Kitobni o'qish: «Остановиться, оглянуться… (Поэтический дневник). Том 2»
Моей родной Валечке с любовью
© И.Л. Ицков, 2022
© В.М. Эйдинова, обложка, 2022
ISBN 978-5-7164-1179-1
Вместо предисловия
Хотел сохранить в двухтомнике то, чем была богата наша жизнь. Иногда удавалось жить высоким штилем. Да, это был театр, музеи, путешествия, любовь к своим близким, письма, встречи, долгие разговоры, попытки радоваться мелочам и деталям. Попытки ворваться в осеннее утро, ощутить тепло дня, приблизиться к вечеру, к его тайне, ощутить ночь, разгадать её сны – просто жить.
В прошлом веке особенно нас сопровождало тепло и надежда. Надеяться – значит верить. Верить – значит идти дальше. Идти дальше – это значит учиться. Всегда, в любом возрасте. Но, чтобы идти дальше, нужно остановиться, оглянуться…
«Постскриптум бокала допитого…»
Постскриптум бокала допитого —
Приятно его послевкусие,
И горной тропинки открытие,
И близкого друга присутствие.
Стены монастырской оказия
И бёховской церкви видение,
И эхо недолгого праздника,
И чудо его повторения.
Постскриптум начала далёкого
К Свеаборгу ниточкой тянется;
Напутствие штиля высокого
Волной штормовою останется.
А за перевалами – Грузия,
На новые встречи напросится;
Нечаемых дней послевкусие
Из юности нашей доносится.
Сегодня всё тише и благостней
Шаги совпадают с молитвою.
И осень под окнами властвует.
Постскриптум бокала допитого. 2015
•••
В иностранной литературе печатаются вновь найденные письма Ивана Тургенева к Полине Виардо. Письма – часть моей книги. Письма о любви, о преданности, о высоком чувстве через всю жизнь. Об этом второй том.
Понедельник, 24 июня 1850. Париж.
9 часов вечера. Итак, это последний мой вечер в Париже, милая и добрая м-м Виардо. Завтра в это время я буду уже на пути в Берлин. Не стану говорить Вам о моем отчаянии, о моей грусти: Вы и так можете их себе представить, а мои слова только бы огорчили Вас ещё больше. Всего себя я могу выразить в одном слове: прощайте. Я оглядываюсь вокруг, перебираю мои воспоминания, вплоть до самых незначительных, – рассказывают, что эмигранты, уезжая в Америку, собирают весь свой скромный скарб, так и я увожу с собою, как сокровище, все свои воспоминания. Если Вы, в свою очередь, пообещаете вспоминать обо мне – я, кажется, легче перенесу разлуку – с меньшей тяжестью на сердце. Когда Вы вернётесь в Куртавнель, обещайте мне приветствовать от моего имени эти дорогие стены – и когда, сидя на крыльце в прекрасный осенний вечер, Вы будете смотреть, как качаются вершины тополей во дворе, – подумайте, прошу Вас, о Вашем отсутствующем друге, который был бы так счастлив находиться среди вас. Что касается меня – мне не нужно обещать Вам часто думать о вас; ничем другим я и не буду занят; я представляю сам себе, как я сижу под старыми липами моего сада и, обернувшись в сторону Франции, шепчу еле слышно: где они, что делают они сейчас? Да, я хорошо сознаю, что оставляю своё сердце здесь. Прощайте, до завтра.
Вторник, 8 часов утра.
Здравствуйте, последний раз во Франции, здравствуйте, дорогая мадам Виардо. Я почти не спал; я просыпался каждую минуту и чувствовал, что грусть не оставляет меня и во сне.
Я жду сегодня письмо от Вас и от Гуно; я просил его прислать мне «Вечер» и «Ламенто». Помните ли Вы? Но нет, я ещё не могу находить очарование в этих трех словах, может быть, позднее, но не теперь. Я получу от Вас письмо, не правда ли?
Вы не поверите, какое удовольствие доставило мне Ваше триумфальное возвращение. Прошу Вас, когда Вы будете писать мне в Россию, сообщайте все малейшие подробности Ваших выступлений – вообще, больше подробностей. Лучший способ сократить расстояние – не считаться с ним. Подумайте об этом. Уверяю Вас, что слова, вроде таких, например: «Сегодня утром я встала в 8 часов и завтракала у окна, открытого в сад», уничтожают порядочно лье, а их будет много между Вами и мной.
Двумя часами позже.
Голова моя горит; я чувствую себя потерянным от усталости и горя. Плача укладываю свои чемоданы – я потерял голову, – я, право, не знаю, что пишу. Я Вам послал свой адрес – напишу Вам из Берлина. Прощайте, прощайте; целую вас всех – Вас, Виардо, – будьте благословенны, мои дорогие и добрые друзья, моя единственная семья, вы, кого я люблю больше всего на свете. Спасибо за ваше милое, доброе письмо, нет слов сказать, чем было оно для меня, – тысячу раз да благословит вас Бог. Пора кончать, пора – пора. Итак, смелее – и с надеждой. В последний раз придите в мои объятия, чтобы я прижал вас к сердцу, которое так любит вас, мои хорошие, милые друзья, и прощайте. Я вручаю вас Господу. Будьте счастливы. Я вас люблю и буду любить до конца моих дней. Я обнимаю и Мануэля и леди Монсон, если она мне это позволит. Прощайте, прощайте.
Ваш И. Тургенев.
Р.S.: Я иду к Луизе; отнесу ей немецкую книгу, чтобы она тоже вспоминала отсутствующего друга. Ах, я так люблю вас всех! Теперь я чувствую это больше, чем когда-либо…
•••
Каждый раз, возвращаясь к книгам, авторам, которые становятся твоими, важной частью тебя самого, проникаешься и подробностями их жизни: письмами, архивами, в которых так много милых мелочей и пронзительных деталей, историй любви.
Перечитывая Тургенева, я вновь возвращаюсь к его письмам Полине Виардо. Обращаясь к Пастернаку, понимаю, что его письма и письма его адресатов – это отдельные главы отдельного романа. Письма Чехова – несколько отдельных томов.
