался колдуном… да, точно, так оно и было… Доркин заглянул за ближайшую дверь и сразу же обнаружил искомые удобства. Стало быть, и вино было заколдованное, размышлял он далее. В памяти всплыло блюдо с фруктами, дрожащий свет свечей… Баламут поморщился. Может, на завтрак будет что-нибудь посущественней, нежели виноград? А то известно, чем питаются колдуны – почти что воздухом…

Он вымылся по пояс холодной водой, которая лилась здесь из крана в изобилии, крепко растерся полотенцем, не без удовольствия брызнул на себя старцевым одеколоном и пошел в кухню. А там при виде накрытого стола даже остолбенел на секундочку. Этот колдун оказался всем колдунам колдун. Жареное ломтями мясо, горкою возвышавшееся на тарелке, еще источало душистый парок. Над высокою, толстого стекла кружкой шипела пенная шапка, словно пиво было только что налито. И хлеба было вдосталь, и соленые огурцы едва не вываливались из миски…

Баламут умял все, воздав должное кулинарному искусству своего гостеприимного хозяина, и когда он с сожалением приканчивал последние капли пива, босоногий старец сам явился в кухню. Он брякнулся на табуретку с видом столь встревоженным и бесприютным, что Доркин, глянув на него, чуть не поперхнулся.

– Что-нибудь случилось, почтеннейший? – испуганно осведомился он, отставляя пустую кружку.

Колдун поморщился.

– Случилось?.. Ты случился, мой юный друг. Ты и твои неприятности, каковые, похоже, стали теперь моими.

Баламут вздохнул было с облегчением, но тут же снова насторожился. Что же он все-таки успел наболтать старику? Последнее, что он отчетливо помнил, это как рассказывал про отца-нефелинца, ну, и слово «Тамрот», разумеется, неотвязно крутилось у него в голове.

Босоногий старец вдруг энергично закивал головой.

– Тамрот – вот именно! Я полночи потратил, пока его обнаружил.

– Ты нашел его?! – вскричал Баламут, забыв обо всем.

– Нашел… Тамрот, Грамель… и еще много чего интересного…

– А принцессу?

– Слишком ты торопишься, Доркин, – снова поморщился колдун. – Как я могу отыскать девушку, скажи на милость, если у меня нет ни портрета ее, ни хотя бы клочка одежды?

– А как же ты нашел Тамрот? И где он?

– Разыскать свои талисманы для меня не составляет труда, особенно когда они так близко. А вот где я его нашел – это вопрос интересный…

Старец вновь обрел неприкаянный вид, напомнив Баламуту на мгновение напроказившего мальчишку, ожидающего хорошей трепки.

– Я весь внимание, – сказал Доркин, несколько сбитый с толку отсутствием у колдуна всякого энтузиазма по поводу счастливой находки. – Надеюсь, он оказался не на дне морском? А то я, признаться, нырять не обучен.

Аркадий Степанович скорчил невразумительную гримасу, похлопал себя по бокам и извлек из кармана – не Тамрот, как было горячо вознадеялся Доркин, жадно следивший за его движениями, а всего лишь курительную трубку. Каковую он вставил в рот и немедленно запыхтел ею, словно она так и лежала в кармане уже раскуренная. Как следует окутавшись дымом, Босоногий колдун невнятно произнес:

– Об этом после. Расскажи-ка мне лучше, друг мой, все, что тебе известно о похищении вашей принцессы. Нынче ночью ты говорил много, но ни словом не обмолвился о магии. А без нее, сдается мне, дело не обошлось.

Баламут слегка покраснел. Кажется, он начал припоминать, что именно нес нынче ночью… будь проклят его болтливый язык!

– Это все твое вино, колдун, – сказал он сердито. – Из чего ты его делаешь, хотел бы я знать? И для чего люди изобретали дыбу, клещи и прочие громоздкие штуки, когда достаточно одной бутылочки твоего зелья, чтобы развязать человеку язык!

– Ближе к делу, – пропыхтел босоногий старец. – Твои личные дела меня не касаются. Я уже и забыл о них. Итак – однажды утром…

– Однажды утром… – машинально повторил Доркин. – Ах, да! Однажды утром поднялся крик. Вопили служанки, потому что принцессы Май не оказалось в опочивальне. Стража была на месте, но никто ничего не видел и не слышал. Мышь не пробегала, а уж принцесса из своих покоев тем более не выходила. Окна были заперты изнутри, никаких следов борьбы. Постель не смята, на полу у кровати – пустая шкатулка из-под талисмана. Обыскали, конечно, весь дворец, принцессы не нашли. Король созвал своих чародеев и прорицателей, повелев предварительно оцепить весь город. Чародеи чесали в затылках три дня и три ночи, а король сходил с ума. Надеюсь, я успел объяснить тебе, чем грозит Айрелойну исчезновение принцессы?.. Ну, слава Богу. Итак, на четвертый день во дворец явился хозяин постоялого двора, что расположен на главном тракте в Дамор. У этого мерзавца, видишь ли, не было времени выбраться раньше, да он еще к тому же не был уверен, что весть его действительно важна. Как оказалось, ночевали у него несколько даморских вельмож – он узнал их по говору, – с которыми была женщина, не то больная, не то опоенная сонным зельем. Лица женщины он не видал – оно было закрыто покрывалом, но та обронила платочек, на коем хозяин, подобравши, узрел королевский вензель. Он желал вернуть платочек даме, но спутники ее без разговоров намяли ему бока, платок отобрали и немедля двинулись дальше. Старый осел думал два дня, прежде чем смекнул, что дело нечисто, а может, до него наконец дошли слухи, но так или иначе, когда он принес нам эту весть, времени было потеряно изрядно. Снарядили погоню – возглавлял ее я, – но никого не догнали. Однако добрались по следу до приграничной деревни, где, на наше счастье, мальчонка, сын пастуха, был в ночном в ту самую ночь и видел всё: пятерых мужчин и женщину, и вспышку Тамрота при переходе их в другой мир. Он и показал точное место перехода. Что ж, нам пришлось вернуться, взять второй талисман – Камелон, и с его помощью мы оказались здесь. Остальное тебе, кажется, уже известно.

Баламут умолк и в волнении потянулся за кружкой, забыв, что она пуста. Босоногий колдун рассеянно глянул на стол и щелкнул пальцами. Над кружкою немедленно вздыбилась белая пена.

– Ох… – сказал королевский шут, отдергивая руку.

– Так, так, – забормотал Аркадий Степанович, не обращая внимания на его испуг. – Значит, говоришь, колдуны ваши чесали в затылке? Ну, это-то меня не удивляет…

– Напрасно ты так думаешь! – позабыв о пиве, с жаром заступился Доркин за соотечественников. – Наши колдуны совсем неплохи, Де Вайле, к примеру…

Старец небрежно отмахнулся.

– Бог с нею, с твоею Де Вайле. Следов, значит, никаких… А стража точно не спала в ту ночь?

– Я сам отбирал этих молодцов. И я сам удвоил караул незадолго до случившегося, как чувствовал… именно для того, чтобы парни могли спать по очереди, коли в этом будет нужда, – лицо Доркина исказилось болезненной гримасой. – Я за них отвечаю.

– Что ж, стало быть, я прав. Без магии дело не обошлось. Не так уж сложно, друг мой Доркин, мало-мальски умелому колдуну обвести вокруг пальца любых бравых парней и не оставить при этом следов. Будь там я, я бы, конечно, что-нибудь да нашел… но что теперь об этом. Давай рассуждать логически. Если мальчонка, сын пастуха, видел, как сюда прошли эти шестеро, значит, они прошли. Никто из них без Тамрота не мог переправить принцессу обратно. И раз все мужчины погибли здесь, и Тамрот остался здесь, стало быть, принцесса тоже где-то здесь… если только та женщина была принцессой.

– Вот и Гиб Гэлах рассуждал примерно так же, – поморщился Баламут. – Он уверен, что это была не принцесса. Ни он, ни Де Вайле не почуяли ее следа в вашем мире. Но я, признаться, с логикой не в ладах, и делай со мной что хочешь, колдун, но я уверен, что принцесса здесь.

– Разве ж я спорю, – задумчиво сказал Аркадий Степанович. – Тамрота ведь твои всеведущие спутники тоже не нашли. Но, правда, он в таком месте…

– В каком же? – не выдержал Баламут. – Не томи уже, почтеннейший!

– От Петербурга далековато, – прищурился колдун. – В Муромских лесах. Но дело даже не в этом, а в том, что он находится почему-то в доме моего учителя. А этот старый хитрец напустил, как всегда, туману вокруг своего жилья, и ничего мне там не удалось высмотреть. Поэтому придется мне туда слетать, Доркин, прямо сейчас, не откладывая, и все выяснить. Не может же отец Григорий быть замешан в похищении вашей принцессы… чертовщина какая-то!

И старец вновь сделался уныл и встревожен.

– Твой учитель тоже колдун? – спросил Баламут и стиснул зубы.

– Ну, я бы так не сказал, – Аркадий Степанович устремил тоскливый взгляд в пространство. – Он – больше, чем колдун… если ты понимаешь, конечно, о чем я говорю.

– Я пойду с тобой, – заявил Доркин.

– Ни за что!

– Но, почтеннейший…

– Никаких «но»! Ты останешься здесь и будешь ждать моего возвращения. И чтобы носа не улицу не высовывал! Не хватает мне еще тебя потом разыскивать. Ах, черт возьми, как же мне не нравится вся эта история! Нутром чую какую-то гадость, уж поверь мне! Гадость и опасность…

И Босоногий колдун поднялся из-за стола.

– Ладно. Пора.

