Kitobni o'qish: «Секретная миссия в Марселе. Один год из жизни Вариана Фрая»

На передней обложке: Набережная Марселя

© И. Басс, 2011

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2011

К читателю

В данной книге много имен. Их должно было бы быть гораздо больше, свыше 2000, но обо всех рассказать в одной книге невозможно. Все они – ученые, писатели, художники, музыканты, видные деятели антифашистского движения в Европе – обязаны своим спасением в 1940–1942 годы горстке бесстрашных людей, работавших в Марселе под постоянной угрозой собственной жизни в период вишисткого правления.

Эту группу организовал, руководил, был её душой, американский журналист, выпускник Гарвардского университета Вариан Фрай (Varian Fry).

О перипетиях его тайной миссии рассказывает книга, которую Вы держите в руках. Используя нелегальные и полулегальные методы, группа помогла избежать когтей гестапо застрявшим в Марселе Лиону Фейхтвангеру и Марку Шагалу, Генриху Манну и Андре Бретону, Францу Верфелю и Андре Массону, Анне Зегерс и Жаку Липшицу и многим другим.

Имя основного героя, как и его заслуги, в течение долгого времени не были признаны в достаточной степени, а потому оставались неизвестными широкому читателю. Причины частично станут понятны из самого текста. Лишь сравнительно недавно, в начале нынешнего века появились первые серьезные работы о жизни и деятельности Вариана Фрая и его товарищей по совместной борьбе.

Настоящее историко-документальное повествование знакомит читателя с этим малоизвестным, увлекательным, но и опасным эпизодом борьбы за спасение жизней и достоинства представителей интеллектуальной Европы во время Второй мировой войны. Каждому из них выпала своя дорога к освобождению и о каждом можно писать, если не большой роман, то уж точно отдельную повесть. Автор выбрал лишь несколько, наиболее драматичных историй, в достаточной степени описывающих характер и перипетии деятельности Чрезвычайного Комитета Спасения, созданного в Нью-Йорке, и его посланника во Франции Вариана Фрая.

Нет сомнения, что ознакомившись с личностью главного героя, читатель поставит имя Вариана Фрая в один ряд с такими праведниками мира как Шиндлер, Валленберг, Сугихара, Аристид де Суза Мендес, Винтон.

Документальный рассказ о событиях 70-летней давности строится в основном на воспоминаниях участников событий тех лет и архивных документах. Сохранились воспоминания и письма Фрая, переписка с высокопоставленными людьми, наделившими его ответственным заданием. Использованы материалы исторических исследований, затрагивающие обстановку 1940–1942 годов в южной Франции.

Разновидение одних и тех же событий свидетелями, различная эмоциональная окраска при их описании, безусловно, имеют место. Ведь за исключением книги самого Фрая, появившейся непосредственно после окончания войны, другие публикации увидели свет лишь в 80-е годы прошлого столетия. Интервью, взятые у оставшихся в живых очевидцев, сделаны и того позже – с полувековым опозданием.

Автор старался проверить и перепроверить всю информацию, насколько возможно, не давая места воображению и домыслу. Приведенный список литературы лишь частично отражает объем использованных источников.

Специфика материала не позволила построить повествование в строго хронологическом порядке. Поэтому, при изложении некоторых событий и судеб приходилось возвращаться назад или забегать вперед во времени.

В книге упоминается благотворительная деятельность таких организаций как Унитарная церковь, Общество Друзей (Квакеры) и др. Автор полагает, что описание структуры и задач этих организаций не относится к тематике данной книги и может быть получено из другой литературы.

Большинство приведенных фотографий взяты из архива библиотеки Батлера и Мемориального Музея Холокоста.

Все переводы сделаны автором.

В процессе работы над рукописью автор воспользовался материалами из обширной коллекции писем и документов, хранящихся в библиотеке Батлера (Отдел редких книг и рукописей) Колумбийского Университета в Нью-Йорке, архивах библиотеки Государственного Университета штата Нью-Йорк, в Олбани, Вашингтонского Мемориального музея Холокоста, Музея Современного Искусства (Нью-Йорк), колледжа Голланд Хоуп. За очную и заочную помощь в работе с архивными материалами я глубоко благодарен сотрудникам этих учреждений: Таре Крейг, Каролин Смит (Tara Craig, Carolyn Smith, Columbia University), Брайану Keo (Brian Keough, New York State University at Albany), Кейт Адлер (Kate Adler, MoMA), Лори Третуэй (Lori Trethewey, Holland Hope College, Michigan), Рональду Колману (Ronald Coleman, Holocaust Memorial Museum, Washington)

Глубокое впечатление произвела на меня встреча с Пьером Соважем, создателем Шамбон Фаундейшн (Pierre Sauvage, Chambon Foundation), организации, посвященной истории спасения евреев в южной Франции. Он с готовностью разрешил пользоваться материалами его сайта (http://www.chambon.org).

В течение всего периода работы над рукописью мне помогали и поддерживали друзья в Бостоне и Нью-Йорке. Большое им спасибо.

И как всегда, моя благодарность жене Софии, первому читателю и критику.

Обилие персонажей, судеб и некоторые расхождения в описании столь отдаленных от нас событий, несмотря на все старания автора, могли привести к опискам и ошибкам. Я буду благодарен каждому, указавшему их по адресу ibass2@yahoo.com

Вечер в отеле Коммодор

16 мая в офисе Вариана Фрая раздался звонок. К звонкам ему было не привыкать – работа главного редактора издательства Хедлайн Букс к тому предполагала. Звонил Пол Хейген, его недавний приятель. Их встречи чаще всего сводились к совместным ленчам в ближайшем кафе Чайлдс или посещениям благотворительных организаций и вечеров. Хейген, в ту пору германский представитель в Комитете Американских друзей за свободную Германию, отвечал за сбор средств для поддержки движения Neu Beginnen – Новое начало. В молодые годы Пол был Карлом Франком, отчаянным борцом с монархическим режимом Франца Иосифа. Долгое время стоял на ортодоксальных марксистских позициях, но несколько поубавил свой пыл, прослышав о процессах в Советском Союзе. С приходом к власти нацистов Новое начало переориентировало свою деятельность на сопротивление режиму. Вынужденное действовать подпольно бюро организации переехало сначала в Австрию, а с аншлюсом последней – в Прагу. Там бюро возглавил Хейген, а когда пришла очередь Чехословакии покориться Гитлеру, он с соратниками перебрался в Париж.

Деятельность Хейгена и в Нью-Йорке носила скрытный характер – звонки, посланцы из Европы, имя и фамилию он поменял в Америке.

О цели своего звонка Хейген не сообщил, но заговорщицким тоном попросил срочно приехать в кафе для важного разговора – затевалось некое рисковое дело. В подобных случаях упрашивать Фрая долго не приходилось. Вариан надел пиджак, привычным жестом поправил почти выпорхнувший из верхнего кармана платочек и вышел…

В кафе Пол объяснил ситуацию.

После сентябрьского нападения Гитлера на Польшу Англия и Франция объявили Германии войну. Но в первые 9 месяцев сложилась довольно странная ситуация – никаких военных действий, ни с той, ни с другой стороны, не предпринималось, разве что отдельные стычки на границе. Но война, получившая в этот период название странной» или «сидячей» (Sitzkrieg), есть война и французское правительство создало ряд лагерей, где интернировало иностранных подданных и лиц без гражданства. Естественно, туда попали немецкие интеллектуалы-антифашисты, испанские борцы с Франко, итальянские революционеры, русские эмигранты¹ – все те, кому Франция в свое время предоставляла политическое убежище.

Иными словами, Франция в случае своего поражения приготовила противной стороне «подарок» – со вступлением немецких войск в страну германским властям оставалось только проинспектировать лагеря интернирования и арестовать всех разыскиваемых «врагов нации».

За неделю до описываемой встречи пала Голландия. Вот-вот Гитлер попытается вторгнуться во Францию. И тогда тысячи бежавших из Германии интеллектуалов – писатели, художники, деятели театра и кино – окажутся в капкане. Не говоря уже об антифашистах – те наверняка в списке гестаповцев. И им надо помочь.

«Но ведь существует уже некая организация» – поинтересовался Фрай, частично знакомый с работой Международной Ассоциации помощи. Его жена, Эйлин, работала в американском отделении этого общества, возглавляемого Альбертом Эйнштейном. С американской стороны туда входили ученые, художники, артисты, религиозные деятели – всего 51 человек.

Промедление грозило обернуться трагедией. «Это не то, что надо. Необходимо создать целенаправленно работающую группу для экстренной помощи именно определенной категории людей» – убеждал Хейген.

Впрочем, Вариана особенно и убеждать не надо было. Работая редактором в Ассоциации по иностранным делам, Вариан вполне ориентировался в европейской политической обстановке.

Придя к соглашению, оба решили привлечь к работе третьего – Гарольда Орама, юриста, журналиста, президента компании Harold L.Oram, Inc., и крупного специалиста по сбору пожертвований. Орам предложил устроить обед в ресторане, пригласив туда ряд знаменитостей. Немецкая военная машина не мешкала, следовало торопиться – беготня, звонки, упрашивания, уговоры, пускались в ход связи и знакомства.

25-го июня 1940 года состоялся званый вечер в отеле Коммодор в Манхеттене, собравший большое число официальных лиц – примерно 220 человек. Среди почетных гостей присутствовали и президенты нескольких престижных университетов. К тому времени германские войска уже вступили в Париж, вынудив Францию согласиться на перемирие. Обсуждение сложившейся в Европе ситуации привело к решению² организовать Чрезвычайный Комитет Спасения (Emergency Rescue Committee) – ЧКС – для оказания широкой помощи общественным деятелям-антифашистам и творческой интеллигенции, оказавшейся на территории Франции. Комитет пришел к разумному выводу: послать туда личного представителя.

Спустя несколько дней Комитет был официально оформлен. Председателем выбрали Франка Кингдона, президента Университета в Ньюарке, человека со связями в правительственных кругах. Хейген с коллегами встретились с Элеонорой Рузвельт и заручились ее поддержкой в получении экстренных въездных виз, сверх обычной годовой квоты. Государственный департамент согласился на их выдачу по списку, который представит ЧКС. Такая схема исключала прямое участие зарубежных консульств.

С первых же шагов Комитет столкнулся с рядом трудностей. Составленный список по количеству внесенных туда лиц превышал всякие финансовые и организационные возможности. Возникли взаимные упреки в фаворитизме. Отсутствовало ясное представление о взаимодействии с Государственным департаментом – ведь, в конце концов, именно он выдавал визы на въезд. К этому следует добавить и негативное отношение определенных слоев и организаций Америки к социалистам, коммунистам и евреям. Практически большинство упомянутых в перечне интеллектуалов-антифашистов так или иначе относилось именно к этим категориям.

Предстояло выбрать и посланца в Марсель. Именно там скопилось подавляющее большинство желающих эмигрировать и там размещались консульства многих стран. Требовался человек с крепкими нервами, сочетающий дипломатическую изворотливость с решительностью, умеющий налаживать контакты с людьми, спокойно и без паники оценивать ситуацию и, возможно, предпринимать не совсем легальные шаги. И еще: его имя должно было быть «чистым», не замешанным в европейских делах.

По мнению Фрая, кандидатом на эту опасную и ответственную работу подходил бы сорвиголова – человек, ищущий приключений, с хорошим знанием немецкого и французского языков, разбирающийся в политической ситуации и готовый рисковать жизнью. А внешним видом походить на невинного агнца. Примерно в таких словах Вариан обрисовал требования к искомому посланнику в письме к Элеоноре Рузвельт. Далее он изложил свои соображения по поводу задач и обстоятельств работы такого представителя. Но разве не сделан нарисованный им портрет, правда, не полностью, с самого себя? Практически, Фрай предложил свою кандидатуру, хотя сам считал себя не вполне подготовленным для выполнения такой миссии. Говорят, Хейген некоторое время колебался. Его смущали определенная наивность, либерализм, даже рафинированность Фрая. Вдобавок, вряд ли его антифашистские публикации ускользнули от внимания германских властей. Но, не найдя никого более подходящего, остановились на кандидатуре Вариана. Выпускник Гарварда, латинист с хорошей базой французского и немецкого языков, получивший классическое образование, осведомленный в европейской истории и политике – имена европейских художников, литераторов и общественных деятелей не были для него пустым звуком. Американское гражданство обеспечивало ему определенную безопасность в случае столкновения с французскими властями.

Комитет утвердил Фрая своим представителем в Европе и Вариан начал готовиться к отъезду. Эйлин не противилась поездке мужа – дело благое, да всего-то на пару недель!

Кое-что можно было сделать для успеха миссии здесь, в Америке. Главным образом, увеличить квоты для въезжающих на американский континент и упростить условия их приема. Предвидя большой поток желающих выехать, Фрай написал письмо президенту Рузвельту с просьбой добиться согласия южноамериканских правителей на помощь европейцам в предоставлении политического убежища в своих странах. Президент обещал поддержку.

А проблему с теми, кто лишен гражданства и не имел паспорта, придется решать на месте и содействие консульства будет необходимо.

Прикрытием для легального пребывания и работы Фрая во Франции стало членство в одной из христианских организаций, а статус полномочного представителя Ассоциации по иностранной политике служил надежным фактором в получении виз в европейских государствах.

Оформить иностранный паспорт на шесть месяцев помогла Э. Рузвельт. Спасибо ей следовало сказать и за рекомендательное письмо от Государственного департамента к европейским правительственным организациям. В нем содержалась просьба оказывать помощь американскому посланнику.

Побеседовав, с кем только представилась возможность (особую пользу принесла беседа с Вильямом Буллитом, американским послом во Франции, недавно вернувшимся оттуда), Фрай был готов отправиться в Европу.

Руководство Комитета сформулировало его обязанности следующим образом. Следовало, во-первых, подготовить подробный отчет о положении беженцев, их финансовом обеспечении и отношении к ним властей. Во-вторых, обнаружить место пребывания тех, чьи фамилии значились в списках Комитета первыми, и помочь им перебраться в Лиссабон или Касабланку. В-третьих, представителю вменялось в обязанность подобрать в нескольких городах кандидатов, готовых в будущем работать на ЧКС – предполагалось, что сам Фрай пробудет во Франции не более 3-х недель. Наконец, он должен составлять подробные отчеты об отношении властей к деятельности американских благотворительных организаций, выяснить возможные транспортные средства и пути перевозки эмигрантов, и прочую информацию. В отчеты, по мере возможностей, следовало включить и данные о лагерях интернирования и условиях содержания в них заключенных.

Фраю предоставлялся месячный отпуск с оплатой по месту работы. Комитет также брал на себя финансовые обязательства в случае непредвиденной задержки пребывания в Марселе.

Со всем этим Фрай согласился. Немного беспокоил чересчур больший лист знаменитостей, врученный ему в Комитете. Пол Хейген принес имена немецких социалистов-антифашистов, Томас Манн указал более ста немецких писателей и поэтов, Альфред Барр из Музея Современного Искусства (МоМА) составил перечень современных художников. Их работы геббельсовская пропаганда заклеймила как «дегенеративное искусство» и они подвергались большой опасности. Томаш Масарик, Министр иностранных дел Чехословакии в изгнании, предоставил своих людей. Не обошлось без индивидуальных просьб. Короче, список рос как снежный ком и перевалил за две сотни имен.

С собой Вариану выдали три с половиной тысячи долларов. Дополнительные средства обещали переводить по мере надобности.

Билеты в связи с намеченным коротким временем пребывания, заказали в оба конца. Вылет – 5 августа 1940 года, возвращение – 29 августа.

Идеалист Фрай уже видел себя в солнечном Марселе, разъезжающим на велосипеде в поисках своих протеже. Встречи и беседы со знаменитыми художниками и поэтами, которых Вариан знал по литературе и уважал со времен учебы в Гарварде, должны были скрасить ему определенную монотонность офисной работы.

Sancta Simplicita…. Трехнедельная «прогулка» обернулась годом напряженной работы со всеми атрибутами подпольной деятельности.

Узники Марселя

В 20-30-х годах прошлого столетия Франция проводила политику открытых дверей, а эмигрантам из Германии облегчила въезд специальным постановлением. Число их росло по мере установления фашистских режимов в Италии, Румынии и оккупации немецкими войсками других стран. Страна стала (как оказалось, лишь на время) безопасной гаванью для 3-х миллионов эмигрантов из разных стран, существенную часть которых составляли евреи.

В предвоенное время во Франции проживал значительный контингент итальянских эмигрантов (около миллиона с учетом натурализованных). В стране также осело 600 тысяч испанских республиканцев, спасавшихся от режима Франко. Выходцы из немецкоговорящих стран занимали третье место, по численности значительно уступая первым двум группам. Заметной была диаспора русскоязычного населения.

Начало войны на Западном фронте привело к резкому росту иммиграции в государства американского континента и Англию. По мере увеличения ее темпов и размеров менялось и отношение к гостям в принимающих странах. В ходу была поговорка: «один беженец – новизна, десять – скукота, сто – опасность». Росла неприязнь к вновь прибывшим, выражавшаяся в ксенофобии и антисемитизме.

В самой Германии в 1933 году насчитывалось около 600 тысяч евреев, в Австрии – 185 тысяч. Спустя 10 лет, около половине из них удалось выбраться из этих стран, в основном во Францию.

Стараясь избежать нежелательного притока иностранцев, многие правительства, вместо того, чтобы упростить формальности приема и расширить контингент принимаемых эмигрантов, начали вводить дополнительные ограничения. Увы, особо пострадавшей от подобной политики группой стали евреи.

Наиболее негостеприимной оказалась Канада, имевшая необычайно жесткую иммиграционную систему. Евреи (а других почти и не было в те годы), пытавшиеся эмигрировать туда после 1933 года, получали, как правило, стандартный ответ: «Хотя мы с пониманием относимся к вашим обстоятельствам, но в настоящее время Канада евреев не принимает. Пожалуйста, попытайтесь обратиться в другие страны». С 1933 по 1939 годы в Канаду прибыло лишь около пяти тысяч человек, среди них евреев насчитывалось три с половиной тысячи.

Государства Карибского моря и Южной Америки принимали граждан на постоянное место жительства только на условиях, если те займутся сельским хозяйством. Точные данные о переселенцах неизвестны. Например, Трухильо, диктатор Доминиканской республики, пообещал абсорбировать сто тысяч евреев-эмигрантов, но принял всего несколько тысяч. На Кубу в 1937–1944 годы прибыло около 8 тысяч евреев, но их ежегодный приезд резко упал после известного случая, когда в 1939 году корабль, на борту которого находилось 930 евреев с визами в Кубу и 734 с визами в США, вернули обратно в Германию.

В Аргентине оказалось 40–45 тысяч евреев из Германии, большинство из них перебралось туда нелегально.

Наиболее легким и потому заманчивым казался переезд в ближайшие страны – Англию и Швейцарию. В Швейцарию в первые годы войны всякий с паспортом Третьего Рейха мог относительно свободно въехать. В 1933 году туда переселилось около 2 тысяч немцев. Но в 1938 году швейцарское правительство рекомендовало всем немецким евреям иметь в паспорте штамп «J» – Jude. Одновременно ввели и визовые ограничения на въезд. Англия между 1933 и 1939 году приняла около 56 тысяч еврейских беженцев из Германии, Австрии и Чехословакии. После 1938 года английские власти отдавали предпочтение особо именитым и образованным евреям. К тому же, как правило, никакой финансовой поддержки эмигрантам от государства не предполагалось, разве что выдающимся ученым через Совет Помощи научным сотрудникам, возглавляемый Э. Резерфордом.

И, наконец, Соединенные Штаты.

Между 1933 и 1939 годами около 300 тысяч немецкоговорящих граждан подали прошение на въезд (примерно 90 процентов из них – евреи), но переселилось за этот период лишь 90 тысяч.

Несмотря на искреннее желание некоторых американских активистов помочь бежавшим от нацистского режима, строгие иммиграционные квоты, оппозиция общества и антисемитизм являлись серьезным препятствием к облегчению процедуры приема новых граждан.

В ноябре 1938 года, например, сразу же после Хрустальной ночи Национальный Аналитический Центр в Чикаго провел опрос, выясняя мнение американцев об этом событии. Из общего числа опрошенных 94 % не одобряли отношение немцев к евреям, но 72 % воспротивились приему немецких евреев в большом количестве. Около 2/₃ возражали против дополнительной квоты на прием 20 тысяч еврейских детей.

До войны американская квота для германских подданных составляла 25,957 человек, но полностью не использовалась из-за введенного Государственным департаментом ограничения: консулам за рубежом запрещалось выдавать визы претендентам, если они с большой вероятностью (very likely) могли стать финансовой ношей для страны. Введенная в 1930 году в период Депрессии инструкция оставалась в силе до 1936 года, когда политическая и экономическая атмосфера в стране изменилась. В 1936 году формулировку несколько смягчили, заменив на probable (возможно).

Когда к потоку бежавших из Германии добавились австрийцы, президент Рузвельт предложил созвать конференцию государств, выразивших желание помочь в разрешении проблемы переселения и устройства оставшихся без крова людей.

Конференция открылась 6 июля 1938 года в швейцарском городке Эвиане с участием 32-х стран. Германию, разумеется, и не думали приглашать. Выступавшие представители осторожничали, произносились благопристойные речи, но все, о чем смогли договориться участники, выразилось в создании межправительственного комитета для выработки мер. «Никто не хочет их» – с заметным удовлетворением констатировала немецкая газета Фолькише Беобахтер.

А пока Англия и Франция, в соответствии с принятой тогда международной практикой, прежде всего, создали цепь лагерей интернирования, куда загнали всех лиц «враждебной» национальности и граждан, не имеющих паспортов.

Общим для лагерей интернирования было отсутствие должной санитарии, нормального питания, прочих элементарных условий быта. В какой-то степени это объяснялось спешкой и неразберихой в первые месяцы войны (в Париже лагерем послужил известный стадион Ролан Гаррос). Формально интернирование предполагало только лишение свободы, заключенных даже навещали близкие, а имевшие деньги могли прикупить питание. Чуть позже, однако, в некоторых из них охрана стала практиковать физическое насилие и издевательства. Особенно отличался этим лагерь Ле Верне³.

Общее число заключенных установить трудно. Лагеря расформировывались, объединялись, переезжали. Считается, что к сентябрю 1940 года Франция интернировала, к примеру, около 50 тысяч евреев. И еще одна цифра. В отчете, который в феврале 1941 года лег на стол маршала Петэна, указывалась цифра в 68,5 тысяч интернированных граждан всех национальностей в неоккупированной зоне.

Эти скопления людей впоследствии превратились в транзитные пункты (например, печально известное место Драней), из которых людей отправляли в лагеря уничтожения.

Период сидячей войны, без серьезных боевых действий дал возможность германским войскам полностью мобилизовать свои силы на Западном фронте. 10 мая 1940 года немцы начали наступление и сразу же стал очевидным неминуемый коллапс Французской республики.

Предвидя неизбежный разгром, кабинет министров пришел к заключению о необходимости перемирия.

Франция сдалась на милость победителя 22 июня 1940 года, оставив своего союзника Англию в одиночестве. Отдельное соглашение было несколько раньше (10 июня) достигнуто и с расхрабрившейся Италией.

Президент Франции Лебрюн назначил премьер-министром 84-летнего маршала Петэна взамен ушедшего в отставку Поля Рейно.

Петэн, герой Вердена, немедленно укротил парламент и тот большинством голосов предоставил ему неограниченную власть. Петэн превратил правительство в группу коллаборационистов, охотно сотрудничавших с режимом Гитлера.

По условиям перемирия Франция была разделена на две зоны – оккупированную (северная и западная части, ²/з всей территории) и не оккупированную со столицей в Виши, городе в центре страны. При этом считалось, что правительство Петэна распространяет свою юрисдикцию на всю территорию государства.

Одной из важнейших статей (19.2) соглашения о перемирии стало обязательство правительства Виши передавать по первому требованию в руки Германии любого человека, находящегося во Франции, будь он коренным жителем или нет.

Это было явным свидетельством нарушения Францией своих обязательств по отношению к эмигрантам. Лозунг «Свобода, Равенство, Братство» правительство безо всяких угрызений совести сдало в утиль. Его заменили демагогическим выражением «Труд, Семья, Отечество». Более того, Петэн и его продажная камарилья не только сотрудничали с Германией, но и охотно перенимали ее расовую политику. А потому для евреев ситуация складывалась особенно угрожающим образом.

Вторжение немцев во Францию и страны Бенилюкса создало огромный поток беженцев, стремившихся покинуть континент и перебраться куда угодно. В условиях полной неразберихи некоторые лагеря интернирования были распущены, охрана не знала, что делать, многим заключенным удалось бежать и направиться на юг страны. К большому количеству апатридов – лиц без гражданства, полулегально живших на территории

Франции, после перемирия добавилось около 15 тысяч французов, бывших эмигрантов, получивших французское гражданство законным путем. В июле 1940 года вишистское правительство аннулировало их гражданство, в одночасье превратив в новых апатридов и пополнив ряды лагерей интернирования. Следующим шагом стало расформирование Иностранного легиона, и тысячи солдат оказались предоставленными самим себе.

Подавляющее большинство демобилизованных стремилось присоединиться к англичанам в их войне против фашизма. К примеру, префект департамента Буш-де-Рон сообщал: «все бывшие военнослужащие польской национальности ставят перед собой одну цель: быстро присоединиться к британской армии». То же отмечалось и в отношении чехословаков. При этом надо иметь в виду, что и Польша (большая часть ее) и Чехословакия являлись ныне частью Третьего Рейха и гражданам этих стран предписывалось участвовать в войне на стороне Германии. Испанским республиканцам, прежде бежавшим от репрессий Франко, теперь приходилось искать пути бегства и из этой страны.

Что уж говорить о британских солдатах! Застрявшие в форте Сен-Жан британцы, пользовавшиеся относительной свободой, с первых же минут создали внутреннюю организацию и, как могли, переправлялись в Англию.

И как будто этого было недостаточно, немцы практиковали насильственное переселение в неоккупированную зону целых групп неугодного им населения. Представитель Унитарной церкви Говард Брукс, живший в те годы в Марселе и занимавшийся в рамках своей организации оказанием помощи беженцам, замечает:

Немцы постоянно посылали новых беженцев через границу [в неоккупированную зону]. Деть их некуда было, и французы отправляли вновь прибывших в лагеря для интернированных. Немцы целиком опустошали еврейские приютственные места для стариков и слепых, а однажды даже еврейский дом для умалишенных. Переправляли через границу целиком еврейское население небольших городков.

Весь поток обездоленных людей – пешком, на велосипедах, машинах и повозках – двигался в одном направлении – южном, к Марселю.

В Марсель и прилегающие городки перебрались некоторые консульства иностранных держав. Только здесь и можно было ухитриться, улучив изменение политического климата, всеми правдами и неправдами получить документы на въезд в другую страну.

Южный портовый город, и до войны напоминал пеструю ткань, сотканную из людей различных рас и национальностей. Выходцы из Ближнего Востока и Северной Африки заселили целые кварталы.

С пришествием беженцев в городе создалось настоящее вавилонское столпотворение: десятки языков и национальностей, люди различных профессий, происхождения и образования. Калейдоскоп заметно дополняли оставшиеся без дела военные. Доктор Лоури, глава YMCA (организации молодых американских христиан), курсировавший между Лиссабоном и Марселем, живописал увиденную картину:

Солдаты колониальных войск в ярко красных фесках, французские легионеры в коричневых противопылевых накидках поверх фуражек, зуавы, красующиеся в голубых, турецкого типа шароварах, альпийские стрелки в беретах оливкового цвета, надвинутых на одно ухо настолько, что казалось, вот-вот съедут с головы. Часто встречались офицеры кавалерии в аккуратных галифе, черные сенегальцы в белоснежных тюрбанах и с такими же белоснежными зубами, танкисты в кожаных шлемах…

Немцев пока в Марселе наблюдалось мало, небольшая военная часть квартировалась в университетском городке Монпелье.

Новые пришельцы бродили по городу в поисках жилья и пищи; местные гостиницы переполнились, благо владельцы закрывали глаза на отсутствие у многих постояльцев соответствующих документов.

Несмотря на военное время и нехватку продовольствия, увеселительные заведения, кабаки и бордели были к услугам моряков и местного населения.

Нашли себе приют нелегальная торговля наркотиками и неизбежный при этом гангстеризм. Возникла целая сеть подпольных организаций всякого рода, включая и французские ячейки Сопротивления. Как следствие, в город нахлынула волна доносчиков, шпионов, нацистских агентов, разыскивающих людей по гестаповским спискам, а порт находился под присмотром итальянской комиссии, созданной по условиям военного перемирия с Италией.

В первые годы правления вишисткого правительства, вследствие непосредственного отсутствия немецких войск, еще наблюдалась некая свобода передвижения, но позднее власти ввели специальное удостоверение, лишь имея которое можно было передвигаться.

До конца сентября 1940 года эмигранты и иностранные подданные чувствовали себя относительно спокойно. Но затем посыпались разного рода ограничения. Например, Акт от 27 сентября 1940 года констатировал «перенасыщенность» неоккупированной зоны иностранцами. Последовали и соответствующие выводы. Третьего октября правительство Петэна по собственному желанию определило статус евреев как некоего подкласса французских граждан, обязав их носить отличительные желтые повязки. Статус автоматически исключал евреев из участия в работе администрации, службе в вооруженных силах, членстве в творческих союзах и организациях, во врачебной и педагогической деятельности.

До полной оккупации Франции оставалось чуть больше 2-х лет.

Коренные французы, бельгийцы и голландцы, бежавшие из оккупированных территорий, вскоре обнаружили, что германские власти и прогерманские вассалы-правители в покоренных странах уже наметили контингент и масштабы «селекции». Это не укрылось от внимания тех, кому репрессии не грозили, и они постепенно стали возвращаться обратно, на север Франции, в Бельгию и Голландию.

Но перед десятками тысяч людей различных социальных взглядов, вероисповеданий и национальностей выбора не оставалось – либо бежать с континента, либо попасть в лагеря уничтожения.

Особую тревогу вызывало создание и функционирование т. н. комиссии Кундта, ветви гестапо. Комиссии вменялось в обязанность посещение всех мест интернирования в поисках политических беглецов – противников режима с целью последующей отправки их в Германию. Кроме того, комиссия вела надзор за эмиграционным процессом.

И при всем этом открыто насаждалась идея «Франции для французов».

В бюрократической системе вишистского режима царила полнейшая неразбериха: отсутствовала мало-мальски приемлемая координация между разными органами власти, многие бумаги терялись, истекал срок действия одних документов, а другие еще не были готовы и т. п. Лишь в исключительных случаях удавалось относительно спокойно выбраться из страны.

Постепенно ситуация стала ухудшаться.

Начались облавы на людей, не имеющих соответствующих удостоверений личности. Многие, искавшие пути исхода из Франции и ждавшие виз, прятались в городе и его окрестностях, стараясь без необходимости не показываться в дневное время на улицах.

Местом общения стали многочисленные кафе, где можно было выпить кофе (или то, что им называлось), но главным образом получить и обсудить последние события, как политические, так и вопросы, связанные с проблемами эмиграции. В этих же кафе встречались и обсуждали разного рода делишки контрабандисты, спекулянты, представители уголовного мира. Там же вербовали осведомителей для Англии. Особенной популярностью кафе пользовались у творческой интеллигенции, оставшейся ныне без руля и без ветрил. В районе Лазурного берега еще раньше селились многие представители французской интеллектуальной элиты. Теперь же Марсель и его окрестности переполнился прибывшими артистами, художниками, писателями – как французскими и немецкими, так и восточноевропейскими.

«Мы жили в кафе, спали в кафе, сочиняли прощальные письма в кафе» – вспоминал один из немецких писателей.

Но впервые за свои долгие годы существования, эти кафе послужили не только местом сплетен и слухов, но и местом, где витали слова надежды и ожидания на избавление от разразившейся катастрофы. Здесь из уст в уста передавалось имя спасителя: «Вариан Фрай».

Строптивый выпускник Гарварда

Семью, в которой родился 15 октября 1907 года Вариан⁴, можно считать необычной по канонам того времени.

Мать – Лилиан Макей – окончила престижный Хантер колледж, что не отнесешь к распространенному явлению среди тогдашних девушек. Проработав некоторое время учительницей, она вышла замуж в 25-летнем возрасте. Энергичная, хотя хрупкого здоровья Лилиан была полной противоположностью своему мужу – Артуру Фраю, мягкому по характеру, убежденному христианину, довольно безропотному, когда речь шла о семейных делах. Вариан появился спустя 5 лет после бракосочетания родителей. Странно, что строго религиозная семья того времени ограничилась одним ребенком. Скорее всего, это объясняется болезненным состоянием Лилиан, страдавшей приступами психического расстройства.

Отец тяжко работал. Из-за болезни матери большое участие в воспитании юного Вариана принимали незамужние тетушки, жившие вместе с семьей Фрая.

Вариан понимал, какую огромную нагрузку нес отец, обеспечивая достойную финансовую поддержку большой семье. В мемориальной речи на похоронах отца он отметил его добросовестность в работе, теплое отношение к сотрудникам: «Мой отец интуитивно следовал одному из основных принципов современного менеджмента: выказывать искренний интерес к своим сотрудникам, использовать индивидуальный подход к каждому и они в ответ продемонстрируют готовность работать для вас со всей отдачей». Фрай поведал собравшимся пример доброты и отзывчивости отца, когда тот регулярно оказывал денежную помощь одному из пенсионеров, объясняя приток денег якобы умелым вложением сбережений этого человека.

Неудивительно, что добрый Артур Фрай всегда стоял на стороне своего сына.

А сын рос нелегким ребенком, пропускал школу – частично по болезни, частично из-за нежелания туда отправляться. Иногда трудно было определить, действительно ли он болеет, или притворяется, дабы избежать уроков. Свободное время Вариан отдавал книгам и природе. