Kitobni o'qish: «Катастрофа на белой стороне»

«Свидетели показали нам, что сразу после взрыва лайнера они видели самолет в районе его следования меньший по размеру, серого цвета, который скрылся в облаках», ТАСС.

Инга Райская

Катастрофа

на Белой стороне.

Моим соотечественникам, с любовью.

Главная героиня волею Судеб оказывается свидетельницей преступления американских спецслужб. У неё на руках доказательства преднамеренного уничтожения малазийских Боингов. Доказательства должны быть доставлены в Россию и предъявлены Миру. В сплетении борьбы тёмных и светлых сил ей на помощь приходит любовь и магия. Чтобы победить, придётся пройти по острию Судьбы и связать нити прошлого и будущего.

© Инга Райская, 2017

Невнятные отклонения от реальности не меняют сути случившегося….

Инга Райская

Вместо предисловия

Я люблю летать на Храмовую гору по ночам. А при свете дня – сидеть возле Храма на площади, или пристроиться прямо на его куполе, раскинув руки и ноги в стороны. Последняя позиция хороша тем, что я вижу свой любимый дом, результат моих многолетних грёз…

Мой дом, мой Мир…. Вот он, я держу Его в руках, вхожу в Него, играю с Ним, живу, люблю, даже скучаю иногда! Мой мир и Я в нём…Что важнее? Если бы Я была Другой, и Мир был бы… точнее не было бы совсем моего Мира. Сначала мы строим всё внутри, а потом это случается снаружи. Это САМАЯ СТРАШНАЯ ТАЙНА на Земле. Все остальные Тайны – и не тайны вовсе, так, секретики. Помните, фантик, стёклышко, совочек – закопать и никому не говорить….

Что, вы это уже слышали? Я тоже раньше слышала, но узнала только когда получилось. Странная штука – Тайна. Её нельзя открыть тому, кто не может её сейчас узнать. Хоть лекцию читай, хоть на рекламной растяжке нарисуй – без толку. Не то, что секрет…

Так что, если судьба вам узнать Тайну – прочтёте эту повесть и узнаете. Вдруг кому-то пришло время? А если не пришло, то побалую Вас секретом, всё равно будет интересно.

Когда я увидела этот дом, я его сразу узнала. Нет, конечно, я понимала, он должен быть именно здесь. Место я много раз видела во сне. Этот холм напротив Старого Города в Иерусалиме я приглядела во время своего первого визита в город. От него так и веяло Силой, я не могла от него оторвать взгляда, казалось, только от взгляда на это место у меня вырастали крылья. Конечно, я тогда мало что понимала, но уже могла кое-что. Я тогда хорошо запомнила место, где я буду жить. Так вот, я увидела мой будущий дом, когда проезжала мимо на прокатном автомобиле по дороге из аэропорта Бен Гурион в гостиницу в Иерусалиме. Жизнь уже катилась на салазках к кульминации моей сказки.

И я его узнала! Это было не как купить новый дом, а как вернуться домой, как поцеловать тебя после разлуки, как посмотреть в твои глаза, не видя тебя несколько лет, как услышать твой голос, давно потеряв надежду. Вот как это было.

Вообще– то мне надо было ехать прямо к моему отелю. Но поворот налево был такой ПРАВИЛЬНЫЙ, а дорога вверх на холм такой ЗНАКОМОЙ, что мой путь был яснее ясного. И вот он – последний дом на вершине холма, калитка, знакомая плитка при въезде и даже пассифлора, лениво спускающая свои прядки с забора. Моя любимая пассифлора – вьюн с восьмиконечными цветами, родственница всем известной киви. Я прижала свой «смартик» вплотную к забору, вышла из авто и вдохнула горячий сухой полуденный воздух святого города…. Была середина мая и обычная для этого времени года жара. Но какая жара – знакомая в каждом запахе, звуке, дуновении ветерка, колыхании белоснежной занавески в соседнем доме.

– Шалом! – а далее было что-то на иврите. Я хорошо понимала язык, но плохо говорила. Пришлось объясняться по-английски.

– Шалом! У кого я могу купить этот дом?

Удивление на лице пожилой дамы, смешанное с трудностями языка.

– Купить? Но здесь ничего не продаётся. Вы понимаете меня? В нашем посёлке нет домов на продажу! Последний дом продали лет семь назад.

Должно быть, это дорогое и очень престижное место, – подумала я. Конечно, дорогое, но дом мне продадут, а я его куплю, это так же ясно, как то, что этой даме не судьба поздравить меня с новосельем. Впрочем, ей много лет, что же. Я достала из сумочки свою визитку и написала на ней по-английски «Здравствуйте! Я куплю Ваш дом. С наилучшими пожеланиями. Инга Лисичкина».

Протянула визитку даме

– Передайте, пожалуйста, хозяевам, когда приедут! Я буду рада их звонку.

Дама взяла визитку, чтобы не спорить с сумасшедшей иностранкой.

Смешно! Как люди верят в то, что видят и слышат, как они живут, в их железобетонном мире. У них всё прочно и неизменно. Особенно те пару десятков истин, что они насобирали за всю жизнь, и ещё десяток из тех, что показали по ТВ. Вот задуматься на секунду – ну ОТКУДА она могла знать, что этот дом не продаётся. Она что – видела хозяев, которые в эту самую минуту решали, где им взять денег на поддержание давшего течь бизнеса в Канаде? Бизнеса, который исправно вот уж как 25 лет кормил всё это обширное и уже обленившееся семейство. Нет, она видела только иностранку на прокатном смарте, высокую голубоглазую блондинку, которая могла бы затеряться в толпе в каком-нибудь скандинавском городе. А в здешних краях выглядела непристойно броской, непозволительно чужой этому древнему пейзажу. И опять глаза обманули даму. Ах, прав был старина Экзюпери «не обманет лишь то, что увидишь сердцем». Кстати, интересно, а сам он видел? Или это просто прозрение талантливого писателя…. А видящий знал бы, что я пришла ДОМОЙ. На то самое место, где триста с лишним лет назад я родилась, выросла и была выдана замуж.

Моё странное нахальство заинтересовало даму, а может быть ей было скучно, а может быть ей внушила доверие визитка приглашённого сотрудника Тель-Авивского университета, так или иначе, меня пригласили на веранду выпить чаю. С веранды я видела белые стены и тёмные деревянные окна моего будущего жилища, затенённые опущенными жалюзи. Я видела знакомый балкон, выложенный плиткой всех возможных оттенков синего, белую балюстраду, лестницу к гаражу, спускающуюся мимо лимонных деревьев.

Я улыбнулась, представив, как я заставлю тебя закрыть глаза, приведу за руку на этот балкон, разверну лицом к старому городу. Будет вечер, и солнце спрячется за древние стены, даря прощальные лучи, играя светом с куполом Храма, вырезая тени как на театральной декорации. Ты откроешь глаза и не сможешь сдержать возглас изумления, потому что ничего прекраснее для нас с тобою нет на свете.

Я вдруг почти усомнилась, а вдруг и впрямь не продадут. Ну как продать ЭТО – какими деньгами измерить?

Но нет, люди – всего лишь люди, у них свой мир и свои страсти. Всё будет так, как должно быть.

17.07.2014

«Лететь на самолёте и думать о пилоте,» – в голове крутилась фраза из популярной песенки. Не так, чтобы я любила попсу, просто имею свойство запоминать любые стихотворные строки. Наверное, это следствие романтического увлечения стихами в юности.

Я улыбнулась, почему-то последние дни воспоминания прилетали одно за другим, отрывками разных событий из далёкого далека. «Странное, жаркое, милое лето», – подумала я, взглянув на розовеющие в рассветном мареве облака. Дым от лесных пожаров долетал до Москвы, и мы привыкли к кровавым закатам и странным рассветам, к бесконечной жаре и дымным туманам.

«Может быть, вовсе не распаковывать этот чемодан», – думала я, допивая свою чашку кофе в ожидании такси в Шереметьево.

Я по профессии химик токсиколог и работаю в одной крупной некоммерческой организации. И чемодан я собрала, чтобы отправиться на конференцию в далёкий Куало-Лумпур. Столь необычное место проведения рядовой конференции объяснялось сочетанием двух факторов: желанием брюссельского руководства попутешествовать в экзотические места за счёт денег европейского бюджета и одновременно проявить уважение к развивающимся странам. И это даже не было в полном смысле слова лицемерием, так, бледная тень того реального лицемерия, с которым я успела познакомиться в офисных коридорах прекрасного бельгийского города Брюсселя.

Моя жизнь в последние годы состояла из отлётов и прилётов, с промежутками московской беготни в стремлении закончить не кончающиеся дела. Но я бы обманывала себя, если бы стала жаловаться на свою жизнь. Мне всё в ней нравилась, и время, и место, в котором я живу, и моя семья, и моя работа и это лето….

А моё московское лето 2014 года состояло из переездов между городом и загородным домом, в котором мы жили, спасаясь от жары. И даже жара нам нравилась, особенно бесконечные купания в Москве реке, из которой выбирались только чтобы пожарить мясо и прикончить очередной арбуз.

Мы купались в реке чуть выше по течению от Звенигорода, напротив Савво-Сторожевского монастыря. В этих местах Москва река ещё мелкая и быстрая, русло с излучинами, мелями, песчаными отмелями и обрывистыми берегами. Чтобы ощутить прохладу купания этим летом, надо было проплыть подольше, так как вода достигла уже черноморской температуры.

Как-то так случалось, что всегда собиралась большая компания купающихся: я с моей любимой сестрой, точнее моей кузиной Татьяной, оба наших мужа, друзья, сыновья, девушки сыновей, друзья друзей…. И вся эта толпа по тёплой пыли дорог, по высушенной жарой траве, мимо блёкло-синих цветов цикория радостно топала до привычного места начала заплыва. Мы плюхались в желанную прохладу воды, с брызгами, смехом, радостью людей, достигших цели. Я ложилась на спину в воде и глядела в чистое небо, меня несла на себе река, и было лишь одно желание – сохранить всё это, закрыть, спрятать, защитить….

А потом, накупавшись, все вместе мы поднимались по крутому берегу реки, и ещё выше – по обрыву к соснам. И вот здесь я всегда останавливалась, чтобы услышать колокольный звон, взглянуть на монастырские стены, на замершие в мареве леса. И застывала от этой хрупкой красоты, чувствовала её до боли, до мурашек, до слёз.

А ранним утром, когда мчалась по сонным ещё дорогам в Москву, я слышала запах цветущего донника вдоль дорог, видела нежную прозрачность берёз, тайну ельника, и даже облака над городом мне хотелось погладить с нежностью…. Нет, здесь ни при чём моя сентиментальность. Я никогда не была сентиментальной. Здесь – другое. Просто ЭТО было ТАКОЕ лето.

Я выглянула в окно и увидела подъехавшее к подъезду такси. Что же, мне пора….

И этот длинный день, так рутинно начавшийся для меня с чашки кофе на моей московской кухне, продолжился на авиарейсе Москва – Зальцбург. Ничто не предвещало форс-мажора, мы вылетели и приземлились по расписанию, и аэропорт Зальцбурга встретил меня как обычно, утренней суетой в гулких коридорах, миганием табло прилёта-вылета, изобилием азиатских путешественников с вкраплением свежевыбритых европейцев, катящих свои чемоданчики по служебным надобностям.

Я нашла мой рейс на табло вылетов, вот он: МН17 Малазийских авиалиний. Посочувствовав заблудившимся русскоязычным туристам, я показала, куда им бежать на пересадку, и пошла по направлению к стойкам регистрации. До вылета оставалось час пятнадцать, регистрация подходила к концу. Двигаясь через зал, я поискала глазами кого-нибудь из своих коллег, но не нашла.

«Наверное, все уже сдали багаж и прошли на посадку,» – подумала я.

У стойки бизнес-класса никого не было, а возле эконом-класса я увидела компанию, состоящую из двух молодых женщин и одного мужчины. Дамы громко смеялись и крутили головами. Не столько по акценту, сколько по характерной внешности и поведению, я определила: «Скорее всего, голландки». Мужчина – высокого роста, со спортивной фигурой, и выправкой если не военного, то очень тренированного человека. У него на плече висела довольно объёмная сумка, не доставлявшая ему неудобств, а в руках он держал средних размеров кожаный портфель. Когда он поставил громадные чемоданы дам на ленту регистрации, я увидела часть его лица, и поняла, кого он мне так отчаянно напоминает.

Этот господин был очень похож на моего первого и горячо любимого когда-то мужа, Михаила Орлова, которого я сначала отчаянно ждала, а потом также отчаянно оплакивала. Миша ушёл «выполнять интернациональный долг» в Афганистан, и через два месяца я получила извещение, что он «пропал без вести», а ещё через полгода, в декабре, что он «погиб при исполнении интернационального долга». С тех пор прошло много лет, я вышла замуж во второй раз, родила и вырастила двух прекрасных сыновей, младшему из которых было уже 18 лет. Поэтому неожиданное воспоминание удивило меня.

Разумеется, лететь в Куала-Лумпур из Москвы через Зальцбург вряд ли придёт кому– то в голову без повода, но я решила путешествовать именно по такому странному маршруту. Причина проста, я решила сэкономить, истратив свои бонусные мили Австрийских авиалиний.

Лет пять назад я даже не задумалась бы о цене на билет, так как летела в командировку на конференцию, и всё оплатили бы организаторы. Но в последнее время денег у всех моих коллег становилось всё меньше, на орграсходах экономили даже богатые фонды. Я работаю в одной очень известной и уважаемой международной некоммерческой организации, которая сотрудничает с большинством лучших университетов мира. Но и у нас появилась необходимость сокращать расходы. Так что первую часть перелёта в центр Европы я совершила за свой счёт, а теперь шла на посадку на рейс Зальцбург – Куала-Лумпур, оплаченный организаторами конференции.

Я привезла свой чемодан на колёсиках, чувствуя лёгкую неловкость из-за его размеров. Увы, чемодан был …не маленький, просто большой был чемодан, что уж. Хотелось взять не только дежурный костюм для доклада и пару платьев для приветственного ужина в начале, так называемого «Get together», и традиционного прощального банкета, но и что-то пляжное, и что-то весёлое для баров, и что-то для шоппинга, и что-то просто так, для души. Нет, я не собиралась соблазнять мужчин и заводить романы, хотя во время таких собраний это было почто что принято. Не верьте сказкам о высокоморальных западных стандартах, ерунда всё это. Европейские светила, сбежав от своих, как правило, непривлекательных жён, обычно просто из кожи вон лезли, чтобы пробраться в мой номер. И как-то не останавливали их воспоминания о прослушанных воскресных службах, увы. Но всех их ждал полный афронт в моём случае. Я была замужем, правда, я была замужем уже двадцать один год, но ни моя душа, ни моё тело не хотели связей без любви. Любовь по– прежнему для меня была единственной причиной близости с мужчиной, кроме брака, разумеется…. Я улыбнулась своим мыслям. Нет, я не считала, что я что-то упускаю в жизни, просто у меня с юности были причины относиться к себе очень серьёзно. А в последние месяцы к тому же появилось ощущение надвигающейся грозы, как будто за горным хребтом собирались тучи, в них копились стрелы молний и спекались льдинки града, и всё это предназначалось мне. И, в то же время, я чувствовала лучи солнца, которые, казалось, должны вот-вот вместе с надвигающейся грозой ворваться в мою судьбу. Как назвать всё это я не знала, и просто ждала.

А тем временем, этот «спортсмен», так напомнивший мне моего первого мужа, водрузил на весы свою сумку, а потом пристроил сверху и портфелик.

– Вы можете взять это в ручную кладь, – сказала ему девушка-регистратор.

Я подошла поближе, но две мощных голландки окружили спортивного господина с двух сторон. И моему взору он был доступен только со спины. Я видела развитую мускулатуру под чёрной тенниской, дорогие спортивные брюки облегали узкие бёдра, а загорелые руки приобнимали за массивные талии голландских дам. На голове красовалась жёлто-синяя бейсбольная кепка.

– Я абсолютно занят, – сказал он на чрезвычайно американском английском, и рассмеялся, демонстрируя обременённые дамами руки. Я просто впилась взглядом в его спину, непокрытую кепкой часть затылка, шею, уши…. Он повернулся влево, забирая три посадочных талона, игриво поблагодарил девушку и удалился, так и не повернувшись ко мне хотя бы в пол оборота. Я старалась успокоить удары сердца, вдох-выдох, вдох-выдох. Никогда за все годы, прошедшие с момента нашего с Мишей расставания, я не видела никого столь же похожего на него.

– Ваш паспорт? – спросила девушка у стойки.

Я сдала чемодан в багаж, получила посадочный талон и быстрым шагом направилась к выходу на посадку. Дойдя до ворот с нужным номером, я огляделась. Две голландские «курицы» тут как тут, сидели в креслах, ожидая приглашения на посадку. «Спортсмена» нигде не было видно. «Может, померещилось, – подумала я, – а он сейчас стоит здесь, среди ожидающих рейс, и просто снял свой кепарик.»

Не желая ни в чём убеждаться, я прошла к стойке небольшого кафе. Воспоминания о первом муже, о его семье, были болезненны для меня, и я постаралась переключиться. Заказав кофе «американо» и пятьдесят грамм Арманьяка, и посмотрела в окно, ожидая увидеть Боинг малазийских авиалиний и трубу, по которой мы все попадём на его борт. Означенный Боинг я увидела, но на лётном поле и в значительном удалении. «Стронно, а почему не в рукав, – подумала я, – Выход свободен, не час-пик…» Я часто улетала из Зальцбурга, и ни разу нас не возили к самолёту на автобусе. «Всё сегодня как-то не так,» – отметила я.

И решила выпить по этому случаю коньяк. Проглотив одним глотком свои пятьдесят грамм, я ощутила тепло, пробежавшее по телу. «Всё будет хорошо, – подумалось мне, – Что было, то прошло». Я протянула руку к чашке кофе, собираясь высыпать в неё длинный пакетик коричневого сахара.

Рядом с чашкой находился загорелый мускулистый бицепс, отороченный чёрной тенниской, а локоть упирался в кофейную стойку. Я подняла глаза, мой бывший муж, или «человек, очень-очень похожий» на него, стоял слева от меня, правда кепка на голове уступила место непроницаемым тёмным очкам. Он пододвинул мне мой кофе, улыбнулся, и сказал с тем же невнятным произношением жителя Техаса:

– Холодный кофе отвратителен, не правда ли? Сейчас объявят посадку, так что глотайте так же, как Ваш коньяк.

Я послушалась, как в забытьи, и поставила чашку на столик.

Миша, а это был определённо он, незаметно сжал мой мизинец. Это был наш условный знак двадцатипятилетней давности. Но я его помнила, конечно же, кто же забудет свою юность! Я должна была ему подыграть в розыгрыше, не «ломать картинку».

Рефлексы юности тоже незабываемы, и я ответила ему по-английски:

– И давно Вы из Техаса? – Я просто не знала, что сказать.

– Я уехал оттуда как раз вовремя, чтобы найти Вас здесь! Поездка обещала быть скучной, если бы не эта встреча. – Он говорил естественно и раскованно, но я помнила о знаке и немыслимость ситуации напоминала нелепый сон, в котором я застряла.

Вдруг с другого конца зальчика, в котором мы все томились, меня окликнули:

– Инга, это Вы? Как приятно видеть Вас снова! – мой коллега профессор Кетруб из университета в Мюнхене, приближался к нашему столику.

Миша склонился ко мне почти интимно, и сказал так, чтобы Кетруб слышал:

– Столь красивой женщине утомительно путешествовать одной!

Профессор смутился, приняв это замечание, и не без оснований, на свой счёт. Как вежливый человек, он не мог не извиниться:

– О, простите, что отвлекаю, Инга! Мы сможем пообщаться позже!

Кетруб удалился в направлении посадки, которая уже началась, стюардессы стали проверять посадочные талоны.

Миша стоял рядом со мной, всё ещё не выходя из роли:

– Ума не приложу, зачем Вам одной в Куала-Лумпур? И кто этот господин? Да вы загадочная дама, Инга!

– А Вас как зовут? – спросила я.

– У меня банальное американское имя, я – Кевин.

– Знала я и более банальные имена, – хмыкнула я.

Я всё-таки не была уверена, что передо мной именно Михаил, и эти тёмные очки, и волосы с проседью и чужой язык как-то не давали освоиться. К тому же начинала кружиться голова.

Когда все пассажиры прошли через контроль, стюардесса обратилась к нам:

– Пожалуйста, проходите, посадка заканчивается.

Мы двинулись к выходу, Миша взял меня по руку.

– У меня кружится голова, – сказала я ему.

– Кофе плюс коньяк минус обед, – улыбнулся он. – Сейчас поспите в самолёте и всё пройдёт.

Он отдал талоны, получил отрывные корешки от служащей, и мы стали спускаться по лестнице к автобусам. Мои ноги подгибались.

– Сейчас Вы умоетесь, и будет легче, – сказал мне он, и уже почти внёс меня в женский туалет, расположенный прямо перед дверью выхода на лётное поле, на котором нас ждал автобус.

Внутри никого не было, все пассажиры, видимо, уже вошли внутрь автобуса. По-моему, я отключилась на несколько минут и очнулась лишь от боли, с которой Миша (или человек, слишком похожий на него))), сжимал мой несчастный мизинец.

– Зря старается, – подумала я.

Мой язык онемел и мысли в голове тоже еле шевелились.

– Вы в порядке, мэм? Слишком крепкий кофе? Я вызвал медицинскую помощь, они сейчас подъедут. Всё будет хорошо, мэм!

Мой покойный супруг, или его техасское «альтер эго», улыбался мне дебильной американской улыбкой, оскалив все зубы до дёсен. Всё что я могла – это моргнуть, странно, что при этом я неплохо держалась на ногах, не было никаких болезненных ощущений и даже мой верный страж, амулет с Руническими символами, тёплой ладошкой лежал на моей груди. Страха тоже совсем не было, только жгучее любопытство…

Мы вышли из туалета, юркнули в небольшую нишу, и, открыв дверь с надписью «только для персонала», прошли метров 10 по коридору, который кончался ещё одной такой же дверью. По дороге мы не встретили ни души, и мой спутник ловко открывал все замки с помощью какой-то карточки. За последней дверью оказался выход на край взлётного поля, немного справа начиналась асфальтовая дорожка, на небольшом расширении которой стояла медицинская машина, не большой фургон, а маленький белый седан с красными крестами. Я уже ничему не могла удивляться, когда мой спутник сел за руль, натянул на себя оказавшийся на переднем сиденье белый халат, а мне на лицо – кислородную маску. К сожалению, кислорода в ней не было, но дышалось довольно свободно. Миновав без затруднений все КПП с помощью появлявшихся как по волшебству разных карточек, мы выехали на обычное шоссе. В этот момент я поняла, что начинаю отключаться. Спать хотелось неудержимо, с меня сняли маску, и я услышала, как горячие губы шепнули прямо в мою ушную раковину:

– Спи, Лиса, спи…

18.07.2014

Разбудил меня солнечный свет, ворвавшийся в комнату из-за горной гряды. Снизу доносился невнятный шум то ли льющейся воды, то ли шипения масла на сковороде. Пахло ванилью и жареным беконом, обычный запах завтрака в горной гостинице. Я сунула нос в ванную комнату, нашла все удобства, и с удовольствием ими воспользовалась. Хотя голова ещё слегка кружилась, но в остальном я чувствовала себя совсем неплохо, и мой оберег был со мной….

А вот всего остального не было, ни документов, ни телефона, ни даже моей одежды. Что ж, я решила попробовать пойти на разведку в пижаме. Планировка дома была типична для небольших деревянных домов, которые называются в Европе «шале» и в изобилии рассыпаны по склонам, предгорьям и долинам Альп.

Я вышла на галерею, справа и слева от моей спальни были ещё две похожих на мою двери, а вниз спускалась деревянная лесенка, покрытая ковровой дорожкой. Внизу холл, гостиная и кухня объединялись в одно просторное помещение, визуально разбитое на зоны уровнем пола и расположением мебели. За панорамным окном зелёные луга переходили в лес, а лес поднимался в горы и тоже уступал место каменистым грядам, уступам, осыпям, оканчивающимся величественными вершинами с трудноразличимыми пятнами снега на самом верху. Маленькие кучевые облака перелетали с уступа на уступ, играли с лучами солнца в прятки между камней и синевой неба. Красота! Я очень люблю горы зимой, но летом они особенно трогательны в своём совершенстве….

Не далек от совершенства был и торс мужчины, который в майке и шортах колдовал над сервировкой завтрака. Он не мог не слышать моих шагов, да я и не старалась красться незаметно, однако он всё ещё стоял ко мне спиной.

Сомнений быть не могло, даже если бы он подделал это родимое пятно под коленкой, даже если бы на нём был хиджаб. Я уже не могла отрицать очевидное: мой первый муж, мой самый первый мужчина, мой друг, мой Бог и повелитель, моя самая большая радость, гордость и горе – вернулся в мою жизнь.

– Мишка, посмотри на меня, наконец! – жалобно попросила я, сама себе не веря.

Он повернулся и прямо взглянул мне в глаза. Что же, они не поблёкли, всё тот же васильковый цвет, и седина в волосах не слишком видна, и морщин почти нет.

– Ты слишком хорошо сохранился для покойника, парень! – сказала я.

Рассматривая его лицо, глаза, волосы, я прислушивалась к своим чувствам. Какая-то струна натянулась и лопнула с лёгким прощальным звоном. Навернулись на глаза слёзы прощания и обретения, и пропали. И я поняла, что я просто рада, что Миша жив, просто рада и это всё.

– Привет, мой Генерал!

Я подошла и поцеловала его в уголок рта, в мою любимую родинку, и Мишка зажмурился так щемяще-знакомо…

– Привет, Лисёнок!

В носу защипало, но я сдержалась. Это были наши прозвища, так мы называли друг друга в юности, и наши друзья нас звали также.

Нас было четверо. Михаил Орлов, впоследствии мой первый муж, его двое друзей, Вадим Стельмах и Степан Ломов, ну и я, Инга Лисичкина. Меня с детского сада все звали Лиса, за рыжеватый цвет волос и фамилию. А Мишку ребята прозвали Генералом отчасти за командирские повадки, отчасти за прирождённое лидерство, а немного потому, что его отец, Николай Сергеевич Орлов, мой сначала горячо ненавидимый, а потом (и до сих пор) горячо любимый тесть, действительно имел звание генерал-майора. Все трое рябят учились вместе в одном вузе, да не где-нибудь, а в самом МФТИ, все трое были каждый по– своему блестящими юношами. Думаю, что Стёпа, или Степашка, как я иногда его звала, был самым спокойным и самым скрупулёзным, самым прилежным в учёбе и в науке, а может и просто самым лучшим по науке среди них троих. Вадик – рисковый непоседа, бродяга и разбойник, его бы давно выгнали из института за его проделки, если бы не Мишкин отец. Здесь особая статья, отец Вадика, тоже военный, служил вместе и под началом Николая Сергеевича, и погиб где-то за кордоном, выполняя, как тогда писали «свой интернациональный долг». Мишины родители заботились о Вадиме, почти так же, как о своём сыне. Николай Сергеевич подолгу служил за границей, Мишина мама всегда уезжала с ним, и ребята оставались вдвоём на попечении мамы Вадика…. Так и жили, родители всегда все вещи для них привозили в двух экземплярах: Мише на размер больше, а Вадьке на размер меньше….

Я познакомилась с Мишей, а точнее, он со мной, когда я была на первом курсе. Я училась на химическом факультете МГУ им. Ломоносова, а Миша приехал в Универ по смешному поводу – пригласить девочек на дискотеку в МФТИ или в Физтех, это уж кому как нравится. В то время девочек в этом вузе почти не было. Не так чтобы это волновало конкретно Мишу, но общественное поручение от комитета комсомола должно было быть у каждого. И мой будущий друг, согласитесь, выбрал для себя не самое занудное. Стоял он так у входа в Главное Здание МГУ и приглянувшимся барышням раздавал приглашения на дискотеку. Дело двигалось бойко, оставалось каких-то десять штук, когда Миша увидел меня и вручил мне бумажку с пригласительным билетом. Я взяла в руки приглашение и спросила:

– Это на два лица?

– Нет, на одно, но вы можете пригласить ещё трёх хорошеньких подруг, – с энтузиазмом включился Мишка, – только точно хорошеньких… Я доверяю Вашему вкусу!

И ослепительно улыбнулся. Что ж, красивый парень, и Физтех не плох. Только я никогда не ходила на танцы одна, без спутника, и мне это казалось решительно дурным тоном....

В общем, я отказалась идти одна, и с тех пор Миша стал моим спутником, другом, а потом и любовником, конечно же. А его друзья – моими друзьями, и наши жизни переплелись на годы вперёд. Мы были молоды, неразлучны и бесшабашно счастливы….

Хотя мои друзья были постарше, чем я, всего-то на два года, они казались мне и взрослее, и умнее, и вообще как-то важнее меня. Я не слишком понимала, чем заслужила это счастье, быть любимой ТАКИМ молодым человеком и иметь ТАКИХ замечательных друзей.

Девочки мне отчаянно завидовали, мальчики на курсе, пару раз увидев такую «свиту», подвозившую меня ко входу на факультет на МАШИНЕ (на пятой модели Жигулей, купленной вскладчину и починенной в шесть рук на Мишиной даче), даже не смели и подходить. А я смотрела на себя в зеркало недоверчиво, выискивая признаки неземной красоты. Красота имела место, разумеется, но дело было не в том…. На каждого выдуман каждый, просто так случилось, что мы стали друзьями, друзьями на всю оставшуюся жизнь….