Доркин порывисто поднялся тоже, отнюдь не намереваясь просиживать штаны, покуда его добрый хозяин лезет в неприятную историю и, возможно, прямо в лапы похитителю Маэлиналь. Однако колдун оказался куда как проворнее. Он попросту исчез, растаял в воздухе посреди кухни, оставив гостя с раскрытым от изумления ртом.

Ни за что на свете не признался бы почтенный старец, что предвидит изрядную нахлобучку от своего учителя за разгильдяйство с волшебными талисманами и не желает, естественно, тому никаких свидетелей.

Однако он не стал бы так торопиться, если бы знал, что именно в этот момент талисман Тамрот сам направляется к нему в руки. Ибо Михаил Анатольевич Овечкин уже вышел из избушки отшельника и оказался, как и было ему обещано, посреди Таврического сада. Он как раз топтался там в нерешительности – с корзиной лесных даров в одной руке и запиской для Аркадия Степановича Каверинцева в другой.

Идти Овечкину предстояло недалеко, но он стеснялся ужасно своего домашнего костюма и шлепанцев в особенности и тревожился по поводу приема, который мог оказать ему незнакомый человек, ученик отшельника. Деваться, однако, было некуда – не мог же он, в самом деле, стоять тут всю жизнь!

Михаил Анатольевич собрался с духом и отправился по указанному адресу.

И, как оказалось, тревожился он не напрасно.

* * *

Оправившись от изумления после исчезновения хозяина, Баламут Доркин взял со стола волшебную трубку, забытую колдуном, – она так и продолжала дымиться, – и вернулся в комнату, где ночевал. Там он уселся в кресло и, попыхивая трубкой, погрузился в бессмысленное созерцание развешанных по стенам шпалер. На душе у него было очень неспокойно.

В магии королевский шут не разбирался совершенно. Его учили работать языком и мечом, да и разумом его Бог не обидел, но что касается колдовства, то одной ведьмы Де Вайле было достаточно, чтобы вогнать Доркина в дрожь. К носителям тайного знания он относился с почтением, но предпочитал не иметь с ними никаких дел. Если бы не приказ короля, он и Де Вайле не взял бы с собою в чужой мир, несмотря на то, что знал ее долгие годы – а может быть, именно поэтому. Да и на что, скажите, все эти зелья и корешки, заговоры да черные кошки нужны человеку, привыкшему полагаться на твердость своей руки и остроту своего языка? Правда, нельзя отрицать, что колдунья сделала много. Если бы не Де Вайле, вряд ли они вообще сумели бы разыскать даморов в этих каменных дебрях. Если бы не Де Вайле, они не знали бы, как и шагу ступить в незнакомой стране. Де Вайле одела их с головы до ног по здешним обычаям и научила держать себя должным образом. Де Вайле находила места для ночлега и еду для поддержания сил. Да, если бы не она… И все же Доркин всякий раз отводил взгляд, когда они встречались глазами, и старался даже нечаянно не коснуться ее, оказавшись рядом.

Босоногого старца он почему-то совсем не боялся, хотя тот и успел продемонстрировать свои недюжинные возможности неоднократно. Взять эту трубку – Баламут вынул ее изо рта и оглядел со всех сторон… ни за что на свете он не прикоснулся бы ни к одному волшебному предмету, принадлежащему Де Вайле. Но старец не больно-то походил на колдуна. Не зря Баламут сравнил его нынче ночью со знакомым своим отцом-нефелинцем, который оказался способен в одиночку удержать монастырь, покинутый перепуганными монахами во время разбойничьего набега. Доркин прискакал тогда с отрядом королевских солдат, дабы укротить оголтелую банду Волка Дайена – разбойника, потерявшего всякий страх Божий и позволявшего себе нападать на богатые обители. Так они и познакомились: королевский отряд застал бешеного Волка на коленях перед святым отцом, а приспешников его – за полевыми работами. Было время сбора урожая, а монахи разбежались, и как удалось святому отцу превратить разбойников в батраков – навсегда осталось его секретом.

Баламут, тогда еще двадцатипятилетний молодец, почитал себя влюбленным и пребывал в черной меланхолии. По должности ему не полагалось ловить разбойников, но он отправился, как он думал, искать смерти, поскольку отец его избранницы, девицы из знатного рода, отказал королевскому шуту в руке своей дочери. Тогда-то он и принял решение не жениться и не продолжать династию королевских шутов. Святой отец исцелил его от меланхолии, но от гордости избавить не смог…

Он очнулся от воспоминаний и, не в силах усидеть на месте, поднялся и заходил по комнате. Четыре стены душили его, бездействие угнетало. Колдун сказал, что принцессу похитили при помощи магии… отчего же, в самом деле, никто из королевских чародеев не распознал этого, даже сама Де Вайле?

Принцесса Май… Он так надеялся, что король Фенвик включит его в свиту Маэлиналь, когда та отправится к мужу в Дамор. Она находила удовольствие в беседах с шутом, принцесса Май, ясное солнце. И все, что было нужно Доркину, – это видеть ее и знать, что иногда он ей нужен. Провести старость рядом с ней… Он любил ее и полюбил бы ее будущих детей. И кто знает – может быть, сын принцессы Май стал бы когда-нибудь королем объединенного Данелойна… Все было возможно, и все рухнуло. Где сейчас эта девушка, надежда целого мира, в чьих недобрых руках?..

В прихожей неожиданно раздался звон. Доркин замер на месте. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить о приспособлениях, которые заменяют землянам дверные молотки. Звон тем временем повторился.

Баламут крадучись вышел в прихожую и прислушался. Должен ли он открыть дверь? Босоногий старец не оставил никаких указаний. А кто может прийти в этот дом, если не колдун какой-нибудь, и что делать с этаким посетителем?

Слышно было, как за дверью кто-то топчется. Вот вздохнули тяжело… и опять загремел звонок. Любопытство превозмогло, и Доркин решился. Он отодвинул щеколду и, чуть приоткрыв дверь, выглянул наружу.

Вид человека, стоявшего на лестничной площадке, его успокоил. Достаточно было раз взглянуть в испуганное лицо этого белобрысого остолопа, чтобы понять, что к магии он никакого отношения иметь не может. Роста он был примерно одного с Доркином, а уж что касается физических данных…

– Пошел вон, – сказал Доркин, глядя на корзину в его руках. – Я ничего не покупаю.

– Ак!.. – протестующе заикнулся тот, отступив на шаг. И видя, что Баламут собирается захлопнуть дверь, торопливо добавил: – А Каверинцев – это вы?

– Не знаю я никакого Каверинцева.

Вид у белобрысого был уж больно жалок, и Баламут немного замешкался с дверью.

– Аркадий Степанович, – беспомощно сказал остолоп.

– Аркадий Степанович? – повторил Баламут. В голове у него что-то щелкнуло, и он вспомнил: «Для друзей я – Степаныч». – Босоногий колдун, что ли?

Белобрысый окончательно перепугался.

– Н-не знаю, – промямлил он. – Может, и колдун…

– Нет его дома, – сказал Доркин, глядя на него с внезапно пробудившимся чувством собственного превосходства. – Будет к вечеру, наверно. А ты чего такой пришибленный?

Посетитель безнадежно махнул рукой и попятился.

– Я пойду тогда… загляну еще раз, вечером… а вы передайте, пожалуйста, Аркадию Степановичу…

Он робко, издалека протянул Доркину корзину. То, что в ней лежало, было прикрыто кудрявыми листьями папоротника и источало мощный и сладостный лесной дух.

– Ладно, – сказал Баламут, принимая дар. – Передам. А вы уж заглядывайте, пожалуйста, не стесняйтесь!

Белобрысый еще раз махнул рукой и, сгорбившись, медленно пошел вниз по лестнице. Доркину даже стало его немного жаль. Но не впускать же в квартиру?..

Он закрыл дверь и, сердито понюхав высунувшийся из-под папоротника гриб, понес корзину в кухню. Какой-то осадок остался на душе у него после этого визита, чувство смутного недовольства собой. А если б он еще мог предположить хоть на минуту, что в кармане у пришибленного незнакомца лежал бесценный талисман Тамрот, он, верно, и вовсе проклял бы день, в который появился на свет. Ибо, как выяснилось потом, последствия этого несостоявшегося визита оказались катастрофическими. И события начали разворачиваться с угрожающей быстротой…

* * *

Михаил Анатольевич, выйдя из подъезда на улицу, остановился и растерянно захлопал глазами. Почему-то он никак не ожидал, что отшельникова ученика не окажется дома. Грубость человека, открывшего дверь, произвела, конечно, на Овечкина пренеприятное впечатление, и все же она была сущим пустяком по сравнению с тем обстоятельством, что ему нужно было теперь где-то болтаться до вечера, все в тех же опостылевших шлепанцах и без копейки денег в кармане. Хорошо еще, что в библиотеке выходной день и на работу идти не надо…

Овечкин сунул руки в карманы и неожиданно наткнулся на стеклянный кубик, о котором совсем забыл.

Кубик словно сам собою скользнул в ладонь, и Михаил Анатольевич разом вспомнил все – свечу, тропинку, надежду… На сердце у него потеплело, и невольная улыбка тронула губы. Ему ужасно захотелось посмотреть на свою находку. Но неловко было вытаскивать кубик на глазах у прохожих, которые и без того, как казалось Овечкину, иронически косились на его нелепую фигуру.

Он немного потоптался у подъезда, сжимая кубик в кармане, и вдруг рассердился на самого себя. Что такое, в самом деле? Михаил Анатольевич Овечкин отныне – человек, с которым случаются чудеса. Небось, никому тут и во сне не снилось все то, что произошло с ним за вчерашнюю ночь! Хватит стесняться. Хватит бояться. Вот сейчас он пойдет и пойдет… и найдет какой-нибудь укромный дворик, где можно будет посидеть до вечера, делая вид, будто живет он в этом доме и вышел вот так, запросто, воздухом подышать. Делов-то!

И приободрясь таким образом, Овечкин побрел вдоль по Моховой улице, с надеждой заглядывая в каждую подворотню. Однако судьба его, которой руководил отныне волшебный талисман, плевать хотела на все страхи и надежды Михаила Анатольевича и готовила ему очередную неожиданность.

Глава 6

Этим утром Никса Маколей, король без королевства, изгнанник и бродяга поневоле, был очень близок к тому, чтобы пасть духом.

Он только что посетил очередного шарлатана от магии, который, как выяснилось через пять минут, даже и гадать толком не умел, и вышел от него, хлопнув дверью и почти сожалея о своем благородном воспитании, не позволяющем марать руки о столь мелкого мерзавца. Выбравшись на улицу, Никса жадно глотнул чистого воздуха и быстрым шагом двинулся прочь, не выбирая направления и желая только одного – успокоиться.

Зеленые глаза его, обычно светлые и яркие, как молодая трава, потемнели от гнева и были сейчас цветом, как та же трава, только побитая морозом. В списке числилось еще несколько человек, которых следовало обойти, но Никса чувствовал, что на сегодня сыт уже по горло. Что за земля такая, что за люди? Скоро месяц, как он терпеливо обходит в этом городе тех, кто имеет наглость именовать себя колдунами, и раз за разом натыкается на обыкновенных обманщиков, только и умеющих, что пыль в глаза пускать… да кто вообще соглашается платить деньги за эти дешевые трюки? Неужели здесь совсем не разбираются в магии? Ну и ну, вот так местечко встретилось ему во вселенной!

…Шедшая навстречу женщина загляделась на Никсу, последнего представителя славного рода Маколеев. Он и вправду был очень хорош собой – стройный и широкоплечий, с загорелым лицом, отличавшимся безукоризненной правильностью и мужественностью черт, с густой шапкой волос, выжженных добела солнцами многих миров. У мужчин же вид его вызывал невольное уважение и даже некоторую опаску, ибо в этом молодом человеке с первого взгляда чувствовался тренированный боец, весь облик которого дышал бессознательной отвагой – даже сейчас, когда гнев его улегся наконец, сменившись отчаянием, плечи понурились, и на лицо легла тень долгой усталости.

Сам он не замечал сейчас никого и ничего. Отчаяние подступило вплотную к сердцу, и с горечью думал Никса о том, что все, кажется, было напрасно. Целый год несся он по следу, как гончая с раздувающимися от близости добычи ноздрями, дрожал от нетерпения, наступая на пятки врагу, и для чего? Чтобы потерять этот след в одночасье, оказавшись в стране, где нет ни одного порядочного колдуна! Даже в самых захудалых мирах талисман Маколеев помогал ему отыскать хотя бы одну старуху-гадалку, которая, глянув в карты или вытащив руну, без труда указывала нужное направление, не говоря уже о чародеях признанных и солидных, которые могли знать его врага по имени, как собрата по своему ремеслу. Здесь же, кажется, даже талисман утратил свои полезные свойства!.. И, похоже, близится бесславный конец поискам. Враг исчез, затаился, нашел для себя надежное укрытие.

Что он будет делать, утратив надежду, Никса не знал. Конец представлялся его горячему сердцу совершенно иным.

Молодой король с силой тряхнул головой, пытаясь отогнать уныние. Еще не время сдаваться. В списке есть еще несколько имен, и как знать, может, хоть один приличный маг да найдется. А нет – так он обратится к цыганам. Не к тем, что шляются по улицам, приставая к прохожим, нет, он добьется встречи с кем-нибудь по-настоящему сведущим. Деньги – вот верный путь… и слава Всевышнему, благодаря отцовскому наследству их должно было хватить еще не на один год странствий. Не всегда, правда, превращение алмазов в деньги происходило гладко – в каждом мире свои обычаи. Но тем не менее камушки эти всюду ценились одинаково высоко!

Хотелось есть – он ушел из дому не позавтракав. Никса окинул взглядом каменные стены незнакомой улицы, ища вывеску какой-нибудь харчевни или, как они тут именовались, кафе.

Никаких вывесок поблизости не наблюдалось. Зато внимание Никсы неожиданно привлек некий человек, робко пробиравшийся навстречу вдоль стеночки и как раз в этот момент нерешительно застывший у подворотни. Ничего особо интересного в этом человеке не было, кроме разве что несоответствия между внешностью и одеянием, ибо, будучи одет, как бродяжка, выглядел он на редкость домашним и мирным. Но не это заставило молодого короля вдруг напрячься и приковаться к нему пристальным взором.

Талисман Маколеев, висевший у Никсы на груди, неожиданно ожил и дал о себе знать легким трепетом. А это могло означать только одно – маленький кудрявый оборванец обладал несомненной магической силой.

Никса с трудом подавил охватившее его волнение и замедлил шаги, стараясь не очень таращиться на незнакомца, но тем не менее разглядеть его получше. Неужели наконец повезло?!

Оборванец между тем решился и ступил под свод арки. Никса, боясь потерять его из виду, сорвался с места и в несколько прыжков достиг подворотни – как раз вовремя, чтобы получить еще одно подтверждение своим подозрениям.

Талисман на груди у него завибрировал, как это всегда бывало при переходе из мира в мир, в ушах зазвенело, перед глазами вспыхнуло ослепительное сияние. Он мысленно застонал, не зная, куда отправляется на этот раз, однако готов был следовать за незнакомым магом куда угодно. Но тот повел себя очень странно.

Никса услышал его слабый испуганный вскрик, а затем маг отшатнулся, налетел на Никсу, и оба они, в нарушение всех правил перехода, вывалились из подворотни обратно на улицу.

– Сударь, сударь, – задыхаясь, еле выговорил Маколей, – что же это вы делаете?

Ему пришлось поддержать незнакомца, ибо тот, казалось, был близок к обмороку. И немудрено – Никса сам, несмотря на свою физическую закалку, едва устоял на ногах. Чего он ни разу не пробовал за время скитаний по мирам, так это скакать при переходе туда и обратно. Ощущения были самые неприятные. Его мутило, в голове все еще стоял звон, и после яркой вспышки света мир перед глазами был укрыт зеленоватой тьмой, так что он едва мог разглядеть, где находится.

– Что случилось? – дрожащим голосом пролепетал Овечкин, ибо это именно он цеплялся за поддерживающую его руку.

– Как – что? – удивился Никса, недоверчиво щурясь.

Слава Богу, туман перед глазами начал потихоньку рассеиваться, и ему стало чуточку лучше. Чего нельзя было сказать о незадачливом колдуне – весь бледный, тот трясся, как в лихорадке.

– Если вы чародей, сударь, вы должны знать, что случилось, – сурово сказал молодой король и огляделся по сторонам. Вернулись на ту же улицу… слава Всевышнему!

– Чародей? – изумленно переспросил Овечкин, отпуская наконец руку Никсы. – Что это вы говорите?

Он попятился. Не хватало еще столкнуться с сумасшедшим!

– Полно вам, – примирительно сказал Никса. – Я уважаю ваше инкогнито, но, право же, сударь, передо мною вы можете не скрываться. Я очень нуждаюсь в помощи. И если вам будет угодно снизойти к просьбе усталого путника…

– Перестаньте, – испугался Овечкин. – Какое еще инкогнито?

Никса окинул его с ног до головы пристальным взглядом.

– Если вы предпочитаете скрывать род своих занятий, я могу это понять. Но людей вашей профессии я распознаю за версту.

Перед этой новой напастью Михаил Анатольевич позабыл о случившемся только что в подворотне – когда мирный дворик, так манивший его к себе, внезапно исчез и кругом воцарилась тьма, прорезаемая молниями.

– Какой профессии? – измученным голосом спросил он, поняв, что ему некуда деваться от безумца. – Чародейской? Да посмотрите на меня… если б я и вправду умел что-нибудь в этом роде, разве я дошел бы до такого состояния?

Никса посмотрел. Ничего особенного в состоянии Овечкина он не видел, случалось встречать и похлеще – юродивых, кликуш и вовсе невменяемых, – но воспользоваться моментом не преминул.

– Я хорошо заплачу, сударь, – вкрадчиво сказал он. – Как вы предпочитаете – деньгами или драгоценными камнями?

Михаил Анатольевич несколько секунд смотрел на него, то открывая, то закрывая рот.

– Послушайте, – сказал он наконец. – Вы меня не за того приняли. Никакой я не чародей. Я – несчастный одинокий человек, лишившийся дома и не знающий, что будет со мною завтра. Какой помощи вы от меня ждете?!

– Обыкновенной, – бодро сказал Никса, ни малейшей бодрости, впрочем, не испытывая. – Умеете ли вы отыскивать пропавших людей?

Молодой король, может быть, и поверил бы оборванцу. Но, вопреки честному выражению лица и явной незадачливости стоявшего перед ним человека, талисман Маколеев все еще подавал сигналы о наличии у того магической силы. Оставалось предположить, что маг попросту не хочет связываться с Никсой, уж неизвестно почему, но не хочет… черт бы побрал, в самом деле, эту непонятную страну!

Они посмотрели друг другу в глаза.

– Не умею, – сказал Овечкин. – Ничего я не умею.

Никса молчал, но глаз не отводил. И глядя в эти ясные, такие яркие зеленые глаза, Михаил Анатольевич вдруг усомнился в своем первоначальном предположении. Молодой человек не походил на безумца. В чем же тогда дело?

Неожиданно он сообразил, что это уже второй раз… первым заподозрил его в чародействе Ловчий. И Михаилу Анатольевичу стало как-то очень не по себе.

– Ну, не чародей я! – с тоскою повторил он. – Что вы все, с ума посходили, что ли?

Никса кивнул, и глаза его потемнели.

– Простите.

Молодой король закусил губу, чувствуя, что последняя надежда оставляет его. Денег этому магу не надо… не силой же добиваться помощи!

– Я странствую уже год, – тихо сказал он. – И нигде не встречал столь бессердечных людей… я видел жадных и злых, клятвопреступников и убийц, дураков и мудрецов, и я всегда мог понять движущие этими людьми силы – любовь или ненависть, властолюбие или корысть. Но вас, землян, я не понимаю. Как не понимаю и того человека, которого ищу. Верно, он и вправду нашел здесь надежное укрытие… может, он попросту родом отсюда. Извините, сударь, за беспокойство. Прощайте.

Он повернулся, собираясь уйти. А Овечкин вздрогнул. Он почти ничего не понял из того, что сказал этот странный молодой человек. Но он видел его глаза. И, может быть, потому, что все чувства его были нынче обострены, он разглядел в этих глазах неприкаянность, сродни своей собственной, и великую усталость. И про последнюю надежду он все понял. И хотя не было никакой вероятности, что Михаил Анатольевич сможет хоть чем-то помочь, он повиновался внезапному импульсу, не желая, чтобы этот человек ушел с таким выражением в глазах.

– Подождите, – торопливо сказал он. – Я, конечно, не чародей… но, я, кажется, знаю одного… может, вы хотя бы расскажете, что у вас стряслось?

Никса немедленно остановился и снова повернулся к нему. Зеленые глаза просияли, на губах появилась улыбка, движения сделались легкими и порывистыми. И глядя на его радость, на эту возродившуюся к жизни надежду, почувствовал себя Михаил Анатольевич и впрямь колдуном. И негодяем к тому же. Однако отступать было поздно.

– Охотно, сударь, – сказал Никса. – Но… не желаете ли вы прежде отобедать со мной?

– Желаю, – покорно ответил Михаил Анатольевич и со стеснившимся сердцем пошел следом за Никсой. А тот сразу же и обнаружил необходимую вывеску и устремился к ней, с трудом сдерживая нетерпение и кое-как приноравливая свой широкий шаг к походке смилостивившегося чародея.

* * *

– Я – король, – сказал молодой человек, и Михаил Анатольевич, вздрогнув, уткнулся взглядом в кофейную чашку.

Пока обедали, он успел вовсе позабыть о предполагаемом безумии своего неожиданного сотрапезника, ибо тот, напротив, казался наделен и здравым смыслом, и уверенностью в себе, и приятными манерами. Официант обслуживал их так почтительно и так подобострастно улыбался в ответ на старомодное обращение «сударь», что Михаил Анатольевич позабыл даже о своем неприличном костюме, будто именно в таком виде и следовало ходить по ресторанам. Достоинство его спутника было весьма убедительным.

Они сидели в уголке у окна, откуда виден был весь зал, почти пустой в это время дня, и ничто не мешало откровенному разговору.

– …Никса Третий из династии Маколеев, правителей Таквалы, – продолжал между тем молодой человек. – Мир наш называется Аста, что означает «земля», как и у вас. Каков он по счету от вашего мира, я, признаться, не помню. Слишком много прошел я невиданных земель, покуда добрался сюда. Я ищу человека… мага, который сотворил страшное зло в моем королевстве, и пока я его не найду – мне некуда возвращаться. Я расскажу все, сударь, чтобы вы хорошо поняли меня…

Завороженный против воли таким началом, Овечкин поднял голову и с любопытством взглянул на Никсу. Нет, молодой человек решительно не походил на сумасшедшего. И пока тот говорил, перед внутренним взором Михаила Анатольевича начала разворачиваться удивительная и прекрасная картина маленького уединенного королевства, с трех сторон окруженного горами, похожего, если смотреть на него с горной вершины, на волшебный живой гобелен, одна сторона которого не закончена и плавно перетекает в большой мир. Сады и виноградники Таквалы, берега ее рек и ручьев, дома и дворцы под алыми и золотыми кровлями… Маколеи и династии, правившие до них, всегда предпочитали малый мир большим войнам и умели защитить то немногое, чем владели. Веками Таквала сохраняла свою красоту, оставаясь мирным оазисом, страной пастухов и земледельцев… и сейчас она была такой же, если не считать того, что ни одна птица не вспархивала ныне с верхушки дерева, ни один бык не пасся на выгоне и ни один крестьянин не выходил поутру в поле…

Беда пришла в Таквалу лет пять тому назад, когда явился из большого мира и попросился на жительство неприметный на вид знахарь, такой же, как и все их племя, – немного врач, немного колдун. Он испросил разрешение на занятие своим ремеслом, и гильдия чародеев после испытания дала ему право жить и работать в Таквале. Он был один из многих, и никому не пришло бы в голову обратить на него особое внимание. Но спустя какое-то время оказалось, что этот знахарь, в отличие от других, использует в своих занятиях черное колдовство и, более того, не гнушается прямо запрещенными действиями. Поначалу он был осторожен и нарушал запреты по мелочам, но слухи поползли быстро. У кого-то пала корова после ссоры с соседом, у кого-то червяк погубил урожай яблок, у кого-то заболел ребенок… Гильдия вмешалась, предупредив знахаря о недопустимости подобных деяний. В первый раз он поклялся, что то была просто слабость с его стороны – поддался, мол, на слезные уговоры клиента. Когда же гильдия, простив ему этот грех, через некоторое время вынуждена была вмешаться снова, ибо он не прекратил своих гнусностей, он рассмеялся в лицо почтенным чародеям, и в ту же ночь беда постигла всех представителей совета гильдии – сгорели их дома и мастерские вместе с орудиями ремесла. Тогда гильдия обратилась к королю. Король вызвал знахаря, и тот явился и сделался весьма почтителен и угодлив, когда ему пригрозили изгнанием из Таквалы. «Я грешный человек, – сказал он, бия себя в грудь, – я вспыльчив, каюсь, и не терплю, когда вмешиваются в мои дела. Но я был не прав, и я схожу на исповедь и принесу богатые дары церкви, и восстановлю все разрушенное. Не изгоняй меня, король, ибо работа моя в этой стране еще не окончена. Это дело всей моей жизни, и я клянусь кровью отца и матери, что не совершу более ни единого черного колдовства, пока не найду то, что ищу, и не готов буду удалиться с миром».

Еще тогда Никса Маколей понял, что перед ним – великий маг, а не простой знахарь, и теперь не мог себе простить, что не изгнал его немедленно, пока тот не нашел, что искал. Но в те времена молодой король был еще простодушен и доверчив и не обратил внимания на последнюю фразу мага и скрытую в ней угрозу.

Никса не сделал ему ничего худого. Маг восстановил из пепла дома чародеев, как и обещал, и надолго затаился. Но в один прекрасный день все началось заново. Вновь пришли к королю с жалобой от гильдии на недозволенные действия колдуна. Теперь уже Никса не стал терять времени и отправил к нему стражу с приказом немедленно покинуть страну. Люди короля вернулись и сказали, что колдун смеялся, услышав приказ.

– Хорошо, я уйду, – ответил он. – Но и король покинет Таквалу. Уж это я ему обещаю.

Более он не прибавил ни слова и начал собирать свои пожитки.

Наутро его уже не было в стране.

Но… наутро опустела вся Таквала.

Трудно описать, что почувствовал Никса Маколей, обнаружив поутру пустой дворец. Ни слуг, ни стражи. Еще труднее передать, что он испытал, когда вышел из дворца и увидел, что и город пуст – ни мужчины, ни женщины, ни ребенка, ни бродячей собаки, ни хотя бы вороны… Сначала он решил, что видит страшный сон, но потом вспомнил слова колдуна. И собрался в путь. Он не стал обходить всю страну, понимая, что везде увидит одно и то же – колдун нашел, что искал, и сделал, что хотел.

И молодой король тоже покинул Таквалу, покинул ее пешком, ибо нигде не осталось ни одной лошади. Он отправился в погоню.

Колдун знал, что так будет. Он бежал от короля сначала через всю Асту, а затем – в первый раз – пересек границу между мирами. Видимо, он не ведал о существовании талисмана Маколеев, который позволял Никсе следовать за ним любыми путями. Несколько раз враг пытался остановиться, осесть где-то, но Никса отыскивал его, и погоня возобновлялась. Так они добрались до Земли. Здесь колдун пропал бесследно, никто не слыхал о нем и уж, конечно, не видал его. И до сих пор Никсе не удалось отыскать ни одного мага, который сумел бы ему помочь.

– В Таквале он звался Хорас. Не приходилось ли вам слышать это имя, сударь?

Михаил Анатольевич медленно покачал головой, с трудом возвращаясь к действительности.

– Хорас, – повторил Никса.

– Нет, – сказал Овечкин. – Не слышал. А что… что будет, когда вы отыщете его?

Глаза молодого короля вновь потемнели.

– Он вернет по доброй воле на место всех жителей Таквалы. Или же я вызову его на бой и убью. С его смертью чары рассеются, и мое королевство снова оживет.

– А если он…

Овечкин не договорил, но Никса понял.

– Он не может меня убить. Возможно, раньше он и не знал о талисмане Маколеев, но теперь наверняка знает и потому так упорно прячется от меня. Имя талисмана – Отражатель, – добавил он, видя непонимающий взгляд Михаила Анатольевича, – разве я вам не сказал? Он отражает любой удар, направленный в его владельца, и возвращает нападающему. Даже пуля вернется к стрелку и поразит его самого… даже мысль, если она – недобрая.

– Ого, – с уважением сказал Овечкин.

– Это далеко не все его свойства, – скромно заметил Никса. – Благодаря ему я, например, могу говорить на вашем языке и на языке любой страны, в которой с ним окажусь… Ну что ж, теперь я все рассказал вам, сударь. И что вы скажете мне?

Он откинулся на спинку стула и устремил на Овечкина пристальный ожидающий взор. Михаил Анатольевич задумался.

Он, кажется, знал человека, который мог помочь молодому королю. То был отец Григорий. В необыкновенных способностях отшельника Овечкин нимало не сомневался. Так же, как не сомневался больше и в здравом рассудке Никсы, и в правдивости рассказанной им истории. Более того, ему очень хотелось принять участие в дальнейших приключениях короля и уж совсем не хотелось думать о собственных неприятностях, показавшихся вдруг такими мелкими… как раз по плечу жалкому человечку. Он подавил неприятное чувство и решительно обратился к Маколею:

– Никса… вы разрешите вас так называть?

Тот кивнул, не отрывая напряженного взгляда:

– Конечно. Ябыл государем для своих подданных и Бог весть когда стану им снова. Пока что я никто. Никса. А как прикажете обращаться к вам, сударь?

– Михаил Ана… Миша, – поправился Овечкин. – Так вот, Никса. Сегодня вечером мы с вами пойдем к одному человеку и узнаем у него, как нам попасть к отцу Григорию…

И говоря это, нимало не сомневался Овечкин, что так и будет. Да и кто, спрашивается, мог им помешать навестить ученика отшельника?..

Глава 7

Босоногий колдун возвратился домой к середине дня, вид имея взъерошенный и неудовлетворенный. И первое, что он спросил, внезапно явившись посреди комнаты, было:

– Ну что, пришел Овечкин?

Доркин подпрыгнул от неожиданности.

– Что?

Тут Аркадий Степанович увидал на столе корзину с грибами и резво подбежал к ней.

– Ну вот же, Овечкин принес! Где он?

– А, ты про этого остолопа? – сообразил наконец Доркин. – Почтеннейший, предупредить надо было! Я не знал, что он Овечкин, и что его по этой причине принимают в твоем доме…

Колдун оттолкнул корзину и повернулся к нему.

– Что?.. Ты хочешь сказать, что не впустил его в дом?

Доркин пожал плечами.

– Как я понял, он и не рвался войти. А услыхав, что ты колдун, и вовсе готов был бежать без оглядки.

Лицо у Аркадия Степановича вытянулось.

– Ай-я-яй! – сокрушенно вымолвил он. – Экая незадача!

– Когда бы ты предупредил меня… – начал Баламут, но босоногий старец не дослушал.

– Предупредил… я и сам не знал. Мне рассказал о нем отец Григорий! И еще полдня я потратил, пытаясь вытянуть хоть какие-то подробности, но тщетно, тщетно, друг мой…

– А талисман? – не выдержал Баламут, нисколько не интересуясь Овечкиным, однако почуяв вдруг недоброе. – Ты принес его?

– Да вот же! – горестно воскликнул старец. – У Овечкина твой талисман!

Королевский шут на мгновение утратил дар речи и обалдело уставился на него.

– Как тебя понимать, колдун? Ты же говорил, что Тамрот – у твоего учителя!

– Он и был там, вместе с Овечкиным. Нынче утром отец Григорий отправил этого молодого человека ко мне… черт побери, он же велел глаз с него не спускать! И куда пошел Овечкин?

– Кто его знает! Постой, почтеннейший… он сказал, что придет еще раз, вечером… – до Баламута дошел наконец смысл случившегося, и смуглое лицо его побледнело. – Но как к нему попал талисман?

– До вечера ждать нельзя, – сказал вместо ответа Босоногий колдун и, нервно заозиравшись, ринулся к двери в свой кабинет – единственной двери, за которую Баламуту не удалось сунуть нос, по той причине, что она была накрепко заперта. Сейчас она распахнулась сама, повинуясь легкому мановению руки хозяина, и Доркин незамедлительно кинулся следом за колдуном.

Они очутились в просторной комнате, сплошь заставленной книжными шкафами и столами со всевозможным магическим оборудованием, которое в другое время заинтересовало бы королевского шута чрезвычайно. Но не сейчас. Сейчас он больше всего на свете хотел знать, каким образом Тамрот оказался в руках у белобрысого проходимца и что из этого следует.

Аркадий Степанович остановился перед огромной картой города, висевшей на стене возле письменного стола, и Баламут, наступавший ему на пятки, нетерпеливо дернул старца за рукав.

– Не мучай меня, колдун! – вскричал он. – Что ты узнал у своего учителя?

– Немногое, – отмахнулся старец, вырвал рукав и принялся выделывать какие-то пассы перед картой, отчего та начала медленно освещаться изнутри. Доркин глянул на нее лишь мельком.

– Что именно?

Босоногий колдун вздохнул и, опустив руки, повернулся к нему.

– Сегодня ночью явился к отцу Григорию человек… этот самый Овечкин, с волшебным талисманом в кармане. Как говорит мой учитель, он нашел Тамрот в Таврическом саду и понятия не имеет, что попало к нему в руки. И теперь Овечкину грозит опасность, потому что еще кто-то, кроме нас с тобой, разыскивает Тамрот. Кто-то недобрый и очень, очень опасный. Отец Григорий велел присмотреть за Овечкиным и защитить его в случае чего, ибо, друг мой Доркин, талисман должен привести его к твоей принцессе.

Баламут отступил на шаг и невольно взялся рукою за сердце.

– Это еще почему? – глухо спросил он, раздираемый самыми противоречивыми чувствами.

– Не знаю, почему! – Колдун тоже начал терять терпение. – Старик не объяснил ничего! Прикройте Овечкина, сказал он, следите за ним, и вы найдете принцессу Айрелойна! И пока ты пристаешь ко мне с дурацкими вопросами, Овечкин гуляет где-то без всякой охраны… помолчи, сделай милость! Сейчас я отыщу его, и мы поспешим навстречу, чтобы не терять времени.

Аркадий Степанович повелительно толкнул Доркина в сторону кресла и вновь принялся помавать руками перед своей картой.

Баламут машинально опустился на подлокотник, невидящим взором следя за движениями колдуна и напряженно думая об услышанном. Значит, какой-то посторонний человек… Овечкин этот нелепый… нашел драгоценный талисман в саду, просто так, взял и нашел себе, будто ерунду какую-то… и теперь талисман должен привести его к принцессе Май. Сердце у королевского шута заныло. В Таврическом… да, кажется, именно так назывался сад, где они догнали Магида, последнего из преступных даморов. Что же это получается? Магид перед тем, как принять яд, попросту выбросил Тамрот? Ох… и Де Вайле не догадалась обшарить кусты вокруг после того, как они обыскали тело, и никто не догадался. Посланцы короля, четыре ублюдка!.. Он громко заскрежетал зубами.

– Тише, – недовольно сказал колдун, не отрывая глаз от карты. – Это тебе магия, а не хухры-мухры…

– Не понимаю я вашей магии! – взорвался Баламут. – Почему твой учитель не мог забрать талисман у этого дурака и отдать тебе? Почему?! И с какой стати его понесет к принцессе… что-то я впервые слышу о таком свойстве Тамрота!

– А это уже вовсе и не магия, – отозвался старец. – Это судьба. Слышал такое слово? И вообще, что ты знаешь о Тамроте… еще раз прошу тебя – сделай милость, заткнись! Пойди грибы поджарь, что ли…

Доркин, собиравшийся огрызнуться, вдруг передумал. Он увидел наконец, что хрупкая фигурка старца, неподвижно застывшего перед картой, выдает страшное напряжение, владеющее им, и устыдился своей несдержанности. Человек же работает, в самом деле…

Затем внимание его привлекла волшебная карта. Там было на что посмотреть. Бесчисленное множество искорок, огоньков, крохотных фейерверков самых разных цветов и оттенков двигались или стояли неподвижно вдоль светящихся пунктирных линий, изображающих цепочки домов, площади, сады и дворцы, мягко волновались сияющие бирюзовые ниточки каналов и рек… глаза у Баламута разом разбежались.

– И что ты там ищешь? – с любопытством спросил он, вытягивая шею, чтобы лучше видеть.

Колдун вздрогнул.

– Провались! – прорычал он.

И неведомая сила во мгновение ока вынесла Доркина из старцева святилища. Он не успел понять, что случилось, как обнаружил себя стоящим у кухонного стола с ножом в руке. Перед ним красовалась злополучная корзина с грибами, принесенная нынче утром таинственным Овечкиным…

Баламут не успел еще дочистить грибы до конца, когда в кухню ворвался взъерошенный Аркадий Степанович. Выражение лица Босоногого колдуна не сулило ничего хорошего.

– Его нигде нет! – сказал почтенный старец, приблизившись и зловеще нависнув над Доркином, сидевшим на табурете. – Я так и знал! Вот что ты наделал, Баламут… нет Тамрота – ни в городе, ни во всем нашем мире!

Доркин выронил нож и нервно сглотнул слюну. После паузы, которая показалась ему вечностью и преддверием адских мучений, старец снова отверз уста:

– Или до Овечкина уже добрались, или он утонул! Спасибо тебе, Баламут!

– Почему утонул? – холодея, спросил Доркин.

– Почему? – колдун как-то нехорошо засверкал глазами. – Потому что есть только одна вещь, способная экранировать излучение Тамрота, – это вода! Что ты смотришь на меня, как баран на новые ворота? Попав в воду, Тамрот становится невидимым для любого мага, включая и меня, его создателя!

Доркин поморгал глазами и задал единственный вопрос, крутившийся у него в голове:

– И что теперь делать?

– Если б я знал!

Старец рухнул на свободную табуретку, нахохлился и принялся разглядывать стены, избегая смотреть на Баламута. Королевский шут почувствовал себя совсем скверно.

– Я не виноват, колдун, – тихо сказал он, поднимаясь на ноги. – И ты хорошо это знаешь. Я мог и вовсе не открыть ему дверь, и в этом ты тоже не смог бы меня винить. Я не хотел впускать в дом неизвестного человека. И коли Тамрот пропал… что ж, значит, так тому и быть. Ты говорил о судьбе… значит, такова судьба. И если ты ничем больше не можешь мне помочь, так и скажи… и я благодарю тебя, почтеннейший, за то, что ты пытался это сделать. Я пойду тогда и займусь поисками сам, как и собирался – до встречи с тобой…

Он и сам не знал, что говорит, ибо в голове у него все смешалось. Но Босоногий колдун только длинно вздохнул.

– Сядь, Баламут, – устало сказал он. – Подождем до вечера. Вдруг каким-то чудом Овечкин все-таки придет, как обещал…

И почтенный старец, взявши в руки выроненный Баламутом нож, машинально принялся кромсать на мелкие кусочки еще не чищеные грибы.

* * *

С волшебным же талисманом дело обстояло следующим образом.

Никса Маколей выслушал Овечкина, с сомнением щуря глаза. Чародей вновь отказывался признаться в своем умении и вместо того предлагал обратиться еще к какому-то неизвестному магу, который даже не числился в списке у молодого короля. Но делать было нечего. Михаил Анатольевич почему-то внушал Никсе доверие. И в ожидании вечера они поехали на квартиру к Никсе, которую тот снимал у славной одинокой старушки, просившей называть ее просто баба Вера. По дороге Никса несколько раз выходил из такси, оставляя Михаила Анатольевича ждать, и возвращался со свертками, в которых по прибытии домой оказались одежда и обувь, купленные им для нового знакомого по собственной инициативе. Как сам король был одет по здешней моде – в джинсы, футболку и полуспортивную куртку, – так и для Овечкина он купил то же самое. Михаил Анатольевич, привыкший за свою жизнь исключительно к строгим костюмам с галстуками, только всплеснул руками. Но… дареному коню в зубы не смотрят. Он поблагодарил Никсу дрожащим голосом, переоделся и, красный как рак, подошел глянуть на себя в зеркало.

Оказалось, ничего ужасного. Все пришлось впору, хотя Никса покупал на глаз, и Овечкин с удивлением обнаружил, что брюшко его куда-то подевалось, фигура слегка подтянулась, и выглядеть он стал значительно легкомысленнее, как он решил с некоторым внутренним сокрушением, но и моложе при этом. Эффект этот он приписал исключительно одежде, поскольку, не имея привычки разглядывать себя в зеркале, и не заметил, что прошедшая тяжелая ночь и переживания уже оставили свой отпечаток на внешности, несколько поубавив обычную безмятежную округлость лица, делавшую его человеком без возраста.

Впору пришлись даже сандалии, выбранные Никсой, и с особенным удовольствием Овечкин избавился от шлепанцев. Во всяком случае, в таком виде он мог завтра выйти на работу, и на душе у него полегчало.

Никса купил еще и пива. И после одной бутылочки овладела Михаилом Анатольевичем тяжелая сонливость – не слишком-то он выспался нынче… Времени до вечера было еще много, и с разрешения хозяйки прилег он в гостиной на диванчике и с удовольствием закрыл глаза. И приснился ему сон, такой сон, что перевернул все его дальнейшие намерения и окончательно превратил его из добропорядочного гражданина в человека без определенного места жительства и без определенных занятий.

Приснилось же Михаилу Анатольевичу, будто приходит он на работу, в библиотеку свою. Здоровается с гардеробщицей, с сослуживцами, произнося, как обычно, невнятное «д-драсть» вместо приветствия, причесывается и занимает свое место на приемке книг. Словом, все, как всегда.

И протягивается к нему с читательским билетом рука, какая-то очень неприятная рука – мохнатая, с крючковатыми пальцами и загнутыми книзу желтыми когтями. Не понравилась Михаилу Анатольевичу эта рука, и поднял он глаза на ее обладателя. И – батюшки-светы – стоит перед ним домовой. В черном костюме с галстуком, гладко выбритый, но сразу узнаваемый. Стоит и гаденько так ухмыляется.

– Здравствуйте, – говорит, – Михаил Анатольевич. А я за вами.

Переводит Овечкин взгляд на читательский билет и видит, что не билет это вовсе, а милицейское удостоверение. Буквально написано там «капитан Чертякин» или что-то в этом роде.

И рад бы Михаил Анатольевич немедленно удариться в бега, но не может. Отнимаются у него руки и ноги, а вокруг уже и сотрудники выстроились, удивляются – чего, мол, натворил наш тишайший? И хочет Овечкин сказать, что липа все это и никакой это не милиционер, а вовсе нечисть зашкафная, но не может и рта раскрыть. И понимает, что кончилась его жизнь человеческая. Отчетливо как-то понимает, что превратит его домовой в дверной коврик, чтобы они там на своих собраниях ноги о него вытирали.

И тут говорит домовой:

– Впрочем, есть одно спасение у вас, Михаил Анатольевич. Возвратите украденную вещь, и так и быть, отпущу я вас и помилую.

Отчаянная надежда вспыхивает в сердце у Овечкина, торопливо сует он руку в карман и… обмирает от ужаса. Потому что в кармане – дыра, и кубик стеклянный потерялся безвозвратно.

И тогда забыл Михаил Анатольевич и про домового, и про осуждающие взгляды своих сотрудников, и про жизнь загубленную и заплакал горькими слезами от этой утраты. Сердце его прямо разрывалось от муки, и так и проснулся он весь в слезах, всхлипывая и вздрагивая. И первая его мысль была о кубике.

Ничего еще не соображая, вскочил он с дивана и принялся судорожно шарить по карманам, не понимая, отчего так тесны эти карманы, пока не вспомнил, что на нем – новые джинсы. Тогда он огляделся в поисках старых тренировочных штанов, но нигде их не увидел. Наспех обтерев мокрые глаза ладонью, прошелся Михаил Анатольевич по комнате, шаря кругом взглядом, и опять безрезультатно.

Его начала охватывать паника. Он пытался себя одернуть, искренне не понимая, почему потеря детской игрушки так его волнует, но ничего не мог с собой поделать. Руки прямо-таки затряслись.

Он вышел в кухню. Там сидели и пили чай Никса и милейшая старушка баба Вера.

– О, – сказал Маколей, – вы проснулись? Нам, кажется, уже пора…

– Чайку на дорожку, – засуетилась хозяйка.

– Одну минуточку, – силясь сдержать дрожь в голосе и чувствуя себя полным идиотом, сказал Михаил Анатольевич. – Баба Вера… вы случайно не видели моей одежды, ну, той… в которой я пришел?

Она мелко закивала.

– Как же, миленький, видела. Грязная она была, ой, будто ты в ней на полу валялся. Я и замочила, в ванной она, в тазике лежит…

Михаил Анатольевич испытал невероятное облегчение.

– Спасибо! – воскликнул он и устремился в ванную.

Там, запершись на крючок, чтобы никто не застал его за этим занятием, он дрожащими руками не без труда выловил из мокрых скользких штанов драгоценный кубик, обмыл его теплой водой, насухо вытер полотенцем и спрятал в карман новых штанов. И застегнул молнию на кармане. Только после этого он вздохнул свободно, обозвал себя старым дураком и приступил к омовению собственного лица.

Разумеется, он и представить себе не мог, что пребывание кубика в тазу с замоченным бельем вызвало страшную бурю в душе не у него одного. Но теперь все было хорошо…

Никса Маколей посмотрел на него с некоторым подозрением, когда он вышел из ванной посвежевший, с сияющим взором, но ничего не сказал. Михаил Анатольевич с удовольствием выпил чаю, и они вышли из дому, направляясь в гости к Каверинцеву. И тут, пока Никса ловил попутную машину, припомнил Овечкин свой сон, который совсем было вылетел у него из головы, пока он занимался поисками кубика. Припомнил и вновь похолодел. В одно мгновение сопоставил он факты сна и действительности – кубик ведь и вправду едва не потерялся! – и проникся убеждением, что сон был пророческим. А это значило, что не может он завтра выйти на работу. Ибо что стоит, в самом деле, пронырливому домовому, который все о нем знает, явиться в библиотеку и осрамить Михаила Анатольевича перед сослуживцами? Потому что, как понял сейчас Овечкин, ужас его перед домовым никуда не делся, и все, что он сможет при виде ненавистной мохнатой рожи, – это побросать книги и с воплем кинуться бежать прочь из библиотеки… кошмар!

Настроение у него снова испортилось. Придется, наверное, позвонить и сказаться больным или попросить отпуск за свой счет… на неопределенное время. На весьма неопределенное время!.. А деньги… ведь на днях должна быть зарплата…

Он автоматически сел в машину, когда Никса открыл перед ним дверцу, и только необходимость назвать адрес отвлекла его от тяжелых мыслей. Машина тронулась.

– Что с вами, Миша? – участливо спросил Маколей, незаметно для Овечкина не оставлявший без внимания ни одного его душевного движения. – Вас что-то тревожит?

Михаил Анатольевич вздохнул.

– Я, кажется, остался без работы. И совершенно без денег.

Он заколебался, не зная, как поведать о своей нелегкой заботе. О причинах такого положения рассказывать ему по-прежнему совсем не хотелось.

– Не печальтесь, – после некоторой паузы сказал Никса. – Пока я с вами…

Он не успел договорить. Машина в это время притормозила у светофора, и водитель, на которого никто из них не обращал доселе никакого внимания, не поворачиваясь к ним, неожиданно произнес:

– Простите, господа, что я вмешиваюсь в ваш разговор. Но, кажется мне, я могу быть полезен вам обоим…

Глава 8

Они обратили к нему удивленные взгляды. То был пожилой, седой, полноватый мужчина с гладко выбритым лицом, лучащийся благополучием и уверенностью в себе. Крепкие мясистые руки, сжимавшие баранку, были украшены массивными золотыми перстнями, взгляд пронзительных черных глаз, отражавшихся в зеркальце, цепко, по-хозяйски обшаривал пассажиров. Овечкин немедленно оробел. Что-то было в этом человеке, что приводило на ум образы виденных только в кино дореволюционных бар – уверенных хозяев жизни, привыкших к подобострастному подчинению лакеев и слуг. И голос его, вальяжный, неторопливый баритон, только усиливал это впечатление.

– Позвольте представиться, – продолжал между тем водитель. – Басуржицкий Даниил Федорович. Ваших имен я не спрашиваю, ибо, по удивительному стечению обстоятельств, уже знаю их. За что должен извиниться. Видите ли, нынче днем я был вашим соседом в ресторане, сидел за столиком рядом. Вы были заняты разговором и не заметили меня, а я явился невольным слушателем, и думаю, меня можно простить – предмет вашей беседы был чересчур увлекательным.

Никса Маколей нахмурился, а Овечкин растерянно заморгал.

– Возможно, я забыл бы о нашей встрече, – сказал Басуржицкий, наблюдая за пассажирами. – Скорее всего, забыл бы. Но по удивительному, опять же, стечению обстоятельств я был сегодня с визитом у одного своего хорошего знакомого, врача-экстрасенса, и там услышал имя, которое называли вы, господин Маколей, – Хорас.

Никса вздрогнул и впился в него глазами, мгновенно приобретшими жесткое выражение.

– Я понимаю ваши чувства, – тихо сказал Басуржицкий, не отводя своего пронзительного, гипнотического взора. – Третье удивительное стечение обстоятельств – то, что вы сели именно в мою машину, после того как я пожалел, что не увижу вас больше. Ибо мой знакомый может указать вам прямую дорогу к вашему врагу. Если хотите…

– Хочу, – коротко сказал Никса.

– Я могу отвезти вас к нему прямо сейчас. К своему знакомому, я разумею.

– Везите, – сказал Никса.

– Хорошо.

Басуржицкий притормозил, соображая маршрут, и через несколько кварталов развернул машину в противоположном направлении.

Михаил Анатольевич робко покосился на Никсу. Молодой король весь разом подобрался, от его сурового лица веяло таким напряжением, такая мощная концентрация всех жизненных сил ощущалась в нем, что бедный Овечкин чувствовал прямо-таки физическое давление этого невидимого излучения. Ясно было, что к Каверинцеву они сегодня уже не поедут. Экий неожиданный поворот событий! И вправду, удивительнейшие стечения обстоятельств… Он от всей души пожелал Никсе удачи. Может быть, тому уже начало везти? Так внезапно нашелся его враг… Михаилом Анатольевичем овладели смешанные чувства – растерянность и беспокойство за Никсу, и грусть от того, что они могут больше не встретиться, ибо король уйдет своей дорогой, оставив случайного знакомого с его скучной жизнью… Тут машина остановилась, Никса повернулся и посмотрел на него несколько потеплевшим взглядом.

– Я думаю, вам ни к чему идти со мною, – сказал он. – Поезжайте по своим делам, и если что – возвращайтесь ко мне. Адрес вы помните. Баба Вера примет вас с удовольствием. На всякий случай…

Он полез в карман и протянул Михаилу Анатольевичу пачку денег.

– На какое-то время хватит. Возьмите же!

Овечкин, покраснев до ушей, попытался было протестовать, но Никса, не слушая, положил деньги на сиденье рядом с ним и выскочил из машины. Басуржицкий вышел следом.

– Подождите немного, я сейчас вернусь. Только провожу вашего друга, – сказал он Овечкину. – К вам у меня тоже есть разговор.

И Михаил Анатольевич, смущенный и растерянный, остался в машине.

Водитель вернулся действительно скоро, сел за руль и, ни о чем не спрашивая, тронул машину с места.

– Не волнуйтесь, все будет хорошо, – сказал он в ответ на испуганный взгляд Овечкина в зеркальце. – Ваш друг – не такой человек, чтобы с ним могло случиться несчастье. А что касается вас – к вам у меня деловое предложение. Вы, кажется, упомянули о том, что остались без работы?

Михаил Анатольевич механически кивнул. Вальяжный баритон звучал успокаивающе, чуть ли не ручейком журчал, вызывая неодолимое желание расслабиться.

– Я могу предложить работу. Вам когда-нибудь случалось ухаживать за больными? Нет?.. Жаль. Но, впрочем, ничего страшного. Видите ли, я – врач-психиатр. Довольно известный. И есть у меня пациентка, рядом с которой я хотел бы видеть именно такого человека, как вы, – мягкого, спокойного, дружески расположенного, никакой грубости… я ведь не ошибаюсь в оценке ваших качеств?

– Наверное, нет, – пролепетал Овечкин, снова краснея.

– Вот видите! Как, кстати, ваше полное имя… Михаил Анатольевич? Очень приятно. Пациентка эта – молодая девушка, почти дитя, пережила, по-видимому, сильное потрясение, в результате чего лишилась памяти и воображает себя совершенно другим человеком. Ее подобрали на улице, без документов, родные неизвестны. Я увидел ее в клинике для душевнобольных и, честно признаться, испытал глубокую жалость к этому ребенку. Желая спасти девушку от ужасов пребывания в подобном месте, я взял ее к себе… женился на ней, чтобы быть до конца откровенным. Елена – очень трогательное существо, вы все поймете, когда увидите ее. Если, конечно, согласитесь работать у меня.

– Я… – Овечкин был в полной растерянности. – Я никогда… и потом – женщина?!.. я не справлюсь, боюсь…

– Справитесь, – снисходительно сказал Басуржицкий. – Она вполне разумна, пока не вспоминает о своей мании, и с нею очень даже приятно беседовать. Спокойный, уравновешенный человек… для вас трудность, скорее, будет заключаться в том, чтобы не поддаваться обаянию образа, в котором она пребывает.

– А кем она себя считает? – с любопытством спросил Овечкин.

– Об этом после, – лицо Басуржицкого затуманилось грустью, но ненадолго. – Да… я забыл сказать об оплате.

И он назвал сумму, в два раза превышавшую библиотекарское жалованье Михаила Анатольевича.

– Это в день, – добавил он, – за несколько часов. У Леночки на самом деле уже есть одна сиделка, особа женского пола, так что вам не придется проводить с моей бедной больною весь день… Подумайте.

Он опять загрустил, перестал сверлить Овечкина своим пронзительным взглядом и уставился на дорогу.

– А куда мы, собственно, едем? – опомнился вдруг Овечкин, совершенно сбитый с толку таким трудным и одновременно заманчивым предложением.

– Мы, собственно, едем ко мне. Прежде чем вы примете решение, я хотел бы показать вам Леночку. Надеюсь, вы не возражаете?

– Н-нет, – неуверенно сказал Михаил Анатольевич, окончательно впадая в панику. Если бы у него было время на спокойное размышление!

Но времени не было. Выглянув в окно, он едва успел заметить Петропавловскую крепость и понять, что они въехали на Петроградскую сторону, как совсем скоро машина затерялась в путанице мелких улочек и остановилась перед солидным шестиэтажным домом серого камня.

– Пойдемте, – сказал Басуржицкий, открывая дверцу со своей стороны. – Это займет всего несколько минут. А потом, если пожелаете, я отвезу вас домой.

Ничего другого не оставалось, и Михаил Анатольевич неохотно выбрался из машины.

Лифт вознес их на шестой этаж, и вскоре они уже стояли перед массивной дубовой дверью, на которой горела огнем начищенная медная табличка с надписью «Басуржицкий Даниил Федорович».

Хозяин отпер дверь и сделал приглашающий жест.

– Прошу!

Михаил Анатольевич переступил порог, испытав при этом на мгновение странное, полуобморочное состояние. Перед глазами все поплыло, колени подогнулись, он пошатнулся… но тут же все и кончилось. Он вполне твердо стоял на темном навощенном паркете прихожей и вдыхал запахи мастики и дорогого мужского одеколона, витавшие в воздухе этого дома. Михаил Анатольевич подивился пережитому только что состоянию, но приписал его своему волнению и опять немного рассердился на себя. Сколько можно робеть! И, стараясь ступать как можно тверже, он прошел вслед за Даниилом Федоровичем в небольшую, красиво обставленную комнату, судя по всему, приемную – с низеньким кожаным диванчиком, круглым столиком, на котором яркими пятнами выделялись дорогие журналы, с высокой напольной вазой, где красовался сухой осенний букет. Навстречу им из-за боковой двери вышел совсем молоденький парнишка, худенький и черноволосый, роста едва ли не лилипутьего, и сухо кивнул головою, здороваясь. Из-за спины Овечкина хозяин дома сделал малышу некий знак глазами, оставшийся незамеченным Михаилом Анатольевичем, вслух же сказал:

– Это мой секретарь. Приветствую вас, милейший. Все ли в порядке?

Мальчик снова кивнул, столь же сухо, и выражение лица его не изменилось. Он посторонился, и Басуржицкий с Овечкиным прошли в кабинет, совершенно ошеломивший Михаила Анатольевича, привыкшего думать, что подобную обстановку можно увидеть нынче только в музее.

Все здесь говорило о богатстве и солидности. Мебель темного дерева сделана была как будто на заказ, либо же являлась прекрасно отреставрированным антиквариатом, потому что выглядела одновременно и очень старой, и очень новой. На письменном столе возвышались резные подсвечники из чистого серебра, тяжелый малахитовый чернильный прибор матово отблескивал в свете дня, проникавшем сюда меж бархатных портьер густого винного цвета, обрамлявших окно. Пол кабинета покрывал толстый ковер, выдержанный в темных тонах, как и вся обстановка, но с узорами поразительной красоты. Возле письменного стола стояли два кресла с подлокотниками в виде мощных львиных лап, а спинки их венчали сумрачные химерические лики, обрамленные искусно вырезанными змеями.

В одно из этих кресел и опустился по приглашению хозяина окончательно оробевший Овечкин, а Басуржицкий, встав у стола, принялся набивать табаком трубку, тоже являвшую собою шедевр резьбы по дереву.

– Еще пару минут, Михаил Анатольевич, – сказал он, раскурив трубку. – Я должен предупредить сиделку о нашем визите.

И вышел из кабинета, обдав своего гостя облаком душистого голубого дыма. Михаил Анатольевич, мысли которого совершенно разбежались, успел подумать только, что вовсе не одеколоном пахнет в доме, как ему показалось сначала, а именно этим необыкновенным трубочным табаком, когда дверь отворилась и вошел юный секретарь, неся на подносе дымящуюся чашку с чаем. Он молча поставил ее на стол возле Овечкина и удалился. Михаил Анатольевич остался один.

Чай оказался удивительно вкусным, с добавлением каких-то необычных пряностей. После первого же глотка Овечкину стало почти по-домашнему уютно и спокойно в кабинете Басуржицкого, остановка перестала подавлять. В голове прояснилось, и он увидел предложение Даниила Федоровича совсем в другом свете. Это были деньги прежде всего, и деньги немалые, что позволяло жить не за счет великодушного Никсы или хоть того же Каверинцева. Это была работа, и работа вроде бы несложная – несколько часов в день просто пообщаться с больной девушкой. И никто здесь не спрашивал документов и рекомендаций, что было бы неизбежно при устройстве на любое другое место. Можно было обойтись пока без паспорта и не думать о походе в брошенную на произвол домового квартиру. Так что ему редкостно повезло на самом деле – не успел он даже толком проникнуться безвыходностью своего положения, как уже нашелся выход. Надо было соглашаться. Михаил Анатольевич отпил еще глоток, и сомнения его окончательно рассеялись. Да и что это были за сомнения? Его смущала профессия Басуржицкого… но, во-первых, никто его не просит рассказывать психиатру о своих злоключениях с домовым, а во-вторых, если этот психиатр слышал рассказ Никсы Маколея в ресторане и не счел их обоих сумасшедшими, то, стало быть, человек он вполне разумный…

Таковы были рассуждения Овечкина на протяжении нескольких минут отсутствия хозяина, и когда Басуржицкий возвратился в кабинет, Михаил Анатольевич встал ему навстречу и сказал:

– Я буду у вас работать.

Он чувствовал себя удивительно уверенно и спокойно. Басуржицкий окинул его слегка насмешливым взором и довольно произнес:

– Вот и прекрасно. Я знал, что вы согласитесь, и очень, очень рад. А теперь пойдемте, познакомитесь с Еленой. Она нас ждет.

Они снова вернулись в приемную и вышли из нее в просторный коридор, одна стена которого была сплошь стеклянной и выходила на зеленый, веселый двор. Миновав несколько дверей в противоположной стене, очутились в гостиной, обставленной еще более роскошно, чем кабинет, но Михаил Анатольевич после хозяйского чая воспринимал это уже как должное.

Квартира оказалась на удивление велика. Пройдя гостиную насквозь, они миновали еще несколько проходных комнат непонятного Овечкину назначения, столь же богато убранных, и за очередною дверью взгляду Михаила Анатольевича неожиданно открылся сад… домашняя оранжерея со стеклянным куполом, полная тропических растений, пестрых цветов, названия которых были ему неизвестны, щебечущих птиц, перелетавших с дерева на дерево. Скамеечки таились среди кустов, фонтанчик играл, журчал и переливался, воздух был теплым, влажным и душистым… это все-таки выбило Михаила Анатольевича из его необычного равновесия. Никогда не подумал бы он, что в городской квартире можно встретить нечто подобное. Снова взволновавшись и растеряв все мысли, он шел за Басуржицким, вертя головою в разные стороны, пока тот не остановился перед дверью в другом конце оранжереи и не сказал грустно, со значением в голосе:

– Вот и половина моей жены.

Он вытащил связку ключей и отпер дверь. Что-то в этом показалось Овечкину странным, но в тот момент он был не слишком способен соображать. Волнение его еще более усилилось.

Дверь отворилась, невидимый механизм сыграл при этом «К Элизе» Бетховена, и они вошли в еще один коридорчик со стеклянной стеной, выходившей на двор. Здесь было три двери, и к средней из них и подвел Басуржицкий Михаила Анатольевича. Он распахнул ее властной рукой и вошел внутрь, а Овечкин нерешительно остановился на пороге.

В комнате, открывшейся взгляду, столь же красиво обставленной, как и все предыдущие, сидели за столом две женщины. При появлении психиатра обе одновременно подняли головы и повернулись к дверям.

– Здравствуй, Леночка, – начал Басуржицкий и продолжал что-то говорить, но Михаил Анатольевич ничего более не слышал.

Он увидел прекрасные, глубокие светло-карие глаза, в которых промелькнул мгновенный страх, сменившийся затем спокойным вежливым интересом. Увидел царственно-небрежный наклон головы. Увидел, как солнечный закатный луч заиграл в волосах цвета бронзы, соскользнувших с плеча на грудь. Увидел, как шевельнулся четко очерченный розовый рот, когда она что-то произнесла. Увидел внезапно застывшее на ее лице повелительное выражение.

И тут произошло нечто странное. Уверенный, солидный, блистательный Басуржицкий Даниил Федорович как-то разом съежился, потускнел и отступил к порогу, загородив от Овечкина стол и обеих женщин. Вздрагивающим голосом, силясь изобразить ироничную интонацию, он сказал:

– Пожалуйста, пожалуйста!..

Затем сделал шаг в сторону – Овечкин смутно заметил, что и движения его стали более суетливыми, – поспешно и как-то совсем уж несолидно протиснулся в дверной проем и остановился за дверью в коридоре.

И Михаил Анатольевич снова увидел ее.

Он понимал, что ведет себя неприлично, невежливо, глазея на нее так беспардонно, но ничего не мог с собой поделать, потому что не мог вспомнить, как полагается вести себя в таких случаях. Он ожидал увидеть больную и несчастную девочку, но перед ним оказалась юная прекрасная женщина, и держалась эта женщина с достоинством и непринужденностью, живо напомнившими Овечкину безупречные манеры Никсы Маколея.

Несколько мгновений и она со спокойным любопытством изучала Овечкина, затем улыбнулась и произнесла:

– Садитесь, пожалуйста.

Михаил Анатольевич, не чувствуя своего тела, как во сне, подплыл к столу и опустился на ближайшее сиденье. И замер, ожидая дальнейших приказаний.

– Надеюсь, мы станем друзьями, – сказала Елена.

– Да, – сказал Овечкин, и она опять улыбнулась.

– Умеете ли вы играть в шахматы?

– Нет, – отвечал Овечкин как во сне, не в силах оторвать глаз от ее нежного бледного лица с чудесными яркими глазами, розовым ртом и маленьким, но решительным подбородком.

– Жаль. Здесь, в заточении, время тянется так медленно. Играете ли вы хотя бы в карты?

– Я могу научиться шахматам, – сказал Михаил Анатольевич, свято в это веря.

Елена кивнула, и в глазах ее заиграл смех.

– Хорошо. Тогда завтра мы попробуем. Сегодня уже поздно… время близится к ночи, хотя в вашей стране это совсем незаметно.

– Белые ночи, – подтвердил Овечкин и встал, повинуясь невысказанному повелению.

Юная жена Басуржицкого милостиво кивнула, отпуская его, и проводила взглядом до дверей, после чего повернулась ко второй женщине и вполголоса заговорила с ней. О чем – Овечкин уже не слышал. Он бережно прикрыл за собою дверь, поднял глаза и увидел Басуржицкого, о котором совсем забыл.

– Я покажу вам вашу комнату, – насмешливо сказал тот, вновь приобретший свои снисходительно-барские повадки. – Кажется, я не предупредил об одном условии – проживать вы должны здесь же, чтобы быть всегда под рукой. Надеюсь, это вас не обременит?

Михаил Анатольевич машинально кивнул. Он весь был еще во власти незнакомых прежде чувств, глаза Елены сияли перед ним, в ушах звучал ее голос… быть всегда под рукой? Конечно. От Елены Басуржицкой исходила какая-то сила, которая диктовала ему и слова, и поступки, и он подчинился этой силе, не испытывая ни сомнений, ни робости. Даниил Федорович распахнул перед ним очередную дверь, пропустил в комнату, говорил что-то о ванной, о времени завтрака, обеда и ужина, и Овечкин слушал его краем уха, все так же машинально кивая, и не заметил, когда хозяин исчез и он остался один в своем новом жилище.

Он подошел к окну и распахнул створки. Квартира Басуржицкого находилась на последнем, шестом этаже, и клонившееся к закату солнце заливало розовым вечерним светом толпящиеся перед взором Овечкина крыши с бездействующими печными трубами и поросшими мхом коньками, создававшие картину весьма пеструю и живописную. Но Овечкин ничего этого сейчас не видел, как не чувствовал и теплого воздуха, хлынувшего в комнату и принесшего с собой аромат сирени. Он вообще не очень сознавал, где находится. И думал только об одном – он увидит эту женщину завтра и будет видеть ее каждый день. И научится играть в шахматы…