И всё-таки Тургенев. История удивительно высоких отношений знаменитой певицы Полины Виардо и известного русского писателя. Жизнь, по нынешним меркам, не столь долгая, но такая глубокая, неспешная, где любовь до последнего вздоха поражает. Найденные в 80-х его новые письма – ещё одно тому подтверждение.
«Эта новая книга стихов —…»
Эта новая книга стихов —
Хорошо подзабытая старая.
Вот кирпичный подвал на засов,
Где звенящее детство оставлено.
И всё время наверх и наверх,
И ступеньки холодные, скользкие.
И так быстро закончился век —
Он историю всячески пользовал.
Царский френч и будённовский крест —
Всё смешалось, горело, и плавилось.
И повозки из нажитых мест
В чистом поле как, судьбы, расставились.
И звенела летящая ночь,
И цыганка за табором вещая,
И войною потерянной дочь
На Мамаевом Матерью венчана.
И под звёзды – ракетный излом,
Нищетой деревенской заправленный,
И на улице Красной – мой дом,
За садами, как память, оставленный. 2020
«День уходил…»
Вале
День уходил
И снова возникал.
Я будто жизнь
На камеру снимал.
Частили ливни —
Целый мир промок,
И сон наивный,
Где приснился Блок
В своей квартире.
Стоя у окна,
Он говорил:
«Божественна зима!»
Затем читал
В повисшей тишине…
В тот миг не знал,
Что всё приснилось мне.
И снова храмы,
Площади, дома,
Чужие нравы,
Вещая весна.
И странный взлёт,
И осени повтор,
И новый год,
И заалтарный хор.
Под куполом сойдутся голоса.
Ушли дожди,
Не слышится гроза.
И птицы запоют наперебой,
И возле утра – только мы с тобой.
«Ещё белеют облака…»
Ещё белеют облака,
И звонари врачуют звоном.
Как мне нужна твоя рука
И лес, грозою озарённый.
Ещё, ещё, а вот уже
Над знойным чудищем июля
Ветра холодные подули —
Тревожно стало на душе.
«Пахнет лесом, как в детстве…»
Пахнет лесом, как в детстве,
Петляет тропинка.
Земляника пугливая – не отыскать.
И в сторожке забытой
Развешены снимки,
Где давно никого не узнать.
Под осенним дождём
Мы промокли до нитки,
Нас к утру сеновал подберёт.
И глоток самогонки,
И шёпот калитки,
Будто кто-то по следу идёт.
Пахнет речкой студёной
И знатной рыбалкой.
В сковородке стихают вьюны.
И пронзительна ночь
После дня перепалки,
И короткие долгие сны.
Вот торопится встреча
У старой конюшни.
Запоздалой росы не испить.
Будто с прошлым беседую,
С веком минувшим,
И с тем лесом,
В котором я мог заблудить.
«Как у памяти тесно…»
Валечке
Как у памяти тесно
От событий и встреч!
В тихой службе Воскресной —
Богов мир уберечь.
Разминутся минуты,
Разойдутся года.
Повторяя маршруты,
Полетят поезда.
Память меряет вёрсты,
Теребя за рукав,
И отчаются звёзды,
Млечный Путь не застав.
Век указкою тычет
И по следу идёт.
Полустанок обычный
Свою службу несёт.
Тяжело расставаться —
Вечны тяжбы с судьбой;
В телевизоре Чацкий —
Значит Юрский живой. 2020
«А прошлое в нас остаётся…»
А прошлое в нас остаётся.
И утро, ночам вопреки,
Цветением белым ворвётся,
И в такт запоют петухи.
Они одержимы рассветом —
На них и не стоит пенять.
Июльское тёплое лето,
Где красок и дней благодать.
«Как нас тянет по следу…»
Ю. Павлову
Как нас тянет по следу,
Как по белому снегу,
Где под коконом
Прячется наша Весна.
Я успел, я добрался,
Я просто приехал.
За оставленным детством
Я слежу из окна:
И шумят перекрёстки,
И пусты магазины,
И кондуктор бранит
За забытый билет…
Мама что-то твердит
Про мои именины,
И сквозь старые ставни —
Полоскою свет.
«От станции бегом заросшим лугом…»
От станции бегом заросшим лугом.
Накроет ночь – не трудно заблудить.
Вот старый домик и луна по кругу,
Колодец, чтобы истины испить:
Воды холодной, долгого рассвета
И тишины, что звонницы сильней…
Уже сентябрь. И отдалилось лето
От той недолгой юности моей.
«Я с автоматом…»
Я с автоматом.
Дембельский альбом.
Мой первый караул
На горных склонах.
И громкое, нещадное подъём!
И долгий марш
По дальним полигонам.
И календарь отметит снегопад,
Тревогу и движение на марше,
Короткий сон расхристанных ребят
И эту ночь, пропетую без фальши.
А после – возвращение назад
Мадьярскими неближними дворами.
На головной машине – наше знамя,
Распахнуты ворота под закат,
Где под нулёвку
Выбрит старый плац,
Где круг за кругом
Выверяем утро.
И мною недописанный абзац
Достанется дописывать кому-то.
Нефтяник прошумит
Про Небит-Даг,
Про свой Тернополь не устанет Лёня,
И лёгкую улыбку на губах
На грусть он незаметно передёрнет.
Я в старых дневниках нашёл те дни.
И львовский тракт,
И шёпот полнолунья,
И дальние, и ближние огни,
Короткие и долгие раздумья.
«Папа рисует Войну…»
Деду Якову и деду Илье
посвящается
Папа рисует Войну:
В клеточках – юные мстители,
Лётчики, руководители,
Сталин, не дай бог ко сну.
Папа рисует ребят:
Юных, бесстрашных, взволнованных,
Боль городов завоёванных —
То, что в Горкоме велят.
И на подножке Весну.
Май, облака. Возвращение.
Где-то видны повторения.
Папа рисует Войну…
«Приграничное воскресение…»
Приграничное воскресение,
Приграничная тишина.
Пишет странное сочинение
Непридуманная весна.
На границе – безусые мальчики.
Командиры все в отпусках.
И жена молодого начальника,
Как мадонна, с дитём на руках.
И мой дед, вдруг почуяв неладное,
Незаметно к окну подойдёт.
И беда, всё ещё непонятная,
В клочья этот июнь разорвёт.
И по Бугу, срастаясь с течением,
И по лесу ночному тайком…
Нет, от пуль не искали спасения,
Защищая, как должно, свой дом.
Книга только ещё начинается,
А мой дед на войне потеряется.
Только ворон пометит окрестности,
Где под соснами:
Без вести!
Без вести…
«У окошка – патефон…»
У окошка – патефон,
Чуть поодаль – образа.
Плуг сермяжный,
С поля вон! —
Ожидается гроза.
Молнии наскальный крик,
Запоздалый боли гром.
Бронь – таблетка под язык,
А расплата – на потом.
Но негоже так считать.
Там, на горке, военком
Вдруг спросил: «Кому пахать
И работать в доме том?»
И, молчание прервав,
Лёг на стол ему билет.
Дома, правды не сказав,
Шёл к войне второй мой дед.
Громыхали поезда,
Рядовой как рядовой.
И мелькали города,
И окликнул постовой…
За обугленным селом,
За порогом, – облака.
Ночью ехал он и днём
И к концу устал слегка.
Бой один —
И жизнь одна.
Был под утро он убит.
Шла блокадная весна…
Дед на Марсовом лежит.
Елька, попросту Илья,
Так сложилась жизнь твоя.
«Папа войну рисовал…»
Папа войну рисовал,
Глядя в плакаты военные:
Мессеры лётчик сбивал,
Рядом разведчики, пленные.
Мы из военных детей:
В нас до сих пор отзывается
Странное эхо дождей,
Где остывают пожарища.
Сад вырастающих дней,
Сад отцветающих дней.
Яблоки. Полночь. Бессонница.
Бабушка и не опомнится
В жизни тревожной своей.
Папа войну рисовал…
•••
Где-то под Златоустом.
В дом забегает седой мужчина. Говорит, что нас разыскивает какой-то военный. Мы собрались в ожидании, сердце билось пуще прежнего. Потом не выдержали и стали разыскивать его сами по всему маленькому провинциальному городку. Сначала мы просто шли, потом бежали, потом снова шли и снова бежали. В большой избе расположился штаб формирования нового полка. Солдаты рубили дрова и грели воду – готовилась баня. Мы застыли на пороге. Через мгновение к дому подъехала повозка. Мы словно что-то почувствовали. Бабушка обернулась и узнала сослуживца деда. Он обнял нас, долго молчал. Позвал в избу и медленно рассказал нам, как погибли его друзья в первые дни войны на границе. Как пропал без вести дедушка Яков. Он нагрузил нам тушёнки, хлеба и на прощание сказал: «Найду, если буду жив». Бабушка даже не плакала, она только сгорбилась и медленно вышла, захлопнув дверь.
Вечером мы ели картошку, пили чай, разбавленный слезами моих близких. Меня не было там. Я ещё не родился. Но, мне кажется, я пережил всё рядом с моими родными. В нас до конца дней будет жить война.
«Послевоенные простыни…»
Послевоенные простыни
Сушатся во дворах.
В старой поношенной осени —
Невозвращения страх.
Жив из 15-ой Ванечка,
На костылях Семён.
На коммунальном диванчике
Тешится патефон.
И от корундовой шалости
Ближний мигает свет.
Что и кому достанется —
В облаке на просвет.
В этой кричащей осени —
Невозвращения страх.
Послевоенные простыни
Сушатся во дворах.
Словно заждался парусник
Ветра, что вёсен сильней.
Вот он уйдёт, так яростно,
К майской судьбе своей.
«Без умолку играл аккордеон…»
Без умолку играл аккордеон,
И семечки летят как вороньё,
И командарм без маршальских погон
Кричал во сне, впадая в забытьё.
Всесильная июльская жара,
Деревья в ожидании дождей,
У стеночки играет детвора
В послевоенной памяти моей.
И колокол от храма далеко,
И граффити обугленных дворов,
И через край у крынки молоко,
И старые ворота на засов.
А от махорки
Кашель, словно зуд.
А сад цветёт,
В беседку тянет ночь.
И мысли эту полночь отпоют
И полетят неведомые прочь…
Без умолку играл аккордеон.
«Засыпаю на кромке рассвета…»
Галибину
Засыпаю на кромке рассвета,
За окошком – начало весны.
И мне снится блокадное лето,
И отец возвратился с войны.
Мамин голос в открытые окна
Всё зовёт и зовёт нас домой.
Дождь идёт. Мы с тобою промокли,
Календарь выдаёт выходной.
А по радио – Куба, ракеты,
Наш хозяин стучит по столу,
И Америка – снова к ответу…
А все дети, конечно, – ко сну.
•••
«Рио-Рита» звучит пронзительно. В городском саду играет духовой оркестр. Фальшивит труба, глухо бьёт барабан. Дирижёр с ленцой, под шофе. Две одинокие пары танцуют фокстрот. Мерцает фонарь на ветру, чуть всхлипывая. Танцплощадка почти не видна. Молодой лейтенант ведёт к свету пожилую женщину. «Мама», – думают люди. Они танцуют и танцуют. Он что-то рассказывает, а она безмолвна, только гладит его руки. У каждого, кто видит их, в голове своя история. Кому-то представляется жестокий бой и тяжёлое ранение лейтенанта, кому-то кажется, что молодой человек – единственный, кто вернулся с войны в этой семье; а кто-то вздохнёт о своём пропавшем без вести друге, и в глазах его блеснёт искорка надежды…
Поторапливает дождь, подгоняет ветер. Они идут на мерцающий свет и исчезают в моей послевоенной памяти.
2020
«Мы в прошлом веке потерялись…»
Галибину
Мы в прошлом веке потерялись
Между Варваркой и Сенной,
На память города остались
И дождь всенощный проливной.
Он не проходит, каждый вечер
По соснам молнией разит.
Он наговаривает вечность,
Она так набожна на вид.
И, преподобный мой приятель,
И ты во сне, как наяву.
И вечер на шальном закате
Я ожиданьем назову.
Кем были мы, и кем мы стали,
Листая лето за зимой.
На память города остались.