И вот сейчас мы стояли с Мишкой друг возле друга, ветер юности носился в моей голове, затихая понемногу, отступали воспоминания и приходили вопросы. Вопросы, вопросы и сожаления – всё, что мне оставалось в те годы, когда я ещё ждала его, и потом, когда уже не ждала. С того года, когда Миша отбыл в Афганистан, прошло много лет.

«Всё это совершенно невероятно, – думала я, – это какой-то бред, в самом деле! Как в плохом романе.»

Но невероятность эта стояла передо мной и разглядывала меня с неподдельным интересом. А мне было чем гордиться. Для круга моих ровесников, и не только, я выглядела отчаянно хорошо, просто отлично я выглядела, а кроме того… кроме того у меня была моя тайна, со мною мой мир, и я с ним в мире….

Конечно, невероятные события начинались вокруг меня, но не были они для меня по-настоящему нежданными. Я ждала чего-то последние годы, я растила в себе уверенность и силу, и это спасало моё тело от старости, а душу от усталости жизни. Глядя в его глаза, я старалась проникнуть за синеву, пробраться сквозь завесу тайны в душу, я мысленно спрашивала: «Кто ты сейчас?», но не чувствовала ответа.

– Лисичка стала Лисой. Ты красавица, и ты знаешь это. Никогда бы не подумал, что ты станешь такой, – Мишка поворачивал меня, как манекен, разглядывая с ног до головы.

– Ты ещё вверх ногами поверни, – пыталась пошутить я.

– Нет, мне изнутри интереснее, – ответил он, – давай завтракать. У нас есть время, разберёмся, что там снаружи, а что внутри.

«Ладно, – подумала я, – подкрепиться не помешает». Что-то мне подсказывало, что в этой новой жизни надо пользоваться любой возможностью поесть и поспать впрок, а всё остальное само узнается, уже не отвертишься.

Пока я жевала бекон с яичницей, мазала хлеб маслом, запивая всё это чёрным крепким кофе, Мишка смотрел на меня с лёгким удивлением, а сам тем временем проглотил совсем немного кофе с миниатюрным бутербродом.

– Ну и аппетит у тебя! Как только помещается! Ты и впрямь ничуть не изменилась.

После завтрака я чувствовала себя отлично, и холодок амулета превратился в ровное тепло, которое успокаивало, грело, защищало….

Я осмелела и пошла в атаку:

– А теперь рассказывай, что это всё значит. Давай, Генерал, по порядку, где был, куда делся. И где мои вещи и документы, телефон, паспорт, костюм…и бельё, наконец!?

– Ожила на мою голову! – рассмеялся Мишка. Вполне натурально так рассмеялся, дружески и открыто.

– Знаешь, про мои похождения давай потом, в процессе, так сказать. Это долго, давай не набегу. А твои вещи в шкафу, извини, что я тебя переодел без спроса. Надеюсь, простишь по старой памяти… А паспорт вот он, на столе в гостиной, и телефон там же, правда разряжен, кажется.

Я встала, действительно, мой паспорт и телефон мирно лежали на столе.

– Слушай, я должна позвонить, сказать нашим, что задержалась, что прилечу позже. Меня Кетруб видел в аэропорту.

– Ну и что, какая разница, Лиса!

Мишка подошёл ко мне, поднял со стула и крепко прижал к себе.

И только в этот момент я вспомнила его, нас с ним по-настоящему. Память тела – особая память. Она хранит все оттенки ощущений, всю неповторимую ауру человека, его тепло и прохладу, шероховатости, мягкость и шелковистую твёрдость….

Трудно спорить с памятью тела, и я сдалась.

Потом я лежала на полу гостиной и слушала тишину. Было оглушительно тихо вокруг.

– Слушай, а что творится в мире? Может, включим ТВ? – спросила я, выйдя из душа.

Завернувшись в пушистые халаты, мы устроились на диване. Солнце висело в зените на верхушке горы, норовя сорваться вниз, в долину.

– Я не держу телевизора в доме, зачем? Лучше скажи, что ты хочешь сейчас, – Мишка прижал меня к себе покрепче.

– Знаешь, я и вправду хочу знать, что стряслось с тобой за это время, а ещё очень любопытно, что стряслось со мной. И как вообще я здесь очутилась. И как ты меня нашёл, если это не случайность, конечно!

– Инга, про меня долгий сказ…. А с тобой я случайно встретился, это так, хотя самому странно! Я много раз представлял, как и где я тебя могу встретить. И аэропорт всегда был на первом месте, факт. И я бы разыскал тебя потом, обязательно и совсем скоро. Но не вчера, на вчерашнюю встречу я не рассчитывал, – он улыбнулся, скорее скривился, и что-то новое, печаль, страх… нет, скорее, растерянность, мелькнула в его глазах.

– Но мы встретились, и славно, правда? – спросил он. И, не встретив горячего подтверждения, продолжил:

– А для тебя это, наверное, было слишком сильным испытанием, Лисёнок. Вот тебе и поплохело. Рейс наш улетел, и ладно, не беда. Я тебя привёз в свой дом, от аэропорта езды минут сорок, я купил его совсем недавно. Здесь неплохо, правда? А зимой вообще классно, лифт рядом, тебе понравится, увидишь!

– Здорово. Слушай, а всё это, – я развела руками, обозначив маску на лице, стараясь вложить в этот жест своё недоумения от нашего медицинского перемещения.

– Это, – засмеялся Мишка, подражая моему жесту, – чтобы никто к нам не привязался с вопросами, служба безопасности полётов, погранцы. Мы же зарегистрировались и сдали багаж, даже прошли таможню. Ты была не в лучшей форме для общения с ними всеми, а я имею возможности преодоления неприятностей этого рода. Может, закончишь допрос и перейдёшь к пожеланиям?

Я пожала плечами, не слишком понимая, что я должна пожелать. «Поплохело мне…. Да, как же, верю-верю всякому зверю! Мне от кофе не плохеет, может он клофелину мне подсыпал? Ха-ха, да, а потом выкрал и изнасиловал. Смешно, – думала я, – ладно, это потом. В конце концов, может быть, у него были свои резоны не светиться со мной вместе».

– Что делать будем, Лисёнок? Что ты хочешь? Надеюсь, мы сможем провести здесь пару дней, а там поглядим. Ты как? – Мишка просительно заглядывал мне в глаза.

Солнечные лучи совсем запрудили долину, снег блестел на вершинах, за окнами было ослепительно хорошо…

– Давай прогуляемся немного, – попросила я.

– Вот все твои желания, прогуляться и только. Обидно даже! Давай так, помнишь нашу мечту: на самолёте вокруг Килиманджаро!?

Я помнила, конечно. Мы тогда зачитывались Фицджеральдом, Ремарком и Хемингуэем, мы были романтиками, а «Снега Килиманджаро» манили….

– Мишка, ты вспоминаешь наш детский бред! – улыбнулась я, – Вот уж не ожидала от тебя! Ты всегда был самым прагматичным среди нас.

– От одиночества и прагматик станет романтиком по отношению к прошлому, Лисёнок! Давай я прокачу тебя на самолёте вокруг этой горушки, смотри, это будет красиво! – он махнул рукой в сторону окна.

– А ты можешь, у тебя что, и самолёт есть? – просила я без особого удивления, подустала уже удивляться.

– Самолёт возьмём на прокат, а управлять я умею всем, кроме метлы. Метла – твой профиль! Одевайся!

За неимением другой одёжки, я натянула свой помятый костюм, туфли на каблуках…

– Да, экипировка у тебя! – оглядел меня Мишка, – Ладно, там у них есть спортивный магазинчик, маленький правда, но что-нибудь найдём.

Мы вышли из дома, солнце слепило глаза, пахло скошенной травой, душистым горошком и чуть-чуть конским навозом – обычный горный воздух, в общем. Ощущение нереальности происходящего, какой-то разматывающейся киноленты, виток за витком вовлекающей меня в ткань событий вопреки не только моей воле, но и общей логике моей жизни, всё больше заполняло моё внутреннее пространство. Поэтому даже не хотелось спрашивать, а только плыть по течению к назначенной мне когда-то цели….

Во дворе стоял на приколе мотоцикл.

– Узнаёшь, – улыбнулся Мишка, – я не предал свой любимый вид транспорта.

Я подошла к железному коню, сняла с сиденья шлем, покрутила в руках.

– Что же ты, одевай! Забыла?

– Сейчас вспомню.

Я не каталась на мотоцикле все прошедшие с Мишиного исчезновения годы, и не скажу, чтобы жалела об этом!

По ассоциации вспомнила о старшем сыне, Бориска любил свой «мотик», а мы всей семьёй всегда боялись за него. Я не видела сына всего 3 дня. Мне казалось, что прошло 3 месяца. Я не была уверена в скорой встрече.

И вот мы с Мишей мчимся по горной дороге на мотоцикле, мелькают ёлки, пахнет нагретой хвоей. Промелькнул маленький водопад, цветы на склонах, бубенчики коров. И серпантин, ниже и ниже в долину, наконец, вынес нас к огороженному полю. Несколько спортивных самолётов растопырили белые крылья. «Как гербарий из стрекоз», – подумала я.

– Пойдём со мной, оставь шлем, – Мишка снял меня с мотоцикла, и мы отправились внутрь небольшого ангара. Там он поздоровался с местными немчиками. Я отметила, что он никого из них лично не знает. Мне показалось это странным, если это его дом, и он любит летать. Но лишняя странность этого дня ничего не меняла, и я отправилась примерять лётную форму, которая состояла из серых брюк, похожих на обычные джинсы, но поплотнее, чёрной кожаной кепки и куртки-«косухи» с какими-то необычными карманами и бретелями. На мне всё застёгивалось и сидело очень хорошо. Брюки и куртка правильно подчёркивали все округлости, и местные парни уважительно подняли вверх большие пальцы рук в интернациональном жесте одобрения.

– Самолёт будет готов через час – сказал, вернувшись из ангара, Миша, – а сейчас предлагаю пойти на ручей и попробовать порыбачить, всё равно за полтора часа мы больше ничего не успеем.

Я согласилась. Ручей был метра 3 в ширину, но довольно глубокий и быстрый. Он бежал прямо за полем, ныряя между корней деревьев, камней и склонённых стволов. Мы присели на один из гостеприимных пней, Миша стал деловито раскрывать прихваченную в ангаре удочку.

– Мы с тобой заплатили за рыбалку, так что давай бросай! Будет нам обед из форели, ребята пожарят к нашему прилёту!

Он вдруг рассмеялся, как-то совсем по-юношески, и посмотрел на меня. Синь неба смешалось с синевой радужки, и мне показалось, что сейчас из-за сосен послышатся крики ребят.

– А помнишь корюшку? Всё бесплатно, и шаланду Гунтиса с парусами из старых занавесок, помнишь?

И я вдруг почувствовала запах жареной корюшки, увидела ребят у костра и старый дом моей бабушки за соснами, шум моря и крики чаек…

Видение плавало над ручьём перламутровой дымкой, а потом качнулось и улетело к вершинам гор.

Дело в том, что я, хотя и родилась в Москве от совершенно русской мамы, коренной москвички, но по папе я на половину латышка, и на вторую половину еврейка. Папина мама, моя любимая бабушка, урождённая Райская, вышла замуж по сумасшедшей любви за моего деда, латыша, красавца и известного инженера. После смерти деда моя бабушка так и осталась жить в их большом каменном доме «досоветской» постройки на Видзенском взморье, части побережья Балтийского моря, принадлежащей в то время Латвийской ССР, а после распада СССР Латвийскому государству. В этот дом я и приезжала каждое лето всё своё детство и юность, сначала с родителями, потом одна, позже с друзьями, ну а потом с супругом и детьми, когда уже не стало моей любимой бабушки.

Миша вспомнил про «шаланду Гунтиса», а шаланда эта, то есть довольно старая самодельная лодка с парусом, была верной спутницей наших юношеских плаваний по Балтийскому морю. Эта лодка принадлежала моему соседу, белобрысому латышскому парню по имени Гунтис. Мы на ней рыбачили, добирались до островов, просто болтались вместе в море….

Наши места замечательны не только потрясающей дикой красотой, так не похожей на соседнюю Юрмалу. Тогда, во времена моего детства и юности, на нашем побережье всё ещё сохранялась особая атмосфера. Как будто проходили мимо и война, и революция, и даже советская власть как-то не сильно отразилась на жизни в нашем посёлке. А северные предания, Рунические символы, обрядовая «домашняя» магия были частью жизни людей. У нас никого не удивляли Альгизы (защитная Руна) на заборе, свастики при входе в дома и так далее. Моя бабушка, оставшись иудейкой, не знала ни Рун, ни обрядов, да и мои ровесники не очень этим интересовались. Но однажды, роясь на чердаке в старых вещах, я нашла Руны, а может быть, это Руны нашли меня. Из чёрного кожаного мешочка высыпались ко мне в руки старые камни снежного обсидиана с Руническим алфавитом. Думаю, что они принадлежали кому-то из Рода моего деда, скорее, женщине, так как мешочек из кожи был расшит золотыми нитями, составлявшими какой-то Рунескрипт (комбинацию Рун). Кажется, моя бабушка не была довольна моей находкой. Мне было тогда всего лишь двенадцать лет, однако этот набор со мною до сих пор, и я знаю, что попал он ко мне не случайно. С того момента и по сей день он стал моим спутником, также, как и охранный фамильный Рунескрипт. Так вместе с Рунами, пришла в мою жизнь магия, поселилась в ней, подарила Тайну и смысл….

Но вернёмся, однако, в реальность настоящего момента!

Мы с Мишей так и стояли возле ручья. Я вопросительно разглядывала моего вновь обретённого друга. А он деловито разматывал удочки. Неужели и вправду собирался ловить рыбу!?

– Мишка, может вместо рыбалки, или вместе с рыбалкой ты всё же скажешь мне два слова про себя? Или хотя бы спросишь про своих? Это ни на что не похоже, я вот доверчиво сплю в твоём доме … и не только, – я подошла к нему и заглянула в глаза снизу-вверх, а удилище отобрала и положила на землю. – И даже не знаю кто ты сейчас, и почему всё случилась… да и что же случилась!? Ты представляешь, что было с нами, ладно я, но твои родители…. Да, а звать-то тебя как, я слышала, ты назвался Кевином…Это – что?

Он взял меня за правую руку, перевернул мою ладонь, погладил тонкий шрам, ведущий от линии жизни в центре ладони вертикально вниз, к запястью.

– А свой покажи, – попросила я.

– Вот, – Миша перевернул правую ладонь, белая нитка шрама была видна совершенно отчётливо, точно так же спрямляла линию жизни.

– Старая ведьма жива ещё? – спросил он.

– Расма умерла восемь лет назад, – подсчитала я.

– А мы всё-таки встретились, – грустно улыбнулся он.

Расмой звали нашу местную колдунью, травницу и чернокнижницу, она жила на хуторе в небольшом удалении от нашего посёлка и пользовалась загадочной славой. Бабушка терпеть не могла, когда я к ней бегала. Но я дружила с её дочкой Ольгой, а травы, Руны, тайные книги Расмы манили меня как магнитом. Ольга же была совершенно равнодушна ко всему этому, и даже стеснялась матери. Жили они очень бедно. Тот, кому помогала Расма, конечно, платил ей, чем мог, но она была странная и вообще не любила никого принимать. Только продавала травяные сборы от разных болезней, а когда совсем прижимало, брала пару заказов на привороты-отвороты, поправку финансов и т. д. А так работала на почте, держала корову и кур, и колдовала в свободное время со своими любимыми Рунами, собирала травы. Она и стала моим первым и единственным Учителем в мире Рун. Когда невозможно похорошевшая к восемнадцати годам Ольга сбежала с приезжим немцем в ФРГ, Расма осталась совсем одна.

После отъезда Ольги я начала учиться у Расмы всерьёз. Я проводила на взморье всё лето, и успевала узнать и увидеть многое. За зиму я осваивала полученные знания, и они становились по-настоящему моими. После замужества я стала приезжать в посёлок уже вместе с детьми, привозя из Москвы сначала одного Бориску, а потом уже и обоих, Бориса и Глеба, моих прекрасных сыновей. Мальчишки резвились на природе, купались в море, дружили с местной детворой, а я училась, училась и понимала, и Руны стали частью меня, моим инструментом для общения с Миром. Потом я прошла посвящение…. Потом умерла моя Учительница и я стала тем, кем должна была стать, оставшись собой, я получила ещё одну себя в придачу.

А про шрам…. Когда я впервые привела Мишу к Расме, уже перед решённой свадьбой, она взяла наши руки, посмотрела на узор правых ладоней и покачала головой.

– Не судьба, ваши пути расходятся. Не нужно свадьбы, – буднично сказала она.

Я расстроилась, мы побрели вдоль берега, Мишка пытался со мной шутить, но я никак не могла выбросить слова учительницы из головы. И вот тогда-то Мишка и решил: «Зажмурься, я сейчас всё исправлю!»

Я со своим бесконечным доверием к нему, веря и не веря, закрыла глаза…. И закричала от боли, когда он прочертил остриём карманного ножа линию на моей ладони, а потом на своей. «Вот так надёжнее!» – заявил он.

Странно, но я успокоилась.

А потом была свадьба, и меньше чем через год он ушёл на войну в Афган, а всего через два месяца мне сказал его отец, что Миша «пропал без вести» и показал бумагу, где это было написано. Я ждала и надеялась, но через шесть месяцев пришла другая бумага, где было написано «погиб при исполнении интернационального долга». Я погоревала около года, а потом вышла замуж, родила мальчишек– погодок, и воспитывала их, и любила мужа, и была довольна своей судьбой.

Я прямо посмотрела в лицо моему спутнику:

– Твоя таинственность становится подозрительной! Выкладывай, ты что ли шпион? – я старалась сказать сразу худшее…

– Ну да, можно и так сказать, только бывший. Видишь ли, Лисёнок, так сложилось. – Он очертил удилищем круг в воздухе.

– Сложилось! Ты хотя бы знаешь, как всё… сложилось с твоими родителями? – я не собиралась его щадить. – Они ждали тебя, Николай Сергеевич получил отставку после того как ты «пропал без вести», а инфаркт, когда мы получили похоронку. А твоя мама не пережила его и на год! Ведь всё поменялась, даже если ты шпионил не на тех, то после памятного путча и потом…. Неужели нельзя было просто сказать, что ты – живой?!

– Наверно, можно было бы, если бы я переквалифицировался в управдомы! – пожал плечами Миша. – А когда сдали всю сеть, спалили структуру и никому на фиг ничего не было надо, все спасались, как могли… ну, кто не хотел в управдомы.

«Да, совесть его явно не мучила,» – подумала я.

– То есть ты стал шпионить на … пиндосов? – скривилась я.

– Ничего себе, – он удивлённо поднял брови – раньше ты была к ним более лояльна! Тебя мой отец перевоспитал?

– Твой отец мне дал очень много, Миша. Я любила его. Но со временем просто больше становиться вводных, если говорить словами Николая Сергеевича, я изменилась и мир изменился.

– Ну, насчёт мира не знаю, а ты изменилась в лучшую сторону. Не ко времени ссора, Лиса! Мы вместе, у меня есть деньги, и теперь я никому ничего не должен. – Миша обнял меня. Журчал ручей, птицы перепархивали с ветки на ветку, небо синело в прорехах еловых веток. Всё было хорошо, и спокойно. Но…не нравились мне эти речи.

– Есть деньги, говоришь? А ты знаешь, что Николай Сергеевич уже после развала всего умудрился заработать очень много, и Вадик с ним. Ты в курсе? – спросила я.

– Нет, – Мишка вскинул голову. – Мой отец…и заработать деньги?! Он что, на рынке торговал? Мне и в голову не пришло. Что Вадик владеет большой IT компанией, я читал, в инете полно всего про них. А отец…Ты удивила меня, Лиса.

– А я тебя ещё раз удивлю. Бизнес Вадима – ерунда по сравнению с деньгами твоего отца.

Я смотрела внимательно на его реакцию. Мишка подобрался, не веря своим ушам.

– И…где же они все, деньги эти… в смысле, в чём?

– Ты хотел спросить у кого? – улыбнулась я.

– Ну и это тоже, у кого и в чём, если не секрет, конечно? – кивнул он.

– Ну что ты, какие у меня секреты! Я общественный деятель, моё дело – раскрывать секреты, – я держала паузу.

«Ух ты, а тема-то какая горячая! – думала я, глядя на него, – воистину жизнь в капиталистических джунглях меняет человека».

– Ладно, парень, не моргай мелко, будь достоин высокого звания пиндосского шпиона, – подначивала я, – комсомолка сохранила твои денежки! Деньги у меня, деньги в банке, Вадик сторожит и уговаривает истратить уж сколько лет. А я видишь, креплюсь… даже проценты и то не все трачу. Экономная я!

– Проценты, скажешь тоже! – он всё старался сохранять равновесие, – Какие там проценты!

– С двадцати-то миллионов баксов? – удивилась я.

Да, это был удар. Мишкино лицо как будто окаменело, он замер, и я почувствовала, как внутри него зашуршал оползень, камнепад. Я не могла понять почему, но он не был рад этим деньгам, и не был расстроен …что их мало…или много. Это было НЕ ТО. Известие о деньгах просто смело его. Я по-прежнему не понимала в чём дело. Раньше он не только не был корыстным, или жадным, он просто никакого внимания не уделял этому. Ребята зарабатывали в стройотрядах, ещё деньги давали родители, иногда они искали подработки в Москве. Деньги всегда были, больше или меньше, и никакой особой смысловой нагрузки в них не было.

– Эй, ты чего? Ты же капиталист теперь, мы все, в общем…ты забыл? Ты чего бьёшься-то. Переведу я тебе денежки, трать на здоровье, не надо будет шпионить. Бросай ты это дело, парень! – я старалась проникнуть в причину его паники и, кажется, стала что-то нащупывать.

Но зазвонил Мишкин мобильник. Нас приглашали к вылету.

– Я просто не ожидал, Лиса…Мой отец, надо же. И СЕЙЧАС, – Миша усмехнулся, – Что же, так тому и быть, деньги всегда хорошо.

С этой сентенцией я не стала спорить, и мы вернулись на поле. Нас встретили двое мужчин, один совсем молодой парень, который «оценил» недавно мой прикид, и второй постарше, которого я раньше не видела. Мише передали сумку, типа планшета, дали подписать пару бумаг, и подвели нас к беленькому самолётику…

Я хотела сказать Мише, что он хлипковат на вид, но мой спутник, кажется, не был расположен шутить. Мы забрались в кабину. Самолёт был совсем маленький, двухместный. Я на таком никогда не летала.

– Знаешь, ты не грусти, твои родители были не одни. И я, и Вадик, мы их не забывали. Я к ним регулярно приезжала, иногда жила у них на даче. Мы были вместе. Не грусти, что было, то прошло, и я рада, что ты жив-здоров. Хоть ты и сволочь изрядная, да и шпион к тому же, – я наклонилась к Мишке и поцеловала его в краешек губ, погладила по голове…. Он всё ещё был моим Генералом, бесчувственный волчара….

Загудели винты самолёта, и вот уже поле ниже и ниже, а мы выше ёлок, летим за солнцем, к снежным шапкам нашего Килиманджаро.

Юность…Ничто так не сближает людей. Я знала, что Мишка уже не тот человек, с которым мы делили жизнь сто лет назад, и всё-таки он был частью меня. Я думала, как скажу Вадику, как позвоню Стёпке в Польшу, где он работал в представительстве Аэрофлота техническим директором последние лет пять. И что они мне скажут, как завопят в телефоны, и как мы все вместе поедем куда-нибудь и будем хулиганить как раньше. Я представляла это, мне ТАК хотелось.… И чувствовала – нет, не бывать. Не туда принесёт меня мой северный ветер.

Но мне улыбался мой Генерал, и солнце летело навстречу, и, кажется, я давно не чувствовала себя такой счастливой.

…………………………………………………………

Что это было, взрыв внутри самолёта или выстрел, по жуткой иронии судьбы, я не знаю до сих пор. Пламя вспыхнуло перед моим лицом, самолёт как бы прыгнул вверх, и стал стремительно падать. Мы планировали почти в невесомости, слева, со стороны кабины, был склон горы, а с моей стороны – каменистый обрыв, внизу за ним ёлки и … всё. Мишка склонился вбок, влево, кажется, кровь шла из его рта. И всё это я успела понять за секунду. И оставались секунды.

«Ветер, почему нет ветра, – пронеслось в моей голове, – где ты, мой Северный Ветер? Спаси меня!» И сорвала я шапки снега с гор, погнала их вниз, заставила сжать пространство, превратить его в союзника, дать опору крыльям. Самолёт планировал по инерции, и его вынесло из-под защиты горной гряды навстречу холодному потоку воздуха из ущелья. Потерявшая управление подбитая стрекоза была подобна мёртвой бабочке, увлекаемой потоком Трамонтаны. Ветер развернул самолётик левым крылом вниз и с силой бросил влево на склон горы. Цепляясь крыльями за ветки елей, самолёт упал.

Я не теряла сознание, моё сознание было при мне. Некстати вспомнилось, как мне «поплохело от чашки кофе».

«Гадкий клофелинщик», – подумала я.

Всё-таки я была не в себе.

Миша лежал на своём кресле, ниже меня. Удар пришёлся с его стороны, а может его поранило при взрыве. Пахло гарью. Надо было выбираться.

– Эй, ты как, – я тронула его рукой за плечо. Он застонал.

Я отстегнула свои страховочные ремни и попыталась это же проделать с Мишиными. Но крепление было под его сиденьем, я не дотягивалась. И вдруг он заговорил, очень тихо, так что его слова почти сливались с шипением, которое доносилось из искалеченных внутренностей самолётика.

– Лиса, выбирайся, тебе меня не вытащить. Кровь…в лёгком…нет времени. Сними цепочку. Быстро, – он явно собирал силы для каждого слова. Кровавая пена на губах пузырилась. Я с детства боялась крови, а сейчас даже не обращала на это внимания, как и на его слова. Я тянулась к ремням, не теряя надежды.

– Нет… цепочка. Беги к Вадику, в Крым. Стёпке привет… вместе…Ты умница, Лиса…за моих…спасибо…ты должна…в Крым…смешно, – потом он начал кашлять, и стало тихо, только огонь и гарь усилились.

«Нужна помощь, – думала я, – а телефон, где телефон?» Я нащупала сумку под левой Мишиной рукой, она была вся в крови, я потянула и вытащила её. Огонь разгорался.

– Мишка, ну пожалуйста, ты тяжёлый, ну приди в себя, – в последнем отчаянье я хлестала его по щекам…и осознала, что это уже только тело. Странно, но слово ЦЕПОЧКА как будто висело в воздухе. «Ну какая к чёрту цепочка, это, наверное, бред». Но на склонённой шее я заметила цепочку белого металла, сняла её с усилием, медальон напоминал размером и толщиной шоколадную медальку из нашего детства, только металлическую. Я одела её на себя, ремень сумки тоже накинула на шею и привстала в кабине. Внизу в метрах в пяти-шести виднелась земля. Прыгать я не решилась. Лезть через кабину по крылу не представлялось возможным, мне во всяком случае. Но справа от ближайшей ёлки тянулась ветка, правда не слишком толстая, но выбора не было. Я уцепилась двумя руками за ветку и постаралась перебраться ближе к стволу, даже переставила пару раз руки. Но видно гимнаст из меня никудышный, ветка затрещала, и я стала опускаться. Получилось весьма удачно, прямо на склонённый берёзовый ствол, по которому я сползла вниз, обдирая ладони. Самолёт, как ни странно, горел слабее, то ли мне снизу не было так заметно. Я огляделась вокруг сквозь слёзы, которые всё никак не хотели останавливаться. Нашла телефон, включила. «А куда звонить– то? Потыкала кнопки, зашла в контакты. Вот последние звонки, сейчас…». Я не успела набрать номер, как услышала стрёкот вертолёта. «Они услышали взрыв или увидели дым хорошо,» – подумала я без большой уверенности. Шум винтов всё усиливался, сверху виднелась верёвочная лестница, а на ней человек. Он что-то сказал громко по-немецки. А потом… послышалась короткая автоматная очередь, вертолёт резко подал вверх. Подбитый самолёт вспыхнул. Я вжалась в берёзовый ствол.

……………………………………………………………

Я бежала через смешанный лес под гору, стараясь не переломать руки и ноги. Кроме поваленных стволов, двигаться мешали дыры от выкорчеванных ветром и оползнями деревьев и здоровенные каменюки. Скажу два слова о том месте, где я оказалась. Это место я знала, окрестности Зальцбурга, земля Берхсгаден, граница Австрии и Германии, ныне единой и неделимой. Я бывала здесь раньше, приезжая в Зальцбург по делам и на фестиваль Моцарта, поэтому примерно представляла, где нахожусь. Если я ничего не путала, то мы облетали как раз ту горушку, на вершине которой было место, известное как чайный домик Гитлера. Сейчас – это место паломничества остатков нациков, сползающихся со всех концов мира. На верху горы – крест дивизии Эдельвейс, этот самый «чайный» домик Гитлера, украшенный фотками участников, лавочки, деревянные столы и, разумеется, пивная.

Я увидела крест «Эдельвейса» ещё в воздухе и собиралась показать его Мише, но меня прервали…. Сквозь эту гору ведут две шахты лифта, желающие прислониться к памяти предков поднимаются в них на смотровую площадку, а оттуда уже ногами топают по узкой горной тропке. Но на горе есть и обычная асфальтовая дорога, карабкающаяся по очень крутому и узкому серпантину сквозь лес.

Я надеялась вскоре оказаться на ней. Ветки хлестали по лицу, я опустила козырёк кепки, пот стекал струйкой за шиворот. Мой верный каменный страж, амулет с выбитым на камне рунескриптом, путался с Мишиной цепочкой, и я чувствовала, что ему соседство не нравится. «Потерпи, мой хороший, мне некуда его убрать, это самое надёжное место. Вот доберёмся…тогда», – я уговаривала себя, судьбу, своего хранителя….

За кромкой леса что-то серело, кажется это тот самый асфальт, к которому я стремилась. Я остановилась и прислушалась, где-то стрекотал вертолёт, но не в поле видимости. «Облетает горку», – подумала я. Вверх по горной дороге, а это и вправду была она, медленно поднимался автобус. Значит, потом он же пойдёт вниз, эта дорога слишком узка, в ней нет даже карманов-расширений для разъезда на встречке, поэтому автобусы курсируют как трамваи.

«Интересно, у меня есть шансы на автостоп? Надо хотя бы умыться…» – я стала озираться в поисках хоть какой-то лужи. Побродив вокруг, наткнулась на небольшую заполненную водой впадину под корягой, зачерпнула ладонями воду и умылась, смывая пыль, копоть, слёзы, стараясь восстановить равновесие изнутри. «Я туристка из России, врать нет смысла, в паспорте всё написано. Я свалилась с мотоцикла, он упал вниз и, наверное, разбился. Я карабкалась по склону, ободранная щека и мой вид вполне в стиле…. Если меня подберёт этот автобус, там будет полно весёлых после пива нациков, вряд ли они станут меня допрашивать,» – я понимала, что спускаться по дороге в одиночку никак не стоило.

Думать зачем, как и почему я пока себе запретила. Паспорт, деньги, кредитки, мой мёртвый телефон были со мной. А Мишин телефон я разобрала на части, сломала симку и сложила под разные камни. В лётной сумке были какие-то бумаги и паспорт. Я открыла его. Фотография Мишина, сделана явно совсем недавно, подпись – гражданин ФРГ Кевин … фамилия была просто нечитаемым набором согласных … Вржитский. «Хорошая шутка, Мишка в своём стиле. Да, что ж ещё могло случиться с человеком с такой фамилией! Не жилось ему Михаилом Орловым.» Я решила оставить сумку здесь, утопив её в грязи под корягой, к тому же она была вся в крови, как и паспорт….

Вдруг послышались звуки работающего двигателя, автобус полз назад в город. Я сунула паспорт в задний карман брюк, сама не зная почему. Может, просто не хотела расставаться с Мишкиной последней фотографией. Вертолёт показался справа от меня, я прижалась к камню. Стрёкот усилился. «Патрулируют дорогу, неужели из-за меня? Ну зачем я им… Ага, это зачем висит на твоей шее. Теперь беги, Лиса, беги». Исследование на тему «Где и кому перебежал дорогу мой безумный друг» я решила отложить до мирных времён, а сейчас хорошо бы дождаться, когда улетит этот чёртов вертолёт и проголосовать. Ага, вот он, автобус. Окна открыты, немцы орут песни. Это хорошо, глядишь, будут милосердны.

Хвост вертолёта ещё виднелся справа от меня, но он уже сворачивал за горушку, продолжая своё патрулирование, когда я скатилась кубарем на дорогу метрах в пяти перед колёсами автобуса. Автобус довольно резко затормозил. Послышались ругательства на немецком. Я подняла руки просящим жестом и старательно улыбнулась. Кепка слетела, и светлые длинные волосы рассыпались по плечам. Я села на обочину, на глазах слёзы, пухлая нижняя губа прикушена, руки обнимают щиколотку в высоком лётном ботинке. Двери открылись и на дорогу вышли двое мужчин, среднего возраста и пожилой, очень похожие друг на друга. «Отец и сын», – подумала я.

– У фрау проблемы? – на немецком обратился ко мне пожилой.

– Идти можете?

Я жалобно улыбнулась, качнула головой, демонстрируя непонимание. Никогда не помешает небольшая фора.

– Вы говорите по-английски? – включился молодой. Лёгкий немецкий акцент, даже скорее намёк на него.

– Да, я…нога болит. Я поднималась на мотоцикле и упала, я …– остальное я доверила глазам и жестам.

Моя беззащитность произвела меньшее впечатление, чем я рассчитывала. «Может австрияк, эти вообще никак не выражают эмоции – думала я – хотя вряд ли, что здесь делать австрияку, они вроде не фанаты дивизии Эдельвейс».

Мне помогли забраться в автобус. Молодая пара, парень и девушка, пересели с переднего сиденья, уступив мне место, приветливо улыбнулись. Водитель сказал дежурное «Хай!», и автобус продолжил движение. Мои «спасители» сидели от меня через проход, пожилой у окна. Я ХОРОШО понимала немецкий, так что их разговор меня заинтересовал.

– Ты видел мотоцикл вверху, Дирк? – спросил отец.

– Да нет, я не приглядывался, – отвечал молодой.

– И внизу не было мотоцикла, – продолжал папаша, шевеля седыми усами, – а вот дым я видел, и он был слева по ходу. Это не от мотоцикла, Дирк!

– О, отец, не начинай. Сейчас шпионов с самолётами не сбивают, они прилетают первым классом и живут в Хилтоне. Тебе ли не знать, папочка! – он подмигнул мне через проход.

– Леди хочет воды? – он протянул мне закрытую бутылку с водой. Это было кстати. Я поблагодарила, на английском, разумеется.

– Большое спасибо! Вы так добры!

– Сейчас спустимся, и мы вызовем Вам помощь, леди. Потерпите немного, – он кивнул мне вполне дружески. «Симпатичный немчик, – думала я – вот только не хочу я вашей помощи, видала я уже одну летающую помощь. Одному уже помогли. Я, кажется следующая.» Как ответ на мои мысли, стрекочущий помощник вылетел слева из-за горы, а потом стал набирать высоту, завис, и свинтил к моему восторгу вниз по долине, в направлении Зальцбурга. «Папаша» сверлил меня своими блёклыми глазками. «Ему явно за восемьдесят, а как бодр и резв, сволочь нацистская,» – ёжилась я под его взглядом. После того, как автобус подобрал меня, минут пять пассажиры передохнули от вокала, видно перетряхнули свой репертуарчик, а теперь снова грянули немецкий марш во все глотки. Оптимизма это не добавляло. Я уткнулась глазами в перегородку из стеклопластика, которая отгораживала водительское место от салона. В сетчатом чехле лежала газета на немецком, «Зе дойча цайтунг». Моя рука потянулась к ней, но вспомнив, что я не говорю по-немецки, я передумала. Газета выглядела как-то не совсем обычно. Вся передняя полоса была очерчена толстой чёрной рамкой, верх занимала фотография обгоревших обломков самолёта. Так, а на обломках… знакомая эмблема той самой авиакомпании, с рейса которой меня украл мой, теперь уже точно покойный, первый муж. «Так, спокойно. Считаем до десяти, следим за дыханием. Думай, Лиса, думай!»– я закрыла глаза и представила, как я разворачиваю эту газету…. «Да ну их к чёрту, зря силы тратить! Пусть думают, что хотят. Блондинка смотрит на картинку!». Я лениво достала газету, начала обмахиваться ею, в салоне было и в самом деле немного жарко. Оглянулась, усатый немец смотрел в окно, наслаждаясь любимым видом. Молодой с энтузиазмом подпевал.

Я начала читать: «Боинг малазийских авиалиний, следующих по маршруту Зальцбург – Куало-Лумпур, потерпел катастрофу над территорией Украины… сбит пророссийскими сепаратистами… выживших в катастрофе нет … госдеп США обвиняет Россию…. Европа должна объявить санкции…. Путин ответит за поддержку террористов … Россия государство-изгой…».

Я закрыла глаза, сунула газету обратно, перевела дыхание. Я, кажется, понимала, что это значит для всех нас. А присутствие Миши при последней посадке на борт злосчастного лайнера вкупе с его шпионским настоящим, которого он даже не отрицал, и все последующие события вполне прозрачно обозначали участие западных спецслужб в этом дьявольском злодействе. Что же, им не впервой…. Мурашки бежали по моей спине, страшно было даже представить уровень жестокости, который требовался для принятия подобного решения. Некстати вспомнилась моя юношеская влюблённость в «западные демократические ценности». Что же, теперь пришло моё время собраться с мыслями, минут тридцать есть в запасе….

……………………………………………………………

Сказать, что я сейчас интересовалась политикой, была патриотом или либералом было бы не правдой. Разумеется, я не ходила на митинги, частенько пропускала выборы. И со времён Путча не увлекалась потоком новостей. Выросла я в умеренно диссиденствующей семье, где привычным было ругать Советскую власть, хвалить «западную демократию» … ну да все там были, что говорить. Хотя нет, не все, большинство.

Когда я вошла в Мишину семью, со мной никто не проводил агитационной работы. Николай Сергеевич, мой тесть, очень хорошо меня встретил сразу, а на все мои гневные речи только улыбался:

– Ну какая ты Лиса после этого. Лисёнок ты мелкий, вот ты кто! Но ты умный Лисёнок, ты разберёшься, – и давал мне читать книги, всякие-разные, со всех сторон света.

Мир раскрывался передо мной со всей своей беспощадностью, жестокими истинами, корыстью власть имущих, которая раздирала нашу Землю с начала времён. И не осталось правых, одни палачи и жертвы…. Это было трудно, к тому же моё «взросление» совпало с исчезновением моего любимого мужа.

А потом, уже взрослая замужняя дама, я стала общаться со своими коллегами из разных стран, много путешествовать…. У меня была возможность сравнивать образ мыслей, моральный кодекс людей разных стран и конфессий. И постепенно мне стало очевидно: нам, россиянам, есть чем гордиться. И любовь к своей Родине стала, наконец, моим достоянием.

Амулет под курткой ожил, казалось, что он имел сердце и пульсировал вместе с током моей крови, и я поняла, чего я смутно ждала, предчувствовала, не зная.

«Руны, у меня нет с собой набора, я могла бы посмотреть, что делать, как добраться до Москвы, к кому обратиться можно, а к кому – нет. Но можно попробовать и без набора». Я постаралась сосредоточиться, следя за дыханием, – «…вдох– выдох…чёрное поле… смотри!»

Передо мной на чёрном фоне лежали три Руны, прямые Лагуз, Уруз и Эйваз.

Лагуз, говорил: «будь в потоке, следуй за событиями и не противоречь им».

Уруз: «будь сильной, соберись и используй все ресурсы».

Эйваз: «это трудная победа, борьба и хитрость, клинок и яд, используй колдовство и пройди по лезвию бритвы!»

Я открыла глаза. Ещё немного подышала, и план возвращения в Москву сложился в общих чертах. Автобус подруливал к стояночной площадке. Двери открылись, я встала, прихрамывая. Тот из немцев, кто помоложе, Питер, кажется, протянул мне руку, помогая выйти:

– Позвонить в полицию, в скорую? У Вас есть к кому обратиться за помощью? Вам далеко до дома – спрашивал он, я надеялась, из искреннего участия.

– О, нет проблем, небольшое растяжение, я управлюсь с этим. Спасибо! – я хотела избавиться от него.

– Питер, если это авария, должны быть приглашены полицейские. Может, она сбила кого-нибудь! – громко и внятно, в упор глядя на меня, сказал папаша Питера.

– Простите, фрау! Мой отец во всём любит порядок. Вы не против, если мы пригласим полицию, – он чувствовал себя неловко, тем более, что окружающие туристы, выбравшись из автобуса, стояли вокруг и откровенно посмеивались над седым воякой.

– Я не против, – засмеялась я. – если вы меня отпустите в туалет за это!

Не дождавшись «санкций», я отправилась к ближайшей вывеске WC.

«Отвести глаза» человеку, с которым общаешься прямо сейчас, а тем более, когда ты окружён другими участниками процесса, очень трудно. А для меня невозможно. Внимание слишком зафиксировано, просто пришпилено к одной точке. А вот отвести глаза ему же, когда он смотрит на поток людей, это возможно, и мне это обычно по силам. Вот только старый перец уж больно сильно мной интересовался. Может, знает, что, но КАК?

Я вошла в туалет, воспользовалась им по назначению, умылась ещё раз нормальной водой и даже попила из-под крана. Отражение в зеркале не пугало, ничего примечательного, одна небольшая ссадина от щеки к подбородку, и всё. Дождавшись компании из трёх подружек, я вышла вместе с ними, и, не глядя по сторонам, ушла на самый край автомобильной стоянки. Никто не позвал меня, не догнал… С краю, за автобусами туриков, собралась примеченная мною тусовка мотоциклистов. Один из них, здоровый и, кажется, не слишком трезвый детина, собирался отъезжать.

– Привет, – подошла я к нему, улыбаясь, – не подбросишь в сторону Зальцбурга? Мой парень перебрал и разбил мото, мы…это…поругались вообще, и денег нет с собой ни фига.

– Как звать? – спросил он строго.

– Инга, – ответила я.

– Дирк, – кивнул он – садись, держи шлем! Тебе повезло, я приехал сюда с подружкой, а уезжаю один. Хотя нет, теперь не один. Вот, ей, ****! Держись!

И мы рванули со стоянки. Дирк на самом деле водил мотоцикл аккуратно, и быстро перестал гнать, беря поворот за поворотом вдумчиво, смотря в зеркала на узких местах серпантина. «Ну да, – думала я. – те, кто здесь гоняли, уже давно не с нами». Стрёкот вертолётов я слышала ещё несколько раз, но по мою это душу или нет, кто ж знал.

Мы остановились у небольшой харчевни, до города оставалось минут двадцать езды.

– Есть хочешь? – спросил Дирк, – Там наверху всё так чертовски дорого, я только пива выпил.

– Я бы перекусила, – ответила я, – если угостишь!

Я же сказала, что денег нет, так что приходилось соответствовать….

– Ну, ты много не съешь, – ухмыльнулся парень– шучу, заказывай что хочешь! Ты откуда? Полька, украинка, а может русская? Пиф– паф самолётик, слышала?

– Да ну их, политиков, врут все…– Уклончиво ответила я.– Я родилась в Риге, сейчас живу в Москве. Сюда к парню приехала, и вот…

– Да ладно, не парься. Я так. Это янки всем мозги об***** здесь, сами *** живут, а нас душат. Вот мой дед говорил…– тут парень задумчиво глянул на меня, решив, что я могу не сойтись во мнениях с его дедом.

Дирк принёс по паре сосисок и громадное блюдо жаренной картошки – фри, две банки пепси.

«Да, на что ни пойдёшь ради спасения Родины,» – подумала я, открывая шипучую ядовитую жидкость….

– А ты клёвая, – почему-то заключил парень, насытившись, – и стильная такая…. Слушай, я вот смотрю и не могу понять, сколько тебе лет?

«Ага, началось. Ладно, используем в своих интересах…». – я рассмеялась.

– Слушай, а сделай ещё одно доброе дело! Дай позвонить в Мюнхен подруге. Может она меня выручит, уж коли так с моим другом вышло.

– Да я и сам тебя выручу, – улыбнулся Дирк, – и лучше подруги…. Но звони, если хочешь! Я сейчас приду.

Он отправился облегчиться, а я не теряя ни минуты, набрала мобильный Бригитты, моей коллеги, с которой мы частенько катались вместе на лыжах в горах, и вообще дружили. Она бывала у меня в Москве, я у неё в Мюнхене. И мы вместе выводили на чистую воду всяких гадов, которые выбрасывали на нашу планету химическую заразу. Вообще надо сказать, что работа химиком-токсикологом в международных экологических организациях учит держать ушки на макушке. Мы научились примитивной конспирации, и никого из нас не удивляло, если коллега просил что-то подержать у себя, привезти туда-то или одолжить телефон для звонка…. Всякие фармацевтические компании, производители еды и воды, игрушек, стройматериалов, золотодобытчики…. Да кто только не издевается над нашей планетой. И все хотят, чтобы всё было шито-крыто. Так что нам было от кого прятаться и что скрывать, чтобы довести до публикации в прессе, судов и штрафов.

– Алло, Бри, ты? Это я, я в Зальцбурге. Узнала?

– Привет! Рада тебе! Как дела? – она понимала, что без повода я не буду звонить с чужого номера.

– Я должна улететь домой как можно раньше, и мне нужен спутник, лучше девушка. Я могу хорошо заплатить.

– Это опасно?

– Возможно.

Бригитта молчала минуты две-три, я слышала, как стучат клавиши на компе.

– В 16 ч, местное, как обычно.

Мы одновременно положили трубки. Оставалось два часа двадцать минут до встречи. Аэропорт Зальцбурга невелик, заранее приезжать нельзя. Слова Бри означали, что мы в 16ч. должны быть вместе с моей компаньонкой на стойке регистрации рейса на Москву. Какого именно я пока не знала, так было лучше. Мы всегда летали самыми дешёвыми рейсами. Если, к примеру, там были два рейса с объявленной регистрацией на Москву в это время, то я должна была быть на стойке дешёвого перевозчика. По умолчанию, два дешёвых перевозчика сразу не стартовали. В любом случае, Бри видела расписание полётов и не допустила бы путаницы. А тот, кто умудрился бы меня слушать, мог бы не догадаться, где нас искать. Мы так делали на случай передачи информации. Удобно, прямо перед полётом, получил и лети.

Появился мой новый знакомый, вразвалочку подошёл, по-хозяйски приобнял за плечи, и мы проследовали к верному коню….

До города домчали без приключений.

– Поедем ко мне? – спросил Дирк.

– Я договорилась с подругой, сниму отель и подожду её здесь. Приезжай к вечеру! – ответила я.

– Отель? Ты же говоришь, денег нет. – Он хитро улыбнулся, решил видно, что я решила сэкономить на транспорте и ланче.

– Ну…– замялась я, – кредитка же есть.

– Ага, кредитка! – ухмыльнулся он, довольный своей «проницательностью».

– В какой отель поедем?

Мне было решительно всё равно, лишь бы не терять времени. Я ткнула пальцем в вывеску отеля в поле видимости. «Обычные три звезды, номеров двадцать,»– подумала я.

– Тебе что, вообще всё равно где жить, – удивился Дирк, – я знаю лучше и не дороже.

– Знаешь, я устала, и голова болит, – ответила я. – Хочу в душ и в постель.

– Звучит заманчиво! – сказал Дирк и чмокнул меня в щёку. – До вечера!

Наконец я одна. До встречи с посланцем Бри осталось немногим более часа. Я подошла к стойке регистрации и спросила, есть ли свободные двухместные номера для моих друзей. Получила утвердительный ответ и сказала, что привезу их из аэропорта часа через два. На всякий случай оставила задаток в сто евро, попросила окна во двор и второй этаж, и такси для меня на 15.30. Можно было посмотреть газеты, но времени оставалось не так много. Ситуация прояснялась на глазах. Я уселась на диванчик в лобби отеля в укромном месте, заказала кофе и воду без газа и стала думать….

«Блицкриг, маленькая победоносная война с собственным народом, которую затеял американский марионеточный режим на сопредельной Украине, всё никак не завершалась победой…. Пиндосы любой ценой должны были утвердить своё пошатнувшееся господство, для этого недостаточно разрушить экономические связи России с США, нужно заставить Европейские страны сделать то же самое. Но экономическое удушение России не в интересах Европы, и она всё сопротивлялась, изворачивалась, потом, мол, не сейчас, я не такая… И пальцем даже стала тыкать в расстрелянные дома, сожжённых заживо людей «во имя европейских ценностей». И ведь извернулась бы, чтобы не остаться на зиму с холодным клозетом! И тут появляется мой бывший супруг… весь в чёрном. Да, не до смеха…И что? Что он связан со взрывом – это уже очевидно. Но как? Что, бомбу в багаж сунул? Бред, нашли бы, да и как на Россию свалить или хотя бы на сопротивленцев Украинскому режиму? Нет, не то. К тому же было написано «сбит ракетой». Вовсе бред. Мишка был со мной, у него алиби, он бы не успел. Ага, опять хаханьки… Триста человек! Гады, ну я довезу эту медальку, и паспорт Мишкин довезу, и расскажу про него…. Стоп, а ЧТО Я РАССКАЖУ? Что он и есть русский шпион, взорвавший самолёт, вот подарок! А кто будет разбираться в перепетиях его судьбы, АНБ пиндосское? Да у них каждое лыко в строку. У меня мурашки побежали по спине. Может, от меня этого и ожидают, и поэтому я ещё жива? Нет, перебор. Во-первых, никто не знал, как меня угораздит полететь на эту конференцию, а уж тем более, что я попаду на этот самолёт с моим бывшем мужем, числившимся покойным. Да меня могли взорвать в самолёте, я могла погибнуть при падении. Или упав с берёзы, или отравившись Мишкиным клофелином… прекрати паясничать! Значит – я неучтённое звено, гадами ЦРУшными неучтённое, а Миром припасённое, как туз в рукаве. Хорош туз! Хорошо, исходим из того, что Мишка умный и когда понял, что его убивают его же подельники, решил отомстить. Вполне логично…Так, оставим мысль « ооо как он мог» как неконструктивную. Кыш, сказала! Дальше. Что он говорил. Крым, Вадик, привет Степашке. Что ж, значит мне надо в Крым, к Вадику. С приветом разберёмся позже».

Что Вадик улетел в наш ново обретённый Крым, я знала. Он отзвонился перед отлётом. Он сказал, что его задача – починить развалившуюся систему электронных платежей, связать хоть как-то на времянку, чтобы люди могли жить и работать. Ну и может быть что-то ещё в сфере информационной безопасности…. Вадик занимался IT технологиями, насколько я знала. «Я такой маленький секьюрити, меньше мышки», – смешным тоненьким голосочком гнусавил он, что при его внушительных габаритах было особенно забавно. Вообще Вадик, Вадим Стельмах, был евреем с ног до головы по всем мамам, бабушкам и дедушкам. Но из той редкой породы неустрашимых еврейских комиссаров, которая почти исчезла в наши дни. Он обожал всякий риск. Чувствовал себя в своей тарелке только в форс-мажоре, а в мирное время ленился, толстел и скучал. Так что не удивительно, что он рванул в Крым при первой возможности, от похода на войну его останавливало только искреннее презрение к оружию. Стрелять Вадим не любил, даже в девяностые не хотел давать охране оружие…. Впрочем, это другая уже история.

Если эта штука, я потрогала медальку на груди, хоть как-то связана с компьютерной безопасностью, то лучше Вадика мне никого не найти. А уж надёжнее, тем более! Но неужели пиндосы смогут меня прохлопать? Как провезти медальон в Москву, я. кажется. знаю, а вот до Крыма …. Ладно, с этим будем разбираться уже в Москве, если долечу.

Оставалось ещё кое-что. И это было срочным, может самым срочным из всего. Если про катастрофу все знают, то я должна предупредить родных. Хотя я и не говорила, что полечу через Зальцбург, и это совсем не очевидный путь в Куало-Лумпур, но выключенный вторые сутки телефон уже, наверное, всех сводит с ума. Домой, понятно, звонить нельзя, да и вообще не понятно кому можно звонить. Лучше никому. А собственно, почему я должна звонить? Я напишу письмо, положу его в ящик моему сыну, пароль я знаю, мы так передаём друг другу то, что не для чужих глаз. Я попросила пароль для компьютера в лобби, вошла в Борискину почту и написала:

«Привет, я на конференции, здесь у нас из-за гибели моих коллег в катастрофе сумасшедшие меры безопасности, вы не волнуйтесь и никому про меня НИЧЕГО не говорите, лучше между собой ТОЖЕ. Возможно, будет путаница, и даже моё имя тоже окажется в списках погибших. Ерунда, как видишь, я жива-здорова. Это я, главное удостоверение – письмо в ящике. Целую вас всех! Проследи, чтобы родители не волновались, скажи им, что я прилетела другим рейсом. Как восстановят связь, позвоню. Мама. NB Если вам будут говорить всякие глупости, просто не обращайте внимания! »

«Ой, надеюсь, до этого не дойдёт!» – думала я. Письмо получилось, как из сумасшедшего дома, но что делать, если мир стремительно движется в эту сторону.

Всё, моё время для завещаний истекло. Такси прибыло к подъезду.

Я вышла на улицу, огляделась, ничего примечательного не обнаружила, и забралась в такси на заднее сиденье. Впрочем, не переднем редко кто из таксистов возит пассажиров в Европе, разве что в Италии… и то в последнее время всё меньше и меньше. Преступность, знаете ли. Это я так, к слову, для моих приятелей, эмигрировавших из России в 90-е для того «чтобы наши дети могли не бояться за свою жизнь и жили в свободном мире».

Я предполагала, что мои преследователи дожидаются меня в аэропорту. Скорее всего, они будут следить за всеми вылетами в Россию. По расписанию вылетов из Зальцбурга в 16 часов регистрация была объявлена на 3 рейса, направлявшихся в Россию. Один – Niki, вылетал в 16. 50 в Домодедово, второй – авиакомпании Сибирь в Иркутск в 17.35 (вот невидаль, чартер, что ли…), и австрийские авиалинии на Москву тоже в Домодедово в 17.15. Понятно, что я и предполагаемые «друзья» моего бывшего супруга могут выбирать из двух московских рейсов. Хотя, они не знают моих планов, может быть, я хочу сбежать подальше с испугу и метнуться в Иркутск? Ну, Бригитта купила мне билет либо на Ники, либо на австрийские, по ценам выходило, что австрийские выходили дешевле, как ни странно. Хотя, почему странно, австрияки дают приоритет своим в собственном аэропорту, нам надо бы поучиться. «Интересно, кого пришлёт Бри?» – думала я. Так как я сказала, что компенсирую расходы и заплачу за работу «поддержки», круг желающих слетать в Москву довольно широк. Скорее всего, какая-нибудь рисковая девица (понятно, парень здесь не подходит), она должна по параметрам рост-вес-цветовая гамма напоминать меня. В Австрии это легко осуществимо. Недаром ко мне в любом австрийском городе, деревне, на горнолыжном склоне и в фойе концертного зала…да везде, обращались на немецком, на австрийском его варианте. «Ладно, с этим ясно. Остальное увижу на месте, не в первый раз » – решила я. Я немного приукрашивала реальность. Хотя были и у нас приключения, мы передавали материалы друг другу, и случались проблемы, но никогда до сегодняшнего дня я не организовывала такую сложную «акцию». Ну, сунешь в сумку чьи-то бумаги, чтобы не посылать по почте, и всего делов. Однако, Бригитта, как Президент Фонда по борьбе с ядерным и химическим оружием, была гораздо более опытным конспиратором.

Я попросила таксиста подвезти меня как можно ближе к залу отлёта, быстро вошла в здание аэровокзала и торопливо пересекла зал, направляясь к стойке регистрации Австрийских авиалиний. Медальон и паспорт я сложила в полиэтиленовый гигиенический пакет, который раздобыла в туалете отеля. Пакет лежал в правом кармане куртки, я считала, что чем быстрее я его передам, тем лучше. Это надо было сделать пока мои преследователи, если они есть, а они должны были бы быть, по логике вещей, не определились, как я собираюсь добраться до России. Пересекая зал, я заметила небольшое скопление людей, двое ребят, юноша и девушка, раздавали флаеры той самой организации, в которой последний год Бри была Президентом. Прямо за ними стояла небольшая очередь к регистрационной стойке. Я прочла: «Niki airlines, Moscow».

– Подписывайтесь под требованием немедленной ликвидации последствий заражения вод Балтики химическим оружием! – бойко декламировала девица и раздавала флаеры и ручки с эмблемой фонда.

Я чуть-чуть отклонилась от своей траектории движения. Девица слегка кивнула парню, и он перехватил инициативу. Я запустила руку в правый карман, поравнялась с девушкой, она перекинула сумку-планшет на правое плечо, молния была расстёгнута, там лежали бумажки– флаеры с текстом обращения, предложениях о пожертвовании …. Поравнявшись со мной, она с возмущением сказала:

– В АВСТРИЙСКОМ сыре БРИ обнаружен бензпирен! – и протянула мне флаер, ткнувшись правым боком прямо в мой заветный карман.

Я левой рукой взяла протянутый листок, а правой, (была– не была!) бросила конверт в открытый рот сумки. И потрусила к АВСТРИЙСКИМ авиалиниям. По спине струйка пота стекала…гм, ниже, в висках стучало, напряжение не хотело спадать. Амулет пульсировал вместе с биением сердца. Я протянула паспорт на стойку регистрации. «Так…раз, два. три…», – считала я про себя. Девица в форменном кителе нажала на кнопку:

– Багаж? – спросила она.

Я отрицательно покачала головой. «Надо было купить сумку,»– подумала я.

Машина выплюнула посадочный талон.

– Поторопитесь на посадку, – дежурно сказала девица.

«Да, поторопиться не помешает. Чем быстрее я пройду границу, тем лучше. В транзитной зоне будет спокойнее», – с надеждой думала я.

К досмотру очереди почти не было. Передо мной семейство с двумя детьми суматошно снимали пояса, часы, забывали ключи в карманах и т.д. Я сняла куртку, ботинки, кепку и ремень, всё сложила в корзинку, сверху положила часы, и молчаливый телефон. Мои шмотки отправились в глотку просмотрового ящика, а я вошла в кабину досмотра, подняла руки. Створка проехала вперёд-назад, я вышла, стала собирать нехитрый скарб….

Они подошли сзади. Их было трое: двое в штатском и один в форме служащего аэропорта.

– Мадам, следуйте за нами, – по-английски сказал тот, кто был в форме.

– Что-то не так? – встревожено спросила я.

– Нет, обычный досмотр, – ответил он.

«Что же, теоретически возможно, что их смутило полное отсутствие багажа, поздняя регистрация и покупатель билета…» – я старалась рассчитывать на лучшее….

Меня провели по коридору, чиновник в форме открыл дверь своим ключом, и мы вошли в комнату, в правом углу стоял стол с компьютером, напротив – стулья в линию вдоль стены, а в левом – ширма из непрозрачного стеклопластика.

– Вы можете идти, – сказал штатский по-немецки.

«Баварец,» – подумала я.

Человек в форме не двинулся с места, такая команда его явно удивила.

– Это мой кабинет, – с упором на слово МОЙ сказал он, – я отвечаю за происходящее здесь. Проведите досмотр при мне. Пригласить служащую?

«Ого, они меня догола решили раздеть! Извращенцы!» – подумала я.

– Не сейчас. – ответил штатский.

Вот хотела бы я вспомнить его приметы, и не взялась бы. Как он выглядел? Да никак, вообще никак…Серые волосы, серые глаза, серый цвет лица, и всё в тон галстуку. Второй же штатский был примечательный типчик, стройный шатен, вёрткий, с красивым, но каким-то слишком подвижным лицом. Он подошёл к компьютеру, и попытался включить его. Служащий в форме совсем озверел:

– Что вы себе позволяете, это служебный компьютер!

Я решила подать голос.

– Какие ко мне вопросы, господа? На мой рейс объявлена посадка. По какому праву вы меня задерживаете?

– Два слова, два слова. – уже по-английски затарахтел вёрткий, улыбаясь всеми искусственными зубами сразу.

«Вот оно – счастье!» – подумала я.

– Вы следуете одна, без багажа. Цель визита?

– Визита в Москву? Шутите?

– Нет, в Австрию, разумеется!

– Встреча с любовником! Вы СЕЙЧАС хотите обсудить детали? – улыбаясь, спросила я.

Австрийский чиновник с интересом слушал. Штатские посмотрели друг на друга. Пауза.

– И что? – я развела руками, – Вы собираетесь отпустить меня на посадку? Что вы вообще хотите?

Я открыла свой паспорт с годовым австрийским шенгеном и обратилась к австрияку.

– Я летаю в вашу страну по 2-3 раза в год, у меня сотрудничество с нескольким некоммерческими организациями, с Венским университетом. Если я один раз прилетела без багажа – это повод меня задерживать? Вы сошли с ума?

– Пригласите служащую для досмотра, – тихо сказал «серый».

Прибежала мелкая чернявая девица и махнула мне рукой в сторону ширмы.

«Ничего себе гестапо,» – думала я.

Я опущу подробности процедуры. Скажу только, что с меня сняли даже трусы и посмотрели … гм, везде. Интересно, сами они знали, что искали? Может быть, носитель информации, что-то типа флэшки? Ведь металл был бы виден в машине на общем досмотре, да и взрывчатка всякая, наверное. Потом девица достала машинку, похожую на сканер в кассе универмага, провела по мне с ног до головы. Высунула нос из-за ширмы и, обращаясь к австрийцу, пискнула:

– Всё в порядке.

Потом сказала мне:

– Вы можете одеться.

Я вышла из-за ширмы вся красная и злая как сто чертей.

– Вы не хотите извиниться? – обратилась я ко всей компании.

Штатские молча меня разглядывали, «серый» слегка постукивал своим маленьким ботиночком по полу.

Австрияк не выдержал.

– Вы можете идти, приношу свои извинения. Удачного полёта, мадам! – и открыл дверь.

Штатские ничего не сказали. Я метнулась к выходу на посадку, по дороге соображая, что из всего этого можно извлечь.

«Искали, не передал ли мне Миша какую-нибудь информацию, не нашли. Может, отстанут? Почему он должен бы был мне что– то передавать? Ну, встретились мы с ним, наверное, они уже давно знают нашу историю. Или кто-то один знает. Сейчас-то что? Если у меня ничего нет, то что бы я ни говорила – ерунда, никто не поверит, а кто поверит, тот не докажет. Понятно, на меня им наплевать. Можно меня и прихлопнуть для гарантии, но опять же, если передача была, то вдруг я знаю какой-нибудь код секретный… Ага, надо меня поймать и пытать. Фу, глупость, хотя, почему нет? В любом случае, надо скорее в Москву, там меня поймать и пытать труднее, да и незачем будет, когда я всё передам. Только когда! Скорей бы уже! И где девица с этой самой информацией?»

Наконец, я увидела номер моего рейса на табло. Никого не было у выхода. Я протянула посадочный талон, получила свой обрывок и пошла по трубе внутрь салона. Моё место было у прохода. Пока шла, осмотрела салон самолёта. Ни девицы, ни парня, внутри не было. «Успокойся, посмотри ещё раз», – просила я себя. Но мне не надо было ещё раз, я знала, что их нет на этом самолёте.

Когда прошла первая паника, я начала соображать. Я видела девицу и парня у стойки регистрации на Niki. Значит, они могут лететь другим рейсом. Когда я прилечу, они будут болтаться там, у выдачи багажа или по дороге к погранконтролю. Скорее всего, полетит одна девушка, иначе трудно будет спутать следы. Конечно же, спокойнее было бы видеть её здесь, но второй вариант вообще супер, молодец Бри! Самолёт поднимался в воздух.

По салону пошла проводница с газетами. Я взяла Коммерсант. Сказать, что чтение было занимательным – не сказать ничего.

Как я уже говорила, на территории пограничного с Россией Украинского государства шла полномасштабная гражданская война. А до того местная проворовавшаяся власть рухнула, не без помощи вездесущего Американского Госдепа и не без ЦРУшных инструкций. Этого никто из ново-рассаженных во власти чиновников и не скрывал. Даже я удивилась, когда Министр Обороны этого, с позволения сказать, «государства», честно признался «Я выделил советникам ЦРУ целый этаж» …. Без комментариев, как говориться. Новые власти начали бодро выполнять инструкции, но то ли они перестарались по тупости, то ли инструкторы не учли местных реалий. Но когда в стране, на треть состоявший из этнических, как сейчас говорят, а по мне так просто из русских людей, начали русских травить, запрещать язык, показывать, что они люди «второго сорта», нецивилизованные «ватники», у них нет будущего в новой европейской державе, то народ, и так терпевший из последних сил, взорвался и решил отделяться. Крым быстро мобилизовался и хором провёл референдум, прижался к Российскому боку, вернулся домой, и всё – его уже было не достать. А другие области с преобладанием русского населения не успели или не решились, или ещё что…. Заявили, что хотят самостоятельности. Поверили, в общем, в европейские ценности, ну там всякое право наций на самоопределение и прочий бред для внутреннего пользования. А в Госдепе, видно, разница между Ираком и этой нашей соседней страной, не видна, или скорее, они вообще рады подпалить России бок. В общем, стали новые «европейские» власти украинского разлива свой же народ танками давить, а потом, когда танками не получилось, то бомбами с самолётов демократии европейской, или американской…выбирай кому что…учить. А куда было деваться взбунтовавшимся русским, беднягам, – ну конечно, они обратились за помощью к великому соседу, к России. Россия не то чтобы помогла по-настоящему, не вошла на территорию «сопредельного», не объявила прямо, что будет защищать русских, но и не бросила совсем. И потёк поток несчастных беженцев из разбомблённых в борьбе за «европейские ценности» домов, а обратно, на «сопредельную» пошли добровольцы. Конечно, Россия не могла отправить их безоружными. Хотя я знаю уже теперь людей, которые на свои собственные деньги покупали себе оружие и шли защищать русских. И тут все «демократии» озверели. Под пиндосским флагом рванули валить Россию. Не Бог весть какая я патриотка, но когда я слышала что несётся с телеэкранов в Европе, я просто не верила своим ушам. Даже если бы я не была из России, то должна была бы спросить, как моя австрийская подруга «а где мнение другой стороны»? Или как один немецкий коллега, «с каких пор фашистская идеология стала показателем борьбы за демократию»? А у меня ведь была возможность сравнить факты и картинки на экране! Как будто они все забыли, как молчали, когда США защищали СВОИ интересы… в ИРАКЕ, ЛИВИИ, СИРИИ …! Россия же заступилась за русских, которых бомбили у неё под боком, да из них треть вообще российских граждан. Как это? Эта фантасмагория продолжалась уже много месяцев, мирные люди гибли сначала десятками, и это было страшно, потом счёт пошёл на сотни и на тысячи…. Но новоиспечённое правительство не останавливалось, а «бунтарям» не было места куда отступать, разве что на тот свет, ведь они бились за свои дома, за семьи, просто за право быть русскими и говорить по-русски у себя дома. Честно говоря, я в последние месяцы потеряла вкус к работе. Как-то после бомбёжек мирных городов с гражданским населением своим же правительством не очень переживалось из-за примесей в питьевой воде. Но что я могла поделать.

Я не скажу, что я просто места себе не находила. Но стало неприятно ездить в Европу по служебным делам, отношение стало меняться, со мной пытались заводить разговоры на ЭТУ тему. И я уверенна, что не просто так. Я всё пресекала, нет смысла говорить с людьми, которые доверяют TV больше, чем своей голове. Или просто служат. Конечно, из каждого правила есть исключения, Бригитта, к примеру, была именно таким исключением из правил. Она вообще пользовалась только своими источниками информации. Читала, сравнивала и вырабатывала свою позицию. Кстати, она считала, что Россия просто рано подняла голову. «У вас пока нет сил, надо сжать зубы и терпеть, – говорила она, – вам нужна коалиция против янки, а потом уж можно их попробовать завалить. А Европа как та…девушка…примкнёт к победителю, как всегда».

Я читала «Коммерсант». Основной американцев версией было, что «Боинг» сбили повстанцы российским оружием. Понятно, «ты виноват уж в том, что хочется мне кушать». Ясно, остальные будут твердить то, что им скажет АНБ. Сейчас на месте катастрофы … а чёрт знает что там, война! Ни экспертов, ни охраны.

Ладно. Это не моё дело. Моё дело думать. Мишка мне передал медальон. Что там может быть? Нет, давай с самого начала. Так…Он крутился с жирными голландками. Зачем? Я вспомнила, как он показал стюардессе, что его руки заняты их обширными талиями, нечем чемоданчик хилый донести. Зная его вкусы, симпатии к зубастым представительницам самой продвинутой демократии маловероятны. Ладно, надо ему было сдать чемодан, мог бы и пять взять, не разорилось бы ЦРУ или ФБР, или другой чёрт с рогами. Так, не злиться! Думай! А вот так: на случай, что его кто признает и скинет его багаж от греха. Да нет же, всё проще, совсем просто – он же не УЛЕТЕЛ! Багаж могли бы снять, если, кстати, не сняли. Могли не успеть или не захотеть копаться. Но австрийцы МОГЛИ снять с борта багаж не улетевших пассажиров. Это ясно. А значит, тёткам в багаж он что-то запихнул. И это что-то вместе с ними полетело. И судя по всему, сделало своё дело. Господи, ну что он мог туда запихнуть, какую-то крошечную супербомбу? А что, Мишка умный, мог додуматься до того, до чего пиндос ни в жизнь не додумается. Он и в МФТИ был чуть ли не лучший во всём выпуске. Тогда все обалдели, когда он вместо аспирантуры пошёл…в Школу КГБ! Я с ним месяц не разговаривала. А он всё объяснял про какие-то невиданные возможности, которые он получит. Ну да, получил, видимо. И что, придумал супербомбу, сделал три штуки для верности и распихал по чемоданам тёток, одну для гарантии сунул в свой чемодан, а сам меня клофелином напоил, схватил и уволок в горы. А может он и в мой багаж что-то сунул? Мысль эта была почему– то особенно отвратительна. Хотя какая теперь разница? Никакой. К тому же я багаж сама сдала. И всё, нет его теперь, а может быть, кстати, что валятся он в аэропорту, снятый с рейса. Стоп. А Мишкин вдруг сняли тоже? Ну, его коллеги наверняка уже всё утащили. Не вариант. Получался кругом бред один. Плохой из меня сыщик. Ладно, Мишка мне сказал, что надо делать. В тот момент трудно было заподозрить его в симпатиям к работодателям. Так что действую по плану. Доставлю всё Вадику, пусть он разбирается, он сможет».

Рядом со мной пустовали два места, и я пересела к окну. «Можно будет поспать, даже нужно бы», – подумала я.

За окном клубился туман, мы летели сквозь тёмно-серые облака.

И эти полосы извивающегося влажного тумана мне напомнил повторяющийся сон, который мучил меня все последние месяцы.

Начинался он всегда очень красиво. Я выхожу на балкон, выложенный синей плиткой, узор плиток всегда менялся от одного сна к другому. Иногда мне удавалось запомнить Руны из этих узоров, я даже записывала их в тетрадь, старалась толковать их так и эдак. Передо мной – стены Старого Города в Иерусалиме. Прямо – купол Мечети на Храмовой горе, справа – луковки православного Храма, надо всем этим – синее небо с маленькими кучевыми облаками, лёгкий ветер приносит запах песка и пыли…ветер пустыни. Мне хорошо, я чувствую радость и покой. Потом как будто скрип двери за спиной. Я поворачиваюсь, и сразу под моими ногами начинается обрыв. Он уходит вниз и скручивается в гигантскую воронку, в ней все оттенки тьмы, тьма клубится, переплетается полосами, лентами, змеями. Она тягучая, клейкая… омерзительная. Мне противно. Я балансирую на краю воронки, но не могу сделать шаг назад. Если я отступлю или оступлюсь, то это всё выползет в город, и затопит и храм, и стены, и небо. Я не могу уйти, но мне противно смотреть в клейкую тьму. Я поворачиваюсь к ней спиной. Я не боюсь, я буду стоять здесь, я закрываю скрипучую дверь, держу её усилием воли….

Когда я просыпалась после такого сна, у меня болела голова, я потом могла два– три дня приходить в себя, измотанная, несчастная…. Что это было, чем это было, не берусь объяснить вот так, между делом. Но думаю, что тот сон был также важен и нужен, как и то, что случалось сейчас наяву….

В салоне потушили свет. «Спать!» – приказала я себе и уснула.

Проснулась только от толчка о взлётную полосу, наш самолёт благополучно приземлился в Домодедово. В салоне включили свет, пассажиры стали доставать свои вещи с полок, началась обычная суета. Экипаж попрощался с нами, а заодно я узнала, что Москва встречает меня дождиком и температурой всего 18*С. От вторых суток моих приключений оставалось совсем мало. Было уже 22.20 по Москве.

Я вышла из салона, прошла по трубе, потом по длинному коридору к погранконтролю. Ничего особенного не происходило. Да и что могло бы, я осмотрена снаружи и изнутри…. «Фу, гадость какая, уроды!» – вспомнила я. Пограничник шлёпнул штамп в мой паспорт, и я спустилась со всеми в зал выдачи багажа. Моей «спутницы» видно не было. Я вспомнила, что Niki вылетел раньше, а значит, уже должен приземлиться. На табло выдачи багажа значилась секция Б. «Ага, вот и Niki! Тоже секция Б, что понятно, одно направление!» – обрадовалась я. Какая-то струнка хрупко дрожала между горлом и ключицами. «Ну где же ты!» – я старалась ничем себя не выдать, не крутить головой по сторонам. Иначе просто всё рухнет, и я подставлю девочку неизвестно подо что….

Моя красотка сидела на краю неподвижной багажной ленты, тыкая свой айфон, рядом притулился небольшой, но выразительный чемоданчик на колёсиках. Видно, их рейс уже осчастливили багажом. Чемоданчик был ядовито-розового цвета, с наклейкой из японского мультика, грязноватый, но вопиюще яркий и уж точно неповторимый. На девице, помимо коротковатых туристских бриджей, красовалась травяного цвета толстовка с капюшоном. Мне захотелось улыбнуться. «Какая же ты хитрюга, Бри!» – с благодарностью подумала я. Удостоверившись, что моя зелёная подружка меня всё-таки видит, не смотря на занятость в соцсетях, я медленно двинулась к ближайшему WC. А девчонка вдруг подобралась, гортанно крикнула что-то в Айфон, и, мурлыча под нос какой-то мотивчик, обогнала меня по дороге к удобствам. Я вошла внутрь. У раковины мыла руки мать семейства с девочкой лет семи. А из дальней кабины слышался весёлый немецкий напев….

– Мама, а почему тётя поёт? – Спросила девочка.

– У тёти хорошее настроение, – Ответила мама и с улыбкой посмотрела на меня.

«Вот это лишнее,» – подумала я.

– Скорее, милая, папа на машинке нас ждёт, – сказала мама девочке, и они вышли…

«Я пугаюсь уже маленьких девочек,» – с досадой подумала я и открыла соседнюю с исполнительницей немецких шлягеров кабину.

Тут же мне был выдан планшетик, куда я перед полётом отправила свои «сокровища». Я быстро расстегнула «молнию», всё на месте. Тогда я, разумеется, молча, выгрузила из карманов куртки кошелёк, паспорт, несчастный телефон, ключи, сложила всё это на крышку унитаза, за неимением другой горизонтальной поверхности вне зоны видимости посетителей. От толстой пачки денег из «Мишкиных гонораров», отсчитала 1000 евро и сунула их в правый карман моей куртки. Куртку сложила и быстро просунула под кабину. А в ответ получила ядовитую толстовку. Туда же отправились мои брюки, ботинки и кепка. А с сопредельной территории я получила штанишки с карманами (очень кстати!) и кеды на совершенно плоской подошве «путь к плоскостопию», за которые я всегда ругала моего младшего сына. «Ладно, мне сейчас не до ортопедической обуви,» – подумала я. Девица была какая-то уж очень шустрая, она сильно обогнала меня в переодевании. Когда я только приступила к шнуровке кедов, её пение завершилось хлопнувшей входной дверью. Выйдя из кабины, я увидела пристроенный в углу розовый чемоданчик. «Вот бестия!» – подумала я.

Моим предполагаемым преследователям должно прийтись туго. Даже если они успели повесить на меня маячок, что не очевидно, они долго будут бегать за этой девушкой. А когда найдут, то в их же интересах будет побыстрее от неё отвязаться, у Бри связи напрямую в Австрийском парламенте, она девчонку не даст в обиду.

А мне теперь следовало подумать о себе и быстро сматываться. Я поспешила к стоянке такси, подволакивая за собой весёленький чемоданчик, благо стоянка была совсем рядом. Конечно же, можно было сразу рвануть в Крым из Домодедово, купив билеты. В конце концов, долететь до Симферополя – не велика проблема. Но теперь моё положение сильно усложнялось, как ни странно. В аэропорту Зальцбурга стало очевидно, что внимание к моей персоне проявлено на самом серьёзном уровне. Серый господин никак не походил на Армию спасения. И даже если они там, в Зальцбурге, ещё не знали, что мне есть что прятать, то обнаружив наш маскарад, сразу же всё уяснят. И это случится скоро, не думаю, что моя шустрая коллега решится отправиться гулять по Москве. Скорее всего, она полетит домой сейчас же, да и двинулась она в сторону отлёта, и молодец, и правильно. Ей надо было скорее вернуться домой! И что я имела? Девушка предъявляет свой паспорт на вылете, это будет где-то в эту ночь. На меня объявляется охота. Плохо. Я уязвима, у меня семья. Достаточно взять моего сына…и… что? Я даже остановилась. Я почувствовала с ужасом, что нет, не достаточно. Внутри меня выросла стена, которая отгородила мою жизнь до и после нашего с Мишкой падения. Это дико, ненормально, странно, но я знала, что пока я жива, я пойду до конца. Эти гордые мысли омрачало лишь то, что мой «поход» мог быть остановлен сейчас любым воришкой. Ну, стукнут меня по голове, достанут Мишкины еврики, а остальное бросят в урну. И ВСЁ! Ладно, надо было подумать, куда податься на ночлег, я тоже не робот, мне надо спать и есть, и в душ тоже хотелось. Домой нельзя. К родителям, сыну, сестре… нельзя. Куда? «Надо было завести любовника,» – подумала я. И приняла решение. Нет, не завести любовника срочно, я решила поехать к школьной подруге. Её муж работал в полиции, может быть, это как-то охранит её от последствий моего вторжения. Я назвала адрес таксисту.

19.08.2014

Пока мы пробирались по московским улицам, время неумолимо двигалось к полуночи. Но к Ритуле я могла явиться, когда угодно, как и она ко мне. Мы дружили с первых классов школы, и за это долгое время стали ближе, чем сёстры, потому что в отличие от сестёр, нам нечего было делить друг с другом. Моя Ритка, весёлый добрый человечек, жила в двух кварталах от моего дома, в типовой многоэтажке рядом с метро Аэропорт. Дорога от Домодедово заняла полтора часа, за которые я постаралась придумать, что же делать дальше. Как мне добраться в Крым к Вадиму? Конечно же, можно было бы обиняками его выманить в Москву. Попросить ту же Ритулю поговорить с Вадиком и намекнуть, что мне нужна его помощь здесь. Конечно, он примчался бы, ну или дал мне надёжный контакт хотя бы на какое-то время. Но мне не нравился этот план. Я слишком хорошо знала своего первого мужа, знала цену каждому его слову. Он всегда отвечал за сказанное. Как тогда, когда я спросила его, когда он вернётся из «командировки». Он честно ответил: «Не знаю, Лиса, я думаю, что это надолго». Больше я тогда ничего от него не добилась, как ни старалась. И если он, балансируя на смертельной грани, сказал: «Крым», значит, это было важно. Я должна добраться в Крым сама, а там найти Вадима. Но вот как я туда попаду, не складывалось. Я представила Руны, которые я увидела, спросив совета как победить. «Следуй по течению, будь сильной, используй магию, пройди по грани…» Последняя Руна Эйваз – руна трудной победы, натянутая тетива лука, Руна могущественных военачальников, сильных мира сего…. Не понимаю, что мне делать, что, попытаться пробраться к Президенту? Смешно. Я чувствовала себя разбитой, усталой, голодной и несчастной. Прошла эйфория после удачного обретения моих ценностей. Я НЕ ЗНАЛА, что делать дальше, и, что хуже, кажется, мои силы были на исходе.

Я достала свой амулет, прижала потихоньку к губам, постаралась слиться с ним в одно целое, и оказалась на миг там, где могла просить о помощи. Я просила силы и мудрости у моих покровителей, просила, как могла….

Такси подъехало к Риткиному подъезду, я расплатилась и набрала номер её квартиры на домофоне. Через три звонка послышалось: «Да?». Вполне такое бодрое «да», не сонное даже!

– Это я, Инга! – сказала я прямо в решётку домофона. Вокруг никого не было, такси скрылось за поворотом. Домофон прерывисто сигналил, я вошла в подъезд и поднялась на лифте на 7-й этаж. Ритуля стояла в дверях, улыбалась мне удивлённо.

– Ты откуда, с неба опять упала? – сказала она с намёком на мои постоянные перелёты. – Мы вот только что про тебя говорили.

Ритка схватила меня за руку, потащила на кухню, приговаривая:

– Надо же, я думала, так не бывает! Вот она, смотри!

Я сразу узнала его. Потом мне казалось, что я чувствовала его, только поднимаясь в лифте. Я слышала уже шорох расправляющихся за спиной крыльев, звон колокольчика Судьбы, эту сладкую ловушку, которая была приготовлена для меня очень давно, так давно, что и не вспомнить. Для этого надо отмотать несколько жизней, просеять пыль веков, чтобы бесценные крупинки любви засверкали на ладони, дали силу жить дальше.

Я просила о силе. Я получила её.

– Юлька! – только одно слово, имя, которое хотелось повторять бесконечно.

Юлий, Юлик, Юлька, как я люблю твоё имя! В нём звенит колокольчиком лето, трубит победный рог, гремят латы легионеров, солнце блестит в доспехах. И ты – самый красивый мальчишка на свете, юный иудейский Бог. Конечно, ты изменился, ещё бы, прошло столько лет как-никак! Взрослый мужчина смотрел на меня Юлькиными глазами, тем самым взглядом, от которого я краснела до кончиков ушей в выпускном десятом классе. Вот мы и встретились.

Юлька, Юлий Гарбер, мой молчаливый школьный друг, моя давняя потеря, самый красивый мальчик на свете, смотрел на меня родными глазами, и удары сердца отсчитывали шаги Судьбы.

Мы учились в одном классе всего лишь год, последний год перед окончанием школы. У нас не было никаких, как сейчас говорят «отношений», мы даже не встречались, не ходили за руку в кино, не сидели на лавочке, как обычные влюблённые подростки. Но он так часто смотрел на меня своими потрясающими глазами в длинных ресницах. Вот так, как сейчас. Я тогда не могла выдержать его взгляд, краснела, смущалась и утыкалась носом в парту. А потом был выпускной вечер, и я сидела в уголке зала, мне было слегка грустно и слегка скучно. Я тогда не пользовалась популярностью у юношей, это пришло потом, довольно скоро, на первом курсе, то ли потому, что я перестала стричь свои светло-пепельные волосы, и они своей буйной копной привлекали ко мне внимание, то ли просто пришло время. Но тогда, на выпускном – вовсе нет, и не скажу, что я печалилась по этому поводу. Просто мне было грустно расставаться со школой и немного страшно перед экзаменами, я поступала в МГУ и не представляла, что могу учиться где-то ещё. Юлька подошёл ко мне: «Давай сбежим, » – неожиданно предложил он. И мы ушли вместе. А потом была наша единственная незабываемая ночь, мы бродили по летней Москве и говорили за целый наш молчаливый год. Говорили, как сумасшедшие, нам нужно было рассказать друг другу всё– всё, все мелочи наших жизней, всё важное, неважное, глупое и смешное, даже стыдное и жалкое…. Я с тех пор никогда и ни с кем так не говорила. И Юлий тоже, я знаю и это. Каким– то автобусом с вездесущими в эту ночь выпускниками мы попали на смотровую площадку Университета. И там встречали восход солнца, взявшись за руки. И когда я обернулась к нему, заглянула в глаза, и, осмелев, прижалась к плечу, он отстранил меня слегка, погладил по голове, и, держа моё лицо в своих ладонях, сказал: «Мы уезжаем в этом месяце, совсем.» Я сразу поняла, о чём он говорит, и мои глаза наполнились слезами, и я твердила про себя: «Нет, нет, так не может быть…»

А ничего особенного не случилось. Просто Юлий, как и многие евреи в то время, со всей своей семьёй, уезжал в эмиграцию в Израиль. Тогда это называлось «репатриация», впрочем, сейчас тоже так называется. «Я обещаю, я сделаю всё, что смогу, чтобы мы увиделись,» – сказал он мне тогда очень серьёзно, хмуря красивые брови. И чёткая «львиная» морщинка легла между бровями. Как же я всё помню! Вот и эту морщинку тоже. Это был наш потрясающий день, такой степени близости я не испытывала никогда до и никогда после. Конечно, сейчас я понимаю, что это была за встреча, и откуда взялась эта нереальная близость. Юлий потом говорил мне, что он чувствовал, что случится, если мы сделаем шаг навстречу друг другу, чувствовал и не хотел драм. Удивительно мудрая душа поселилась в таком юном создании! Я же не помню никаких предчувствий, просто тогда, после выпускного, я проплакала целую неделю, пугая родителей. Но потом пришли экзамены, и море, и вся оставшаяся жизнь….

– Ты, – я не могла отвести глаз…как раньше…и эти длинные ресницы! Горячий светлый поток струился между нами, захватывал нас, кружил, связывал нас друг с другом, связывал раз и навсегда.

– Инчик, я и не думал уже, что тебя увижу, – и я узнала Юлькин голос, которым он мог изображать кого угодно, от смешной мультяшки до грозного мачо.

– Откуда ты здесь взялся? – я обвела руками небольшое пространство, хотя мне на самом деле всё это уже не было важно. Я хотела только одного – остаться наедине с ним, здесь, на Ритулиной кухни, у моей жизни на краю.

Ритка бодро рапортовала.

– Я тебе звонила домой, ты улетела. Потом я звонила тебе на мобильный раз сто. Что у тебя с телефоном?

Я молча покачала головой, не нужно ей было ничего знать.

– Мне позвонила Шабарова, Машка, она и тебе звонила, – Ритка смотрела на меня с укором, – Ты никогда не ходишь на встречи. Мы собрались в ресторане, в «Неве», засиделись, а у Юлика ключей нет от квартиры папы, папа его спит, вот я его к себе привела, пока Саша на дежурстве.

Ритка засмеялась. Потом посмотрела на меня, на Юльку. Напряжение висело в комнате, я молчала, Юлий тоже. Мы с ним по-прежнему не отрываясь смотрели друг на друга.

«Вот и ты, – говорила я про себя, – я не знала, что это будешь ты.»

Ритуля решительным действием положила на стол ключи от квартиры.

– Это вам ключи, – сказала она мне, – я ложусь спать, а завтра рано утром уеду на работу, располагайтесь кто где, я в комнате постелила. На кухне тоже можно разобрать диван, ну ты знаешь.

И мы остались вдвоём.

Я села напротив него, перевела дыхание. «Как спокойно и хорошо, как в юности,» – пришло вдруг в голову. Усталость исчезла, как не бывало.

– Ты с какого неба упала, – тихо спросил он, и улыбнулся одними глазами, дотронулся до моей руки.

И вдруг я покраснела, отчаянно, как в школе. Краска залила моё лицо, даже уши горели. Но совсем не было стыдно, только смешно и очень-очень хорошо. Мы одновременно встали, и я ткнулась носом в его шею у плеча, мой подбородок упирался в его ключицу.

– Это ты, – тихо засмеялась я.

Во всём мире не было более правильной шеи и ключицы. Мы обнимали друг друга, ошеломлённые узнаванием. Горячая волна залила нас, сердца забились в такт, и было уже одно сердце на двоих. И любовь, потерявшаяся давным-давно, нашла нас и спутала наши души в один светлый кокон, так решила Судьба, за ней всегда последнее слово.

– В душ, – то ли спросил, то ли просто сказал Юлий.

Мы плескались в воде вместе, не было не то что стеснения, а малейшей неловкости. Вода смывала все страхи, грязь, ужас, отчаянье последних дней. За струями воды не было видно моих слёз. Я смотрела на Юльку, и каждый сантиметр его тела казался мне пределом совершенства. Мне хотелось целовать его от макушки до пальцев ног. Это не было просто чувством к мужчине, я хотела его, ждала его как своего единственного. И понимала, что никогда и никого больше в этой жизни я не буду желать. Это просто стало невозможно, с этой секунды и навсегда.

