Kitobni o'qish: «Особа с весомыми обстоятельствами»

Глава 1

Обязательно обними пальму и загадай желание.

Вот, значит, стою я, обняв ужасно колючий ствол пальмы, уносящейся в синее безоблачное небо. Желание загадывать — нет никакого желания, потому что оно все равно не сбудется.

Дурацкий купальник обтягивает мое крупное тело, шикарно выделяя все мои толстинки и спасательные круги. И даже то, что этот чертов танкини моего размера, совсем не помогает мне выглядеть легкой и воздушной.

И отель этот — слишком шикарный, праздничный, дорогой. Личный пляж, к которому прямо из отеля спускает меня стеклянный лифт с двадцатого этажа... Слишком пафосный.

А на пляжу этом я выгляжу так, словно пробралась сюда обманом. Вокруг одни подтянутые тела, покрытые загаром, блестящие от масла. И я... Боже, я похожа на бегемотиху из мультика. И мне все время кажется, что все вокруг морщат брезгливо носы и отворачиваются. Лишь бы не видеть кринж в моем лице.

Как я тут оказалась? Ну...

— Пап, помоги. Ааааа, — детский голосок звучит не испуганно, но меня словно ледяной волной окатывает ужас, когда я вижу маленькую рыжую головку очень далеко от берега. И голос доносится уже слабо. Вдалеке барахтается ребенок. И никого нет вокруг. Пляж словно вымер. Хотя в это время народу тут почти нет, поэтому, собственно, я тут как раз вот сейчас. Боже. Что же делать? Почему бездействуют спасатели?

Я отлепляюсь от проклятой пальмы. Реально отлепляюсь, потому что она вымазана какой-то дрянью.

И знаете что? Я не умею плавать, хоть и похожа на кашалота.

Хватаю надувной круг в форме утенка, вот еще один поплавок позора, но только он смог на меня налезть из всего разнообразия, предложенного в магазинах.

Вламываюсь в воду, подняв миллиарды брызг. Ребенок молчит, и от этого еще страшнее. Настолько, что я не чувствую даже перепада температуры от раскаленной суши к ледяной воде.

На кой черт я вообще поехала сюда? Лучше бы деньгами взяла, — наконец проскакивает в голове здравая мысль. Жаль, что она запоздалая.

— Эй! Эй, малыш, ты где? — мне кажется, что я кричу, но из горла несется лишь идиотский писк, похожий на кудахтанье.

И тут же меня накрывает волна. С головой. И я теряюсь в пространстве от ужаса. Рот открываю. Он сразу наполняется соленой водой. Легкие, кажется, разрывает. А круг отчего-то выталкивает меня куда-то задом кверху. И я, как ни стараюсь, не могу ни перевернуться, ни закричать. Расслабляюсь. И...

— Смотри на меня. Слышишь, твою мать? Смотри. Ну... — грохочет надо мной страшный голос. Наверное, я в ад попала. Горячо, как на сковородке. И кто-то лапает меня за грудь, нагло так. — Черт, откуда взялась тут эта чертова дура? Я сто раз говорил, чтобы никого не было на пляже в это время. Урою всех, — снова рычит кто-то. Точно какой-то адский демон. И снова чужие лапы на моих персях.

Явно у меня сокращаются какие-то мышцы, или мозг голодал долго, пока я не утонула и не попала в преисподнюю. Иначе чем объяснить, что я выбрасываю вперед кулак, спасаясь от посягательства на девичью честь.

— Ых, — удивленно икает дьявольское отродье. Попала. Причем, видать, сильно, судя по тому, как гудит мой кулак. Интересно, у утопленников же не должно болеть? Но не перестает мне давить на грудь с ужасной силой. Словно пытается из меня выдавить...

Открываю глаза как раз в тот момент, когда из моего рта с кашлем выливается, кажется, тонна воды. Боже. Как же мне плохо. Чьи-то руки переворачивают меня на бок с такой легкостью, словно я не центнер вешу. Боже. Главное, чтобы юбочка у танкини не задралась.

— Вы кто? — хнычу, наконец собрав в кучу глаза. Черт, даже спасатели в этом гребаном отеле шикарны. Мужик в форменном жилете, распахнутом на груди, словно сошел с календаря. Ну того — с горячими австралийскими пожарными. Я как завороженная уперлась взглядом в кубики на его животе. В дорожку темных волосков, спускающихся от пупка вниз, к резинке чертовых плавок. О боже. Какой стыд. Какой позор.

— Жива, — хмыкает чертов спасатель. — Даже чересчур, судя по взгляду. Боже. О боже. Я сейчас лопну от крови, прилившей к лицу, и забрызгаю белоснежный песок дорогого пляжа. — Дышать можешь?

Не могу, блин. Но совсем не от того, что нахлебалась воды. Киваю, как болванчик, пытаюсь сесть. Боже, я ужасна. Юбочка, конечно, задралась. Обнажив мои белые, как сметана, бедра, слишком полные, ужасные. Снова краснею. Нос становится на лампочку похож. Ну почему я такая нелепая?

— Ты мне скажи, какого лешего ты полезла в воду? — щурится спасатель-спаситель. Господи, лучше бы я утонула, чем такой позор.

— Там, вообще-то, ребенок был. Девочка. Она кричала: Помогите. Она... А я плавать не умею. Но подумала, что смогу... А потом волна. И... Кстати, а где были вы в это время? — наконец прорезается у меня голос. — Почему отдыхающие должны вашу работу делать? А ну отойдите. Я вот сейчас пойду на рецепцию и такую телегу на вас накатаю. Я...

— Слушай, вообще-то... — ухмыляется этот оболдуй. Ну а как его еще назвать? Он пренебрег своими служебными обязанностями, а теперь пытается оправдываться. Я вскакиваю на ноги, одергиваю чертову тряпку. Киплю вся от негодования и огненного жара. Это точно солнце так палит.

— Никаких оправданий, — рявкаю я. Подтягиваю на талии сдувшийся круг в форме утенка, грустно повесившего клюв. — Вас уволят. И правильно сделают. Вот.

Я иду, гордо расправив плечи. Хотя абсолютно точно выгляжу сейчас уныло и похожа на какого-то персонажа гротескной комедии. И шапочка эта чертова на моей голове. Господи, ну зачем я ее купила, может мне кто-нибудь объяснить? Хватаю с шезлонга пляжную сумку, которая вот именно сейчас цепляется за шезлонг плетеной ручкой. И я тяну чертову торбу вместе с лежаком. И из нее вываливается всякая дрянь. Классно отдохнула. А ведь уже обед начался. Точно, обед. Мне срочно нужно заесть стресс. Мне нужно пирожное с масляным кремом и литр латте. И завтра я лучше уеду. Ну и пусть сгорит путевка. Я же ее все равно не покупала. Как пришло, так и ушло. Да, точно. Сегодня соберу вещи и...

Глава 2

Молодая была не молода

И что? Что дальше? Вернусь в свой мир? В двухкомнатную квартиру, доставшуюся нам с братом от родителей, в которой мы и живем: я и мой брат с беременной женой, которая меня на дух не выносит. Поэтому каждый вечер я стараюсь как можно позже вернуться в родные пенаты.

Я-то думала, что две недели в этом снобском раю покажутся мне восхитительными. Ну, так писали в рекламном проспекте, типа Побывай в Раю. Отель Эдем ждет тебя и на картинке улыбалась счастливая красотка. И я от чего-то решила, что этот рай для всех. Дура.

— Теть, вы потеряли вот.

Маленькая девочка, похожая на смешного рыжего лисенка, стоит совсем рядом и протягивает мне дешевую пластиковую расческу. Мне она понравилась, когда я увидела ее в магазине. Разноцветная, с переливами, словно хвост у русалочки. Черт, вот эта расческа этой девочке подходит, а мне нет. Я взрослая тетка, тридцатилетняя, незамужняя, одинокая. А эта малышка... Господи, а ведь я бы могла ее мамой быть. Сколько ей? Лет шесть... Как раз. Господи, горло стягивает. Не надо. Не надо вспоминать и думать о том, чего нет и уже не будет.

— Спасибо, — давлю из себя улыбку. — У тебя классный купальник.

— Фуфловый, — морщится куколка. — Мама купила. Она вечно тащит мне всякую дрянь. Говорит, по статусу надо. А мне не надо. Я хочу с собачкой купальник. У нас в магазине продают в соседнем отеле. Мама говорит он дешманский. Они с папой даже поругались, потому что папа хотел мне купить то, что я хочу. Но они все время ругаются, когда мама приезжает. Вот. А вообще. Она с нами не живет, потому что... Ой, мне пора. Папа меня наругает, что я снова ушла и его не предупредила.