Между Варваркой и Сенной…
2020
«Падает в сумочку…»
Валечке
Падает в сумочку
В старом Тифлисе
С неба каштан.
Падает дождь
И забытые мысли
Под ноги нам.
Стынут снега.
Позабытое слово
Вряд ли поймать.
Но вспоминаю
Я снова и снова
Ту благодать.
Кофе песочный,
Старый прохожий,
Маленький храм.
И в мою память,
Как чудо, уложен
Старый каштан.
«У нас всего лишь ночь…»
Ю. Розуму
У нас всего лишь ночь:
До света, до зари,
До странных петухов,
До остановки лета.
И к озеру рояль,
И таинство реки…
И вот аккорд, Шопен —
И выдохнет планета.
•••
В научной библиотеке ВТО во время учёбы мы проводили достаточно много времени. Здесь мы подбирали монографии по истории театра, иногда перечитывали пьесы, иногда точечно готовились к экзамену, или к зачёту, иногда целыми днями просиживали за курсовой. Рядом был наш базовый театр Станиславского, чуть поодаль – легендарный ресторан ВТО, где собирались великие и начинающие актёры и режиссёры, фарцовщики и товароведы. Стопка водки проникала в глубины твоего эго и делала тебя стабильней, сильней. Да что там стопка! Мы были молоды и могли выпить достаточно много. Это был один из лучших ресторанов Москвы, а их тогда в нашей столице было совсем немного.
Однажды, расположившись в библиотеке, я стал готовиться к зачёту по истории советского театра. Я и так знал этот предмет, обожал Хорена Абрамяна из Ереванского театра, наблюдал за Мегвинтецухеси в театре Марджанишвили, был восхищён «Кавказским меловым кругом» Роберта Стуруа в театре имени Шота Руставелли. Мы ждали гастролей в Москве, шли на театральные события.
Там же, в замечательной библиотеке ВТО, со мной произошёл казус. Я выходил с книгами. Библиотекарь посмотрела на меня загадочно. Сначала на меня, а потом на студенческий билет. Оказывается, передо мной здесь был Ицков И. (Игорь) – лауреат Ленинской премии. Он получил её за сценарий фильма «Великая Отечественная».
Недавно я пересматривал это кино. Обнаружил потрясающие вещи. Какое единение было у нас с американцами! Фрагмент, где читается монолог Александра Невского из фильма Эйзенштейна в студии американского радио, омыт слезами. Как мы умудрились всё растерять, перечеркнуть?
Библиотека ВТО – место удивительных встреч, словно мимолётный взгляд в советскую эпоху и рука, протянутая в неведомую новую жизнь. Но надо было повторить историю, начитать новые факты.
Мои человеческие отношения с племянником Станислава Ростоцкого не могли ограничиваться стандартным набором.
Ровно через час к моему столу подошёл мой сокурсник Матвей Шнеур и сказал: «У Бори две хороших бутылки водки» (Боря – танцор, солист ансамбля «Берёзка»). Через два часа я, оставив книги на столе, двигался к празднику. Нас узнавали, садили за лучший стол. Мы совершили там обряд гурманства: заказывали лучшие блюда и закуски под тёплый московский вечер. Книги из библиотеки ВТО я забрал очень поздно.
После ресторана мы продолжили путешествие этого вечера. Борис пригласил нас в неведомый тогда город Красногорск, где жила его семья. Именно он был автором нашей репетиционной репризы. «Эврибоди, хлопцы!» – что означало ещё один прогон то ли спектакля, то ли эпизода. Нам было всё равно. Наши педагоги искали лучшие варианты, лучшие решения. А на зачёт и экзамены нашего курса собиралась огромная аудитория.
В семь утра, изнемождённые наукой и радостью жизни, мы сели в машину и поехали на зачёт. Как Штирлицы заснули, как Штирлицы проснулись.
Сдавал я один, ребята кивали сзади. Иосиф Болеславович расписался у всех. После мы пошли вместе в «Арагви». Зачёт был сдан, а армянский коньяк никто не отменял.
Иосиф Болеславович Ростоцкий был уникальным театроведом: много знающим, обильно читающим, обильно пьющим. В его компании мы были равны, не стеснялись выражать свои мысли, давать оценки и казались себе значимыми.
В «Арагви» под коньячок случилось чудо откровения. Педагог читал на английском «Бесприданницу» Островского. Это звучало поразительно. Первый и последний раз в жизни.
«В Столешниках, где были мы юны…»
Моте (Шнеуру-Аничкину)
В Столешниках, где были мы юны,
Где мельница свои круги чертила,
Бессмертие вальяжное бродило
И снились сны, пророческие сны.
В Столешниках – шампанское рекой,
Богемы круг кузнечиком стрекочет.
Запомни нашу молодость такой —
В Столешниках она ещё хлопочет.
•••
2004 год.
Это было удивительное время. Я пять лет в Москве. Что-то выстраивается в бизнесе, отвлекаюсь на творческие проекты. Делаю концерты в Кремлёвском дворце, большой творческий вечер Игоря Костолевского.
В этом же году я познакомился с Давидом Борисовичем Исхаковым. В те времена он был вице-президентом известной компании «Моссиб», которая строила объекты во многих странах мира. Нас познакомил Михаил Михайлович Кутумов – замечательный строитель и человек. Я случайно оказался в кабинете у Давида. Через три дня после знакомства он поручил мне строить торговый центр в Элисте: все работы по фасаду, присовокупив ещё все работы по металлу.
Я с удовольствием летал в Элисту несколько лет. Это был мой любимый рабочий маршрут. После строительства торгового центра мы помогали поднимать элистинский Хурул. Делали большую работу по камню и фасадам. Во время строительства ко мне приезжали мои друзья: Панкратов-Чёрный, Костолевский, Крылатов, Мегрели, Жариков и Наташа Гвоздикова. В этом городе прошёл фестиваль кино и несколько больших концертов – это было посвящение Элисте, Калмыкии – удивительному краю.
Пронзительная степь. Особая тишина, невероятные горизонты. Вот пригласили на рыбалку. Облака свисают. Я один в лодке. Какой там клёв, когда глаза нельзя оторвать от этой природы! А лодку уносит. За мной побежали, поплыли, пытались спасти…
Здесь я познакомился со своим старшим другом, Анатолием Максимовичем Немченко, светлым, добрым, молодым, настоящим. Его жизнь и наши встречи – это отдельный роман.
Год спустя в Элисте мы сделали большой творческий вечер Евгения Павловича Крылатова, моего большого друга. На встречу с Калмыкией прилетела Валентина Васильевна Толкунова. Её первое звание – «Заслуженная артистка Калмыкии». Толкунову щедро принимали на этом концерте.
Ансамбль «Талисман», певцы, музыканты. Калмыцкие дети пели удивительные песни большого русского композитора. Утром – совещание на стройке. Днём – репетиции концерта. Чудо крылатовских мелодий потрясало. Прекрасное далёко уходило в степные просторы, как будто здесь и родилось. Садясь в маленький самолёт, мы знали, что летим к людям, которые ждут этой встречи.
•••
Фотография: я, Мераб Мегрели, Наташа Гвоздикова. Михаил Богин, Евгений Жариков, Сеня Сон, музыкальный Барон Мюнхгаузен, и кто-то, кого я не узнаю, – хорошая компания. Мы в Элисте. В эти дни я режиссёр, объединяющий так много талантливых людей. Профессия, которую у меня никогда не отнять.
•••
Старший внук предложил послушать музыку.
Идём в Дом музыки к Владимиру Теодоровичу Спивакову. Играют Чайковского и «Симфонические танцы» Сергея Рахманинова – его последнее сочинение, написанное в Америке, его любимый опус, посвящение Юджину Орманди, руководителю Филадельфийского симфонического оркестра. В последние годы он часто музицировал вместе с Владимиром Горовицем.
3 января 1941 года. Премьера «Симфонических танцев». Роковой год вдали от Родины. Нерв, напряжение, особая аура, боль – всё есть в этой музыке, даже предчувствие ухода. Его не станет в 1943-м. А этот ритм – непрекращающийся стук сердца великого композитора, великого музыканта.
За пультом был Владимир Спиваков, чувствующий пронзительно каждый такт, каждое музыкальное высказывание. И Чайковский, и Рахманинов звучали в этот вечер по‐особенному.
•••
Канал «Культура». На днях смотрю передачу об Ивановке. Поражает это уютное место на Тамбовщине, возрождённое из пепла. Звучит музыка. В усадьбе играет Луганский. Чаще всего – изумительный 3-й концерт. Планы музея, идущий Рахманинов, мостик, Некрополь. А на экране – его любимый Горовиц.
И снова Ивановка. Здесь, на протяжении 28 лет, по нескольку месяцев писал музыку великий маэстро. Говорит Александр Иванович Ермаков, более сорока лет возрождающий этот чудо-музей. В его скромных монологах – боль, заинтересованность и постоянный труд. Господи! Не перевелись на Руси энтузиасты, с трепетом относящиеся к делу своей жизни. Любовь правит его работой. Немного вещей, разрушенные постройки, несколько комнат. Так всё начиналось. И превратилось в чудо-музей, где раз за разом звучат замечательные концерты Рахманинова.
«Вечером после, после…»
Е. Д.
Вечером после, после,
После твоих минут
Надо садиться в поезд,
Где проводницы ждут.
Там скоротаем время,
Чай разведём вином.
В окнах, забытом пленэре,
Тянется водоём.
За водоём – лужи,
Рощицы и мосты.
Осень над дымкой кружит
Вихрем до темноты.
Тихой листвой багряной
Спустится в ночь закат.
Движется поезд прямо —
Не повернуть назад.
Утренней стужей позёмка,
Первый зеркальный лёд.
Грянет гудок негромко,
Словно нас позовёт.
Грянет какой-то город:
Берн, или, может, Мглин…
Будто бы снег за ворот —
Станет прохладней с ним.
Будто бы боль растает,
Рифмою зарастёт.
Птиц перелётная стая
Где-то нас подберёт.
И не кончается вовсе
Наш запоздалый маршрут.
Вечером после, после,
После твоих минут.
«Осень уезжала ровно в полночь…»
Осень уезжала ровно в полночь
Торопливо с Курского вокзала.
Говорил носильщик в полный голос,
Невозвратно музыка играла.
Мелкий снег частил, не зная меры,
Ветер пел пронзительным фальцетом,
Становился бесконечно белым
Горизонт, как просьба без ответа.
До стоп-крана добежал попутчик,
Проводница дёрнуть не мешала.
Мантию тревоги нахлобучив,
Ровно в полночь с Курского вокзала
Уезжала торопливо осень…
«Где-то возле сада…»
Где-то возле сада,
Где-то возле луга,
Где к реке свисают облака,
По утрам приходит
Девочка-разлука,
Говорит таинственно: «Пока!»
Лето исчезает за окошком тенью,
На столе – остывший натюрморт.
Поутру пробьётся
Первый день осенний
И с дождём куда-то уплывёт.
И помчатся скорым
Наши дни по кругу,
Месяц незаметно
Заколдует год…
Я вот-вот увижу
Девочку-разлуку.
Вдруг она неслышно позовёт?
•••
Сидим в изоляции на даче, которую снимаем долгие годы. Рядом храм в Павловской Слободе. Храм, который я чувствую, иду к нему легко. Меня греют его иконы. Здесь правильный батюшка, здесь тепло, которое держится долго, здесь Вера. Храм Благовещения Пресвятой Богородицы. Протоиерей Владислав Проворотов служит с любовью, и эта любовь передаётся людям. 25 декабря 1984 года он пришёл сюда, в запустение, принял Богово предназначение и влюбил в храм многих прихожан, многих приходящих и приезжающих.
Я вижу, когда вхожу в храм, как молится государь Алексей Михайлович. Проезжая в звенигородский Савво-Сторожевский монастырь, он останавливался здесь и долго стоял у икон. Тысячу и более земных поклонов клал, как истинный богомолец.
Род Морозовых владел Павловской слободой, и Борис Иванович Морозов начинал возведение храма Благовещения Пресвятой Богородицы. Кроме главного престола в храме было два придела: в честь пророка Ильи и в честь святителя Николая Чудотворца. Да, эта фамилия передалась и Феодосии Прокофьевне, жене брата Бориса Ивановича. Эта фамилия легла в основу картины Сурикова. Храм прошёл с людьми уникальную историю: вырос, возмужал, открывались новые приделы, появились новые колокольни.
В революцию обитель была закрыта. Долго не звучала здесь литургия, и колокольный звон не собирал людей «во дни торжеств и тягостных раздумий». Во время войны была взорвана колокольня конца 19-го века. Храм начал возвращаться к жизни лишь в 90-х. А сегодня тепло икон, литургии и любовь людская тянут к этому месту, чтобы вспомнить, помолиться и снова прийти, сесть возле алтаря, прочитать псалтырь, подойти к редким иконам и просто поставить свечу за тех, кто ушёл, и кто здравствует в твоей жизни.
Храм возникает издалека светом и тёплой набожностью.
Святый Боже. Святый Крепкий. Святый Бессмертный, помилуй нас.
«Храм чуть поодаль…»
Храм чуть поодаль.
Двенадцатый век.
Блаженная проповедь,
А у стены
Играет гармошка.
И времени бег,
Где дни сочтены.
•••
Нашёл у себя в дневнике строки о любимом Свенском Монастыре.
Екатерина Вторая выделила деньги, и Свенский стал возрождаться. В начале ХХ века Успенский собор был взорван безбожниками, как и церковь Антония и Феодосия. По крупицам восстанавливался монастырь, возвращались люди.
Большевики, немцы изуродовали обитель, но не смогли уничтожить веру людскую.
Утро. Мы сбегаем вниз к Десне, а наверху колокола звонят к празднику.
«Шестое августа по-старому, Преображение Господне». Борис Пастернак.
«И ещё видна дорога…»
И ещё видна дорога
В монастырский сад.
Там, у божьего порога,
Яблоки лежат.
Подустали на деревьях
На ветвях висеть
И легли на нашу землю
В небо поглядеть,
Покатиться, разметаться
Яблоневым сном;
Лета буйного набраться
Тем погожим днём.
Путник соберёт немного,
Остановит взгляд:
Далеко видна дорога
В монастырский сад.
•••
Продолжаю в этом томе вспоминать близких мне людей. Совсем недолгое знакомство с яркой, неповторимой Маргаритой Тереховой. Сегодня эта память – память об утраченном.
Я сохранил одно интервью. Пульс, нерв, изящная звёздность, индивидуальность, характер. Такой она блистала в прошлом веке. И не затерялась, не исчезла в той эпохе, даруя и в веке нынешнем талант, красоту и эмоции, так необходимые нам.
Две женские судьбы Интервью Маргариты Тереховой
Всему своё время…
Время любить. Время говорить о любви.
Маргарита Терехова, поинтересовавшись темой интервью («Поговорим о странностях любви», – сказали мы ей по телефону), переадресовала нас сначала к ассоциации сексуальных меньшинств, потом, услышав, что мы изучили этот скукожившийся вид любви, неожиданно назначила время и место нашей встречи.
За полчаса до назначенного срока мы сидели на вахтерском диванчике театра в ожидании Миледи.
Её школой любви на сцене была уже первая роль в спектакле «Цезарь и Клеопатра».
Цезаря играл Плятт. Плятт стеснялся на сцене «вступать» в интимную связь с царицей Египта, истолковывая это как развращение малолетних. Терехова умоляла его целоваться, уверяя, что это приятно. Он так ей и не поверил.
Много-много лет спустя она снималась с Гафтом в «Дневном поезде». Гафт, пристально глядя в зеркало (как описывал позже этот эпизод один из журналистов), тихо сказал: «Терехова Рита – дитя общепита». Она, услышав это, чуть не упала со стула. Её театральная студия, хоть и самая известная тогда в Москве, была без общежития. Пришлось помыкаться. Замуж вышла к концу второго курса. «Сняли комнату. Вдвоём как-то веселей». От неустроенности в жизни и больших ожиданий у неё был чересчур заносчивый вид. Но маска с годами спала сама собой.
Женщина может быть либо вещью наравне со стулом, столом, кроватью, ухоженным цветком в горшке… либо личностью.
Терехова не стала бы Тереховой, если бы не была личностью. Ей не идут ни другое лицо, ни манеры, ни причёска, ни голос. На экране режиссёры любили подчёркивать её шею, осыпанную родинками и тонкими волосами.
…Изрядно опоздав, Терехова влетела в коридор театра, приняла от поклонников и потащила нас в репетиционный зал: «Если уж говорить о любви всерьёз – смотрите».
Там её ожидало несколько мужчин. Режиссёр Роман Виктюк был свеж, актёры несколько помяты.
Половину репетиционного зала занимал большой железный треугольник, обтянутый белой бумагой. Он символизировал то, что и должен был символизировать. Об его углы цеплялись, ранились истерзанные жизнью герои будущего спектакля.
Вопросы о любви так и остались «стареть» в нераскрытом блокноте.
Актёры (двое немолодых мужчин) повалились на маты и стали бутузить друг друга то ли подушкой, то ли свёртком с детскими вещами, то ли завёрнутым в этот свёрток ребёнком.
Сумасшествие жизни – налицо.
Жили муж с женой. Муж – актёр. Жена, наполовину француженка, – Маргарита Терехова. Муж оскотинился и стал пьяницей. А жена его ещё держится и хочет ребёнка. Женщина нормальная должна рожать. И имя у героини Любовь.
А любви в жизни нет. Детей у них нет. И тогда появился третий – не лишний. И ждала от него Люба ребёнка, но ребёнок не родился. Со своим животом она, как с земным шаром. С этого начинается коллизия спектакля.
Драматург Сергей Коковкин комментирует: «Сюжет спектакля? Муж приходит в роддом за ребёнком, а получает только вещи. Ребёнка нет. У женщины на этой почве начинается сдвиг, она продолжает сумасшедшую игру в мать. И с этими вещичками, которые они принесли из роддома, муж и жена играют, и, поскольку они ведут игру, мы не знаем, принесли они ребёнка или нет. Ребёнок существует, героиня за него плачет, делает вид, что он есть. Врач, который её лечил, должен был стать отцом ребёнка.
Но ребёнок не дал счастья. У нас вряд ли что-то сегодня может дать счастье. Потому что дети рождаться в этой жизни не хотят. Такая жизнь скотская…»
Виктюк: «Господи, о чем говорить? Только что я выпустил пьесу «Дама без камелий» английского драматурга. Любовь в ней – как гармония. А теперь захотелось посмотреть нашим взглядом на своё. Пьеса Коковкина «Иди ко мне» наиболее точно и откровенно даёт отношения, которые замешаны на нашем социальном и духовном убожестве… Грехи мамы с папой переходят на детей…
Они, как метастазы, которые проникают не только в тело, но и в душу. Человек стремится встретить другого человека, но это так и не удаётся.
Само представление о любви изуродовано. Любовь – болезнь… Сегодняшнее безлюбие – шлейф прошлого. Человечество выродилось. Ветер занёс в нашу жизнь сухие веточки любви… Мертвецы любить не могут… А герои пьесы думают, что это любовь. Они ведь не виноваты, что изуродованы. В человеке все скатилось до животного. В конце пьесы у героев будет по две головы. Это – звери, которые сами говорят, что не способны любить и от них ничего и никто не способен родиться».
– Чем закончится пьеса?
– Приходит Человек с того света и приносит весть, что вообще дочь не хочет рождаться.
…Очень много писателей бились над загадкой женщины. Исследований на этот счёт уйма, правда, в области зарубежных источников. Один человек посмел дать разгадку: Ницше. Он утверждал, что разгадка женщины её беременность. Об этом и пьеса «Иди ко мне» – согласился с нами её автор Сергей Коковкин.
Женщина должна реализоваться. Она земля рождающая. Поэтому ещё и земля обетованная. Но на репетиционной сцене идёт совсем другая трактовка.
Не каждый мужчина может даже понять женщину… Любовная слепота, утверждают учёные, происходит в результате разрыва нервных путей, проводящих любовные эмоции. Джон Моней, лечивший тридцать мужчин, неспособных влюбиться, сделал следующий вывод: «Они были полноценными мужчинами во всем, кроме одного: не чувствовали любви. Романтические послания где-то блокировались: как дальтоник, не различающий некоторых цветов, они ни разу не испытывали «огня любовной страсти».
Виктюк учит актёров смотреть с неба на землю. Это наша с вами земля, но нервные нити, проводящие любовные эмоции, прерваны.
– Иди ко мне, – зовёт мужской голос.
– Иди ко мне, – отзывается женский.
Терехова медленно ползёт по треугольнику, цепляясь за реи, как сексуальная кошка, по-звериному грубо на фоне нежной мелодии о любви.
– Ритуся, божественно! – визжит Виктюк…
Из разных концов «сцены» мужские голоса: «Иди ко мне», «Иди ко мне». Героиня в растерянности заметалась: перед кем раздеваться.
Муж – вне игры. Он, похоже, по-настоящему бьётся в эпилепсии. Концлагерь современной любви.
– А ребёнка не должно быть и вовсе, – прорывается сквозь пьяный мужской бред. – Это же счастье, что ребёнка нет и вовсе… Это какая… бы от нас родила?..
Виктюк сказал, что спектакль будет называться «Игра в погребённого ребёнка»… Репетиция закончилась. Премьера в феврале.
…Шумное артистическое кафе. Терехова измотана. Волосы отрезаны до плеч и не осыпают больше её шею с родинками.
Всему своё время…
Время любить… Время говорить о любви.
Терехова выбрала более оригинальный путь. Она любовь показала.
– Коковкин принёс пьесу. От пьесы, которую мы вместе переписали, осталась суть и количество персонажей. Виктюк взялся поставить её на сцене перед тем, как уехать работать в Америку с Барышниковым. Играем мы втроём: я, автор пьесы и мой бывший муж. Все наши проблемы с ним вскрыты в ней, как на ладони…
– Муж, это тот, который старше и лысее?
– Мы с ним родились в одном месяце.
– Ну, вы выглядите куда моложе…
– Зато теперь у него молодая жена. Она родила ему ребёнка. Мы поженились во времена учёбы в студии. Студия была уникальная: все между собой переженились. У кого было больше эмоций, те быстрее разошлись.
– Однажды в интервью…
– Это все журналисты придумали…
– Небо начинается от земли, а мужчина от женщины.
– Есть и другое выражение: живи каждый день так, как будто ты всю жизнь готовился к этому дню…
– И поэтому ваша героиня со всеми подряд…
– Да она вообще ни с кем не спит! Такая жизнь у неё, дрянная!
•••
1993.
Роми Шнайдер пятьдесят. Празднование было грустным. Шесть лет тому назад она оставила этот мир. Жизнь актрисы – особая мелодрама, непредсказуемая. Встреча с очаровательным юношей Аленом Делоном. 10 лет страсти и тишины. Светская хроника и минуты одиночества. Они ссорятся – и мир узнаёт это. Они мирятся – и люди радуются. А далее – неудачные замужества, гибель четырнадцатилетнего сына. Незаконченное письмо к дочери и смерть во Франции.
Есть премия Роми Шнайдер за удачный дебют. В эти минуты ярче светит звезда по имени Роми.
Недавно я пересматривал фильмы с её участием: «Сиси», «Бассейн», «Поезд». Хрупкая, органичная, красивая. Как магнит, Роми Шнайдер притягивает к себе внимание зрителя. Она центр. Она продолжает волновать.
«По кругу. Снова вечер…»
Д. Ицкову
По кругу. Снова вечер.
И тайный циферблат
Отсчитывает вечность:
Вперёд, вперёд, назад.
Над мюнхенской вечерей,
Над тишиной свечей —
Неслышные метели
Неслышных лет и дней.
Ещё весна над Рейном
Звонит в колокола,
По крепости музейной
Неторопливо. Мгла
Опять диктует вечер
Под огненный закат.
Был день так долговечен,
Как много лет назад.
«Коротко: осень уже неизбежна…»
О. Ицкову
Коротко: осень уже неизбежна.
Старый художник
Готовит этюдник.
Слева в окне,
Чуть замедленно, – люди.
Лошадь гарцует
Из памяти прежней.
Зелень налево
Обманчиво троллит —
Только полоска
Вчерашнего лета;
Лёгкий дымок
Что-то вспомнить позволит
И остаётся забытой приметой.
Коротко: осень уже наступила.
Не пожелтела,
Багровой не стала.
Просто к судьбе
На глоток подступила
И на дороге случайно застала.
«Осень в окне…»
Ю. Розуму
Осень в окне.
Левитановский почерк.
Дивные листья
К ногам припадают.
Красные блики
Недавних пророчеств
В рамке багетной
Столетья листают.
Осень в окне
По тропинке уходит,
Глаз не подняв,
Мимо беглого сада,
И небывалым дождём хороводит,
И оставляет следы за оградой.
Полночь ли, день,
Подзабытая площадь,
Замок разрушенный
В парке старинном.
Осень в окне
Не торопится больше,
Только играет Шопена в камине.
«Так далеко осталась ты и ночь…»
Е.Д.
…Также, если лежат двое,
то тепло им, а одному
как согреться?
Экклезиаст
Так далеко осталась ты и ночь,
Так кратко, как строка Экклезиаста.
День приходил, пытался нам помочь
И неподвижно в храме оставался.
Натянет серость купол надо мной.
Цирк не приедет, чуда не случится.
Летящий ангел за моей спиной
Всё до меня никак не докричится.
Вот он откроет окна в старый дом
И мимо сосен, яблоневых веток
Пройдёт, исчезнет с уходящим ветром,
Все лучшее оставив на потом.
Так далеко осталась ты и ночь!
Так кратко, как строка Экклезиаста…
«Правда, октябрь постучался…»
Правда, октябрь постучался,
Вроде давно позабытый.
Сук здоровенный сорвался
Прямо у старой калитки.
Был он похож на дворнягу,
Только скулить не решился.
Кем-то забытая фляга:
Кто не успел – не напился.
Полдень размеренный грянет.
С ним я однажды встречался.
Осень спасёт, не обманет.
Старый октябрь постучался…
«Лето в горы уходит…»
Вале
Лето в горы уходит,
Слегка каламбурит,
Пьёт вино из бокалов,
Балкон освещает,
То порой горячит,
То маленько остудит,
И прощает, прощает,
Прощает, прощает…
•••
«Ветер» Тарковского…
Поле, уходящий в даль лес. Мама.
Тереховский взгляд. Пронзительная сцена.
Кадр в кадре. Колокол в «Андрее Рублёве», озеро из «Иванова детства», сгорающий домик из «Жертвоприношения».
И снова ветер. Старый замок, застывшая капель, вода, кувшинки, свечи…
«Ностальгия» с оплавившимся воском на руках…
И всё-таки для меня ветер его «Зеркала» важнее всего.
Это его боль, философия, дренаж, прощание и прощение.
Вот-вот он появится, вот-вот предстоит…
«Слегка набрасываю зиму…»
Слегка набрасываю зиму.
Вот крыша. Самый первый снег.
Шумят ветра необъяснимо,
Чуть поторапливая век.
И осень дивною соседкой
Ещё маячит во дворах,
И листья редко, редко, редко
Спадают на моих глазах.
Потом по деревенской тропке,
Ленивой дымкой вдалеке
Зима подходит робко-робко,
Волнистой рябью на реке.
Слегка набрасываю зиму.
В прихожей приоткрыта дверь…
•••
Аурелии Тьери-Чаплин
В потоке привычных будней происходящее теряет свою окраску. Утро как утро, день как день, облака как облака, работа… Как обычно. Но стоит настоящему мастеру найти и придумать что-то своё – и впрямь можно услышать «Колокольчики и заклинания». Так называется спектакль Виктории Тьери-Чаплин и её дочери Аурелии. Генетический код гениально работает и во втором, и в третьем поколении.
Этот спектакль без слов удивительно красноречив. Созданные в нём образы погружают в особый мир фантазии и грёз, которым предаются люди, когда в реальности бушуют страшные разрушительные вихри. И когда всеобщее безумие и тревога нарастают, люди спешат. Спешат любить, спешат прожить то, что таится в глубинах их существа и не даёт покоя.
А как они танцевали танго! Так, как жили, как любили и ненавидели.
«Танго – забытый снег…»
Танго – забытый снег,
Танго – мученье рук
И заточенья крест,
Освобожденье вдруг.
Будто бы в синь волны —
Меченый твой фрегат.
Вещие бродят сны,
Словно зовут назад.
И далека постель —
Островом, на краю.
Кисти столкнут метель
В тихую жизнь мою.
Пробуй-ка, нарисуй
Эту войну времён.
Карты перетасуй —
Буря со всех сторон.
За руки миг возьми,
Катится бремя лет.
Именем назови
Нашей судьбы секрет.
Жизнь поверни назад
И поверни вперёд.
Вижу: глаза горят —
Танго пришёл черёд.
•••
Я был с ними ежесекундно, жадно глотая воздух, словно начинал новую жизнь. Прошёл всего лишь час, а жизнь показалась чуть светлее, стремительней, ярче.
Выхожу из зала. Звучит знакомая мелодия из фильма «Огни большого города». Рядом со мной – мой учитель Андрей Николаев. Он тоже смотрел этот спектакль.
Великий клоун-профессор. Он по-своему разбирает, по-своему видит гэги и нутро спектакля. В чём-то мы не сходимся. Но радость встречи, гармония, чудо на сцене – всё это было в тот вечер.
«Мы знаем друг друга…»
Е.Д.
Мы знаем друг друга.
Полночь.
Под сумерки солнце садится.
Остался на даче подсолнух,
На старом комоде пылится.
Мы знаем друг друга.
Утро,
Которое так скоротечно!
Часы забывают минуты,
А в воздухе пахнет картечью.
Шаги отмеряют к дуэли,
И трубку раскуривать поздно.
Назавтра сойдутся метели,
И к утру совсем подморозит.
И надобно нам попрощаться —
Уже секунданты торопят.
К полуночи нужно добраться,
Ведь поезд под утро уходит.
Bepul matn qismi tugad.