Потом на Риткином диване мы любили друг друга, сначала отчаянно, потом нежно. И мир держал нас на ладони, мы взлетали и падали, и все звёзды были с нами. А когда звёзды устали, мы отпустили их.

За окном сквозь шторы пробивался рассвет. Мы спали, крепко держась друг за друга.

Я проснулась первая, и поняла, что мы спали совсем не долго. Открыла глаза, моему взору открылась Юлькина подмышечная впадина, разумеется, самая совершенная на свете! Я немного освободилась от его объятий и оглядела комнату. Залитая светом, она переливалась нереальными красками. Всё вокруг изменилось, как будто в мир добавили цвет, звук и запах, как будто их в нём не было до сегодняшнего утра. «Первый день творенья,» – подумала я.

– Почему ты меня не соблазнила в школе? – «серьёзно» спросил Юлий, – Я бы женился на тебе, как честный комсомолец.

И начал что-то рассказывать про свою жизнь, про семью, про работу.

Юлий осуществил свою мечту юности, стал врачом, психиатром, для этого долго учился, работал, потом опять учился и сдавал экзамены. Мне нравилось то, что с ним случилось, если человек достигает поставленной в юности цели, значит судьба на его стороне. А семья, что же, эта история была совсем не так позитивна. Но как это всё неважно было сейчас!

Я приникла губами к его уху, и рассказала ему все события последних дней, слово за словом, впечатывая свою нереальную повесть в его ушную раковину.

Когда я, довольно нескоро, закончила говорить, Юлька привстал, наклонился надо мной, совершенно ошарашенный всем этим.

– Очень похоже на параноидальный бред. Но ты совершенно здорова, – Юлька положил руку на мой лоб, – Могу справку дать. Ты знаешь, ты самый психически здоровый человек, которого я видел за последние лет двадцать. Странно, у тебя даже неврозика мелкого не видно, даже комплекса не найдёшь. Как это тебя угораздило?

«У ведьм неврозов не бывает,»– улыбнулась про себя я.

Я дотянулась до моего лихого прикида, брюки как раз упали рядом с диваном, зелёненькое чудо виднелось за креслом. «Так, где?»– я подскочила, диван отозвался колебательными волнами. Не до волн сейчас. Я перетряхнула шмотки, стала осматривать пол. Юлька наблюдал с недоумением. «Сомневается в диагнозе,» – я выбрала подходящий момент для шутки.

– Ты не из-за этого суетишься? – Юлий показывал на дорогой моему сердцу планшет. Я повесила его на ручку окна, прямо над моей головой. И забыла. Совсем, окончательно забыла. Это действие исчезло из моей памяти. «Ну, немудрено,» – подумала я.

– Вот, полюбопытствуй, только не трогай руками, – я достала паспорт и медальон вместе с пакетом, протянула Юлию.

Он развернул паспорт, пользуясь пакетом как перчаткой, посмотрел на фото, ничего не сказал.

– Вржетский, гм, шутник твой приятель… Был, – и грустно улыбнулся.

И столько понимания, даже знания всего, что и не мог он знать, каким-то мистическим образом отразилось в этой полуулыбке! А смятение ещё оставалось в грустных глазах. Я потянулась к нему, прикоснулась к синей жилке на шее, к родинке возле ключицы. Я помнила её с уроков физкультуры в школьном спортзале. Я взяла пакет из Юлькиных рук и сунула в один из вместительных карманов «моих» брюк.

– Эй, Лисичкина, мой древний организм не справиться с твоей прытью!

Юлька, смеясь, попытался увернуться от моих губ. Но организм выказывал здоровую реакцию, и мы с ним победили. Наша с Юлькой любовь была так же естественна, как свет солнца, пробиравшийся уже через занавески. И не было никого ближе в моей судьбе, чем этот потерявшийся между жизней и стран мальчик, взрослый мужчина, зеница ока моего, мой любимый. Я не жалела, что мы не встретились раньше, позже, не стали, не были, не жили… Я была благодарна за нашу встречу здесь и сейчас, у жизни на краю.

Я просила силы, и мне было дадено. Как женщина получает силу? Конечно же, с любовью. И чтобы понять это, не нужно было быть магистром магии.

Когда мы смогли оторваться друг от друга, я внезапно поняла, что буду делать дальше. Мы пошли в душ, и мылись вместе, и чистили зубы, дурачась. А я обдумывала дальнейший план действий. Собственно, как только я поняла, кто будет следующим действующим лицом, план свёлся к одному звонку.

Так уж случилось, что в этой истории пересеклись пути многих близких мне людей из моего прошлого и настоящего. Хотя, к кому мы можем обратиться за помощью? Обычно, к тем, кого долго знаем. Мне предстоял очень трудный путь. Я понимала: чтобы добраться в Крым, мне нужна чья-то помощь. Я помнила совет Рун: Эйваз. Сила, власть, влияние – вот одно из значений этой очень сильной Руны. Что же, попробую обратиться за помощью к самому сильному и влиятельному человеку, которого я знаю лично.

Мой однокурсник Георгий Жаров и вправду один из сильных мира сего. Он очень Богат, влиятелен, безусловно, очень умён, и …недостижим для простых смертных как полуденная Венера. Но мы с ним проучились вместе пять студенческих весёлых лет, и он, кажется, по-человечески симпатизировал мне, а, самое главное, мы недавно встречались нашей небольшой компанией однокурсников, и, вот удача, у меня был его телефон. Правда, не прямой, а через секретаря, но всё ж таки был. А значит, был шанс, что Жора мне поможет. По крайней мере, пробовать стоило. Я зарядила свой телефон, у меня давно припасена зарядка в Риткиной квартире. Но вот выйти в эфир не решалась. Как раздобыть номер? Мой телефон без симки просто не будет работать, хорошо, что я записи держу в самом телефоне, а не на симкарте, давняя привычка. Эврика! Я попросила Юлькину симку, мой аппарат ожил, и вот он, номер моего будущего спасителя. «Осталось поставить его в известность,» – думала я.

Номер решила набрать с Ритулиного домашнего телефона. А какие ещё были варианты? Мне ответил секретарь, строгий женский голос сказал:

– АВС групп, приёмная Георгия Жарова.

– Я бы хотела поговорить с Георгием Алексеевичем, – сказала я.

– Как Вас представить? – механическим голосом продолжила секретарша.

– Лиса, – тем же тоном ответила ей я.

– Я передам Георгию Алексеевичу, – ответила она мне, ничуть не изменив интонации.

Всё. Сеанс связи был окончен.

Юлька смотрел на меня с интересом:

– Лиса, значит. Не похоже. Ты не похожа на лису, Инчик, – и притянул меня к себе.

– Ты знаешь, а мне интересно посмотреть, как там дела, в НАШЕМ Крыму! Возьмёшь меня с собой? – его шутливый тон маскировал принятое решение. – Я не люблю, когда сбивают гражданские самолёты, Инчик. Кто бы этим ни занимался.

– Юлька, ты храбрый воин, я смотрю, – я погладила его по щеке.

– Вот ты зря смеёшься, Лиса, – с упором на моё прозвище, отозвался он. – Я хотя бы знаю, как держать оружие, успел в армии отслужить.

– Обалдеть!!! – «удивилась» я. И поцеловала его за это …один раз, а потом ещё и ещё один раз. Крылья трепетали за плечами, задевая Риткины занавески….

Но зазвонил телефон. Я сняла трубку.

– Привет, – Георгий Алексеевич собственной персоной предстал в телефонной трубке.

– Спасибо, что отозвался, – вежливо сказала я.

– Что-то случилось? – спросил Жора, – Нужна помощь?

– Да, мне нужно попасть в Крым, возможно быстрее.

Мой собеседник помолчал секунд пять….

– Билет на самолёт тебе не подойдёт, так?

– Нет, – я старалась быть краткой.

– Так, – он помолчал, мне казалось, он ищет что-то. – Ты не к Стельмаху собралась?

Я замерла, опешив. Ну и информаторы у сильных мира сего! Обманывать Жору было бессмысленно и опасно. Всё, я ему доверилась, я в его власти сейчас. Мы оба. Буду надеяться, я не ошиблась. Я всё делала правильно: я плыла по ходу событий, я обратилась к самому сильному из всех возможных кандидатов. Я не ошиблась, мой амулет грелся на моей обнажённой шее.

– Ты можешь говорить свободно, Лиса.

– Да, я должна с ним УВИДЕТЬСЯ. И я с … другом, мы должны добраться вместе.

– Хм… ну ты.... – Он неопределённо хмыкнул, потом очевидно принял решение, – Жди на этом номере. С тобой свяжутся. Делай что скажут, к Стельмаху тебя…вас…доставят.

– Спасибо, – я испытала невиданное облегчение, – Я тебе очень обязана.

– Успехов, – он положил трубку.

«Он не знает, во что я его втравила, – думала я, – Но вряд ли это ему может серьёзно повредить. А может и наоборот. В любом случае, у меня не было выбора.», – думала я.

– Это перед кем ты так на вытяжку? – довольно ревниво спросил Юлий.

Это было приятно и забавно. Самое время для ревности!

– К тому, кто нас доставит в Крым!

Оставлять Юльку в Москве сейчас было опаснее, чем взять с собой в Крым. По крайней мере, мне так казалось.

– Ты не передумал? – спросила я.

– Мужчина сказал! – гордо поднял идеальный подбородок Юлий.

– Тогда пошли завтракать, надеюсь, у Ритули есть что поесть.

Пока мы завтракали, телефон зазвонил второй раз. Я сняла трубку. Ритуля была на проводе:

– Ну, рассказывай, рыжая пройдоха! Как это…у вас сложилось?

Я молчала. Юлик смотрел с укором. В комнате слышно было абсолютно всё. А Ритка не унималась:

– Я тебе говорила, сходи ты на встречу одноклассников, ну мало ли что. Жизнь будет интереснее!

Юлий покачал головой и улыбнулся.

– Рит, не ори, мы тут всё слышим с двух сторон.

– Да ты что?! – Ритка не была особо обескуражена. – Юлик, привет! Ладно, ключи можешь взять, у меня ещё есть, у мужа тоже. Только он с дежурства часам к трём придёт и спать сразу ляжет. Так что можете продолжать, блудодеи!

Ритуля рассмеялась ещё раз и повесила трубку.

Потом был третий долгожданный звонок. Низкий мужской голос с некоторой ленцой:

– Добрый день! Меня зовут Андрей. Я вас должен доставить…

– Да, да, – подтвердила я.

– Так вот, – видимо он не ожидал моих одобрений, – назовите место, я подъеду.

– На Ленинградском шоссе, пересечение с улицей Лизой Чайкиной. Мы будем стоять там.

– Подходите через…сорок минут, плюс минус пять.

Я обернулась к Юльке:

– Всё, теперь только вперёд!

Он улыбнулся, и я почувствовала его радость и ожидание. Нам обоим не хотелось расставаться. Нет, не так. Мы сейчас не могли расстаться, чувство спеленало нас друг с другом, перепутались наши крылья, теперь только вместе и вперёд. Ни сильное сексуальное притяжение, ни уникальное родство душ, ни эта старая школьная история, «незавершённый гештальд», как скажут терапевты, ничто не могло объяснить этой ясной непреложности, которую мы чувствовали. Сейчас мы будем вместе… какое-то нужное время.

Мы стали одеваться, Юлий посмотрел на меня.

– Да, когда ты вошла, я сначала подумал, что это Риткина дочка.

– У неё вообще-то сын.

– Да, сын. Но твой вид! Понятно теперь. А где она, твоя переодевашка, как ты думаешь?

– Надеюсь, в Зальцбурге.

– Интересно живёшь.

– Да, не жалуюсь на скуку! – улыбнулась я.

– Давай развлекаться вместе, – Юлий повесил мне на плечо ремешок планшета.

Мы закрыли Ритулину квартиру, я бросила ключи в ящик, и мы двинулись по солнечной улице по направлению к Ленинградке.

– Давно просто так не ходил по московским улицам, – сказал Юлий. – Наша школа такая маленькая среди этих домов, тополя срубили, всё не так.

– А в Израиле ТАК? – спросила его я.

– Нет претензий к стране пребывания, – рапортовал он и обнял меня за плечи.

– Ты бывала в Израиле?

Я рассмеялась.

– Ата гара бе Израель, – я сказала фразу на иврите. Она означала «Я жила в Израиле».

Юлька удивлённо смотрел на меня.

– Ты говоришь на иврите?

– Ну это преувеличение…Я понимаю немного, могу объясниться. Да не удивляйся ты так. Я работала в одном проекте по средиземноморским морепродуктам, часто бывала в университете Тель Авива по 2– 3 недели подряд, даже как-то месяц прожила. Раздражало, что не понимаю ничего. Вот и выучила слегка, проект кончился, жаль, язык забывается быстро.

– Теперь я твоя практика, – улыбнулся Юлий, – Беседер?

Что приблизительно означало «Хорошо?»

– Кен, – согласилась я.

Мы подошли к Ленинградке, до назначенного срока оставалось пять минут. Я подумала, что не знаю, кого искать. И тут я увидела чёрный седан, он двигался в правом ряду медленнее потока машин и мигал правым поворотником. «За нами», – подумала я и подошла к трассе. Вдруг от обочины в метрах десяти от нас оторвался мотоциклист и рванул вперёд, обгоняя седан, машина попробовала прижать мотоциклиста, но он выскользнул прямо из-под колеса. Мы стояли на обочине, Юлька крепко держал меня за правый локоть, мой левый бок был повёрнут к трассе. Я не стала отступать от обочины, я была уверена, что седан едет за нами и нам нужно быстро прыгнуть внутрь. Если мотоциклист хочет стрелять, он выстрелит в меня, убегающую, счёт шёл на секунды. Я постаралась загородить Юльку, развернулась лицом к трассе. Юлька понял мой маневр и левой рукой попробовал меня «переставить» назад. В этот момент мотоциклист поравнялся со мной и сорвал сумку с моего плеча, ремень больно обжёг руку. Мотоциклист свернул с трассы на улицу Лизы Чайкиной. Седан остановился рядом. Открылась дверь водителя, выпрыгнул сердитый невысокий мужчина, он почти кричал в телефон:

– …Эс 564…не помню больше, чёрный Хонда, свернул на Лизу Чайкину.

Потом мне:

– Быстро!

Мы прыгнули на заднее сиденье.

– Он взял что-то важное. – констатировал он, сворачивая вслед за мотоциклистом.

Я перевела дыхание, и, потирая саднившую руку, ответила, сама себе не веря:

– Нет, там ерунда внутри, флаеры одной организации, макулатура, в общем.

Мужчина обернулся, резко затормозив.

– Макулатура, значит! И…ладно, потом.

Он опять говорил кому-то в микрофон:

– Посмотри за ним, мы ушли.

Потом продолжил, глядя на меня в зеркало:

– Я вам звонил, я Андрей. Мы в аэропорт, отдохните пока с часок. – и, помолчав, – так как, вам нужна сумка-то?

Я задумалась. Не стоило играть в секреты с этим человеком, к тому же он не спросит лишнего.

– Мне не нужна сумка, мне хотелось бы понять, почему он её захотел…когда. Точнее, теперь я знаю, что за мной, за нами, следят. Нам нужно добраться до самолёта, а теперь ясно, что нам могут помешать доехать.

– Понятно, – сказал Андрей.

Он говорил по телефону ещё с кем-то, потом ещё. И вот перед нашей машиной появился милицейский Форд с мигалкой, за нами – большой чёрный джип. Всем кортежем мы двинулись. А куда мы двинулись? Мы свернули на МКАД, потом – на Новую Ригу. И какой здесь аэропорт?

– Куда мы едем? – спросила я нашего водителя.

– В Кубинку, – сказал он.

«Да, возможности моего однокурсника ограничены только его воображением,» – подумала я. Это военный аэропорт. Мы что, на истребителе полетим?

– Кубинка – это что? – спросил Юлий.

– Увидим, – ответила я ему.

И так мы мчались по шоссе, через поля, мимо новых коттеджных посёлков, потом миновали мой любимый Звенигород, и пошли петлять по красивой дороге вдоль Москвы-реки с именами деревень: Глухово, Агафоново …. А вот и поворот на Кубинку. В небе резал воздух военный самолёт. Красавец крутил петли, заходил на виражи, блестя крыльями на летнем солнце.

– Мы на этом полетим? – спросил Юлий.

– Нет, на транспортнике, – буднично сказал Андрей. – На этом уши закладывает.

И засмеялся. И мы засмеялись вместе с ним. Напряжение спадало, и хотелось сказать спасибо ему, и тем, кто нас довёз в целости и сохранности.

Сопровождение исчезло также мистически, как и появилось. Мы с Андреем начали пробираться через кордоны внутрь аэродрома. В ход пошли карточки, кнопочки, шлагбаумы поднимались и опускались. «Как что-то напоминает мне это…»– подумала я.

Странно, Мишка вспоминался так, как будто мы с ним расстались лет двадцать назад. Время то сжималось в точку, то растягивалось, как резинка.

И вот он самолёт. Люди в форме ходят возле и внутри его открытого чрева, звучат непонятные команды. Андрей поздоровался с одним из военных, они поговорили, потом махнул нам. Мы подошли.

– Нашу сотрудницу со спутником доставьте к Стельмаху.

Военный потянулся к телефону. Андрей покачал головой:

– Мы узнали, он на месте. Про них, – кивок в нашу сторону – доложите по прибытии.

– Понял, – сказал военный и протянул мне руку.

– Инга, – сказала я и пожала жёсткую ладонь. Он улыбнулся, посмотрел на Юльку.

– Юлий, – протянул руку мой ненаглядный.

– Ну да! – засмеялся военный и хлопнул его по плечу.

Судя по всему, не все окружающие разделяли мой восторг от Юлькиного появления. Его подчёркнуто– иудейская красота не впечатляла воинский контингент моей Родины.

Я поцеловала его в щёку в знак компенсации. Военный хмыкнул. Юлька нахмурился:

– Ты уверена, что это уместно, – тихо-тихо сказал он.

Но у военного был шпионский слух, он нас слышал, не смотря на шум погрузки, и махнул нам рукой, приглашая внутрь самолёта. Привёл в дальний тёмный угол, заговорщицки разложил что-то мягкое, напоминающее спальные мешки.

– Целуйтесь на здоровье! – и, довольный своей шуткой, громко заржал. Глядя на нас, засмеялись и остальные. Я не выдержала и тоже захихикала, виновато глядя на моё сокровище. Юлька присоединился последним, мы сцепили наши руки и больше не отпускали друг друга до самой посадки.

За иллюминаторами неслись облака, сильно закладывало уши, было очень шумно и как-то гулко внутри. Самолёт был набит какими-то ящиками, тюками. Всё намертво прикручено к полу, на длинных лавках сидели люди в военной форме. Кто-то дремал, кто-то тыкал кнопки в разных «гаджетах». Наше место было и вправду очень удобным, перед нами и справа стоял груз, за спиной – иллюминатор, на полу, где мы сидели, лежали мягкие спальники. «Можно заняться любовью,» – посмотрела я на Юльку. Он покрутил у виска, намекая на понимание моих мыслей. Говорить было невозможно, и мы просто дремали, кайфовали, обнявшись.

Приземлились уже на темнеющее поле. Это был тоже военный аэродром, гражданских самолётов не было видно. Нас вывели из внутренностей самолёта самыми первыми. Пахнуло полынью, сухой ветер катил шарик перекати-поля. Я почувствовала: это Крым, он самый! Я помнила эту землю. Потом мы вместе сидели на корточках, забытые возле разгружаемого самолёта. «Связываются с Вадиком, и ещё он должен доехать,» – успокаивала себя я. И только через час мы забрались в военный газик и проехали минут пять до КПП. Здесь обошлось без карточек, водитель что-то сказал, военные заглянули во внутрь, посмотрели на нас с лёгким интересом, и мы выехали за ворота.

«Вадик в своём репертуаре,» – мелькнуло в голове, когда я увидела его автомобиль. При широких финансовых возможностях, по крайней мере, в нише покупки автомобилей, мой друг имел странную склонность к Гленвагену, квадратному Мерседесу образца 90– х годов. Он и по Москве на таком передвигался, хотя внутри было тряско и душно. Впрочем, для здешних дорог, может быть, это был оптимальный вариант, учитывая откровенные ямы на открывшемся нам тракте. Вадим стоял у автомобиля, похудевший, в джинсах и каком-то линялом блейзере, с обгорелыми подпалинами от Крымского солнца, он был в своей самой лучшей форме.

– Привет, Лиса нежданная! – завопил он.

– Молчи, колбаса облезлая, – обняла его я, и, пользуясь объятием как укрытием, прошептала в ухо:

– Тсс!

На «колбасу» Вадик не обиделся, а от моего «Тсс» удивлённо поднял брови.

Отношения с солнцем у моего друга были сложные: он солнышко любил безответно, как большинство природных рыжих. А вот секретов от меня Вадик никогда не слышал. Это была их с Сергеем Николаевичем, моим бывшим тестем, специальность. Это они выгоняли меня на веранду дачи «почитать, посмотреть, не убежало бы варенье, почистить яблоки или крыжовник…», чтобы я не подслушала их деловые разговоры. Конечно, не потому, что не доверяли, берегли просто. Я вздохнула, вспоминая эти грустные, после пропажи Мишки, и счастливые, когда уже родились мои дети, годы. Впрочем, всё это заняло меньше минуты.

И вот уже мы в машине, вдвоём на заднем сидении, а Вадик за рулём вполоборота смотрит на нас.

– Ну и кто ты? – спрашивает он в упор Юльку, поднимая бровь.

Потом опускает глаза на наши сцепленные руки, изумляется ещё больше, и говорит:

– Ну да? – всем своим видом выражая недоумение.

– Это Юлий, из Израиля, он психиатр, – представляю я своё сокровище, – а это Вадим.

– Юлий… психиатр. – Вадик смакует имя и занятие, – Здорово! Ну ты Лиса даёшь, удивила так удивила!

И молчит, потом, решив, что стоять уж вовсе глупо, смеётся и трогает автомобиль.

– Ну, держись, Юлий!

Мы вскачь едем по трассе, а Вадик упражняется в остроумии:

– Так где ж ты его раздобыла, Лиса, и куда везёшь так нежно? Аааа, дошло, это у вас медовый месяц, точно? – и, не дождавшись ответа, – Ты для этого иврит учила, гы-ы, класс, я понял!

Оборачивается, оглядывает Юльку с головы до ног, а машина в это время скачет уж вовсе невозможным манером:

– По-моему, не стоило так париться! Он у тебя разговаривает вообще? Или ты будешь иврит совершенствовать? Вот отвезу вас в Лисью бухту, поселю в палатку….

Держит паузу и добавляет:

– Эх, были времена! Ведь были же, Лиса?

Времена и вправду были.

Крым – особое для всех нас троих, Вадика, Миши, Степана и меня, место. Мы приезжали сюда на отдых каждый год на пару недель. Селились по-разному. Иногда нас устраивали «по блату» в шикарные пансионаты, мы там томились недельку, а потом сбегали куда-нибудь. Один раз действительно жили в палатке в Лисьей бухте, это между Коктебелем и Судаком. Но там мне не понравилось, потому что были проблемы с водой, соответственно, ни помыться, ни вымыть голову так, как я привыкла…. Тогда мы перебрались в посёлок Крымское Приморье, сняли избу у моря в частном секторе. Наверное, это была самая прекрасная совместная поездка на море. Всё сложилось в тот июль: и дружба мальчишек, и наша с Мишкой любовь, и внимание ко мне Вадика, которого он сам старался не замечать, но я уже замечала…. Мы были в самой светлой своей поре, когда кажется, что ты сам пишешь сценарий своей жизни, а не играешь отведённую тебе роль в её декорациях. В общем, было и тепло, и весело, и интересно. Правда, на второй неделе, как обычно, захотелось новых впечатлений. Нас уже не устраивали просто шашлыки с местным вином по ночам и купание в звёздном море…. А рядом таинственной громадой возвышался Карадаг – заповедная гора с заповедными бухтами под ней. В то время туда даже экскурсионный пароход не высаживал туристов, а только с моря показывал Сердоликовую и Царскую бухты, чёрные остовы Царских ворот. Проплывая мимо на экскурсионном кораблике, мы переглянулись…. И решили добраться вплавь, понырять в Сердоликовой, спрыгнуть ласточкой с большого вертикального камня рядом с ней.

Плыть постановили на рассвете, чтобы успеть вернуться до темноты. Прошли по берегу до проволоки, обозначавшей границу заповедника, вошли в воду залива и поплыли. Когда я соглашалась на это предприятие, я прикинула расстояние до цели, где-то пять километров. Оно не казалось мне очень большим, так как я занималась плаванием, имела «первый взрослый» и в бассейне проплывала брассом 5 км где-то за 60 минут, не слишком торопясь. Но, во-первых, оказалось, что плыть в море намного труднее, точнее, дольше из– за волны и течений, а во-вторых мальчишки, как оказалось, плавали все хуже меня, в той или иной степени. Они тратили много сил, гребли кролем, теряли ориентир, злились…. Мы доплыли, в конце концов, но… потратили на это четыре часа! Измотанные, чуть живые, мы выползли на гальку вожделенной бухты и отлёживались…. Потом кто-то, кажется Вадик, сказал: «Айда купаться!» И помню, как мы все смеялись.

И ещё я вспомнила кое-что. Как Степан сидел на берегу, выбирал плоские увесистые камни и бросал их по гладкой поверхности бухты, а они подпрыгивали, издавая шлёпающие звуки. И эхо гулко отражалось от скал. Вдруг что-то случилась со Стёпкными попрыгунчиками. Брошенный камешек на втором или третьем подскоке издавал странный стук в воздухе и падал вниз как подкошенный. Мы замерли, что за чёрт! Это выглядело как фокус невиданного тогда ещё нами Дэвида Копперфилда. Вот летит камень, отскакивает от воды, и вдруг в произвольной точке его стукает что-то, и он падает вниз. Один, второй, третий… Последний упал, даже не дотронувшись до воды, прямо на гальку. Стёпа подошёл и взял в его в руки, озадаченный. И в этот момент справа из-за того самого громадного валуна, с которого мы когда– то собирались нырять, раздался громкий «зловещий» хохот, его усилило горное эхо…. Мы стояли несколько секунд в ещё большем недоумении, пока не признали знакомые нотки в этом вое. Ну, тут все завопили, увидев Мишку, высовывающего голову из-за валуна.

Мишкин фокус был в том, что солнце перевалило зенит и стояло на западе где-то градусов под 30 к горизонту. Мишка ухитрялся кидать свои маленькие белые камешки в точности по ходу луча, снайперски попадая в Стёпины каменные «блинчики». Наш Генерал вообще был очень меткий, мог плевком на лету сбить муху, проткнуть издалека перочинным ножиком центр шляпки гриба…. Я хорошо помню, как, отсмеявшись, Степан с Мишкой начали рассуждать, как можно менять длину волны, чтобы маскировать объекты, что это уже как-то применялось, только надо доработать…и т. д. и т. п. А потом Мишка, чуть-чуть рисуясь, положил мне руку на плечо и сказал: «Видишь, только что на твоих глазах я изобрёл шапку-невидимку. Если не для человека, то для самолёта, или для ракеты, или даже для пули.» Вот такие были «блинчики» в те дни.

«Как странно, что я это вспомнила именно сейчас. Или я должна была вспомнить?».

– Инчик, мы приехали, эй! – Юлька положил руку мне на колено, точнее, на мои брезентовые штаны, прикрывавшие колени.

– Инчик-блинчик! – передразнил Вадик.

«Я что, громко думаю?» – удивилась я. И поймала взгляды мужчин друг на друга. В этот момент мне стало ясно, они станут друзьями. Такими же близкими друзьями, какими были мы в Сердоликовой бухте мы четверо … дцать лет назад.

Мы ехали где-то с час, и уже совсем стемнело. Остановились возле административного задания, на фасаде висел Российский триколор, таблички не было, только виднелся след от старой и замазанной белой краской картинки Украинского герба. Я засомневалась, стоит ли идти вовнутрь, чтобы поговорить. Сделала вид, что шнурую кеды. Вадик присел рядом.

– Тебе помочь?

– Да, помочь. Надо поговорить там, где нас не слышат, нужен комп и интернет.

– Спокойно, Лиса, расслабься уже, – Вадик обнял меня и заглянул в глаза, – Тебя что, в Моссаде пытали?

Он, улыбаясь, кивнул на Юлия, который, по-прежнему молча, стоял рядом.

– В любом случае, я сам занимаюсь информационной безопасностью и в этой халупе, – Он кивнул на правительственное здание, – И в НАШЕМ Крыму. Так что сохраню и твои Лисьи секреты. Аванти, пополло!

Что означало «Вперёд, народ!», Вадик любил всякие иностранный словечки, хотя кроме русского владел только английским, и то в его, так сказать, компьютерном варианте.

Нас пропустили сквозь проходную, даже не просветив металлоискателями. Хотя при входе стояли арки для людей и для багажа. Поднявшись на лифте на 5-й, последний, этаж, мы вошли в предбанник кабинета, прошли пустую в этот час просторную приёмную, и оказались в комнате метров в пятнадцать. Вадик стал нажимать на кнопки освещения, включил компьютер, потом нажал ещё какие-то кнопки, покрутил ручку, выслушал тонкий– претонкий писк. Писк замолк, комп включился.

– Так, голубки, вот мы и дома! Два работающих скремблера будут хранить тайны вашего медового месяца. Валяйте, порадуйте меня.