— Нельзя от папы убегать. Он волнуется, наверное, — вздыхаю я. Прячу позорную расческу в свою дурацкую сумку. Горло все еще саднит. А грудь... Я до сих пор ощущаю кожей прикосновения чужих мужских рук. Черт... — Давай я тебя провожу.

Ага, провожу. И заодно объясню мужику, что за детьми нужен глаз-да глаз. И то, что крошечная малышка бегает одна по отелю, забитому сотнями посторонних людей — просто безобразие. А уж то, что она одна плавает в море верх безалаберности и равнодушия.

Да никому я ничего не объясню. Я нерешительная, стеснительная, забитая тетка в дешманском купальнике и с кучей комплексов.

— И ничего он не волнуется. Просто злиться, что я не слушаюсь. А я его слушаюсь, а маму не хочу. Она злая и вредная. И они сейчас с папой ругаются. А мне не интересно и скучно слушать, как мама у папы денежки требует. Вот.

— Тебя как зовут? — ну вот зачем мне эта информация? Но малышка эта от чего-то кажется мне очень важной, очень знакомой.

— Груня. Ну, меня так папа зовет. Мама Феней. Говорит имя у меня дурацкое. Хотя она меня сама так назвала, папа сказал. Вот. А вообще я Аграфена Морева, вот. А ты?

— А я Уля. Ульяна, — хмыкаю я. У меня имя тоже так себе. Папа мой затейником был. Был... Очень надеюсь, что там, где он сейчас ему горячо и жарко.

—Ладно, пойду я, — неожиданно хихикает малышка, и буквально испаряется. Я вижу только рыжую косичку, когда девочка ввинчивается в толпу смеющейся молодежи, словно сошедших с обложки глянца.

Пирожные. Я за ними шла. Вот они, совсем рядом. Возьму медовое. И Сказку с масляным кремом и прослойкой яблочного джема. И еще... Орешки со сгущенкой. А запью я все это...

— Только что тут была. Сколько раз вам говорил, не спускать с нее глаз. Не можете уследить за маленькой девочкой. За что только зарплату получаете? — грохочет прямо за моей спиной очень узнаваемый бас. — Чертовы няньки разбегаются как тараканихи, все отказываются у нас работать. А вы мышей не ловите. Чего встали?

Я смотрю на спасателя с пляжа. Сейчас он одет, слава богу. Белая футболка, черные брюки, фирменная жилетка персонала отеля. И он командует тремя амбалами, которые мечутся по столовой отеля, как овчарки, в поисках маленького ребенка. Папа Груни определенно тут царь и бог, раз на него работают такие серьезные товарищи. Даже интересно, что там за титан такой, если ему служит этот злой и самоуверенный мужлан.

Не интересно. Плевать. Я же все равно собралась уезжать.

Так... Пирожное. Ага. А может лучше взять Павлову с ягодным щербетом?

Потягиваю руку за блюдечком с воздушным десертом и чувствую себя почти счастливой. А еще я чувствую спиной чей-то взгляд. Такой чесучий, что у меня начинает между лопаток зудеть.

Только не оборачивайся. Не оборачивайся. Бери пирожное и уходи. Точнее беги — мысленно твержу я себе как мантру и тут же разворачиваюсь всем телом к источнику моего неудобства. И почти врезаюсь носом в широченную мужскую грудь, обтянутую белоснежной тканью.

— Привет, спасательница Малибу, — хмыкает гадский ОСВОДовец. Ну. Или как там сейчас называют загорелых, мускулистых, нахальных мужиков сидящих на вышках общественных пляжей? Не важно. Важно то, что я не съем Павлову, потому что ягодный щербет расплывается сейчас уродским пятном на чертовой рубашке ужасного зубоскала. И я снова чувствую себя неуклюжей идиоткой. И он улыбается одними губами. Глаза чертяки ледяные, похожие на стальные лезвия.

— Рубашка была новая, — хмыкает страшно-ужасный красавец.

— Я заплачу. Сколько там? — о, да еще большей идиоткой как сейчас я выглядеть уже не смогу. Дальше некуда. Дальше дно. Хотя...

— Не стоит. Это будет компенсацией за утенка, которого я лопнул, когда спасал великую спасательницу. Кстати...

— Где нашла, там уже нет, — выдыхаю я. да. Он такой же как все. А все меня всегда спрашивали, где я нашла круг с утенком моего размера. — И хулахупы мне все как раз. Все? Посмеялись? — выпячиваю вперед подбородок, чувствуя, как от обиды дрожит губа. — Вообще-то я хотел спросить, ты не видела случайно тут рыжую разбойницу, из-за которой мне пришлось нырять за тобой. А я это терпеть не могу.

— Странно. Это же ваша работа, — отвожу глаза. Мне ужасно стыдно за то, что я ему наговорила. Зачем? Просто я не умею разговаривать с такими как он. Мое общение с противоположным полом сводится к вопросу Как будем стричься? Или Гель будем наносить?

— Работа, говоришь? Слушай, ты как вообще вот такая тут оказалась?

— В смысле? Какая? — от обиды горло сдавливает. И вместо гневной отповеди несется дурацкий обиженный писк.

— Вот такая. Чистенькая и слишком естественная, — морщится наглец. — Тут совсем тебе не место.

Ха! А то я не знала без него. Только вот другого шанса увидеть море и пообниматься с пальмой к меня не предвиделось. И если бы я не выиграла эту дурацкую путевку, то сидела бы сейчас в салоне красоты Ганеши и нюхала лак для волос. Да-да-да, название у салона такое же нелепое, как и его единственная парикмахерша Уля. Но... Такова селяви, как говорится.

— А вот это не ваше дело. И вообще, что вы ко мне пристали. У вас, поди. Работы полно. Хозяин то вас, наверное. Не погладит по головке. За то, что вы не уследили за его дочерью. За собой следите, — выпаливаю я. Наверное, все-таки, мне обидно, что я не подхожу этому месту пафосному. Ну. Или оно мне не подходит. Резко разворачиваюсь и иду снова к стенду с пирожными, гордо расправив плечи. Сам то он кто. Наемный служащий. А я гость. Я... Хоть раз в жизни я главнее кого-то, Черт.

Глава 3

Солнце, воздух и вода — наши лучшие друзья.

А почему, собственно, я должна уезжать? Ну вот почему? Я же честно выиграла эту гадскую путевку, честно выпив полтора литра мерзкого лимонада. «Загляни под крышечку». И в жизни мне никогда не везло. Вот единственный раз удача ко мне повернулась лицом, а не тем чем обычно. Так почему я должна отказываться?

Я сейчас надену купальник, обмотаюсь шикарным парео, тем, что мне подарила единственная моя подруга, маникюрщица Дашка, и пойду на пляж. И плевать мне на все. Я заслужила этот чертов отпуск. Я его выстрадала.

О, и шляпу эту тоже напялю. Ну и что, что я в ней похожа на пухлого Незнайку. Зато нос не обгорит. И не будет потом облазить.

Так, все взяла. Крем от солнца, масло для ровного загара, полотенце, книгу с чудесным названием «Как стать счастливой за три дня». Очки чуть не забыла.

Лифт стеклянный спускает меня с небес на грешную землю. Эх. Круг мой надувной порвался, так жалко. Вру, совсем не жалко. И в воду я не полезу. И вообще. На кой черт я снова поперлась на этот пляж? Думаю, уже даже вернуться в номер. Прижимаю сумку к себе, словно она шляпа волшебная, которая может мне дать ответ — куда мне все-таки нужно и чего я хочу. Оседлать метлу и улететь отсюда в менее пафосный отель. Где все такие же как я. И...

— Опусти. Я не хочу никуда ехать. И я у папы не отпросилась. Он же злиться будет. Ну пусти, пожалуйста. Мне ручку больно.

— Будешь делать как я сказала, маленькая дрянь. Я сказала — пошли. Хватит устраивать сцены. Я твоя мать в конце концов. Закрой рот и не канючь. Не зли меня.

Я смотрю на крошечную рыжую девочку, которую тащит за руку шикарная красавица. Точнее, женщина была бы ошеломительна, если бы не злое и надменное выражение ее холеного лица. А Груня плачет почти. Губка надута нижняя. И руку ей больно на самом деле. Красотка тянет ее так, что мне страшно становится, что она оторвет малышке конечность.

— А ну отпустите девочку, — черт, ну вот зачем я снова? Ну я же слышала — это ее мама, скорее всего девочка снова озорничала, и мать сердится. Но малышка так напугана... — Я к вам обращаюсь. Отпустите ребенка. Она не хочет с вами идти.

Мне кажется, что меня арктическим холодом сковывает, когда женщина поднимает на меня прозрачно-зеленые глаза. Красивые, но ледяные, как сосульки. Странно, Груня совсем не похожа на мать. Словно из разного теста их лепили.

— Уйди с дороги, корова, — кривит она дорогие губы. Презрение в ее взгляде неприкрытое и насмешливое. — Кстати, кто тебя сюда пустил? Этот отель не для таких как ты. Тут нормальные люди отдыхают. Я сейчас вызову охрану, пусть разберутся, какого лешего тут сброд шастает. Ты вообще понимаешь, с кем разговариваешь?

— Очень даже хорошо понимаю, — хмыкаю я. Словно черт меня дергает за язык. — С хамкой и нахалкой невоспитанной. И мне плевать, кто вы. Ребенок не хочет идти с вами. И если вы не отпустите малышку, я буду свистеть. Что? У меня свисток в сумке, я всегда его с собой ношу.

— Ух ты. Круть, — хихикает Груня, глядя, как я лезу в безразмерную торбу, в которой найти чертов свисток — дело гиблое. Там в этой пляжной сумке сам черт ногу сломит.

А вот же он. Достаю красный свисток на синем шнурке, сую в рот. Ага, съела? Красотка меняется в лице, отпускает девочку, только что не шипит от злости и как-то уж слишком резво в сторону уходит. Наверное, просто решила не связываться с сумасшедшей. А что, я на умалишенную сейчас очень похожа. Хотя... Я бы своего ребенка не бросила вот так. А вдруг я буйная.

— Ты меня снова спасла, — Груня обнимает меня за бедра, и я чувствую ужасно-болючую тонкую нежность и давно забытую боль. — Ты геройка, ага. Я папе расскажу, что хочу, чтобы у меня ты была мама, а не эта злючка.

— Это невозможно, малыш, — сиплю я сквозь зажатый губами свисток. Главное — не подавиться им. В горле ком, в голове ураган. — Твоя мама наверняка тебя любит. Просто не все взрослые умеют...

— Слава богу. Вот ты где. С тобой все в порядке? — к нам подлетает спасатель с пляжа в этой своей вечной форменной жилетке. Подхватывает на руки девочку, прижимает к себе, осматривает. Ага, испугался. Снова свою работу чуть не прошляпил. — Сто раз говорил, не сбегай.

— А меня снова Уля спасла. Представляешь. Мама хотела меня увезти. А она со свистком. А еще такая ей говорит: ты нахалка и хамка. А мама чуть не лопнула от злости, и Улю коровой обозвала. А Уля красивая. И совсем не корова, правда же? Самая красивая красавишна на свете. И у нее шляпа и свисток. Правда круто? Купишь мне такую шляпу? А еще мама сказала, что ты платить ей замучаешься. А потом...

— Спасибо, Уля, — улыбается мужлан. А он симпатичный даже, когда не строит из себя мачо-брутального. И взгляд у него уставший. И морщинки возле глаз. — Я ваш должник. Слушайте, а может, вам что-то нужно? Ну, номер лучше. Или...

— А ты ее на свидание пригласи, — шепчет Груня. Ну что за ребенок такой? — Давай. Она клевая.

— Ничего не нужно, спасибо, — выпаливаю я и срываюсь с места. Точно. Буду на балконе отдыхать. Противопоказано мне из номера выходить. Солнечные ванны и там принимать можно. И даже море немножко видно. Если под углом смотреть. Буду только столовку посещать. Отлично. А что? Звучит как план.

Глава 4

Нет слова «невозможно» в моем словаре.

Интересно, тот, кто пишет эти мотивационные книги, счастлив? Невозможно верить в то, что нет ничего невозможного. Это же глупость несусветная.

Но... Все, что возможно, нужно делать для того, чтобы стать счастливой.

Я вот, например, радуюсь всякой мелочи. Даже чертову кругу-утенку я радовалась. А сейчас сижу на небольшом балконе, пью капучино с пенкой, смотрю на крошечный клочок синего моря и думаю: а жизнь-то у меня не совсем ужасная. Нужно просто уметь находить в ней что-то замечательное. Что-то...

И надо уже научиться выключать телефон. Хотя бы на время отпуска.

— Улька, мне срочно нужны бабки, — впивается мне в ухо голос брата Леши. Ни тебе «Здрасти», ни как ты там, сестра. Вот так, сразу в лоб. — Жизненно необходимы. У меня проблемы.

У него всегда проблемы. Мой любимый младший брат, мальчишка, которого я вынянчила, копия наш отец. От осинки не родятся апельсинки. Просто некоторые тыковки, толстые и неуклюжие, иногда далеко откатываются от этой чертовой осинки. И расплачиваются всегда за всех эти глупые идиотки-тыковки.

Вздрагиваю. Мысли улетают в прошлое, которое я стараюсь забыть навсегда.

— Улька, ты слышишь? К нам уже приходили. Забрали холодильник и статуэтку. Ну ту, мамину. И угрожали. Алька в истерике. А ей нельзя нервничать. Ты тут вообще, ау?

— Леш, у меня нет денег, — говорю я твердо. Ну, как, тоже твердо. Статуэтку жалко. Память. Мама ее любила, берегла. И Алька все-таки племянника моего носит, малыша. Ей доступна эта радость. А меня ее лишили... Черт, ну не вспоминать же, дала себе обещание.

— Конечно. Понятно все. Сама зад греешь у моря, плевать тебе на всех. Эгоистка ты, Улька. Меня уже избили один раз, в следующий...

Я эгоистка? Я... Э-го-ист-ка. Я это слышала уже. Семь лет назад. Когда отец вот так же явился домой весь избитый. Лешка тоже стал игроком. Отсюда проблемы. Я была очень глупой тогда. Очень. Отца спасла, а сама...

Тра-та-та. Тра-та-та. Тра-та-та.

— Леш, у меня правда нет. И поездка эта мне досталась бесплатно.

— Ты могла бы загнать путевку, а не раскатываться и наслаждаться, пока нас тут теребонят. Но ты же устала. Черт. Да пошла ты...

Мне в ухо летят короткие гудки. Спокойно кладу дешевую трубку на столик. Капучино стал невкусным.

Меня волнует всего один вопрос: «Как перестать быть тыковкой?» Почему никто до сих пор не написал про это книгу?

Но Лешка прав. Зря я поехала в этот рай. Нужно было загнать путевку, купить себе новое кресло для работы, да и гардеробчик обновить.

Это платье домашнее очень неудобное. И ткань у него...

В дверь стучат? Я не жду никого. Может, горничная? Очень настойчиво стучат. Слишком для персонала. И я бездумно открываю дверь. Боже. На мне прозрачное платье. Жарко, и я надела мерзкую тряпку. Оооо...

Распахиваю воротину, за которой не вижу ничего и никого, кроме громадного букета, торчащего из ужасного круга в форме фламинго. Такого розового, что у меня зубы сводит. Ужасающе дорогого букета. И запах цветов настолько оглушителен, что я вот-вот грохнусь в обморок. Боже. Там что? Там лилии?

— Там, в сумке, антигистаминное, — непонятно кому сиплю я.

— Ничо си, смотри, как Уле «сурприз» понравился. У нее вон, гляди, какие глазки красивые стали. Как у лемура, ага, — несется откуда-то из полумрака коридора восторженный шепот. — Я же говорила, она радая будет.

Это последнее, что я слышу, если честно. А потом...

— Господи, вот мне везет всегда. Дыши, мать твою, — гремит над моей головой уже знакомый голос. И грудь мою снова нагло сдавливают чужие огненные руки. Или копыта... Что там у этих адских аспидов из плеч растет. — Груня, сумку тащи. Эй, ты, посмотри на меня. Вот умничка, — выдыхает мне от чего-то в рот чертов спасатель с пляжа, и из столовой, и из... Я пытаюсь сфокусировать взгляд на его лице, но от чего-то вижу только губы, словно из камня высеченные.

— Что вы... Почему вы меня лапаете? — Боже, как же позорно я пищу. Но горло, сжатое аллергическим спазмом, не дает нормальному звуку из меня выходить.

— Если бы я знал, что ты припадочная... — хмыкает нахал в форменном отельном жилете. Он с ним сросся, что ли? Пихает мне прямо в горло таблетку, как кошке, ей-богу. — Груня, воду неси.

— Я не... Вообще, я не ждала никого. И цветы... Не стоило тратиться.

