Kitobni o'qish: «Симуляции Часть 1»

Кабинет Рит

Гул реакторов доносился откуда-то из глубин корабля — далёкий, приглушённый, но постоянный, как сердцебиение. В кабинете Рит было тесно от техники: старые мониторы, блоки данных, разобранные панели управления. Вад сидел на полу, разложив инструменты вокруг себя, и ковырялся в очередном процессоре.

Рит стояла у стола, смотрела на его склонённую голову и не могла заставить себя произнести слова, которые крутились в голове.

— Всё, — Вад поднялся, отряхнул руки. — Должно работать ещё месяц, может, два. Потом опять придётся менять.

Она не ответила. Взгляд её скользнул к фотографии на столе — единственной личной вещи в этом кабинете, заваленном техникой. Мать смотрела на неё со снимка спокойно, почти отстранённо.

— Что? — Вад уловил её молчание, посмотрел внимательнее.

Рит провела пальцем по краю стола. Металл был холодным, гладким.

— Останься ещё, — тихо сказала она.

— Рит... — в его голосе прозвучала та же грусть, что всегда звучала при прощании. — Мне через час на смену.

— Я знаю.

Он шагнул к ней, взял за руку. Она сжала его пальцы — крепко, слишком крепко.

— Эй, — Вад наклонил голову, пытаясь поймать её взгляд. — Что случилось?

Она снова посмотрела на фотографию. Мать. Которую она почти не помнила. О которой отец никогда не говорил.

— Я беременна.

Тишина. Где-то далеко лязгнула переборка. Гул реактора стал громче — или ей только показалось.

Вад медленно разжал её руку, отступил на шаг. Лицо его застыло.

— Это... — он замолчал, провёл ладонью по лицу. — Как?

— Я не знаю.

— Это невозможно, Рит. Ты же знаешь, что это невозможно.

— Я знаю, — голос её дрогнул. — Но это так.

Он смотрел на неё, и она видела, как в его глазах проносится всё: шок, непонимание, страх. Потом что-то ещё — что-то похожее на надежду, но сразу задавленное реальностью.

— Ты уверена?

Она кивнула.

Вад снова шагнул к ней, взял за плечи. Его руки дрожали.

— Что мы будем делать?

— Не знаю.

— Рит, — он притянул её ближе, уткнулся лбом в её лоб. — Такого никогда не было. Мы не знаем никого, кто...

— Я знаю.

— Они заставят тебя... — он не договорил, но она и так всё поняла.

Принудительное прерывание. Изоляция. Может быть, что-то хуже.

— Мне нужно поговорить с отцом, — прошептала Рит.

Вад отстранился, посмотрел на неё так, будто она предложила открыть шлюз в космос.

— С Дино? Ты... Рит, он же...

— Я знаю, кто он. Он мой отец.

— Он Главный. Он не будет слушать. Он не сможет ничего сделать, даже если захочет. Законы...

— А что ещё нам делать? — голос её сорвался. — Ты думаешь, я не понимаю? Я понимаю. Но выбора нет.

Вад молчал. Его челюсть напряглась — она видела, как он сжимает зубы, пытаясь удержать эмоции.

— Я хочу оставить ребёнка, — сказала Рит совсем тихо.

— Рит...

— Я хочу. Я знаю, что это безумие. Я знаю, что это невозможно. Но я хочу.

Он смотрел на неё долго, потом медленно кивнул.

— Тогда мы поговорим с ним.

— Вад, он тебя не будет слушать. Только меня. Я должна пойти одна.

— Нет.

— Вад...

— Нет, — он сжал её руки. — Это моя ответственность тоже. Я не отправлю тебя к нему одну.

Рит закрыла глаза. Она знала, чем это закончится. Знала, что отец скажет. Знала, что никакой надежды нет. Но когда она открыла глаза и увидела лицо Вада — решительное, напуганное, любящее — в груди что-то дрогнуло.

— Хорошо, — прошептала она. — Вместе.

Он притянул её к себе, обнял крепко. Она чувствовала, как бьётся его сердце — быстро, неровно. Почти так же быстро, как её собственное.

Где-то в недрах корабля что-то лязгнуло, зашипело. Старая машина продолжала свой путь сквозь бесконечную пустоту, неся в себе десять тысяч жизней, связанных правилами, законами и страхом.

А в маленьком тесном кабинете двое молодых людей держались друг за друга, зная, что их мир вот-вот рухнет.

Три улицы

Корабль висел в пустоте — огромный, вытянутый, изъеденный временем. Целую вечность он летел сквозь космос, из ниоткуда в никуда. Память о начале пути давно стёрлась, цель растворилась в поколениях. Остался только сам путь — бесконечный, монотонный.

Массивный корпус покрывали следы микрометеоритов, старые заплаты, потускневшая краска с выцветшими опознавательными знаками, смысл которых уже никто не помнил. В центре три огромных кольца медленно вращались вокруг оси, создавая иллюзию гравитации.

В задней части корабля светились двигатели — мощные, работающие на атомном реакторе. Синеватое свечение пульсировало в такт работе реактора, выбрасывая слабые потоки ионизированной плазмы в пустоту. Навигационные огни мигали на корпусе — красные, зелёные, белые — бессмысленные маяки в океане тьмы, где не было никого, кто мог бы их увидеть.

Корабль летел. Летел всегда. Летел вечно.

Вад вышел из Архива и остановился, прищурившись на яркий искусственный свет. Третья улица просыпалась неспешно — здесь даже утро было размеренным и чистым. Широкие пространства между зданиями, ухоженные фасады, редкие прохожие в строгих костюмах.

Он машинально потрогал пропуск в кармане комбинезона. Голубая ткань выделялась здесь — цвет реакторного отдела, рабочий цвет среди административной серости.

Беременна.

Слово застряло в голове, как осколок. Невозможное слово.

Он шёл, не замечая дороги, мимо здания Суда — массивного, с колоннами, построенного так, будто они не на корабле, а где-то на настоящей планете. Мимо Прокуратуры. Мимо редких охранников у входов.

Впереди возвышалось здание Главного управляющего — самое величественное на всей улице. Высокое, строгое, с широкими ступенями у входа. На верхнем этаже горел свет. В окне виднелся силуэт — неподвижный, прямой.

Дино.

Вад замедлил шаг, не отрывая взгляда от окна.

Скоро мне туда.

Он попытался представить этот разговор. Дино за своим столом, холодный, непроницаемый. Рит рядом, бледная, напряжённая. И он сам — пытающийся что-то объяснить, что-то доказать человеку, для которого законы важнее всего.

Что я ему скажу? Что мы её любим? Что хотим оставить ребёнка?

Он представил лицо Дино, услышавшего эти слова.

Холод прошёл по спине.

Вад отвёл взгляд и ускорил шаг. Не сейчас. Сейчас он не мог об этом думать.

Переход на Вторую улицу обозначался массивными воротами и двумя рядами полицейских в форме. Вад подошёл, не замедляя шага.

— Пропуск, — бросил охранник.

Вад не услышал. Смотрел куда-то сквозь него, в пустоту.

— Пропуск! — резче.

Он встрепенулся, полез в карман, протянул карточку. Охранник просканировал, посмотрел на экран, кивнул. Ворота с шипением разъехались.

Вторая улица встретила его потоком спешащих людей. Здесь было тише, чем на Первой, но суетливее, чем на Третьей. Чиновники торопились в свои отделы, медсёстры — в госпиталь, клерки — в бесконечные конторы, где решались судьбы пропусков, назначений, квот.

Здания здесь были функциональными — серые блоки с табличками на входах. "Управление распределения ресурсов". "Генетический совет". "Роддом 1".

Вад ускорил шаг. Не хотел смотреть на вывеску роддома.

Прошёл мимо нового жилого комплекса — чистого, с широкими окнами и ухоженным фасадом. Третий этаж, квартира 304. Три комнаты, просторные, с высокими потолками. Ему выделили её два месяца назад, когда он стал заместителем главного инженера.

Он так и не переехал.

Ключи лежали в ящике стола, на Первой улице. В тесной комнатке с облупившимися стенами, где за стеной кашляли соседи, а из окна было видно выцветшие фасады домов.

Я там вырос. Я там живу. Это мой дом.

Здесь, на Второй, всё было правильно, чисто, удобно. Но чужое.

Они заставят её.

У второго блокпоста очередь была больше. Люди с Первой улицы — в потёртой одежде, с измождёнными лицами — толпились у ворот, размахивая бумажными пропусками. Охранники проверяли каждого долго, придирчиво.

Вад протянул свой пропуск, прошёл без задержки. И тут услышал плач.

Женщина стояла на коленях перед охранником, придерживая ребёнка. Мальчик лет пяти еле держался на ногах, привалившись к её плечу. Лицо его было бледным, почти серым, губы — синеватыми. Он дышал тяжело, с хрипом, глаза закрыты.

— Пожалуйста, — всхлипывала женщина. — Видите, какой он? Ему нужен врач. Пожалуйста!

— Нет пропуска — нет прохода, — охранник смотрел поверх её головы, безразличный. — Отойдите от ворот.

— Но он умирает!

— Получите пропуск на Первой улице. Отойдите.

Мальчик застонал тихо, ноги его подкосились. Женщина поймала его, прижала к себе, зарыдала.

Вад замер. В двадцати метрах от блокпоста стояла группа людей — смотрели на женщину с тревогой и злостью. Родственники. Друзья.

Он шагнул к женщине, протянул руку.

— Вставайте.

Она подняла на него заплаканное лицо, всхлипнула и взяла его руку. Он помог ей подняться, осторожно подхватил мальчика под мышки — ребёнок был лёгким, почти невесомым, горел как печка. Вад взял его маленькую ладошку в свою.

— Идёмте.

Повёл их к группе людей. Те смотрели на него с недоверием — голубой комбинезон, пропуск высокого уровня. Один из них, пожилой мужчина с седой бородой, шагнул вперёд и осторожно принял ребёнка из рук Вада.

— Спасибо, — бросил он сухо, не глядя Ваду в глаза.

— Вечером приходите на Третью, — тихо сказал Вад. — К зданию Управления здравоохранения. Я попрошу кого-нибудь выписать временный пропуск.

Женщина всхлипнула, кивнула. Остальные молчали, их лица были жёсткими, закрытыми.

Вад развернулся и пошёл дальше.

За спиной послышался шёпот — злой, недовольный. Он не разобрал слов, но интонация была ясна.

Для них я тоже враг.

Первая улица обрушилась на него шумом, светом, запахами. Здесь жизнь кипела даже ранним утром — открывались лавки, хозяева выставляли товар, кто-то тащил ящики с запчастями, кто-то развешивал бельё между фасадами домов.

Дома были разноцветными — когда-то. Теперь краска облупилась, выцвела, смешалась с серостью металла. Но всё равно здесь было ярче, живее, чем на других улицах.

Вад шёл по знакомой дороге, мимо кафе, где пахло синтетическим кофе, мимо мастерской, где старик Гренн чинил всё — от обуви до компьютеров. Мимо парикмахерской с мигающей вывеской.

— Вад! — окликнули его.

Он обернулся. Женщина лет сорока, в фартуке, махала ему из дверей маленького магазина.

— Она опять не работает! — крикнула она.

— Вечером забегу, Лин, — ответил он, улыбнувшись натянуто.

Она кивнула, скрылась внутри.

Дальше по улице, у облупившейся стены, стояли двое парней — лет двадцати, может, чуть больше. Шептались о чём-то, наклонив головы друг к другу. Один протянул второму что-то маленькое, зажатое в кулаке. Второй взял, сунул в карман — и тут заметил Вада.

Глаза его расширились. Он резко натянул капюшон на лицо и метнулся между домами, исчезая в узком проходе. Первый замер, сунул руки в карманы, отвернулся к стене.

Вад притормозил.

Странно.

Он знал почти всех на этой улице — вырос здесь, ходил по этим переулкам с детства. Но таких... таких он раньше не видел. Не людей — а такое поведение. Такой страх.

Что-то менялось.

Что-то висело в воздухе — незримое, тревожное. Он чувствовал это уже несколько недель, но не мог понять, что именно.

Вад посмотрел им вслед ещё мгновение, потом пошёл дальше. Сейчас у него не было сил думать ни о чём, кроме Рит.

Он свернул к своему дому — пятиэтажному блоку с выцветшей жёлтой краской. Поднялся по лестнице на третий этаж. Коридор был длинным, узким, с десятком дверей по обеим сторонам. Из-за некоторых доносились стоны, кашель, чей-то хриплый голос.

Вад достал ключ, открыл свою дверь и шагнул внутрь.

Комната была маленькой — кровать, стол, стул, узкий шкаф. На столе — разобранные платы, инструменты, запчасти. На стене — старая фотография: он, ещё подростком, с отцом. Отец улыбался.

Вад закрыл дверь, прислонился к ней спиной и закрыл глаза.

Беременна.

Что они будут делать?

Что он будет делать?

За стеной кто-то закашлялся — долго, мучительно. Потом стихло.

Вад открыл глаза, посмотрел на свои руки. Руки, которые чинили реакторы, держали инструменты, держали Рит.

Руки, которые ничего не могли изменить.

Он медленно опустился на кровать и уставился в потолок.

Где-то далеко, в глубине корабля, гудел реактор — ровно, монотонно, вечно.

Кабинет Главного управляющего

— Ева, — Дино не отрывал взгляда от окна. — Покажи ещё раз.

— С какого момента? — голос был мягким, почти заботливым. Женский, приятный. Словно старый друг, который всегда рядом.

— С того, как он поднялся.

Дино не произнёс имени. Не мог. Даже мысленно это имя вызывало что-то тёмное, иррациональное — ненависть, которую он не мог сдержать, хотя понимал, что причин для неё нет.

Тишина. Потом тихий щелчок, и за спиной Дино ожил большой экран, встроенный в стену напротив окна. Он обернулся.

Кабинет был огромным. Массивный стол из натурального дерева — единственный в своём роде на всём корабле — стоял в центре, окружённый креслами для совещаний. Перпендикулярно ему — рабочий стол Дино, меньше, строже. У стены — диваны и кресла для неформальных встреч, которых почти не бывало. Одно огромное окно занимало половину стены, тяжёлые портьеры были раздвинуты неполностью, пропуская утренний искусственный свет.

На рабочем столе, среди аккуратно разложенных документов и планшетов, стояла фотография. Женщина смотрела в камеру спокойно, почти отстранённо.

Терри.

Дино шагнул к столу, остановился перед экраном. На нём — кабинет Рит в Архиве. Камера под потолком, угол чуть сверху. Молодой человек в голубом комбинезоне поднимался с пола, отряхивал руки. Рит стояла у стола, смотрела на него.

Дино смотрел неподвижно. Лицо его было каменным. Но внутри что-то сжималось — болезненно, неприятно — когда он видел, как тот смотрит на Рит.

Рит молчала. Потом её взгляд скользнул к фотографии на столе. Той самой. Точно такой же, как у него.

— Останься ещё.

Голос её был тихим. Почти умоляющим.

Дино сжал челюсти.

Сцена продолжалась. Он шагал к ней, брал за руку. Рит сжимала его пальцы — крепко, слишком крепко. Дино видел это даже через камеру. Видел, как его дочь смотрит на этого человека. Видел любовь.

И ненавидел её. Ненавидел себя за эту ненависть.

— Что случилось?

Пауза. Рит снова смотрела на фотографию. На Терри.

— Я беременна.

Дино замер.

Молодой человек отступал на шаг, лицо его застывало. Слова сыпались дальше — быстрые, напряжённые, отчаянные. Но Дино уже не слышал. В ушах стоял только один голос — голос Рит.

Я беременна.

Невозможно.

Он медленно обернулся к окну. Внизу, далеко, Третья улица просыпалась. Редкие фигуры в строгих костюмах, широкие чистые пространства. Всё правильно. Всё под контролем.

Всё рушилось.

— Ева, — сказал он тихо. — Останови.

Экран погас.

Тишина.

Дино подошёл к окну, упёрся ладонями в холодный металл подоконника. За стеклом — структура корабля, улицы, жизни, которые он держал вместе силой воли и законов.

Беременна.

Как?

Операция в десять лет. Все проходят. Все. Это закон. Основа выживания.

Рит тоже прошла.

Должна была пройти.

— Ева, — голос его был ровным, холодным. — Медицинские записи Рит. Операция в десять лет. Подтверждение.

— Операция проведена в срок, — ответила Ева мягко. — Хирург Малек Тенн. Статус: успешно завершена. Все записи в порядке.

Дино выдохнул. Медленно. Глубоко.

Она прошла операцию. Всё правильно. Всё по закону.

Он повторял это про себя, как мантру. Пытался поверить. Пытался забыть то, что знал.

Но память была упрямой.

Двадцать лет назад. Рит, совсем ребёнок, перед операцией. Её большие глаза, полные страха. Терри уже не было — умерла тридцать лет назад, при родах. Остался только он. И решение, которое нужно было принять.

Подтверждаете операцию?

Ева спросила тогда. Нейтрально. Без эмоций.

И он...

Дино закрыл глаза. Сжал пальцы на подоконнике.

Он сказал «нет».

Сказал Еве удалить запись об операции. Сфабриковать отчёт хирурга. Внести в журнал технический сбой.

Это было нарушение закона.

Закон — это он.

И он нарушил его. Ради дочери. Ради памяти Терри.

Потому что не мог. Просто не мог отправить Рит на ту же...

Он оборвал мысль. Не сейчас. Не об этом.

Запись операции удалена. Отчёт сфабрикован. Всё правильно.

Он старался забыть. Годами старался. Убедить себя, что так всё и было. Но теперь Рит беременна. И всё рушилось.

— Дино, — голос Евы прервал его мысли. — Доклад министра здравоохранения. Вы назначили на восемь ноль-ноль.