Вадик достал из холодильника две бутылки холодного «Боржоми», персики и виноград в пакетах. Пакеты вручил мне.

– Секретарши спят, так что иди мой, за одно и руки тоже, – и показал в сторону двери светлого дерева.

20.07.2014

Наконец мы уселись, перевели дыхание. Я выпила воды и начала свою повесть. Странно, что вся моя речь уложилась в двадцать минут. Часы висели на стене, и я волей-неволей на них фиксировалась. Когда я закончила, стрелки показывали один час двадцать пять минут. «День четвёртый, – подумала я.– А ведь время уходит! Что там в новостях?».

Вадик смотрел на меня и молчал. Потряс головой, как будто хотел, чтобы его ущипнули.

– Оживший Генерал, одноклассники, однокурсники, самолёты-вертолёты…. В довершение всего психиатр. Бред какой-то! Лиса, а ты не сбрендила случаем? Я понимаю, такой трах-тибедох в прессе, ты натура чувствительная. Хотя не очень, если честно.

Вадик помолчал, осознавая. Мы молчали тоже. Потом встрепенулся:

– Давай вещдоки!

Я расстегнула карман своих, точнее, прижившихся на мне штанов, достала свои «драгоценности». Вадик хотел достать из пакета паспорт, потом полез в стол, извлёк перчатки. Открыл паспорт, я опять увидела Мишкину кровь, она пропитала первую обложку, затекла в сгиб, но на фото и надписях её не было. Вадик моргнул, узнавая лицо, нахмурился, прочитал:

– Кевин Вржечский, – хмыкнул совсем как я, когда прочла это, – не жилось, значит тебе, Мишкой Орловым!

Вадик смотрел и смотрел на фото, я понимала, что он просто не хочет верить. Начать сейчас что-то делать – значит принять ЭТО. Принимать не хотелось.

Юлька, пока я говорила, листал интернет в открытом Вадиком компьютере, русский, английский, сейчас он читал на иврите. И вот он оторвался от компьютера, потёр подбородок, моргнул, сильно зажмурившись:

– Тут в инете чёрт знает, что. Кажется, мы в цейтноте. Если это то, что мы все думаем, оно должно стать известно.

– Ты разговариваешь, значит, – Вадик рад был, что решение принял не он. – Давай, Лиса, железяку.

Это он просто так сказал, потому что медальон был уже в его руках. И мне казалось, что это не «железяка», а что-то из благородного металла. Какая, впрочем, разница!

Вадик покрутил кругляшок в руках, поставил на ребро, постучал, поскрёб. Ларчик не хотел открываться. Тогда он достал лупу. Мы сидели тише тихого. «Вот будет номер, если это, какой– то номерной жетон или ещё какая хрень. Что это доказывает? Но ведь зачем-то Генерал сказал мне бежать к Вадику и дал это. Может быть, он хотел, чтобы Вадим меня защитил от его «работодателей» на случай, если эти монстры решат, что я что-то знаю? А я ни фига не знаю…дура!» – ругала себя я. И напрасно ругала, себя вообще ругать нельзя, а мне-то уж и вовсе опасно для жизни. Ладно, я умоляюще посмотрела на Юльку. Он беспомощно пожал плечами.

– Может, его покрутить, – вдруг сказал он.

Вадик потом часто вспоминал, приставая к Юлику, «ну почему ты сказал покрутить, ну как ты догадался?». Юлька отвечал, что он сказал «просто так, совсем просто так, чтобы что– то сказать, а не сидеть как пень». Вадик поставил на ребро медальон и начал его крутить по часовой стрелке с силой. Там на краю были две бороздки, сам медальон имел форму слегка сплющенного круга, вроде разреза Земли плоскостью, проходящей через полюса. При вращении половинки медальки начали чуть заметно расширяться. Когда вращение остановилось, уже были видны два паза шириной от силы в миллиметр, один в «северном полюсе», а другой в «южном». Вадик достал малюсенький станок, на котором делают всякие компьютерные мелочи, зажал кружок и надавил на два паза мини-пинцетами с двух сторон одновременно. Сезам открылся, мы одновременно перевели дыхание. Перед нами лежала миниатюрная карта памяти.

– Я кого-то узнаю, – мрачно сказал Вадим.

Он порылся в своём замечательном столе, доставая всякие нужные причиндалы, потом пристроил карту, поместил её в чрево компьютера, пробежал пальцами по клавишам компа. На экране появилось содержимое карты.

Там было всего два файла, один в формате видео, формат второго был для меня неясен. Вадик нажал на видео.

Перед нами предстал Мишка. В светлой тенниске и джинсах он сидел за столом, на окне плотные занавески, свет искусственный откуда-то сверху. Перед ним стакан с прозрачной жидкостью, в ней болтаются кубики льда. «Может, водка,» – почему-то подумала я.

И вот Мишка начинает говорить, чётко выговаривая английские слова, говорит с лёгким американским акцентом, еле-заметным, так говорят долго прожившие в Америке иностранцы, если они изначально хорошо знали язык. Я думаю, что это его настоящее произношение, не сомневаюсь, что он мог бы говорить по-разному.

Я синхронно переводила ребятам всё, что говорил наш с Вадиком друг, он же – мой бывший горячо любимый муж. Вот его слова как говориться, без купюр:

– Меня зовут Кевин Вржечский. То, что я сделал, я сделал по заданию Агенства по национальной безопасности и Центрального Разведывательного Управления США, это совместная операция двух структур. Акция санкционирована на уровне Президента США. До этой акции я отработал действующим агентом в Ираке, Афганистане, Ливии. Имею звание полковника ЦРУ. Если сейчас вы видите эту запись, значит, я мёртв, причина моей смерти может быть одна – меня предали мои начальники и устранили после проведения акции. На этот случай я записал данное сообщение. На случай гибели в связи со случайными обстоятельствами, которые маловероятны, я отдал другие распоряжения. Так что это НЕ СЛУЧАЙНОСТЬ. Впрочем, это никого уже не волнует.

Некоторое, довольно большое, время назад, я работал в НАСА, занимался сугубо научными проблемами, пока не придумал абсолютно новый прибор, основываясь на моих, – мне показалось, что он слегка улыбнулся и взгляд как-то оторвался от глаза камеры, – давних идеях. Моё изобретение маскирует тепловой, звуковой, вообще любой волновой след от движущегося со скоростью более трёхсот километров в час объекта. Разумеется, есть ряд ограничений, самое главное их которых, судя по имеющимся результатам использования, – в этом месте Миша раздражённо опустил уголок рта, в свойственной ему манере, – ограничение по массе. Если маскируемый объект обладает большой массой, более пяти тонн, к примеру, то следует применить волновой излучатель такой мощности, при которой невозможна эксплуатация большинства электроприборов. Первым опытом внедрения моего изобретения в «полевые» условия была акция по уничтожению пассажирского Боинга малазийских авиалиний в мае этого года. Обратите внимание, абсолютно та же модель и та же компания, что и сейчас, в июле, следовательно, оптимально близкие условия эксплуатации. Государственная принадлежность тоже выбрана грамотно, у данного государства практически отсутствуют спецслужбы, оно не входит ни в один военный альянс. Мой прибор был размещён в кабине экипажа, и волновое покрытие, то есть мощность излучения, было рассчитано на полную изоляцию воздушного судна от детекции с помощью наземных радаров. Всё сработало отлично, самолёт исчез с радаров в момент включения прибора. Однако, через тридцать минут работы прибора последовал отказ всех рабочих систем лайнера, в том числе и подачи топлива. В результате произошла катастрофа. В то время, пока все ответственные службы пытались обнаружить останки самолёта в месте исчезновения с радаров, все обломки крушения были найдены в кратчайшие сроки и отбуксированы на одну из военных баз. Это было не трудно, так как на самом приборе имеется маяк, работающий в иных диапазонах и на других принципах детекции.

Таким образом, первая часть акции завершилась с частичным успехом, так как для антироссийской провокации такой сценарий не был пригоден. Самолёт должен быть найден, а его останки должны хотя бы напоминать о внешней атаке, желательно об атаке с земли с помощью Российских военных или хотя бы Российского оружия. Доказательства в данном случае вторичны. В подобных акциях всегда важны три составляющие: место, время, информационная атака. – Миша перевёл дыхание, набрал воздуха, и продолжил.

– Для второй акции я сменил настройки и диапазон волн. На этот раз прибор не закроет весь самолёт, а будет воздействовать лишь на окружающие его объекты в радиусе приблизительно трёх километров. Чтобы было понятнее непосвящённым, а это видео публичное, так что…. Да, так вот, этот прибор с соответствующими задачам настройками, находящийся на борту, к примеру, движущегося с обычной скоростью пассажирского самолёта, не позволит любым радарам, на каком бы излучении они не работали, увидеть приближающийся к нему объект меньшей массы, к примеру, истребитель, боевой самолёт любой конструкции и, тем более, ракету. Прибор замаскирует не только сам приближающийся объект, но и любой его волновой, тепловой след на радаре в радиусе приблизительно трёх километров от объекта. К сожалению, визуальная маскировка в этом случае не стопроцентная, то есть имеет ряд более существенных ограничений. Но к теме моего сообщения это отношения не имеет. Существенно то, что данный прибор весит менее двухсот грамм, не имеет металлических деталей, не содержит взрывчатых веществ, то есть не детектируется при посадке на самолёт. – Миша помолчал, отхлебнул из стакана. Звякнули льдинки.

«Нет, вода,» – почему-то разочарованно подумала я. Он продолжил.

– Далее просто. Моей задачей была, то есть пока есть, – он улыбнулся, – маскировка ликвидации пассажирского Боинга Малазийских Авиалиний, рейс МН 17 в Куала-Лумпур, с целью обвинения России в акте международной агрессии, опосредованном или непосредственном, это уж дело дальнейшей информации, не моё. Моя задача – исключить детекцию с помощью наземных или любых других радаров военного самолёта, который с помощью ракеты воздух-воздух расстрелял, то есть расстреляет, гражданский рейс МН 17 Зальцбург-Куала-Лумпур над территорией, находящейся под контролем повстанцев в сопредельной с Россией республике Украина. Кому фактически принадлежит военный самолёт, я доподлинно сказать не могу, но исходя из того, что он не должен пересекать границ никакого сопредельного государства, могу предположить, что будет использован один их боевых самолётов правительственных войск, доработанный согласно задаче, на месте дислокации. Мой прибор, разработанный для этой акции, замаскирован под косметический массажёр. Я размещу его в своём багаже, а также в багаже ещё нескольких пассажиров. Это нетрудно.

Я вспомнила тёток-голландок. «Понятно, правда, таким никакой прибор не поможет. Какая глупость лезет в голову!» Он продолжал, точнее, заканчивал:

– Далее, когда пассажирский Боинг будет сбит ракетой воздух-воздух, начнётся путаница. Будет применена ракета с зарядом, оставляющим примерно те же черты поражения, что и ракеты земля-воздух, что будет использовано для обвинений в сторону России или сил сопротивления, по обстоятельствам. Во-вторых, военные эксперты будут сбиты с толку отсутствием на радарах следа самолёта-агрессора на расстоянии, достаточном для поражения ракетой воздух-воздух. Он может быть виден только визуально пилотами других рейсов или диспетчерами наземных служб. Думаю, диспетчерские переговоры будут в обязательном порядке ликвидированы. А пролетающие рейсы перенесены в другие окна. Таким образом, обвинения невозможно будет опровергнуть, а это, в сложившейся ситуации, как я её знаю, для России всё равно, что быть пойманными на месте преступления.

Он отвёл глаза от монитора, пустота на миг сменилась …чем-то, то ли сожалением, то ли болью. А может быть мне хотелось так думать. Потом снова прямо взглянул в камеру.

– Я оставляю моральную сторону. Я сделал это за деньги, за большие деньги. Но меня предали. Те, кто меня предал, не учли одного фактора. На каждый замок есть ключ, обратное тоже верно. Есть вторая часть моего изобретения. Сохранённая и определённым образом обработанная система волновых функций моего изобретения может быть наложена на запись любого функционирующего в момент катастрофы радара, результат – видимая картина реальности. То есть существует запись функции дешифратора. Эта запись – второй файл той папки, которую вы открыли. Любой разбирающийся в волновой физике человек, а тем более специалист по авиакатастрофам, гражданский или военный, не важно, может справиться с этой несложной работой. Как говорится, всё гениальное – просто.

«Он ещё и хвастается. Это просто запредельно!» – подумала я. А Миша продолжил, пожав плечами:

– Это, правда, просто до гениальности. Вот, собственно, и всё. Я отправляю эту запись в файловый накопитель в интернете. Если я буду убит после моей акции, то эта информация в течение суток будет автоматически разослана всем заинтересованным сторонам, а также в большинство информационных агентств мира, в социальные сети. Где вы её и найдёте. Это всё. Благодарю за внимание.

И он застыл на экране в последнем кадре. Так буднично закончилось это ошеломляющее, жуткое, отвратительное и такое …что уж притворяться, ожидаемое мною признание.

Мы с Вадиком посмотрели друг на друга, между нами стояла пустота, переминалась с ноги на ногу и заглядывала в глаза. Я вдруг подумала, как хорошо, что у нас с Генералом не было детей, и что я так и не спросила, есть ли у него дети. Надеюсь, что нет, я чувствую, что нет. «Ну почему, почему именно с ним случилось это?» – моя мудрая, взрослая душа не хотела смириться с превращением когда-то любимого человека, нашего друга, умницы и шутника, смелого, сильного русского парня, родившегося с «серебряной», а то и с золотой ложкой во рту, сына советского генерала, в монстра-убийцу. Что они должны были сделать с ним там, в своей Пиндосии, как промыть мозги, чтобы он по своей воле захотел за деньги сделать такое! Всего лишь за деньги!!! Мы с Вадиком не отрывали друг от друга глаз.

Юлька подал голос первым:

– Друзья, я понимаю, что вам сейчас очень плохо, совсем хреново вам сейчас. Но как доктор говорю, действие лечит. И, кроме того, мы в большом цейтноте. Смотрите, – он повысил голос и ткнул пальцем в компьютер. – Пока Инга излагала первую часть наших событий, я просмотрел все, – с ударением произнёс он, – ВСЕ новости. И никаких намёков на откровения вашего…гм… приятеля. А прошло уже минимум 2 раза по 24 часа. Выводы напрашиваются.

Мы переглянулись.

Вадик сжал зубы, сказал, недобро скалясь:

– Перехитрили, значит, пиндосы х****. Прости, Лисёнок! Сами придумать ничего не могут, только следы заметать по всему свету обучены, с***.

– Хорошо обучены, – подтвердил Юлий.

– А что там со Степаном, как ты думаешь? – начала приходить в себя и я.– Почему ОН просил меня привет передать?

Мне не хотелось называть Мишкино имя, я не могла сопоставить имя и … это.

– Кажется, это я понял, – сказал Вадик, – Я давненько не занимался волновой физикой, а Степашка в Варшаве не только в своей Аэрофлотской конторе служит. Он там и в лаборатории что-то творит, кажется, неплохие публикации выдаёт, это его профиль. Сейчас мы его….

И Вадик взял телефон.

– А ничего, что три ночи? – спросил Юлий.

– Сам-то как думаешь? – поинтересовался Вадик.

Степан разбудился только с пятого звонка, я уже потеряла надежду.

– Приветик, парень! – сказал Вадик бодрым голосом.

– Ты что, с того света, тебе часы нипочём? Ты вообще, шиз, ты знаешь который час?

Сонный голос Степана ругался, но по-доброму, по-свойски так. Я бы не удивилась, узнав, что Вадик и раньше мог его поднять среди ночи по вообще дурацкому поводу.

– Ну, насчёт шиза, так у меня связи, мне вот-вот справку выпишут. А ты не ори, а слушай. Ты внимательно слушаешь?

– Ну, да. Давай дальше.

– Дальше в ящике лежит. Тебя ждёт. В нашем ящичке с тобой, билетики на рыбалку, посмотри и напиши быстро, что да как, сможешь ли ты наш маршрут нарисовать. В темпе думай и рисуй. Всё.

Степан, видно, старался понять, о чём всё это. Молчал.

– Ладно, в ящик?

– Да, жду! – ответил Вадик.

Мы осознавали сделанное.

– Что мы имеем из инета, – продолжал гнуть свою линию Юлий. – Все за Госдепом орут хором: «Россия сбила Боинг». Ну или помогла оружием, и её руками сбили, что почти одно и то же. Я бы сам, если бы не сидел здесь с вами, так думал. Понимаете, ведь это на всех европейских языках, правда, никаких доказательств нет. Только расследование, которое когда-будет, но и его де-факто нет, потому что эксперты боятся приехать, там война, то ли их кто-то не пускает, что очень вероятно. Показаний диспетчеров тоже нет, то есть, в общественном доступе нет, а может уже и вообще нет. Российское министерство обороны показало записи радаров, там виден самолёт, но он к Боингу не подлетал, а крутился далее трёх километров. Ракеты тоже не видно. То есть всё так, как говорил ваш приятель. И всё очень плохо, так как люди верят версии в первую минуту. Переубедить позже общественное мнение могут только абсолютно достоверные факты, если вдруг их кто-то где-то сможет предъявить.

– А как эти факты вообще в принципе могут быть предъявлены? – рассуждала я – Прямо на демонстрационном экране в ООН что ли? Ну, есть, может быть, газеты какие независимые. Есть же, в конце концов, президенты стран, граждан которых там ухлопали.

– Что-то не очень я им доверяю, президентам этих стран, – сказал Вадик мрачно.

– Ну а кому нам это отдать, – я чуть ни плакала. – Может в ФСБ?

– Это уже лучше, только боюсь, что и этого недостаточно. – У Вадика, кажется, появлялась идея.

– Да, они должны найти всё это, – Юлий кивнул на паспорт и медальон, – прямо на месте крушения. И найти это должен кто-то со стороны, из ОБСЕ, эксперт, журналист…. Не со стороны России. Ну, а в ФСБ передать тоже не лишнее, но одновременно, и если вы найдёте там своего человека.

Юлька поёжился:

– После увиденного до конца дней своих не будешь никому верить.

Он посмотрел на нас, обнял обоих за плечи.

– От лица всего еврейского народа, которому ты не чужд – посмотрел он на Вадика, – Прошу доверить мне эту миссию.

Я вскинула голову, покачала ей отрицательно и возмущённо.

– Смотри, Инчик! У меня удостоверение личности гражданина Израиля, я говорю на иврите, скажем, что я – корреспондент тамошней газеты, которая описывает зверства Российских оккупантов. И рожа у меня подходящая, и как с агрессивными людьми общаться знаю, перевидал буйных на своём веку. Я – идеальный кандидат! – разошёлся мой любимый доктор.

– Так, понятно. А теперь ша, полезли в ящик, от Степашки весточка пришла, – скомандовал Вадик.

Он быстро открыл почтовый ящик и извлёк оттуда два новеньких свежеиспечённых файла. Один представлял собой аудиозапись, видно Стёпка не имел желания демонстрировать нам свой вид, а второй файл в другом, не знакомом мне, формате.

Мы начали с аудио:

– Парень, это запредельно…. Я понимаю, как тебе, да и мне. Держись. По сути. Я только сегодня вечером смотрел на записи радаров, снял их с сайта Министерства обороны. Совершенно реальные записи, даже не переформатированы. Смешно, но мы с НИМ (видно, у Стёпы тоже не складывалось с именем) всегда похоже думали. Я видел чудинку на этих записях. Видишь ли, там стая птичек попала в радар, а потом пропала. Я даже подумал, не фальшак ли повесили. Расчленил файл на куски, пересобрал. Ты знаешь, ведь это моё всё. Нет, чистый файл. В общем, смотри, что получилось с ЕГО дешифровкой. Смотри и немедленно убей или выйди из интернета. Похоже, я знаю, как ЕГО перехитрили с его файлом. Сволочи тупые, наверное, китайца наняли. Ладно. Смотри картинку. Береги себя. Честно, я не знаю, что с этим можно делать. Помни, парень, мы в сентябре на Ахтубу едем! Всё.

А потом была картинка. Её я буду вспоминать всегда, когда услышу слово Радар.

Одна большая точка двигалась себе по небу как мирный майский жук. Вдруг появилась вторая точка, раза в три меньше и раз в пять шустрее. Не долетая до жука, она стала испускать какие-то чёрточки, чёрточки превращались в полоски и вот большой жук стал распадаться на глазах. А потом на его месте уже были видны только три, два, один, ни одного мерцающих микро-шарика, и жук пропал с экрана. Маленькая точка аккуратно закруглила дугу вокруг места, где только что виднелись эти шарики, и отправилась обратным курсом.

Мы просто онемели. Казалось, что нас уже ничем не пронять после «дружеских» откровений. Но это зрелище! А ещё я почувствовала, как от этой маленькой точки тянуло чернотой бездны.

Эта мелкая гадость была с ТОЙ стороны, которую я видела в воронке из своего сна. Что же, битва Добра со Злом была отснята на радары, а потом перевёрнута вверх ногами, вывернута наизнанку, выпотрошена и выхолощена, из этой дряни был испечён для публики «мем» и внедрён ошарашенным катастрофой людям прямо в распахнутое сознание. Выродившаяся цивилизация, не в состоянии более бороться на белом поле, преступила черту. Её, очевидно, ждала скорая гибель, но она хотела по дороге обозвать белое чёрным и утянуть в свою бездну весь мир. Что же, не в первый раз!

У меня по лицу текли слёзы, Юлька обнял меня, утешая. Вадик сидел, не шевелясь. Я не понимала сейчас, что у него в голове.

– Так, – Вадик стукнул ладонью по столу, – Сейчас выпьете чаю, а потом спать. Утро вечера мудренее.

Я как-то даже не удивилась. В конце концов, без сна вряд ли мы долго протянем. Вадик разложил диван, достал одну подушку, одеяло. Показал нам на ложе и пошёл за чаем. Я попыталась помочь, но он меня остановил. Потом мы выпили чай, вручённый нам Вадиком каждому по чашке в руки, и легли спать на диван, обнявшись. Я уткнула нос в Юлькино плечо, прижалась к нему, ощущая его родное тепло, и силу, и любовь. Он уснул как-то сразу. А я понежилась, пристраиваясь к нему, и тоже уснула.

Во сне я опять стояла у воронки, за мною был мой Мир, который я хранила. Мне всё проще и проще было понимать, что именно у меня за плечами. Там был и обрыв у Москвы-реки напротив Савва– Сторожевского монастыря в Звенигороде, и кривые сосны Видзенского взморья, Храмовая гора и стены Старого Города в Иерусалиме, шпиль Московского Университета на Воробьёвых горах, лица моих родных и любимых…. Стоило вспомнить что-то дорогое и светлое, как это тут же вырастало за моими плечами и давало мне новые силы. «Как просто, мы сильны любовью к любимым,» – думала я во сне. И я мысленно прикрикнула на беснующуюся черноту внизу: «Прочь, назад!». И она неожиданно послушалась, утянула боязливо одно щупальце. И я увидела светлые тени вокруг воронки, казалось, я знаю их.

И тут меня разбудил тихий голос, он был настойчив:

– Лисик, милый, открой глазки, – Вадик виновато тряс меня за плечо.

Я открыла глаза. Он знаком показал мне не будить Юльку и поманил за собой. Мы вышли в приёмную, на часах было 7.30 утра, за окном поднималось солнце, освещало площадь. Я подошла к окну, с удивлением заметила, что машины почему-то с московскими номерами. «Ладно, не важно,» – сонно подумала я. Но сонливое состояние улетучилось моментально.

– Вот тебе обмундирование, давай в душ, одевайся. Я покормлю тебя, чем Бог послал. – Сказал Вадик.

Я без вопросов вошла в душ, поплескалась, почистила с удовольствием зубы новой зубной щёткой, которая здесь же ждала меня. И вышла к столу. Вадик был собран, деловит:

– Слушай и ешь. Поедешь ты. Мне трудно это было решить, я сомневался, но принял решение. Никого нового посвящать в это нельзя, меня каждая собака здесь знает, а нашего Юлика туда посылать…

Я с радостью отметила «нашего». «О чём ты только думаешь!» –одёрнула себя я.

– Его же любой хохол с радостью отметелит по его породистому носу. Хук слева, хук справа! И пофиг им будет его израильская ксива. А имя у него классное, просто очень удачное у него имя…. Юлькой Гарбер будешь ты. Смотри! – и показал мне Юлькино драгоценное удостоверение израильского гражданина с моей фотографией. Я не смогла бы определить подлога.

– Ничего себе, – моргала я, – ты время не терял.

– Ну не то чтобы совсем уж я. – за скромничал Вадик, – но для наших соседей сто пудов сойдёт. И вот ещё…

Он протянул мне табличку, которую носят на шее корреспонденты, пометка ПРЕССА.

– Только имя на иврите накалякай своё, ну то есть его имя, и название какой-нибудь газеты…Лучше несуществующей, пусть ищут. Вот так, ты, гражданка Израиля, пресса, а лучше нет, давай сделаем, что ты от организации «Врачи без границ». Они у нас тут гуманитарную помощь как-то привозили для беженцев. Пробьют, а ты (то есть он) и вправду врач. А пол в наше время – дело наживное! – Засмеялся Вадик.

Я доела бутерброд и согласно кивнула.

– Ты это здорово придумал.

И встала, и направилась в комнату к Юлию, попрощаться. Вадик отрицательно покачал головой:

– Он ещё поспит.

– Почему? – не поняла я, – Я только скажу, что уезжаю!

– Не думаю, что он бы позволил это, сейчас начались бы разборки…. Не до того!

– Что ты с ним сделал? – испугалась я.

– Да ерунда, немного клофелина, – улыбнулся Вадик.

«Да, клофелин в тренде,» – подумала я.

– Пойду поцелую хотя бы!

– Целуй сколько хочешь! Он ещё часов пять в отрубе будет, так что он в полном твоём распоряжении.

«Если бы,»– с грустью вздохнула я. «Пока, моё счастье!» – Я поцеловала своё спящее сокровище в губы, чмокнула кончик совершенного носа, не забыла ямочку на подбородке. Юлька спал тихо-тихо и дышал ровно, как младенец. «Я вернусь,»–шепнула я в его ухо. Посмотрела на его сладкий клофелиновый сон ещё раз и вышла из комнаты.

Вадик приготовил для меня новое облачение, всё «унисекс». Джинсы с застёжкой на мужскую сторону, тенниску телесного цвета и серую ветровку фирмы Вольф со множеством пряжек, застёжек и карманов, не забыл полувоенные ботинки и мужские носки.

– Смотри, –показал мне он, – вот в этот потайной карман куртки засунешь паспорт, медальон повесишь на себя. Я думал, стоит ли вешать, вдруг потом кому в голову придёт следы ДНК искать. Но если это будет лежать в кармане, могут отобрать просто потому, что это вроде как платина, ну потырят просто. Так что придётся рискнуть, да и кто там, в грязи найденную побрякушку будет на ДНК тестить…. Так вот, – продолжал он, вздыхая. Видно не нравилась ему идея с моей отправкой на войну, да делать было нечего.

– Тебя с гуманитарным грузом «Красного креста» привезут к границе с нашими «добрыми» соседями. В машине будут двое, одна дама из этой организации и один наш парень с документами от этой организации, поддельными. И шофёр, который вообще никак не в курсе, просто хороший мужик, Славой зовут. Я хорошо его знаю, просил вас поберечь, да его и просить не надо. У него с той стороны брата убили, в Славянске. Просто так, пальнули приветом от Президента, разворотили снарядом частный дом, вся семья дома была. Здесь жуть вообще, Лисёнок. Я тебя прошу, – Вадик обнял меня за плечи и прижал к себе крепко-крепко, посмотрел в глаза. Он выглядел совершенно несчастным. Понятно, наши мужчины не привыкли отправлять нас на войну…

– Я прошу тебя, Лиса!!! Заклинаю, без геройства, то есть без лишнего геройства, потому что ты и так герой, и ещё какой, – он почему-то подёргал меня за кончик пряди волос. – Ты доедешь до места крушения, пройдёшь через оцепление. Там знают и пропустят, вместе с белыми шапками, с людьми из ОБСЕ, пройдёшь по полю и бросишь паспорт и медальон где решишь. Понятно, желательно, чтобы его при тебе там и нашли, запрятали в пакет, как все вещдоки, которые они собирают. И ещё хорошо бы запомнить номер, какой ему присвоят. Там у каждого вещдока свой номер, дата, время и номер пишется на пакете.

Он вздохнул, видно оценивая весь масштаб предстоящей мне операции и с трудом веря в её реальность.

– В общем, эта хрень с номерами – программа максимум. Главное, это доехать и выкинуть паспорт и медальон на месте крушения. И ещё главнее – вернуться, не потеряв рыжего хвоста! – он щёлкнул меня легонько по носу и поцеловал в щёку. – Будешь писать мне в ящик, запоминай.

Вадик показал мне бумажку с почтовым адресом и паролем. Я запомнила.

– Ты тут Юльку не обижай, держи рядом, не пускай никуда!

– Да не волнуйся, не съем! Когда всё там сделаешь, пришли мне весточку и номер, если получится. Вот тебе планшет на всякий случай. Можешь сфотографировать вёщдок, так делают, можешь лазить по интернету….

– А потом что, когда выброшу и отчитаюсь?

– Потом – домой, в Москву, что же ещё, Лиса! Или тебе мало?

Вадик улыбнулся, впервые за это утро.

Я кивала, слушая его наставления. Но я не поняла один момент:

– Послушай, а как там догадаются, что нужно расковырять этот медальон? Ведь он с виду как жетон или просто украшение, к тому же платина! Никому и в голову не придёт, что это ценный вещдок с убойной информацией?!

Вадик поднял брови в удивлении:

– Ты меня всегда удивляешь, Лисица, сколько лет тебя знаю, а всё никак не привыкну, что ты не только красавица, но и умница!

Я отмахнулась:

– Нашёл время!

Вадик посмотрел на мою амуницию и протянул рюкзачок:

– Вот, возьми на всякий случай, там вода и шоколадка. И не волнуйся, моя забота, чтобы правильные люди заинтересовались этими «вещдоками» и «расковыряли» медальку. Уж с этим я справлюсь. Ты главное свой рыжий хвост береги!

И продолжил очень серьёзно:

– В общем, оставишь вещдоки на месте катастрофы, и тебя, как только возможно быстро, перевезут через границу, а там в Ростов, на самолёт и в Москву. Поедешь со Славкой отсюда и дальше в Россию тоже. Машина хорошая, да ты её видела, проходимость, скорость по здешним буеракам самое то. Не звони, связь Слава будет со мной держать. Только в самом крайнем случае можешь выйти со мной в Скайп, но это значит рассекретиться. Да, думаю, ты можешь говорить по-русски и «понимать», разумеется. Но с разговором аккуратнее, у твоего Юлика, всё же, есть лёгкий акцент, а у тебя нет, слава Богу!

Мы встали, не желая затягивать прощание. Я быстро переоделась и спустилась вниз. У подъезда меня ждал тот же Гленваген, я забралась внутрь. Весь пол был уставлен коробками с символикой Красного креста, миловидная женщина средних лет сидела на заднем сидении. Протянула мне ладошку:

– Марина, – просто сказала она.

Шофер, крепкий молодой парень с ранними морщинками у глаз и ёжиком выгоревших русых волос, поздоровался со мной кивком головы:

– Владислав, можно Слава.

Мужчина на переднем сидении тоже обернулся, и назвался:

– Сергей.

Я улыбнулась всем, и сказала без запинки:

– Юлия!

Мне нравилось говорить это имя!

Я посмотрела на часы на передней панели автомобиля, они показывали 7.45. Заметив мой взгляд, Слава сказал:

– До КПП на границе езды часа три, как минимум. Поспите пока, через полтора часа остановимся перекусить, вода в подлокотниках кресел.

Видно, мой организм учился экономить силы. Я прикрыла глаза и стала дремать, а потом и вовсе уснула. Мы действительно остановились придорожного кафе и довольно вкусно поели. А потом опять тронулись в путь. По дороге я и не пыталась поговорить со своей соседкой, помня о своём происхождении, меня опять стало клонить в сон и я, не обращая внимания на прыжки автомобиля по неровностям дорожного покрытия, прекрасно проспала весь путь до самого КПП.

Граница представляла из себя на скорую руку врытые столбики с колючей проволокой вокруг них по обеим сторонам дороги. Но хохма была в том, что столбики тянулись метров на пятнадцать влево и вправо от дороги, и дальше было просто перепаханное поле. Дорогу нам преграждал шлагбаум, слева стоял довольно приличный небольшой домик, чем-то похожий на те, что стоят на постах ГАИ. На стене домика был прикреплён флагшток с Российским триколором. У шлагбаума стояло два человека в военной форме. Слава вышел из автомобиля, мужчина рядом с ним, тот, кто назвался Сергеем, вышел тоже и помог спуститься нам. Один из военных подошёл к нам, посмотрел наши документы и махнул в сторону дороги, показывая, чтобы мы шли дальше. Мы прошли мимо шлагбаума и только в этот момент я сообразила, что впереди стоит ещё один шлагбаум и рядом с ним сараюшка, выкрашенная в жёлто-синий цвет, на боку которой вывешен того же цвета флаг. «Ну конечно, ведь это граница, значит это уже украинская сторона,» – подумала я. Тем временем, наш автомобиль со Славой за рулём преодолел один шлагбаум и остановился у второго. Процедура повторилась, с той только разницей, что Сергея отвели в сторону и стали что-то ему объяснять, потрясая бумажкой. Моё удостоверение личности унесли. Сергей вернулся к нам, открыл машину и вынул свой рюкзачок:

– Не пустят, у них распоряжение никого не пускать с Российскими паспортами из мужчин от 18 до 60, строго, какие бумаги ни показывай. А Ваше удостоверение по интернету проверять затеяли. У них там всё виснет, не знаю, когда пробьют.

«Так, этого ещё не хватало! – подумала я, – Сейчас пробьют и полезут проверять мои половые признаки!» Эта мысль меня распалила, я подошла к открытой двери цветного сарая и с ненавистью нашла глазами компьютер. Я не отрывала от него глаз, пять секунд, десять….

– Вот т***м***чтобы*****, – услышала я от мужика за компом, – Техника *******

Далее вовсе непечатный текст. Я подошла к Славе, который томился у кабины в одиночестве:

– У них, кажется, комп сгорел! Может пусть откопируют наши документы, и мы поедем?

Слава подумал минуту и сказал мне тихо:

– Пойдём, ты поругайся там по-своему, – он ткнул в мою «вывеску» на иврите. ОНИ иностранцев уважают, глядишь, и поможет.

Я вошла в каптёрку, внутри слегка пахло палёным. Я громко и возмущённо заговорила на иврите, показывая на часы и машину. Мужик оторвался от компа и поднял на меня большие водянистые глаза навыкате. Помахал руками, успокаивая меня. Я повысила голос и демонстративно взялась за телефон, забрав его у Славы. Нажала первую попавшуюся комбинацию чисел и завопила уже по-английски. Мужик встал, на нём было одето что-то напоминавшее форму немецких войск времён Кайзера, только мятое и несвежее.

– Эй, дамочка, –заговорил он по-русски.

Слава отрицательно покачал головой:

– Она по-русски плохо понимает. Слушай, сейчас хай поднимут, нам оно надо? Ты сними копии с наших документов, и мы поедем, я должен их, – он кивнул на меня и на Марину у автомобиля вовремя доставить, край!

– Мужика не пущу! – сильнее выкатил глаза вояка. Рядом с ним к компьютеру наклонился симпатичный молодой парень и с недоумением жал на клавиши, при этом успевая разглядывать меня с неподдельным интересом.

– Ладно, х** с вами, езжайте!

Я незаметно перевела дыхание, убрала Юлькино, а теперь моё спасительное удостоверение личности в нагрудный карман, строго посмотрела на обоих военных и сказала на иврите:

– Хорошо, поехали!

Услышала сзади от молодого:

– Это она на каком языке говорит?

И ответ умудрённого опытом товарища:

– Вин жидовка, гутарит по-жидовски!

И ещё раз порадовалась, что здесь нахожусь я, а не Юлий.

Дальше мы следовали без приключений ещё два с лишним часа, правда, дороги стали ещё хуже. Остановились перекусить, поехали дальше. Тут уже начали слышаться отдалённые залпы орудий. Над нами низко пролетел самолёт, на дороге виднелись воронки, по обочинам встречались сгоревшие автомобили. Проезжая мимо селений, людей мы почти не видели.

Я сознательно старалась не вникать в окружающее, снова и снова прокручивая инструкцию в голове, повторяя и вживаясь в свою легенду. Я – врач-психиатр из Израиля, работаю в университетском госпитале в Тель-Авиве, сейчас в программе «врачей без границ» помогаю беженцам, изучаю посттравматический синдром в локальных войнах у гражданского населения. Мой долгий, уже более десяти лет, стаж работы в европейских некоммерческих организациях, научил меня оперировать всем этим сленгом. Правда я не совсем понимала, где и кому сейчас я должна буду объяснять всё это.

Однако, когда стрелки стали подтягиваться к четырём, мы приехали к месту крушения несчастного самолёта. Сначала я заметила всё большее число военных и полувоенных машин, потом появились люди в военной форме без опознавательных знаков, все с оружием, в основном небритые, некоторые с бородами. Слава общался с ними, и нас, притормозив, пропускали дальше, вплоть до вешек, на которые была натянута красно-белая пластиковая лента. Видимо, это и было место крушения.

Мы вышли из машины. В тот момент, когда я коснулась ногой земли, моё сердце пропустило такт, я ощутила невесомость. Это было странное и сильное ощущение, но оно быстро прошло, однако мой амулет превратился в ледышку. На тридцатиградусной жаре, в ветровке и в джинсах под палящем солнцем, я чувствовала ледяной холод моего защитника. Мне было ясно, что именно эта земля таит для меня такую опасность, которую я могу не преодолеть.

И тем скорее мне надо попасть на поле, под загородку….

Слава сделал мне знак стоять. Мою соседку увели коллеги, которым она предъявляла бумаги на груз. Из машины вытаскивали ящики и переносили в грузовик с красным крестом на борту. Когда всё перегрузили, Марина прощально помахала мне рукой из кабины грузовика.

Я присела на корточки у колеса автомобиля, продолжая осматриваться. Вся суета шла, по-видимому, вокруг людей в белых кепках с маркировкой ОБСЕ. Их было человек десять, в основном мужчины. Практически каждый, насколько я могла видеть, имел в руках фотоаппарат или что-то его заменяющее. Многое говорили по телефону, кроме кепок на некоторых ещё и висели таблички с надписью «Пресса», как у меня. «Странно, они что, совмещают функции,» – думала я. Я так просидела минут двадцать…

Наконец-то я увидела возвращающегося Славу. Рядом с ним шёл высокий подтянутый дядька европейской наружности с правильным благообразным лицом в майке с тем же логотипом ОБСЕ. По поведению было видно, что это местный начальник. Дядька говорил на английском со среднеевропейским акцентом, он мог быть кем угодно, только вряд ли англичанином и вовсе уж не американцем. Хотя, мог и притворяться, конечно. Последнее – самый плохой для меня вариант.

– Здравствуйте, мы рады Вас видеть, коллега! Я – Стивен Бригер, глава этой комиссии.

Он протянул мне руку, взглянул прямо в лицо. Я опять назвала своё новое имя, и это снова доставило мне удовольствие. Стивен продолжил:

– Я так понял, что Вы прибыли по линии «врачей без границ», но хотели бы участвовать в нашей миссии здесь, – он обвёл пространство руками и продолжил. – Мы пользуемся каждой минутой затишья, чтобы собрать ВСЁ, что есть здесь. Вы понимаете, совсем ВСЁ…. И это не каждому по силам. Даже военным, – он посмотрел в сторону людей с оружием и добавил с неприязнью, – Кем бы они ни были.

Потом посмотрел на меня и спросил прямо:

– Вы уверены в своих силах?

Я ответила по-английски, также прямо глядя в его глаза.

– Я врач, и я бывала на войне.

Ответ, вероятно, его устроил, он махнул в сторону накрытого клеёнкой стола:

– Дальнейшие инструкции там, успехов!

У стола серьёзная дама выдала мне жетон, который я должна была пришпилить на грудь, сумку через плечо, в которой лежала груда пакетов разной формы, застёгивающихся на герметичный «бегунок» и чёрный фломастер, из тех, которые пишут на любой поверхности.

– Вы должны собирать вещи, которые на Ваш взгляд, появились здесь в результате падения самолёта. Только вещи, в основном мелкого и среднего размера, документы, ценности. Каждый предмет имеет свой номер, ваши номера, – она посмотрела в тетрадь, – от 50 до 80, также помечайте число и время. Особое внимание обратите на документы и ценности. Запуск за линию через пятнадцать минут, нахождение внутри ровно час. Через час мы покидаем место, уезжаем в укрытие. Всё понятно?

Я кивнула. Слово «укрытие» было не очень ясным. За время поездки я немного попривыкла к далёким отзвукам взрывов, и здесь не слышала ничего белее грозного, чем по дороге.

Накинув сумку на плечо, я просмотрела пакетики, отделила от стопки один, подходящий по размеру, отложила его от остальных. «Вот сюда мы и пристроим мои ценности,» – думала я. Всё складывалось как нельзя лучше. Я сама бросаю на землю, фотографирую и потом складываю в пакетик. Я натянула выданные мне прозрачные медицинские перчатки. Спокойствие внутри меня нарушал только холод амулета.

Вдруг моё одиночество было нарушено запыхавшимся Стивеном. Видимо, он шёл быстрым шагом, или даже бежал, капли пота стекали по свежевыбритой щеке. Он присел рядом со мной, переводя дыхание, явно не желал показывать свою торопливость.

– Вас проинструктировали, всё в порядке?

– Да, Стивен, не стоит беспокойства. Я рада помочь, тем более, пара снимков места катастрофы будет очень кстати в нашей газете.

– А разве «Врачи без границ» издают газету в Израиле? – он спросил, будто между прочим.

– И в Израиле тоже, – беспечно врала я, – Мы размещаем наши материалы на языке стран, в которых работаем и так как можем. Может быть, возьмут в телевизионную передачу. Кто знает?

Стивен меня явно разглядывал, я видела это. Его интерес был поганого свойства, да и сам он был отъявленной продажной сволочью. Я видела это по пустым глазам, определяла по склизкому ощущению от его присутствия. Запах дорогого мужского парфюма не мог замаскировать от меня характерный душок продажности, не приобретённый в жизненных коллизиях, а полученный при рождении, по наследству от поколений предков-грабителей, убийц в пробковых шлемах. Но что это могло значить? И всё, и ничего. Я встречала с десяток таких экземпляров в своих европейских поездках. Они, как правило, пробивались возможно ближе к высшему эшелону чиновников Брюсселя, и зависали там, в ожидании вожделенного прыжка наверх. Что было нужно от меня этому экземпляру? Может быть, он просто машинально шпионил, а может быть, друзья моего покойного супруга держат меня за хвост. Что же, сейчас всё и разъясниться, так или иначе. Только бы успеть! Я сосредоточилась, собрала всю свою волю и вошла во взгляд Стивена. Знакомый склизкий холод клубился внутри, вырываясь на поверхность в сальном блеске зрачка. «Только попробуй, гадина!» – мысленно выдохнула я в зрачки собеседнику. На Стивена напал неудержимый кашель, он согнулся, не в силах вздохнуть.

– Вам плохо, – спросила я, – врача?

Он отрицательно покачал головой, пробормотал:

– Аллергия, возможно…

И протянул мне белую кепку, предлагая жестом одеть её. «Да подавись ты,» – подумала я, надевая кепарик. Он пригнулся к траве, кажется, его рвало.

Раздался сигнал свистка. «Как в бассейне,» – пришло мне в голову.

Мы все перешли через верёвочное заграждение и двинулись неровной цепью по полю. Я шла одна, что меня радовало. Кепарик берёг лицо от солнца и позволял разглядывать предметы в жухлой, местами горелой траве. Увиденное мною было ужасно, больно, местами отвратительно. Я положила в первый пакет несессер с щёткой для волос, зеркалом и ещё чем-то внутри, надписала всё что велели, вывела номер 50. Потом были ещё: 51– аптечка и прибор для измерения сахара, 52 – телефон, ручка и книга на испанском, 53 – дамская сумочка, которую я не открывала. Я шла дальше, впереди чернел обгорелый остов какой-то из частей самолёта, я огляделась, кажется всем не до меня. «Хватит испытывать судьбу,» – подумала я и сунула руку в перчатке в потайной карман куртки.

Дальнейшее произошло в одну секунду и одновременно: откуда ни возьмись, налетел ветер, поднял пыль, гарь, понёс обломки и обрывки катастрофы по полю, и удушающий запах окутал всё вокруг; ветер сорвал с меня кепку и унёс её неведомо куда, засыпал мне глаза песком, я замерла, ослеплённая грязью и солнцем; раздался мерзкий вой и крики «ложись» на русском и английском; я упала на землю, всё вздрогнуло….

«Не успела!!!» – с отчаяньем подумала я, и не было меры этому отчаянью.

______________________________________________

Однако мне не судьба была покидать этот мир, и я приходила в себя. Рука сжимала Мишкин паспорт, жетон больно впился острым краем в ладонь через перчатку. Я поднялась на колени и положила их перед собой. Не глядя по сторонам, достала фотоаппарат, затвор «мыльницы» щёлкнул.

– Коллега, вы продолжаете работать? – услышала я женский голос откуда-то слева из тумана. Не было понятно, туман вокруг или в моих глазах.

– Да, – не отрываясь, сказала я. И упаковала свои «находки», написав чёрным по пластику 20.07.2014, 17.45, № 54. И перевела дыхание.

Над полем орала сирена, я увидела, как белые кепки в тумане удаляются к краю поля, туда, откуда пришли. Я поднялась с колен, прижимая к себе драгоценную ношу. «Теперь сдать, и ВСЁ…» – стучало рефреном в голове. У края поля собралась небольшая кучка народу, я подошла машинально, взглянула. Прямо возле красно-белой ленты была воронка от снаряда, а рядом, не доставая до края воронки, вытянувшись во весь рост, лежал Стивен в луже крови. На голове его была белая кепка, а в его крови плавала ещё одна, сорванная ветром с моей головы. Стивен был окончательно и бесповоротно мёртв.

Я прошла дальше, не задержавшись. Возле стола находилась та самая дама, которая инструктировала меня. Я выложила из сумки свои трофеи, посмотрела, как она записала в журнал номера, скинула их в коробку. Рядом уже стояли в ряд короба, готовые к отправке. Они были аккуратно оклеены сине-белыми лентами ОБСЕ. Я тупо села напротив, не спуская глаз с «моего» короба и встала только когда он, оклеенный как его братья, перекочевал к остальным. На боку ему написали номер 7. «Символично,» – подумала я. И в этот момент осознала, что ледяной холод амулета, к которому я уже стала привыкать, сменился ровным теплом.

Я вернулась к разделительной ленте, где паковали в чёрный пластик Стивена, посмотрела на «свою» бывшую кепку, вспомнила, как я спросила Расму после Посвящения:

«– Я теперь смогу делать всякие злобные гадости?

– Нет, ты не сможешь и не захочешь. Ты – белая, абсолютно белая, ****** – и она назвала меня по Имени в первый раз.

– Так какая же я ведьма после этого, если меня каждый сможет обидеть? – расстроилась я.

– Я не сказала этого. Тебя никто не сможет обидеть по-настоящему. На Белую Силу можно только замахнуться, и то ОДИН раз…. Ты потом поймёшь. Ты главное теперь сама себя не обижай, ты теперь для себя единственный обидчик.»

Мне было тогда 18 лет, я многое не поняла, но всё запомнила.

«Что же, Стивен, ты пришёл к нам не с миром! Попробуй с миром уйти,» – сказала я в пространство, повернулась через левое плечо и пошла к стоянке автомобилей.

На сегодня было решено закончить работу на месте происшествия, и все собирались по машинам. Два микроавтобуса с маркировкой ОБСЕ стояло на стоянке, ещё несколько разномастных автомобилей, но моего Гленвагена не было видно. Я села на сухую от жары траву возле берёзы, облокотилась о ствол и достала планшет. В Скайп выходить не стала, а вошла в наш с Вадиком почтовый ящик. В Черновиках обнаружила послание: «Чижик– пыжик, где ты был?». Я быстро напечатала: «Пять чижиков и четыре пыжика пили водку на Фонтанке, в доме номер семь. Всё.» И стала ждать, глядя в блёкло-синее небо. Жара начинала спадать, а звуки орудий приближались. Над полем кружились вороны, потревоженные людьми и грохотом. Тренькнула почта. Я прочитала: «Домой, мой любимый чижик, и мы с тобой! Целуем. В. и Ю.». Я улыбнулась и стёрла все письма.

«Юлия, вы меня не слышите? Я разыскиваю Вас, случайно увидел, как Вы сидите здесь одна. Вы в порядке?» – надо мной наклонился Слава. Я осознала, что несколько раз слышала, как кто-то звал Юлию, но не реагировала. «Тоже мне, шпионка! Вот так прокол! – думала я, – Впрочем, это уже не так важно.»

– Извините, Слава, я задумалась, вот отчёт писала.

– Юлечка, работу прервали, Вы видели, обстрел. Странно, что стреляли с правительственной стороны, они же обещали не бомбить хотя бы пока комиссия в работе. Но что с них взять, они лгут с самого начала. Вот и эту бомбёжку на нас свалят.

– А это была бомба с самолёта? – спросила я.

– Это? Нет, это был прицельный огонь. Они так обычно по наводке палят. А здесь на кого хотели навести? Наверное, опять провокация.

Слава зо злостью пнул камень, помолчал и продолжил:

– Я на случай, если Вы решите задержаться, нашёл ночлег неподалёку.

– Нет, я увидела всё, что нужно. Теперь бы хотелось уехать отсюда побыстрей, – откровенно сказала я. И впрямь так хотелось уехать домой, в Москву, увидеть Юльку, мой город, родных, и жить дальше. Если получится.

– Здорово, – обрадовался Слава, – Значит, забирайтесь в автомобиль и вперёд.

Верный Гленваген, которого я уже успела полюбить, был просто незаменим со своей жёсткой подвеской в здешних условиях. Он выбирался из ям, не морщась, не скользил на насыпях и здорово тянул по прямой. Я позволила себе отключиться от окружающего, закрыла глаза и открыла заветную дверь в своём сознании. «Юлька,» – я произнесла пароль, в нём был и вопрос, и ответ.

Заветная дверь распахнулась, и поток светлой силы заструился вокруг меня, поднял над землёй, расправил мои крылья, и я перенеслась к моему любимому. Вся заблудившаяся нежность мира была в наших поцелуях, я гладила его тело и удивлялась узнаванию каждой родинки, не было роднее этих рук и коленей, я знала все шоколадные крапинки на радужке цвета мёда. Любовь дарила силы и предъявляла права, мы принадлежали друг другу и Миру, которому это было нужно. Я знала, что наша встреча была определена очень давно и не нами, она не была первой и не была последней…. И лишь знающий понимает, о чём я говорю.

Тем временем мне послышался характерный шум машин за окном, я оглянулась и с изумлением увидела Садовое кольцо, а рядом Юльку, спящего на кожаном диване в московском кабинете Вадика. И меня это так удивило, и даже испугало, что я вздрогнула.

Открыла глаза, за окном автомобиля солнце садилось за редкую опушку засеянного чем– то поля.

«Что же, к чему-то подобному я была готова. Хорошо, что они уже в Москве или скоро будут,» – подумала я.

Тем временем Слава настоял, чтобы мы остановились на время темноты.

«– С фарами в сторону Российской границы здесь двигаться нельзя, да и без фар опасно», – сказал он. И на мой немой вопрос объяснил:

– Они просто тупо лупят по всему, что движется. По принципу: кто едет в Россию, тот враг, а из России – пособник террориста.

Я в общих чертах слышала это по радио и ТВ, но, когда вот так на дороге приходится осознавать такой простенький факт на своей шкуре…. Это очень убеждает, понимание белого и чёрного приходит просто и сразу. Как говориться, никакой магии!

– Да, это страшно и очень несправедливо. – Просто сказала я. А что ещё тут скажешь?

Мы остановились на ночлег в доме у дороги, на нём не было ни вывески гостиницы, ни чего-либо примечательного. Но у ворот стоял микроавтобус, а внутри несколько человек сидели за длинным столом, одни мужчины и все в камуфляжной форме. Слава узнал кого-то из них, поздоровался. Я не рассматривала никого, просто села с краю, потом вышла вымыть руки во двор. Постояла, глядя на далёкие зарницы взрывов. Подумала: «Ну вот я и побывала на войне. Хотелось бы, в последний раз!». Рядом со мной курил парень с бородой, в камуфляже, как и все здесь. Посмотрел на меня, на мою табличку, которую я не сняла и спросил:

– Вы по-русски говорите?

– Да, я говорю по-русски! – улыбнулась я.

– Что это написано, на вывеске? – показал он на табличку.

Я объяснила, что уехала давно в Израиль с родителями, но сама из Москвы. Парень посмотрел на меня оценивающе и сказал:

– И что, евреи про нас врут так же, как остальные ****?

– В общем да, – подтвердила я.

– И вот Вы вернётесь и тоже будете бред писать про террористов?

Он засмеялся с обидой:

– Нет, весь мир рехнулся, что ли? Вот если бы там, в Израиле вдруг запретили бы говорить по-еврейски и обозвали бы свиньёй за то, что ты еврей, то что, они бы терпели, не стреляли?

– Извините, – я посмотрела на него, – не знаю, как Вас зовут. Такое с евреями уже было, и называлось это фашизм. Просто здесь и сейчас ЭТО происходит с нами, с русскими. И называется это геноцид.

Он смотрел на меня с изумлением.

– Вот Вы приехали и разобрались. А почему ВСЕ ТАМ ТАК врут? ЗА ЧТО С НАМИ ТАК? – в его голосе слышна была почти детская обида. Совсем молодой, впервые отпустивший бороду парень не привык к такой наглой лжи, он столкнулся с ней впервые, и вот стоял сейчас за правду со своим АКМ.

Что я могла ему сказать? Вот так, в двух словах, стоя чёрной ночью на войне. Уж, наверное, не то, что гражданская война – это бессмысленное смертоубийство!

– Они врут потому, что только ТАК могут продолжать жить за счёт всего мира. И будут врать дальше. Только у них на пути встали вы, вот ты со своим автоматом, твои друзья, может быть, кто– то ещё. Просто это война, парень. А на войне все дерутся кто как умеет. Кто-то умеет врать, а кто-то стрелять.

Он слушал меня молча.

– И я постараюсь сделать тоже всё, что смогу. – Просто пообещала я.

21.07.2014

Мы отдохнули там совсем недолго, и где-то часов в 5 утра, когда рассвело, уже двигались дальше.

Мы ехали по тем же дорогам, что и военная техника. Понятно, где же взять другие дороги!? Поэтому скорость наша не превышала шестидесяти километров в час, иначе даже наш автомобиль погиб бы в какой-нибудь яме. Из окна я видела то же самое, что и по телевизору, но как-то более буднично, что ли. Операторы выхватывают страшные кадры войны, а я видела жизнь людей на войне. И не думаю, что это менее страшно.

Слава остановил машину и подобрал двух парней, которые как-то боязливо озираясь, голосовали у обочины. Совсем мальчишки, они говорили по-русски с большим акцентом, одеты были в военную форму с оборванными знаками отличия. Но даже я, помня мужика на таможне, догадалась, что это украинская форма. Слава только спросил:

– Куда бежите, хлопцы?

Один ответил, жалобно хлюпая носом:

– До тётки моей, в Ростов!

И замерли оба, как два зайца, даже дышать старались потише.

Я не буду описывать колонны беженцев, покорёженные гражданские машины, сгоревшие остовы непонятно от чего на обочине…. Вы всё это видели в программах новостей. Ближе к границе появились люди просто с тележками, с чемоданами на колёсах, с детьми на руках, которые понурой вереницей двигались в Россию. Вдруг сверху послышался угрожающий гул самолетов. Люди побежали в чахлый лесок, прочь от дороги. Мы остановились возле женщины с маленькой девочкой. Женщина сидела на сумке, я видела, как она попробовала встать и не смогла. Слава пригласил её в машину. Она молчала и смотрела на нас. Я улыбнулась малышке:

– Тебя как зовут, крошка?

– Аня, – улыбнулась она в ответ.

А мама всё не решалась войти в салон машины.

«– Помогите им», – сказал парням Слава.

Ребята с готовностью выпрыгнули из автомобиля, а женщина шарахнулась в ужасе. Наверное, если бы она могла бежать, то убежала бы. «Вот так когда-то шарахались от фашистской формы,» – подумала я.

– Да, что ж я, дурак! – Слава сам вышел из машины, а я за ним.

– Вам не надо бояться, – сказал он, – Я еду из Крыма, а это наш корреспондент. Мы отвезём вас на пункт помощи беженцам.

– Иди ко мне, Анечка, – позвала я.

Мама с дочкой сели в наш автомобиль. А бедолаги солдатики наоборот, вышли:

– Спасибо. Мы тильки…– дальнейшее уж вовсе неразборчиво.

– Да идите уж, граница вот она, теперь не догонят, вояки! – хмыкнул Слава.

Парни вышли и пошли по опушке вдоль дороги.

– Тоже чьи-то дети, жалко их, послали помирать ни за что, ни про что, душу молодую губить. – Грустно, совсем без злобы вздохнул Слава.

Девочка так устала, что моментально уснула, как птичка, пристроив голову на моих коленях. А её мама так и не проронила ни слова до самой границы. Я боялась разговаривать с ней. Было видно, что человек держится из последних сил, на последней грани.

Я гладила светлые пушистые волосы Анечки, они окружали её голову нимбом. «Как у ангела,» – подумала я. Жалость к этой девочке, всем детям и взрослым, попавшим в эту мясорубку, вдруг стала физически осязаема, как боль. Боль сворачивалась в упругий жгут внутри меня, стала такой сильной, что пришлось сжать зубы. И вдруг мне стало понятно многое:

«Свет, энергия – вот что им нужно, – и я вспомнила чёрную змеящуюся темноту внизу воронки. – Тьме нужны живые светлые души. Ей недостаточно выхолощенных душ своих подопечных, потребителей «западноевропейских ценностей». Защищая своё право потреблять столько, сколько хочется, покупать ставленников и командовать своими марионетками, тьма заигралась. Что же, вы перешли Рубикон, в приступе бессильной жадности вы начали убивать русских детей. Вы замахнулись на Свет, и теперь прокляты следы ваши и дни сочтены. – Я обращалась к чёрной бездне внизу воронки, каждую мысль проталкивала в неё через толщу льда, и тьма извивалась, негодуя. – Вы просто не можете победить, так устроен Мир, вы можете только попробовать утянуть за собой побольше светлых душ.» – Я гладила светлые волосы девочки и видела её будущее, оно было мирным и добрым.

Мы пересекли границу без проблем, Слава нашёл представителя России по приёму беженцев и передал наших пассажиров. Я отдала маме Анечки оставшиеся «гонорары» моего бывшего супруга:

– Уезжайте в Россию, и лучше подальше отсюда, вот куда предложат, соглашайтесь и уезжайте. Дальше будет только хуже, труднее устроиться. Вот деньги, на первое время хватит. Всё образуется, у вас есть дочка, берегите её и всё будет хорошо!

Ну что я могла ещё сказать? Женщина взяла деньги, Анечка смотрела на меня распахнутыми синими глазами, и в них не было ни испуга, ни боли.

– Спасибо Вам! – сказала женщина и вдруг расплакалась.

Она плакала, тихо всхлипывая, а дочка гладила её по руке. Подошла служащая за документами. Я поцеловала Анечку в пушистую макушку, попрощалась.

И мы продолжили свой путь в аэропорт Ростова.

Всю дорогу я проспала, не помню ни снов, ни ухабов в пути. Просто отключилась от внешнего мира. Очнулась, только когда Слава позвал:

– Юлия, проснитесь, Ростов, аэропорт!

Мы с ним попрощались возле автомобиля, я обняла его и чмокнула в щёку:

– Спасибо Вам, берегите себя!

И вошла в зал аэропорта. Вокруг была нормальная мирная жизнь, люди ехали на отдых, объявляли рейсы в разные города и страны. Только вкрапления беженцев напоминали о близкой войне. Их нельзя было не заметить: хмурых мужчин, отправлявших куда-то свои семьи, одиноких женщин с детьми и бабушками-дедушками. Их потерянные лица, наскоро собранный багаж, суетливые движения и окружающая их аура несчастья и потерь выбивались из общего контекста жизни аэропорта.

Я купила билет на рейс в Москву, на который уже была объявлена регистрация. Было 20.30 по Москве, 21-го июля 2014 года. Билеты я купила, разумеется, на свой паспорт, на имя Инги Лисичкиной. «Всё, моя конспиративная жизнь закончилась, мне не от кого прятаться больше, всё, что знала, скоро станет всеобщим достоянием,» – Думала я с облегчением. Только жаль было расставаться с Юлькиным именем.

Не успела я закрыть и открыть глаза, как мы приземлились в аэропорту. Спускаясь по трапу самолёта, я прислушалась к своим ощущениям. Чувство нереальности событий вокруг меня уступило место спокойной уверенности, новая Сила поселилась во мне. Испытания достроили то, что должно было быть завершено. Новая Я могла выдержать эту Силу и управлять ею. Я не чувствовала ликования или гордости, скорее ответственность и желание действовать. Последние годы я ожидала чего-то подобного, читала в предсказаниях, видела в новых комбинациях Рун, но, конечно же, не могла знать, как ЭТО будет. Случилось ТАК. Я была благодарна за всё.

И вот я иду по залу прилёта аэропорта Шереметьево, терминал Д встречает меня отпускной суетой, загорелыми лицами отдохнувших москвичей, писком избалованных детей, громадами послешоппинговых чемоданов. «Где сейчас мой чемодан?» – вспоминаю я.

Первое, что я сделала в аэропорту – это включила телефон и позвонила маме.

– Инга, наконец-то, – моя мама говорила взволнованно и возмущённо, и я поняла, что им ничего из моих приключений не известно, и Боря передал всем всё, как я просила, – мы так волновались, я хотела звонить в отель, но ты даже не сказала, где ты поселишься! Хорошо, что ко мне Боря зашёл и сообщил, что с тобой всё в порядке. Только почему я не должна была это никому говорить? Глупости какие! Никто и не спрашивал, только позвонил один твой коллега, спросил, когда ты приедешь. Я честно сказала, что не знаю, наверное, на той неделе. А нельзя было? Ты слышишь меня, что ты молчишь?!

– Слышу, мам, конечно, говори всем что хочешь. Там такой переполох был, всех запугали, вот и я сказала Бориске, чтобы к вам не приставали, – отмахнулась я.

– Ты ЭТО называешь переполохом? Сколько людей погибло! Россию травят со всех сторон, рубль падает, говорят, теперь неизвестно что с пенсиями будет, ведь Газпром… Ты хотя бы газеты читала в самолёте, – моя мама было очень просвещённым членом общества.

– Да, мам, не волнуйся, утрясётся. – Я выходила из здания аэропорта.

– И вот изо всего я поругалась с Асей. Она звонит из Израиля и говорит, что это наши пушки сбили…. А я говорю… ты слушаешь меня? – У мамы всегда было подозрение, что я её «не слушаю». И часто она была недалека от истины. Но не сейчас! Я слушала её! Я соскучилась! Я хотела домой!

Дом меня встретил тишиной, мой муж и младший сын отдыхали на Кипре, старший сын жил третий год отдельно от нас. Я вошла в квартиру, закрыла за собой дверь. Странно было возвращаться без багажа. Я посмотрела на себя в зеркало: в походной одежде, высоких туристских ботинках я была похожа на девушку-волонтёра. Мысли путались у меня в голове, но амулет вёл себя спокойно, кажется, происходящее вокруг меня сейчас его вовсе не интересовало. Простояв под душем минут десять, я выключила все телефоны и легла спать.

22.07.2014

В постели напряжение не отпускала меня, бесчисленные КАК и ПОЧЕМУ роились в голове, ничего не объясняя, а лишь ложась грузом на сознание. И в какой-то момент я нашла подсказку внутри себя, усилием воли оказалась там, где мои вопросы могли получить ответы.

Я снова стояла на краю обрыва, свет клубился надо мной, а вдоль края насколько хватало глаз, колебались световые пятна в виде овалов, их было много, бесчисленно много. Каким-то шестым чувством я знала, что они замыкают круг света, что я могу дотронуться лучом своего внимания до каждого, и каждый скажет мне своё Имя, а я назову своё в ответ. Чувство неведомой раньше общности, причастности охватило меня. Я назвала своё Имя, и мириады светлячков ответили мне, и свет всколыхнулся над нами куполом. Я подошла к краю и заглянула вниз, темнота стояла там застывшим озером. Но в нём было и моё отражение! Я наклонилась, вглядываясь в него, оно жило своею жизнью, как если бы тень человека двигалась сама по себе. Это было странное ощущение, притягательное и отвратительное одновременно. Чернота с той стороны воплощалась в разные формы, каким-то неведомым образом продолжая пародировать меня. Вот я увидела безглазый силуэт Стивена в кепке, он щерился, скалился, дразнился, потом показался кто-то в военной форме, окрасился в кровавый цвет, и исчез в языках чёрного пламени. Моё внимание к черноте привело меня, точнее ту мою часть, что находилась ТАМ, ближе к глади чёрного зеркала. Надо сказать, что, находясь во власти иной реальности, я могла уже сознавать, что моё физическое тело не со мной, что я нахожусь сейчас в других моих телах, не менее, а скорее более важных для моей нынешней и будущей жизни. Я дорожила этим своим Я, но не могла противостоять притяжению, исходящему из тьмы. И вот моё отражение изменилось в третий раз. По ту сторону передо мной стоял мой первый муж. Мой Генерал протягивал ко мне руки, и крылья чёрного пламени трепетали за его плечами. Беспредельная сила исходила от этой фигуры. В нём было всё – ответ на все вопросы, решение всех проблем. Стоило протянуть к нему руку, и никакие сожаления, тревоги и заботы о чём бы то ни было не коснулись бы моей души. Ни боли, ни обязательств, ни преград, только Сила и власть этой Силы. Он стоял, снисходительно глядя на меня. Я чувствовала его уверенность, мне уже хотелось сбросить груз с моих плеч, доверить ему и мою жизнь, и все решения, и мои силы, как-когда– то давно. Только что-то ещё останавливало от последнего движения воли. Я должна вспомнить, сейчас, что же ещё… я забыла! И – огненная вспышка, белый всполох сознания – Юлька, я люблю его! В тот же момент, а может быть раньше, со всех сторон круга со звоном колокольчиков потянулись ко мне лучи света, они держали меня на последней грани, они дарили мне свою любовь, участие. Они были рады, что я осталась с ними, со своею любовью к любимым. И облегчённо вздохнул испуганный Мир за моей спиной, и снова стал моим Миром.

Звон усилился, и я проснулась. Кто-то отчаянно звонил в дверь моей квартиры.

23.07.2014

Я встала и подошла к двери, посмотрела в глазок: Юлька стоял на пороге.

«– Я тебе звонил раз сто…или двести», – сказал он хмуро, – Рад, что ты жива! Вадим сказал твой адрес, и что ты вчера прилетела.

– Прости. Я спала.

Мы обнялись крепко-крепко, заглянули в глаза друг другу. Наш общий Мир стал снова правильным и понятным для нас двоих. «Я бы не отпустил тебя, я не мог спать от страха за тебя, это были очень страшные дни,» – сказали его глаза. «Знаю. Но я вернулась, и у нас есть наше время,» – молча ответила я.

И мы скользнули туда, где только звёзды не бывают лишними.

Потом Юлька уснул, а я включила компьютер и стала читать….

Ничего! Я не нашла НИЧЕГО из Мишиной информации, ни намёка, ни обрывка, хотя бы в виде предположения! Только санкции против России, рост доллара и евро, безумные заявления самозваного правительства Украины, согласный вой пиндосских прихвостней из Европы, ценные указания из Белого Дома для Украинской хунты, а тем временем по-прежнему бомбят восток Украины, по-прежнему гибнут мирные люди, летят бомбы на дома и шахты, пререкаются политики, работает комиссия по расследованию крушения Боинга…. Я не верила своим глазам.

Я включила мобильный телефон, и он моментально зазвонил.

– Привет, Лиса! Ты включилась? – я узнала голос Вадика.

– Вадик, ты что-то понимаешь? Я… Вадька, я не понимаю, что происходит. Как это? Ведь я… я ВСЁ сделала!!! Я… – я не могла говорить, слова застревали в горле, отчаянье, бессилие и пустота окружили меня.

– Что-то понимаю, ты не психуй. Всё на месте. Всё там и у тех, где должно быть, – я не слышала уверенности в его словах. Да и кто бы смог услышать! – Я приеду сейчас к вам.

– Ты давно в Москве?

– Нет, я прилетел не многим раньше тебя. И сокровище твоё привёз, поселил у себя, забрал его вещи у твоей подруги, и еле от неё отбился, не выпускала, пока не поклялся, что с тобой всё хорошо. Хорошо! Ты меня сделала клятвопреступником. Юлика еле перевёз, документов-то нет у него, – там такое…. Ладно, это потом. Приедете ко мне?

«Ну да, мы ведь испортили Юлькино удостоверение личности, – Вспомнила я.– Бедняга, это для израильского гражданина важнее, чем наш паспорт, труднее восстанавливать.»

– Приедем, конечно!

Я привела себя в порядок, разбудила Юльку, и наконец-то появилась перед ним в цивилизованном виде.

24.07.2014

И ещё сутки мы с ним сидели у Вадика дома, валялись на кровати, обнимали друг друга как в последний день Помпеи… и ждали. Глаза уже слезились от экрана компьютера. Всё то же самое.

Вадик где-то ездил, появлялся только ночью и всё говорил по телефону без перерыва….

25.07.2014

А 25-го часов в шесть вечера он к нам зашёл с бутылкой водки в руках.

– Давай говорить, Лиса!

Мы сели за стол, налили водку, я вытащила нехитрую закуску из холодильника. «Поминки по всем нам,» – думала я.

– Я был там. – Вадик поднял палец вверх, – Всё что могли, все сделали. ОНИ не могут просто отступить… Да что это я, как с**** п**** говорю с вами. Короче, пиндосы не признаются на весь мир в том, что их марионетки грохнули самолёт. И наши не будут их прижимать к стенке, сейчас, по крайней мере. Сил нет пока.

– Не будут, – повторила я. И посмотрела на Юльку. В его глазах было то же, что у меня в душе. Мы уже поняли это, но не хотели верить. Нас сдали? Так же, как раньше Мишку его ЦРУшники? Ну нет, мы-то пока живы!

Вадик налил ещё водки всем нам.

– За помин души, не чокаясь, – выдохнул он. Помолчал, оглядел нас с ног до головы ещё раз.

– Да что вы, как на похоронах! Без иллюзий! Вы что думали, на большом экране в ООН покажут, как самолёты хохлов палят по немецкому Боингу? Вот расшифруют и всем покажут, и за ж*** с** пиндосов возьмут, и перед всем миром их от***** по полной? – он посмотрел мне в глаза.

Я живо представляла всё это много раз за эти дни, конечно же, мы трое ждали именно этого.

– Ну да, я тоже, примерно этого ждал, старый олух, – Вадик положил лохматую голову на обе ладони. Потом поднял глаза, оглядел нас, понурых.

– Вы знаете, что такое Стелсы? – он вдруг подобрался, и голос стал тихим и твёрдым, и не следа от выпитой водки в глазах.

– Это которые с атомной бомбой? – спросил просвещённый Юлик.

– Да, с атомным оружием «превентивного» удара. – Тихо и отчётливо сказал Вадик. Помолчал и продолжил, – но для удара им нужен был повод. Теперь его нет. И это сделала ты, Лиса!

Мы испуганно замолчали. Такого расклада мы не ожидали, очевидно, ранее не ожидал и Вадим. Да и Мишка не знал, конечно же, нет… или мне хотелось так думать? Как глупо и ужасно! Злоба и корысть примитивны, но разрушительны, с этим ничего не поделать. Пока не поделать. Я вспомнила Николая Сергеевича, «ты вырастешь и во всём разберёшься». Как это больно, разбираться во всём этом!

– Вот так, братцы-кролики. Такие дела, – Вадик помолчал, прикурил сигарету. Я уж как лет пять не видела его курящим. – Думаю, сейчас потихоньку будут заматывать расследование, списывать всё на войну и на недостаток улик. Впрочем, многое будет зависеть от военной ситуации на Донбассе. В итоге, думаю, объявят ошибкой с невыясненной стороны, дескать случайно по недосмотру так пальнули в белый свет как в копеечку, а попали в Боинг. Хотя, от пиндосов можно ждать и продолжения, я бы не удивился.

– И что…Запад проглотит этот бред? Такая «удачная», своевременная случайность, – я вспомнила лица моих коллег из разных университетов Европы, Штатов…. Они не были похожи на идиотов, совсем нет! Однако….

– Это, в сущности, не сложно, к тому же, скорее всего, не дойдёт до однозначного решения о виновной стороне. Виновный УЖЕ найден и назначен. Нам будет не сладко в России сейчас, но это смотря с чем сравнивать, – Вадик усмехнулся.

– Ну да, если со Стелсами! – Юлий переводил взгляд с меня на Вадика, – Не верю я, что правда не выплывет! А может мне попробовать, возьму с собой материалы и отвезу в Израиль. У меня там приятель в информационном агентстве работает в IT, передам ему всё. В конце концов, израильский гражданин там тоже погиб…

– Ну, ты даёшь, – мы сказали это одновременно, я с оттенком гордости, а Вадик просто махнул рукой, – ага, даже если бы весь самолёт был нашпигован израильтянами, Израиль не смог бы прижать пиндосов, выкинь из головы, даже не смешно.

– Да, кстати, нам надо подумать, как тебе твои документы восстановить, и не забывай про историю со сменой пола на границе… Наверняка ты у них на заметке, – сказала я.

– Да, с этим будем разбираться, – ответил Вадик, – а про ВСЁ остальное забыть. Пока, по крайней мере.

Мы с Юлькой смотрели друг на друга, стараясь найти ту точку опоры, которая позволит нам смириться…

– Надо подождать. Всему своё время, – Вадик припечатал ладонью последнюю фразу, – На посошок?

Мужчины выпили по стопке, и мы закончили эту дискуссию.

Вадик улетал обратно в свой Крым наутро. И всю ночь мы пьянствовали, но как-то уже без горечи, а с надеждой… И рассуждали о судьбах Мира, и России, и наших собственных, и вспоминали, и смеялись, и плакали даже пьяными слезами. В общем, обычные русские посиделки на московской кухне, правда сидели два еврея и я, то ли русская, то ли латышка, то ли еврейка, то ли вообще ведьма на метле…

Мы все русские пока говорим по-русски, не верите, спросите хоть в Хайфе, хоть в Берлине…

26.07.2014

Не далее, чем через сутки, мне позвонил сам Георгий Алексеевич Жаров, лично, на мой мобильный телефон, а не через секретаря. Я по приезде в Москву не забыла его поблагодарить, позвонила в его офис и просила секретаря передать «Мою глубокую благодарность». На вопрос «от кого?», я ответила «от Лисы». И выслушала механическое «спасибо передам».

Жора был весел и галантен:

– Инга, привет! Это Георгий, твой однокурсник!

Можно подумать, я могла его не признать!

– Здравствуй, я рада тебя слышать, спасибо тебе, ты нас очень выручил!

– Мне передавали твоё спасибо. Я бы хотел тебя увидеть. Когда и где тебе удобнее?

Я удивилась, но назначила встречу в ресторане недалеко от меня, впрочем, недалеко и от его московского места жительства.

Мы встретились в четыре часа, когда обеденное время закончилось, а на вечер люди ещё не собрались. Я приехала в ресторан на своём автомобиле, благо там есть парковка, что в последнее время стало редкостью у московских ресторанов. Я выбрала это заведение не только из-за местоположения и прекрасной кухни. Ресторан располагался на берегу Москвы-реки, точнее, канала им. Москвы, и интерьер его напоминал летнюю Ибицу. Катера и яхты создавали приятный колорит, открытые террасы спускались к воде. Мы выбрали удобный столик на верхней террасе, пахло свежестью от воды и цветами, украшающими интерьер.

– Здесь просто здорово, Инга! Я очень рад тебя видеть!

Жора в летнем костюме после троекратных поцелуев расположился напротив меня и с интересом разглядывал меню. Потом мы заказывали еду, ели, шутили, вспоминали общих знакомых, годы в университете. Он всегда не только был прекрасным собеседником, Жора был в своём роде уникален, думаю, что своим успехом он был во многом обязан этой его лёгкой, обволакивающей манере, с которой он общался с людьми. В общем, в эту встречу я получила большое удовольствия и от еды, и от нашего общения.

Только когда принесли кофе, Георгий приступил собственно к теме нашего собрания.

– Я тоже должен тебя благодарить, Лиса! Мы все понимаем, сколько ты для всех нас сделала и как рисковала. И это не осталось не замеченным ТАМ.

И он поднял глаза вверх.

– Я тоже надеюсь, что мне зачтётся! – пошутила я.

– Ты всё шутишь! И молодец! Мне поручено тебе передать благодарность и предложить награду. Понятно, не орден, а что-то из того, что ТЕБЕ действительно нужно сейчас.

Жора был серьёзен и убедителен. Видно, действительно меня решено было наградить.

– Ты не скромничай. Что-то нужно сейчас, говори. Остальное обдумай.

Я задумчиво мешала сахар в кофейной чашке. Что же, мне было приятно, что этот разговор состоялся, значит наши правители дорожат тем, чем важно сейчас дорожить.

– У меня есть проблема с этим, – и я достала Юлькино удостоверение личности.

– Мой друг помог мне и всем нам, надо сделать так, чтобы у него не было неприятностей.

Жора посмотрел на фото, на подпись и рассмеялся.

– Ну, вы даёте! Без проблем, конечно, договоримся и сделаем. Не забудьте о себе, королева!

Он сделал отсылку к известному Роману, махнув повелевающей дланью. Я не заставила себя просить дважды.

– Я для себя я хочу купить вот это!

Я протянула ему фотографию «моего» дома в Иерусалиме, которую сделала за два месяца до всех описанных событий.

– Адрес на обороте, – сказала я.

Жора посмотрел на фото, прочитал адрес и удивлённо поднял на меня глаза.

– Ты загадочная женщина, Лисичкина! Удивительно. А можно спросить, почему именно этот дом?

– Спросить можно, но ответ уж очень путанный, давай в другой раз. Вот ты приедешь ко мне туда, и я всё расскажу, – улыбнулась я.

– Не верю я тебе, не расскажешь! – Засмеялся он, – Ладно, я передам, обещаний не даю, но думаю, что будет тебе счастье, Лиса. А мой подарок во дворе стоит, держи ключи, документы в бардачке. И не думай, бери, я тоже тебе обязан.

Мы расцеловались на прощанье, договорились держать связь и вышли на улицу. На парковке действительно стоял автомобиль, о котором я когда-то говорила, что он мне нравится. Я поблагодарила Жору ещё раз, не так, чтобы мне нужна была новая машина, но его внимание и искренняя признательность были очень приятны.

А через два дня нам привезли новенькое удостоверение личности для Юлия. Мы были рады и не рады, ему надо было улетать, дома ждала работа и семья.

В аэропорт я везла его сама на своём новом автомобиле. Мы постарались избежать объяснений и обещаний, мне они вообще не были нужны. Что могут люди обещать, когда они любят друг друга? За них всё обещает любовь, а остальное завершает Судьба. Юлька был не чужд подобному фатализму, но его как-то беспокоили всякие оргвопросы. Он успокоился, только когда я сказала, что приеду в сентябре обязательно. Правда, я не сказала ему почему. В сентябре прилетали хозяева моего будущего дома, и я должна была ехать заключать контракт на его покупку.

А сейчас я везла своё сокровище на рейс авиакомпании Эль-Аль Москва– Тель-Авив. Мелькали за окошком берёзы с уже желтеющими прядями осенних листьев, поля с цветущими полынными кустами, темнели лапы ёлок. В общем, обычный среднерусский пейзаж. Юлька смотрел в окно, а потом повернулся и сказал:

– У нас ведь есть ещё время, давай остановимся вот здесь.

Мы вышли из машины, прошли по сухой траве и сели на упавший ствол. Бензиновый запах автотрассы сменился полынным и лесным. Мы сидели, обнявшись. Я целовала нагретую солнцем щеку Юльки, смотрела в медвяные глаза, пересчитывала шоколадные крапинки на радужке, мысленно говоря ему: «Не волнуйся ни о чём, любимый. Всё случается в своё время.» И слышала его ответ: «Я не могу быть рядом с тобой сейчас, мне плохо от этого, я связан этим по рукам и ногам, я боюсь просыпаться без тебя. Как мне быть?». Я целовала его губы и отвечала: «Просто прожить это.»

И вдруг он спросил меня:

– Мне кажется, нам не надо говорить вслух, чтобы понимать друг друга, я прав?

– Да, так иногда бывает, Юлька!

– Бывает, и что же это?

Он серьёзно смотрел на меня, и я начинала опять проваливаться в его взгляд, как где-то когда-то, может ещё в школе, а может быть очень-очень давно.

– Это любовь, мой хороший. Её Величество. – Тихо сказала я.

17.08.2014

Я прилетела в Израиль в конце августа. В аэропорту Бен-Гурион взяла на прокат маленькую машину, «Смарт», и отправилась известной мне дорогой к моему дому. То есть дом должен был стать моим именно сейчас, когда мы с нынешними хозяевами поставим подписи под всеми необходимыми документами.

Жара не отступила ещё со святой земли, и я смотрела на мир сквозь стекло автомобиля. В Израиле тоже не было покоя, война проскальзывала в напряжённых военных кордонах, в бесконечных мерах безопасности в аэропорту, просто висела в воздухе отзвуком взорванных в этих краях бомб.

А древняя пустыня лежала под колёсами машин, обвитая дорогами, опутанная проводами, но непокорённая, и насмехалась всем своим видом над бессмысленными человеческими страстями…

Я не пропустила ни одного нужного поворота, и безошибочно припарковала свой «Смарт» на старом месте, возле вьюна пассифлоры.

Меня встретил агент по недвижимости, с которым мы говорили по телефону, и мы прошли в дом. И здесь у меня перехватило дыхание от того, насколько схожей оказалась реальность с моим представлением о внутреннем убранстве дома! Или это было вовсе не «представление»?

Милая пара средних лет прибыла из Канады для подписи контракта и, разумеется, для получения денег за этот дом. Они долго и путано рассказывали, как и почему так случилось, что они продают этот бесценный дом, доставшийся им по наследству от бабушки супруги. Я слушала без особого интереса, пока не заговорила дама. Вот её слова:

– На этом месте когда-то, наверное, был большой город. По крайней мере, в нашем подвале все комнаты сохранили древнюю каменную кладку, а каменные украшения, которые стоят на террасе – очень древние. К нам заходил сотрудник музея, когда я была маленькая, и говорил, что такие стояли когда-то перед входом в дома местной знати.

Мы вышли на террасу перед домом. Вид на старый город с неё закрывали цитрусовые деревья, но по краям лестницы действительно стояли камни, украшенные орнаментом из изогнутых листьев какого-то неведомого растения. Я подошла к этому камню и провела ладонью по резьбе… Моя душа отозвалась узнаванием. Я видела это. Я была здесь когда-то давно, когда дома возвышались вдоль мощёной каменной улицы, и гортанные крики торговцев смешивались со стуком копыт наездников и колясок.

«– Любопытно», – сказала я бывшим хозяевам. Они не имели никакого отношения ко всему этому, им место было в дожидавшейся их Канаде.

Едва закрылась за ними дверь, я сняла трубку своего нового домашнего телефона и набрала Юлькин мобильный номер.

– Привет, мой хороший! Как ты?

– Привет! Да так, еду с работы. А что это у тебя за номер, ты где? – Юлька радостно отметил израильский номер. – Ты прилетела, ты в аэропорту?

– Я прилетела. Я дома. – Сказала я, улыбаясь.

– Где? – не понял он.

Я продиктовала ему адрес.

– Приезжай скорее! Я буду ждать тебя!

«Ну, вот и всё,» – думала я, ступая босыми ногами по нагретым за день плиткам на дорожке, ведущей к калитке моего дома.

Я открыла её, поправила плеть вьюна, неосмотрительно забравшуюся на калитку. Видно, ею давно не пользовались, и вьюн забыл об опасности. Вечерело, и ярко-жёлтое дневное солнце переоделось в пурпурные тона.

Я стою на горячем ветру, белый хлопковый сарафан развевается, как парус на балтийских волнах, и песок уже скрипит на зубах, забивается в пряди волос, щекочет горячими крупинками кожу. Я смотрю вниз, туда, где серпантин отрывается от магистрали и ведёт твою белую тойоту вверх по склону, сюда, ко мне, к нам, в наше прошлое и в наше будущее. Так не хочется, чтобы кончалась эта дорога! Я чувствую мимолётность, исчезающую прелесть этого мгновения нашей встречи и улыбаюсь, представив, как заставлю тебя закрыть глаза, приведу за руку на балкон, разверну лицом к Старому Городу…

… И наступит вечер, и солнце спрячется за древние стены, даря прощальные лучи, играя светом с куполом Мечети, вырезая тени как на театральной декорации. Ты откроешь глаза и не сможешь сдержать возглас изумления, потому что ничего прекраснее для нас с тобою нет на свете…

Вместо послесловия

Я осталась в Израиле на целую неделю, не имея никаких определённых планов. И в первое же утро с удивлением обнаружила у себя это странное желание написать обо всём, что случилось.

И всё то время, когда со мной не было Юлия, когда я не бродила по кривым раскалённым улочкам Иерусалима, не покупала на базаре что-то для нашего ужина, не пила кофе в арабской кофейне…, я писала эту книгу.

И ещё я думала о том, что буду делать дальше, продолжать ли мне свою работу или она постепенно теряет смысл….

На осторожные вопросы Юлия о том, хочу ли я остаться здесь, я ответила с полной определённостью. Конечно же, нет, я вернусь домой, в Москву, там моё место сейчас, моя семья и моя жизнь. Но я буду приезжать, а потом… Даже я пока не знаю, что будет потом!

Я следила за новостями, читала их на разных языках. Странно, как зная правду, видишь её отблески здесь и там, даже в их вранье проблёскивала правда, исподволь пробиваясь через увёртки, ложь и умолчание.

Что же, я писала книгу, наверное, и мне хотелось сказать правду. Пусть я не могу сейчас предъявить доказательств, но написанное на бумаге – уже реальность. И моя книга – это новая сущность, созданная мною, которая встанет с нами и за нас, и неважно даже, прочтёт ли её кто-то или нет!

Есть и другая причина моего решения. Я помнила вопрос парня из Луганска, который он безнадёжно адресовал мне звёздной ночью в Донбассе: «Ну, за что же так с нами?!».

Этот вопрос висел в Российских просторах, в репортажах радио и ТВ, в дискуссиях на интернет-порталах. Мы все были ошарашены неприкрытым цинизмом и бесконечной безжалостностью «гуманного» западного общества. Тьма нас застала врасплох.

И я впервые в жизни написала книгу, чтобы сказать своим соотечественникам, друзьям, близким и дальним:

«Да, надо признать, что сегодня настал наш черёд, на нас напали, нас оболгали, назвали белое чёрным и заставляют верить в это весь Мир. Мы давно мешаем Тьме только тем, что мы есть. Мы не такие как они, мы воюем не за тёплые клозеты и право есть в три горла, мы готовы умирать за то, чтобы остаться русскими, говорить по-русски на нашей земле. Это для Тьмы непонятно и опасно, как Свет Души человеческой. Но больше никто и никогда не сможет подменить Свет в наших Душах «западными ценностями», мы их оценили сполна. Мы будем помнить Славянск, Луганск, Одессу, Донецк, как помнили Сталинград и Хатынь наши деды. Мы запомним героев и осудим военных преступников. Мы должны помнить это, даже когда Тьма откатится от наших границ и затаится, когда стихнет угрожающая риторика на телеэкранах и политики пожмут друг другу руки. Нам нельзя забыть, иначе Тьма попробует проникнуть и в наши души.

А сейчас нам с вами нечего бояться и тем более стыдиться. Наша страна, Россия, на Белой стороне, и замахнувшийся на Белую Силу обречён, кем бы он себя не возомнил. Нам надо просто работать и служить честно, не сдаваться, любить своих любимых и всем вместе – выстоять!»

Июль– август 2014 г.

Москва – Зальцбург – Москва – Симферополь – Ростов – Москва – Иерусалим – Москва

В оформлении обложки использована картинка с сайта https://www.motto.net.ua/download/80776/1600x1200/