Платье. Боже, дурацкое платье. Оно очень тонкое. И я снова на полу валяюсь. И...

— Вот, — детский голосок звенит в воздухе, как колокольчик. Малышка взмахивает ручками, споткнувшись об мою ногу. И вода... Вся выливается прямо на меня. Ооооо...

— Ыыыы, оооо, — как-то странно хмыкает спасатель. Ну, хоть руки свои от меня убирает. И боком, как краб, отползать начинает. Что это с ним.

— Ух ты. Уля, у тебя лифчик классный, — хихикает девочка. — С жабками? Ничо си. Я когда вырасту, у меня грудь вырастет, тоже такой хочу. И трусики, ага...

Как? О, черт меня подери. Вода. Мамочки. Платье меня облепило как салфетка мокрая и стало совсем бесполезным. Мне хочется заползти под чертов диван, и я даже пытаюсь это сделать. Идиотское белье я купила в магазине «все по пятьдесят рублей», со скидкой пятьдесят процентов. Ну, вы понимаете. И размер мой был, как на грех. Иначе я бы ни за что... Боже. Какой позор ужасный. И этот мужлан наглый... Он что? Он почему трясется? Он что? Он смеется?

— Вы... Ты... Я... — сдергиваю с дивана покрывало, заматываюсь в него, как патриций, и начинаю дышать наконец-то. — Я не приглашала вас в гости.

— А мы пришли, — икает проклятый мужлан. — Слушай, мы хотели отблагодарить тебя просто. И...

—Отблагодарили? Спасибо, не стоило затрудняться. Груша может приходить в любое время, — хмыкаю я. — Только она. И, пожалуйста, избавьте меня от сюрпризов. Кстати, вы опять бродите по номерам постояльцев вместо того, чтобы заниматься своими прямыми обязанностями. До свидания.

— Она нам подходит, — серьезно кивает головой малышка. Я смотрю на спасателя. Он не смеется больше. Взгляд, которым он меня прожигает, совсем не добрый или насмешливый. Он оценивающий. И еще...

Глава 5

Крылья успеха вырастают из мечты.

Этот лозунг я тоже прочитала в книге, если что. А если что? Не знаю у кого и откуда они вырастают, но у меня, кажется, даже не из спины, а существенно ниже. Зачем я вообще трачу деньги на макулатуру, которая никак меня не мотивирует? Наоборот... И отпуск этот — просто попытка сбежать из серой жизни. Мне надо спасать брата, няньчиться с ненавидящей меня снохой, которая ночей не спит, думает, как выселит меня с жилплощади, и стричь работяг-мужиков, пока не отвалятся руки, чтобы оплачивать коммуналку и тащить на своем горбу наследство папеньки.

— Я не подхожу. Никому. Забирайте ваш букет и уходите. Вы мешаете мне отдыхать. Я буду жаловаться. Такую телегу накатаю на вас, что шляетесь по номерам отдыхающих. Вылетите пробкой с работы, — на последнем слове я выдыхаюсь. Прям реально глотаю слово, давлюсь и закашливаюсь. — И лилии эти... Вы меня чуть не убили.

— Круг можно оставить? Или вы и фламинго не выносите? — хмыкает нахал. — Утят не было вашего...

— Вы хотели сказать моего размера? — ничего нового. Очередной приколист, считающий себя венцом творения.

— Я хотел сказать — вашего цвета. Были только синие. Синие утята выглядели странно, — он что? Смущается? Черт, снова я в дураках. — Я подумал, что розовый цвет лучше подойдет к вашей шапочке и свистку.

Нет, все-таки он смеется. Но как-то беззлобно и не обидно. И это бесит.

— Давай. Ну давай уже, — дергает за руку спасателя Груня. Странно как-то, что ее отец позволяет девочке вот так спокойно шастать по отелю с мужиком из обслуживающего персонала. Хотя Груня же говорила: ее богатенький папа никак не разберется в своей семье. И поэтому ему просто не до дочери. Вот так бывает: громадные деньги, а счастья нет. Обидно. Но еще больше обидно, что эти люди не ценят сокровище. Которое им бог дал. У них дочь, а они делят деньги. И используют малышку как инструмент.

— Слушай, ты давай не дави на меня, — хмыкает амбал. Он симпатичный. И ямочки у него на щеках трогательные. Просто... Просто я понимаю прекрасно, что ни к чему хорошему вот эти наши встречи «случайные» точно не приведут. Вообще ни к чему. Потому что я толстая и неуклюжая. А он... Загорелый мускулистый красавчик-мачо. Ну вот какие могут быть у нас точки соприкосновения? — Кто у нас тут взрослый? И вообще...

— Уж и не знаю, — морщит носик, усыпанный веснушками, Груня. И я не могу сдержать улыбку. Она такая смешная и трогательная. И она могла бы быть... Не думать, не думать, не думать. — Иногда мне кажется, что я. Ну...

— Что ну? — приподнимает шикарную бровь красавчик-спасатель.

— Ой, все самой. Уля, мы пришли, чтобы он тебя пригласил с нами поужинать. Вот. Вот так надо, видишь? Это не сложно, — хмурит бровки малышка. Смотрит на своего... Кто она там ему? Нянька? Телохранитель? Если второе, то фиговый он телохранитель. Но это же не мое дело. Правда?

— Ну так пусть он и приглашает, — ну вот зачем я? Все равно же откажусь. Ну какой ужин? Абсолютно глупая затея маленькой девочки, не знающей ни в чем отказа. Каприз балованного ребенка. Спасателю это страшно не интересно. И все это будет... Глупо и натужно, и вообще... — Знаете, мне вполне достаточно этого розового гуся.

— Фламинго, — скалит белоснежные зубы несносный мужик. Ну вот за что мне?

— Что?

— Этого гуся зовут фламинго. И я тебя приглашаю на ужин. Сегодня. В ресторане на крыше в десять.

— Ну, наконец-то. Взрослые вечно тупят. Все самой, все самой, — ворчит Груня. А спасатель смотрит на меня выжидающе. И... Черт, я снова в прозрачном платье. Проклятое покрывало, видно, выскользнуло из моих скрюченных пальцев, когда, интересно? И теперь валяется у моих ног уродливой кучей.

— Ты давай не наглей, — вздрагиваю. Он мне? А, нет, он переводит строгий взгляд на девочку.

— Я не ем после шести. И ресторан на крыше же не работает. Ну... Точнее...

— Уля. Ну соглашайся, пожалуйста. Будет круто, — канючит малышка. И у меня трещит что-то в душе. Я, конечно, пожалею, что согласилась. И, наверное, променада не выйдет, потому что ресторан на крыше закрыт для простых смертных, даже таких крутых, как остальные постояльцы этого пафосного рая. Потому что там харчевня для бога. А он тут один. И это точно не пляжный спасатель в форменной жилетке. И вряд ли всесильный папа Груни позволит дочери притащить в его замок обслугу и не пойми кого.

— Ну... Хорошо. Я приду. Только, пожалуйста, не нужно больше лилий. И арахис... У меня на него тоже аллергия. А форма одежды? — господи, ну что я несу? Какая форма одежды? Ресторан вряд ли доступен простому персоналу. Да и финансово... — И давайте не ресторан. Давайте что-то попроще. Можно поесть рыбы на пляжной аллее или бургеров. А еще...

— Круто, — перебивает мой лепет радостный вопль малышки. — Ура! Ура! Ура! Я тоже наряжусь. Надену платьюшко. Мне папа купил дешманское.

— Груня, прекрати, — хмурится мой галантный кавалер. — Насчет формы одежды... Любая. Только не это платье. Пожалуйста. Груша, пошли. Нельзя мешать отдыхающим отдыхать. Пошли.

Он тянет малышку к двери как-то слишком уж нервно и суетливо. Черт, платье же... Ооооо.

Розового гуся зовут фламинго. Мне нравится. Красивый надувной круг. И дорогой. Я такой видела в магазине, когда покупала павшего смертью храбрых утенка. А цветы он выкинул в окно. Выкинул такую красоту. Я валюсь в кресло, с трудом сдерживая слезы, от которых щиплет глаза и нос. И я пойду вечером на променад с красавчиком, похожая на оленя Рудольфа, потому что сосуды у меня так расположены, что, если нос покраснел, то будет таким еще дня два.

А я пойду?

А почему нет? Я же приехала на отдых. Почему не расслабиться? Почему я все время загоняю себя в какие-то рамки? Я надену новый костюм и пойду. И сумочку возьму. Которую мне Дашка дала напрокат, брендовую. Старой коллекции, правда, но это же ерунда. А надену босоножки на танкетке. И...

Вздрагиваю. Снова звонит телефон. И я ужасно не хочу отвечать. А еще... Еще мне нужно купить новую губнушку. С блеском. Вечерний вариант.

Не понимаю, что со мной происходит. Но в душе какая-то... Не тревога, нет. Нервная зудящая штука, которую никак не унять.

Глава 6

Если вы не знаете, куда идете, любая дорога приведет вас туда.

Любая дорога? Что ж, Джордж Харрисон наверняка был умным человеком и знал, что говорит. Вот только я чешу по этой дороге как-то уже очень долго, аж целых тридцать лет, и пока не пришла никуда.

Итак. Костюм легкий, брючный, из шелка. Он мне так нравился, а теперь кажется похожим на пижаму. И это ужасно прискорбно, если честно. Верчусь перед зеркалом, чувствую себя ужасно странно. Это не свидание же. Просто обычный ужин в знак благодарности за то, что я выполнила работу спасателя, и теперь его не выгонят с работы. Мне бы хватило надувного фламинго, вот не вру ни грамма. Кстати, он даже мне великоват, вот уж чудо-то.

Так, на шею бусы из муранского стекла с блошиного рынка. И что? Винтаж, между прочим. Тоже Дашка подсуропила, слава ей за это. На голову... На голову можно повязать косынку. И босоножки... Ужасно неудобные, но до чего же красивые.

Для кого я наряжаюсь? Для себя. Щеки заливает краснота. Я не умею врать даже себе.

Все. Готова.

Вздрагиваю от резкого стука в дверь. Боже. Пусть там не будет еще одного сюрприза. Так, мазок глянца по губам, улыбка, открываю дверь и...

— Вам кого? Что-то случилось? — лепечу я, рассматривая шикарного седовласого дядьку, одетого в ливрею и белоснежную сорочку. А еще перчатки у него на руках такие кипенно-белые, что у меня скручивает снежная болезнь. Ну или как там хворь называется у полярников, когда они начинают страдать слепотой?

— Ульяна Степановна, мне приказано сопроводить вас к господину Мореву, — дядька совсем не улыбается. Лицо каменное, как у робота. И за спиной его маячат два мордоворота, тех, что искали Груню в столовой.

— А что случилось? — глупо пищу я. Неужели эта стерва, мама Груни, нажаловалась на меня великому и ужасному миллиардеру и теперь я нерукопожатная и скорее всего меня казнят и выставят в холле отеля как напоминание о том, что каждый сверчок должен знать свой шесток? Ну это же я. Видно, папулины гены все-таки и во мне пробудились. Не просто же так я постоянно во что-то влипаю. — Слушайте. Я не могу. У меня через десять минут важная встреча. Очень важная. И я просто не могу на нее не прийти. Завтра могу вас и вашего хозяина внести в свой плотнейший график, а сейчас... В общем, я сама забегу, как освобожусь.

— Сожалею, но это невозможно. На территорию, куда вы приглашены, вход запрещен отдыхающим. Только в сопровождении и по приглашению. И вы правы, у вас встреча, которую невозможно перенести, — улыбается одними губами чертов холуй. — Ульяна Степановна, хозяин приказал мне доставить вас любым способом, если вы начнете фардыбачиться. Пожалуйста, не заставляйте меня...

— Фарды... что? — перебиваю я ливрейного. Вот прямо самый важный сейчас для меня вопрос — филологический. Срочно нужно узнать значение слова, ага.

— Колебаться, сопротивляться неизбежному, — поясняет дядька. Отдохнула. Блин. Почему я всегда лезу туда, куда меня не просят? Зачем?

— Я не одета для высшего общества, — уныло выдыхаю я, понимая, что сопротивляться-то глупо. Не дождется своей Дульсинеи храбрый спасатель с пляжа. Ха... Не судьба, хотя это с самого начала было ясно. Дохлый номер.

— Вы прекрасны, как майская роза, — ох, даже прихвостень миллиардерский издевается надо мной. Что ж... — Пойдемте, хозяин терпеть не может опозданий. Дверь можете не закрывать в номер. Горничные соберут ваши вещи.

Оооо, ну понятно. Аж от души отлегает. Не прижилась я в чужом мире. Посчитали все-таки самозванкой.

— Слушайте, я честно выиграла путевку. Правда. Это легко проверить, — тараторю я, шагая за седовласым лакеем, ну или кто он там. Слушаю тяжелые шаги охранников за спиной. Сказка про Золушку оказалась не очень-то и приятной. — Правда. Лимонад выпила, а под крышечкой путевка. Лимонад, кстати, фуфловый был. Я от него икала.

Ливрейный молча открывает передо мной дверь дорогущего лифта. Откуда я знаю, сколько стоит подъемник? Не знаю, но кабина, отделанная деревом, зеркалами, бархатом и пахнущая тяжелым парфюмом, буквально орет — я роскошна. Не садись на мой диван своим нищебродским задом.

И возношусь я молча. Ну, точнее, лифт нас возносит, судя по цифрам, горящим на табло, прямо под облака.

Я закрываю глаза, делаю шаг и...

— Ура! Уля! Ура, а ты говорил, она не придет. А она пришла, — звенит радостью детский голосок, отдается эхом отовсюду, и я открываю все-таки один глаз.

Помещение огромно. Окна от пола до потолка, за которыми лазурное море сливается с нависающим над ним, уже темнеющим небом. И чайки, парящие в этом шикарном полузакате, кажутся нарисованными.

Я собрана, холодна и готова защищаться. Я... снова вру. И костюм мой шикарный сейчас кажется мне дешевой тряпкой.

— Па, ну смотри. Она собиралась прийти. Видишь, нарядная какая. И бусики. Красивенные какие. Па, скажи, красивенные.

Малышка Груня скачет вокруг меня, как смешной маленький щеночек, даже повизгивает от радости. Платьице на ней совсем не миллиардерское, с собачками, нарисованными мультяшными. Явно болталось где-то рядом с моим нарядом. Странно все это. Странно и пугающе.

А вот папу девочки я не вижу, но точно знаю: он сидит вон в том огромном крутящемся кресле, обтянутом дорогой кожей. Спиной ко мне сидит, совсем неуважительно и хамски. И я как раз открываю рот, чтобы выразить свое возмущенное фи, когда кресло начинает медленно поворачиваться, как в фильме ужасов.

Глава 7

Неразумно бояться того, что неизбежно

Знаете что? Я думала, что выражение офонареть от неожиданности просто дурацкая метафора, не более того. Ха... Я как обычно ошиблась, заблуждалась и опрофанилась.

И выгляжу я сейчас абсолютно точно, как карикатура из журнала «Крокодил». Стою с выпученными глазами, только что челюсть рукой не придерживаю.

— Бусы и вправду — огонь, — хмыкает папа Груни. Смотрит на меня прищурившись.

Да нет, это же какой-то явный фарс. Ну не может же миллиардер бегать по отелю в рабочем жилете. И уж точно сам великий Морев не полез бы вытаскивать меня из воды и делать искусственное дыхание. Это очередной дурацкий розыгрыш, скорее всего организованный избалованной принцессой Аграфеной Моревой. Имя даже не принцессное, а царевненское какое-то у малышки.

— Спасибо, я старалась соответствовать, — боже, что я несу? Чему соответствовать? Или кому? — И весьма польщена, что вы разыграли такой шикарный вертеп, но... Вас же накажет хозяин. Не стоило так стараться меня поразить. Хватило бы рыбы на пляжной аллее и сладкой ваты. Ой, надо же, и у коллег своих подговорили, я аж испугалась в какой-то момент, — хихикаю я, рассматривая самоубийцу-спасателя, рискнувшего притащить меня в замок самого Морева. И костюм надел шикарный. Где взял только? Не хозяйскую же вещь напялил на себя. Господи, у парня из-за меня будет куча проблем. И абсолютно точно придумала всё Груня, радостно вертящаяся возле стола. — Я ценю. Но сейчас...

— Садись, — перебивает меня странный мужик. Мог бы не стараться пускать мне пыль в глаза. Я бы и прогулке рада была. — Ты любишь омаров?

— Я? — ну да, омары. Знать бы, какие они на вкус. Вот крабовые палочки да, тут бы я без раздумий ответила, что люблю. С рисом и огурцом... Котлеты из них еще вкусные. А если снежный краб... Рот наполняется слюной. — Не знаю, — отвечаю растерянно. Валюсь на шикарный стул на гнутых ножках. Костюм мой даже с этим стулом не пляшет. Слишком убогий. Кто-то сзади тут же придвигает этот кривоногий табурет. И ливрейный словно из воздуха появляется, ставит передо мной огромное блюдо, покрытое серебряным клошем.

— Значит, будешь пробовать, — хмыкает спасатель. Вот он меня зачем спас два раза? Чтобы посмотреть, как меня будут забивать камнями, когда явится настоящий хозяин этих хором? С самозванцами обычно разговор у всех короткий. — Карлыч, свободен, — машет рукой в край обнаглевший мужик. И ливрейный снимает тяжелую крышку с блюда, кланяется чуть не в пояс и исчезает.

А я смотрю на громадного рака, раскинувшегося на тарелке, и точно знаю, что такое есть я не умею. И скорее всего вся уделаюсь, как хавронья. И даже самозванец в шикарном костюме уже меня не так озадачивает.

— Слушайте, правда, я бы какой-нибудь рыбы мелкой поела прямо из кулька на лавочке. Я понимаю, Груня придумала все это, но...

— Я ничего не придумывала, — хихикает малышка. Платьице уже заляпала соком каким-то красным. И мордашка у нее вымазана тем же соком. И я машинально хватаю салфетку и стираю с подбородка девочки липкую жидкость, стараясь не смотреть, как глупый спасатель с пляжа выгибает бровь, молча наблюдая за моими действиями. — Просто попросила папу тебя к нам в гости позвать. Правда круть? Па, скажи же.

— Папа? — ошалело шепчу я.

— Точно так. Груня попросила меня пригласить вас в гости. Я был не против. У нас редко бывают... хм... гости. Омара можно есть руками, — черт, он улыбается. И от этой улыбки у меня ноги слабеют. Страшно-то как. Но как? Как вообще это все возможно? И костюм этот мой... Черт, колхоз сто лет без урожая. — В чем дело? Омар не нравится?

— Мне не нравится, что я выгляжу дурой, — тихо бурчу я. Но он слышит всё. Абсолютно точно слышит. — Вы меня ввели в заблуждение, обманули. Если бы я знала...

— Когда, позволь спросить? — отбрасывает церемонии страшный и ужасный миллиардер, про которого я слышала кучу всяких баек, и все они были совсем не про милого дяденьку.

— Мы уже на ты? — ну да, иногда меня несет по кочкам в минуты сильного душевного волнения. Как сейчас, короче.

— Ну, ты же меня во лжи уличила. Это страшно интимно, не считаешь? — в его глазах пляшут тысячи чертей. Интересно, если я заползу под стул на гнутых ножках, мне будет спокойнее? — Хотя, убей, не понимаю, когда я тебе соврал.

— Я думала, вы спасатель. Жилетка эта... С панталыку меня сбила. И если бы я знала... Я бы никогда в жизни не согласилась на...

— Свидание со мной?

— Я не хожу на свидания. Особенно с женатыми миллиардерами. И... Мне пора.

Вскакиваю со стула. Так резко, что этот кривоногий монстр падает с грохотом. Куда бежать?

— Сядь, не мельтеши, — хмыкает Морев. И я понимаю, как он стал тем, кем является. В его тоне столько приказной властности, что спорить совсем не хочется.

— Па, не пугай Улю. Снова ты похож на злого тролля. Уль, не бойся. Просто у папы работа такая. Нервная, ага. А так он хороший. Правда. И он меня любит. А еще... Не уходи, пожалуйста. А то я снова буду одна весь вечер. Правда...

Так на меня малышка смотрит. С такой мольбой. И она мне кажется такой сейчас... настоящей. У меня могла бы быть вот такая же маленькая куколка, если бы не...

— Хорошо, я останусь. Но только ради Груни, — вздыхаю я, усаживаясь на свое место. — Только не поняла, почему горничные должны мои вещи собрать.

— Потому что у меня к тебе есть предложение, — снова кривит губы папа Груни.

— Господин Морев, я не...

— Меня зовут Марк Романович. И меня не перебивают, — сейчас человек, сидящий передо мной, совсем не похож на милягу-спасателя. По телу толпой бегут мурашки.

— Придется подписывать кровью ваше предложение, надеюсь, — глупо хмыкаю я, хватаясь за клешню омара, словно она меня на плаву может удержать. Конечно же, брызги летят сразу мне на костюм. И я вижу ухмылку на губах чертова миллиардера.

— Я не питаюсь отдыхающими.

— А что такое? Холестерина боитесь хапнуть? — ну да. Я в своем репертуаре. Ну и пусть. Пусть он меня сейчас отсюда вышибет пинком. Вообще из отеля. Проклятая клешня. Дергаю ее сильнее. И...

Глава 8

Вот ваш первый чемодан, вот ваш второй чемодан, вот ваш мальчик Алешенька.

Отчего-то во время сильных нервных потрясений мне в голову всегда лезет какая-то идиотская чушь. Чаще всего пошлые анекдоты, которые любил до одури мой папуля и вставлял фразы из них и в дело, и не в дело.

Я смотрю на обмякшего на своем троне миллиардера и затылком чувствую, что меня точно сейчас будут бить.

— Это было круто, — скачет рядом с поверженным титаном маленькая девочка Груня. — У папы взгляд был такой удивленный, когда ты ему в лоб омаром треснула.

— Я случайно, — всхлипнув, склоняюсь к великому и ужасному Мореву, борясь с желанием взять клош и поднести к его приоткрытому рту. Ну а что, если запотеет серебро — значит, жив. Вот интересно: сколько могут дать за убийство богача омаром? Пожизненное. Не меньше. — Правда, не нарочно. Эта тварь очень скользкая. И...

— Надеюсь, это вы про омара, — стонет «убиенный». Господи, спасибо тебе, жив. А то я уж собралась идти на курсы шитья. На зоне, говорят, нужный навык.

— Чиво? — еще глупее я бы, конечно, могла выглядеть, если постараться.

— Тварью меня никто никогда не называл, — хмыкает Морев. Сейчас он очень похож на насмешливого спасателя с пляжа, а не на всесильного хозяина гостиничной империи.

— Па, у тебя такая шишара из лоба растет, — восхищение в голоске Груни такое неподдельное, надо же.

— Изо лба, надо говорить правильно, — выдыхаю я таким противным голосом менторским, что самой противно. — Ты же девочка.

— Ты тоже девочка, а когда папа вырубился, сказала плохое слово, — показывает мне язык малышка.

— И какое же слово вы сказали? — щурится Морев. Как там его зовут-то, прости господи, совсем из головы вылетело.

— Не помню. Слушайте. Не подхожу я вам. Пойду я, а?

— Для чего не подходишь? — в глазах Марка Романовича, о, точно, вспомнила, клубится мрак, из которого периодически выскакивают пляшущие черти.

— Ну, там... предложение то-сё. Я, в общем, завтра домой уезжаю все равно. У меня там работа очень важная. Да и семья меня заждалась. Короче...

— Нет у тебя никакой семьи, — скалит зубы чертов дьявол с шишкой во лбу. И я сдуваюсь сразу. Он не насмехается. Он бьет наотмашь правдой, от которой мне совсем гадко. — Брат-игрок, наделавший долгов, тебя пользует в хвост и в гриву. Невестка ненавидит и только и ждет, как бы тебя вышвырнуть из убогой хрущевки. После работы очень важной, на которой ты стрижешь всякий сброд, ты заходишь в магазин, покупаешь два пончика с розовой глазурью, на которые откладываешь с чаевых нищенских, и съедаешь их вечером у телевизора.

— Откуда вы...

— Ну, ты же не думаешь, что я доверю свою дочь не пойми кому. Кстати, ты уволена со вчерашнего дня из салона. У них нарисовались трудности с налоговой, — он спокоен, как удав, стряхивает с лацкана шикарного пиджака соус. А я стою, открыв рот, и честно жалею, что у меня всего один омар.

— Нарисовались или кто-то их нарисовал? — ну почему я не умею молчать? Какая разница, если он про меня выяснил всё, вплоть до пончиков этих чертовых.

— Это так важно, Ульяна Степановна Молодцова, тысяча девятьсот девяностого года рождения, уроженка города... ?

— Классно вы поработали. Очень лестно. Я горжусь тем, что так интересна такому снобу, как вы, но мне и вправду пора. Не стану злоупотреблять вашим гостеприимством. Чао-какао, аривидерчи, как там еще...

— Уль, не уходи. Папа же даже еще тебе не сказал, что мы придумали, — хмурится Груня. Она очень сейчас на отца похожа. Даже ручки на груди сложила крендельком так же. Интересно. Откуда у нее веснушки и волосы такого цвета. Мать-то ее брюнетка. Папуля тоже не поцелован солнцем. Он больше на скалу похож, ну или на айсберг в океане. А малышка просто солнышко. Рыжая, бесстыжая... Как я. Меня так в детстве дразнили.

— Грунь, я не хочу слушать, что вы там придумали, — вздыхаю я.

— Почему?

— Ну, потому что нельзя так, понимаешь? Нельзя оставлять людей без работы. Ладно я, но там же еще подруга моя работала в том салоне, и Жорик — хозяин в сущности очень неплохой. И людей сбродом нельзя назвать только потому, что вы с папой что-то придумали. Понимаешь?

— Нет, — смотрит на меня чистыми глазенками Груша. — Почему мне тебя нельзя, если я хочу?

— Потому что я человек, а не платье с собачками. Потому что у меня есть своя жизнь. Пусть она не фонтан, но брызги-то есть.

— А как же я? — вот прямо в душу меня колотит маленькая девочка этим вопросом и взглядом своим. — И ты даже не послушала, что папа тебе предложит. А если ты согласишься, то папа сделает так, чтобы твой салон открылся. Правда, пап?

— Ну, вы поняли, наверное, уже суть моего предложения, — хмыкает олигарх. К отказам он не привык, как я понимаю.

— Можете меня считать тупой, но нет, — я не знаю и вправду сути его предложения. Но мне от чего-то кажется, что надо соглашаться. Ради Груни. Она кажется мне очень несчастной и очень напоминает мне меня в детстве. Маленькой Уле тоже никто не объяснял, что хорошо, а что плохо. Наверное, поэтому я стала вот такой. Меня никто не научил жить. А эта девочка...

— Ты понравилась моей дочери. Это очень редкий случай. Но меня даже не это подкупило.

— А что?

— То, что я еще никогда не видел настолько безрассудных дам, бросающихся спасать незнакомого ребенка, невзирая на то, что сами при этом могут погибнуть. Кстати, моя дочь плавает как рыба. У нее разряд по плаванию. Да, вот в таком возрасте. Она плавает с рождения практически. Она просто так шутила на пляже. Понимаешь?

— Нет, — честно отвечаю я.

— У Груни проблемы с коммуникацией и поведенческие. Ее мать тяжело переносила беременность, была гипоксия плода, ребенок гиперактивный. Няньки от нас бегут, ломая каблуки. Мать девочкой не интересуется. Я часто в разъездах. Фактически мою дочь никто не воспитывает. Только охраняют. И...

— Что и?

— Она хочет тебя. А я исполняю все капризы моей единственной наследницы.

— Так это ваши проблемы, — ну вот зачем я упираюсь. Я ведь согласна почти. Эта малышка... она мне кажется знакомой. Почти родной. И я уже понимаю, что не могу её бросить. Словно нить какая-то нас с ней связывает непонятная. Нет объяснения. — И проблемы у Груни как раз из-за вашей позиции. У ребенка должны быть стоп-сигналы.

— Да. Но я могу решить твои проблемы. Все. Зарплату обговорим, но обещаю, что не разочарую. Тебе нужно только...

— Я согласна, — выпаливаю я, даже не дослушав последних слов Морева. Надо бы еще свои условия озвучить. Но... Я не умею этого делать. Ха.

— Ну и чудно. Жить вы будете...

Глава 9

О чудный новый мир!

— А вот тут у тебя кнопка вызова прислуги. И телефон, чтобы я могла тебе в любое время позвонить. Но я сиравно не буду звонить, — улыбается Груня от уха до уха.

Хоромы, по которым малышка проводит мне экскурсию, — просто какие-то ненормально огромные. А люстра... Ужасная люстра, в общем. Я аж содрогнулась, представив, как эту каскадную монстрятину мыть. И вид из панорамных окон такой, что дух захватывает. Безграничная лазурная синева, покрытая белыми пенными барашками. На Груну, впрочем, всё это великолепие не производит вообще никакого впечатления. А я стою, разинув рот, и мне кажется, что я каким-то образом провалилась в какую-то страну чудес, где вход стоит гораздо дешевле выхода.

— Почему? — выпадаю я наконец в реальность. Малышка суетится рядом, она слишком возбуждена. Гиперактивность, так сказал её папаша, который сам чересчур активно испарился после нашего с ним разговора.

Слава богу, дал мне время до утра, чтобы собраться с силами. А то бы я точно уже рехнулась и начала пускать слюни от того, как фердибобели выделывает моя жизнь.

Сейчас восемь утра. Восемь. А я не позавтракала, не выпила свой ритуальный кофе, да и проснулась не до конца, если честно.

— Что почему? — таращит ясные глазёнки девочка.

— Почему не будешь мне звонить?

— А чивой тебе звонить, если я буду приходить сразу? Моя комната напротив твоей. Прямо дверь в дверь. А я ночью, если страшно, с Лепольдом к тебе приду, и будем истории друг дружке рассказывать. Я в кино видала, что подружки так делают. А няньки — они не подружки у меня были. И папа их селил далеко, где прислуга. Но я ему сказала, что ты будешь тут жить. Это мамина комната. Ну, была мамина. Ей тут не нравилось. Она говорила, что тоска смертная и что у неё начнётся депрессия вот от этой постоянной синей жо... Ну, мама там плохое слово говорила. А потом она уехала, и папа велел всё тут выкинуть и по-новой отремонтировать. А ещё...

— Отремонтировать, Груня, — боже мой. Куда я попала? Мне же не место тут. — Слушай, а ты умывалась уже?

— Я? — в голосе малышки столько удивления, надо же. — Я умывалась? Уль, ты чо? Ты меня должна умыть.

— Ничего подобного. Ты уже взрослая. А взрослые сами чистят зубы. Ты хоть раз видела, чтобы твоему папе кто-то чистил зубы? — я оглядываюсь по сторонам в поисках кресла. Очень хочется сесть. Ощущение, что я углей вагон разгрузила, а не переехала в поднебесье.

— Нет, но один раз я видела, как какая-то тётенька делала папе массаж. Ну, не видела, подслушала просто. А потом меня Карлыч прогнал. И я не успела подсмотреть. Вот. А ещё...

Так, нужно взять себя в руки. Я нужна этой девочке, у которой есть всё, но нет самого главного. Ей нужны забота, тепло и воспитание. Как, впрочем, и её зажравшемуся отцу. Я про воспитание, если что. Заботу и тепло он и сам, судя по рассказам малышки, находит замечательно.

— Так, давай умываться, беги. Потом пойдем завтракать и гулять.

— Чиво? Гулять? Правда? А куда? На пляж? Там скучно. Вообще везде тут в этом отеле скучно, — вздыхает Груня.

— Значит, пойдем туда, где не скучно, — хмыкаю я. Этот сноб Марк Романович нанял меня, чтобы его дочь была счастливой? Значит, так и будет. Получите. Распишитесь. — Рядом есть прекрасный парк с каруселями.

— Это же надо водителя вызывать тогда, — загорается глазёнками ребёнок. Боже. Она живёт в каком-то пузыре вакуумном. Как она может быть счастлива? Ребёнка мало родить, его нужно любить. ЛЮБИТЬ. А не быть бесчувственным чурбаном.

— Мы поедем на автобусе, чай не графья, — ну да, я рою себе могилу. Причём с таким завидным упорством, что мне бы охотники за призраками из сериала позавидовали. — А теперь быстро умываться и есть. У нас сегодня очень много дел.

Я смотрю, как Груня бежит в сторону выхода из моих апартаментов. Реально бежит, словно боится, что я передумаю и заберу все свои обещания назад. Ха... Если мне велели сделать ребёнка счастливой, предложив зарплату, как у нефтяника, я переверну этот отель вверх дном. Сам виноват, Марк Романович. Я очень ответственная дама, ага.

Груня появляется через десять минут, и я от неожиданности и опупения даже не сразу нахожусь, что сказать.

— Как я тебе? — интересуется малышка.

— Ну, шик, конечно, — вот честно, ни слова не правды. Шик ещё какой. На девочке бриллиантовое колье, корона тоже определённо не из стекла, и костюмчик «Шанель» из детской линии с шортами, вымазанный зубной пастой от воротника до самого пуза. Я тоже вот так наряжалась в детстве. Маме моей некогда было учить маленькую Улю вкусу и уместности красотищи. Она или следила за папой, или предавалась своим любимым вредным привычкам. — Но, знаешь, думаю, в парке такой шикарный лук не заценят. Завидовать будут. Давай платье с собачками наденем, а?

— А мама говорит, что в свет надо выходить при полном параде, — хмурится Груня. — А то люди подумают, что мы нищеброды.

— А тебе не плевать, что о тебе подумают люди? — спрашиваю я. Смотрю, как на личике девочки появляется выражение задумчивости. Всего на секунду, потом его затмевает улыбка.

— Правда? Можно в платье? И в резиновых сандалиях? Я вчера видела такие офигенские в ларьке, когда от папы сбежала. Ты мне купишь? Крутяк. А ещё...

Я вздрагиваю от странного гудка, раздающегося из чертового селектора, висящего на стене. Ну того, что с кнопкой вызова прислуги.

— Завтракать зовут, — машет ручкой Груня. — Пойдём.

— Папа будет нас ругать за опоздание? — спрашиваю я. Правила этого дома мне совсем неизвестны. Не хотелось бы получить по моей дурацкой резиновой шапке в первый же день службы.

— Папа? Папа со мной не завтракает. Он внизу сейчас. Ему нравится кушать в ресторане. А мама говорила, что это плебейская привычка. А папа говорил, что в том Задрипанске, откуда он её вытащил, всё же голубая кровь. Уль, а бывает голубая кровь?

Я молчу. Нет. Ну это же надо? Ребёнок один ест, а он... Я объясню этому мерзкому противному гаду, что нельзя оставлять ребёнка одного. Что завтракать нужно с дочерью. Я...

— Пойдём, — беру за руку девочку.

— Ну его. Там опять какая-нибудь гадость. Фуагра с яйцом бенедикт и сок кисляцкий. Буэ, — морщится Груня. — Я не люблю. А повар говорит, что это изысканно и полезно.

— Мы пойдём в ресторан, где завтракает папа, — улыбаюсь я. — И знаешь, маленькие девочки должны есть то, что им нравится. И кашу.

— Кашу?

— Ну да. А ещё маленькие девочки должны уметь мечтать? Ты умеешь?

— Папа говорит, что мы никому ничего не должны. А мечтают те, у кого ничего нет. Вот.

— Ну и зря. Мечтать очень полезно, — да уж, воспитание тут, конечно, просто аллес. Сделали из ребёнка робота. — Вот есть у тебя что-то, чего ты хочешь больше всего на свете?

— Попугая, — не задумываясь отвечает Груня. — Большого. Чтобы я как пиратка была. И чтобы он кричал: «пиастры, пиастры». Но у меня его не букдет. Потому что папа сказал, что только через его труп.

Ну что ж... Сам напросился.

Глава 10

Вторая котлета в подарок

— Это что еще такое? — в голосе Морева удивленное раздражение. Он снова в этом жилете своем, который ему, кстати, весьма идет. Больше чем костюм, угвазданный масляным соусом от омара. А с посиневшей шишкой во лбу, так вообще... Он смотрит на дурацкий пакет с логотипом дешевого супермаркета, который я нашла в своем чемодане, как на бомбу с часовым механизмом. Хотя нет, на нее не смотрят с таким брезгливым отвращением. На меня Морев переводит взгляд и смотрит примерно как на дешманскую торбу.

— Папа, это тебе завтрак, ага. Уля сказала, что нельзя оставлять тебя без гурманских «диколитесов», — радостно выпаливает Груня, жадно оглядывая стол отца, на котором исходит паром тарелка с овсяной кашей, лежат ломтики хлеба, оплывающие маслом и не очень дорогим сыром, увенчанные розовыми, полупрозрачными слайсами слезливой ветчины. Ну чистейший плебс. Олигарх завтракает с обслуживающим персоналом отеля. Снизошел с небес на землю, чтобы поддержать корпоративный дух.

— Садись, Груня, — без зазрения совести говорю я, придвигая стул. — Марк Романович, давайте меняться. Груне кашу и бутеры, а вам вот...

Выкладываю перед олигархом, который сейчас играет желваками так, что мне кажется, я слышу зубовный скрежет, контейнеры с шикарным завтраком Груни. Виниры у него качественные. Скрипят как настоящая кость, а не фаянс.

— Что вы устроили за фарс? — приподнимает бровь фальшивый спасатель, когда я сую ему в руку позолоченную вилку, украшенную вензелями. — Какого черта, Ульяна, вы...

— Вкуснища, — восторженно перебивает отца малышка. Блаженно щурится, жуя нестатусный бутерброд. Тянется за вторым. Мордашка у Груни блестит от масла и удовольствия. — Уль, а там чего? Каша? Оооо, она с ягодками. Пап, я ее съем.

Это не вопрос. Морев молчит. Прожигает меня взглядом. Будь я менее натренирована в ненависти снохи моей и схватках с клиентами, уже бы осыпалась прахом к ножкам столовского столика. На нас, кажется, смотрит весь обслуживающий персонал отеля. Кажется, весь персонал замер с вилками в руках. А и плевать.

— Конечно. Деточка, кушай кашу, — отнимаю тарелку у Марка Романовича, который, кажется, вот-вот взорвется. Придвигаю малышке. — А вам, папа, вот. Налетайте, что же вы? Что тут у нас? Ах да, сегодня у вашей дочери на завтрак был омлет с трюфелем и спаржей. Так... Тут у нас что? Горгонзола, что ли? Точно, горгонзола с грушей.

— Она воняет носками, — чавкает Груня. Господи, девочка не видела нормальной еды. Это же все неправильно? Я ведь права?

— Носками, точно. Дальше... Ах да, вот самый смак. Мусс из каплуна с соусом из смородины, — зачерпываю странную массу ложкой. Похожую... А не буду я вам говорить, на что она похожа. Чтобы аппетит не портить. — Ну же, открывайте ротик. За маму ложечку...

Морева аж подбрасывает на стуле. Он вскакивает, хватает меня за локоть и тащит к выходу из столовой.

— Всем есть. Через пять минут чтоб все были на рабочих местах, — как горный лев рычит он так, что аж графины на столиках звенят, как в поезде.

Страшно мне, капец. Но я ведь должна сделать малышку счастливой? Меня ведь для этого и нанял этот ужасный громадный рассерженный монстр в униформенной жилетке? Я не права, конечно. И меня словно черт дергает за ниточки, когда я вывожу из себя этого самоуверенного хозяина жизни. Но...

— Бить будете, дяденька? — пищу я. Шутка капец глупая, но у меня всегда так. Когда страшно, я фонтанирую идиотизмом.

— Была охота руки об тебя марать, — кривит губы Морев. Он вроде улыбается, но ощущение, что сейчас откусит мне голову.

— Ну, положа руку на сердце, я ведь права, — ну зачем? Ну вот почему мне не промолчать. Извинилась бы сейчас и все. Но я усиленно рою себе могилу позолоченной ложкой. Которую так и держу в сведенных судорогой пальцах.

— Я всегда тут прав, запомни это раз и навсегда, — он говорит ровно, и меня это жутко бесит. Тоже мне, царь и бог. — Моя дочь получает все самое лучшее. Ест самые качественные продукты. И...

— И она несчастлива. Что смотрите? Она хочет каши. Каши. И попугая она хочет, и вы...

— Только через мой труп, — он снова рычит? Надо же. Неужели сильный и всемогущий боится птиц? Судя по нервному подергиванию кадыка, я недалека от истины.

— Вы меня только соблазняете. Обещаете все такие прелести. Аж прямо вводите меня в искушение, — хмыкаю я нервно. Ну нервно, да. Потому что Морев сейчас совсем не выглядит душкой.

— Только попробуй притащить в мой дом пернатую голосящую тварь с огромным клювом. Вылетишь вместе с ней в окно пентхауса. Уяснила? А теперь иди к моей дочери. Ты ее оставила одну, за это штраф.

— Вы боитесь птичку? — хихикаю я. Боже. Штраф? Да пусть он мне даст пинка под зад, я буду ужасно счастлива. Вот только Груня... Как же она без меня?

— Бесишь, — плюет огнем Марк Романович.

— Ладно. Раз боитесь... Но тогда Груня завтракает нормально. Как ребенок. И...

— Я не понял, ты со мной торгуешься, что ли? — в глазах олигарха ужасное удивление. Офонарение даже. — Ты? Со мной?

— Так я не поняла, по рукам, что ли?

— Пошла вон...

Он все-таки срывается на крик. И я понимаю, что пора уносить ноги. Кстати, интересный факт. Обычно я быстрее вывожу людей из себя. Мужик-то просто скала.

Вбегаю обратно в столовую, аж волосы назад. Боже. Такие стрессы. Мне срочно нужна тарелка каши с ягодками и два бутерброда. Нет, три.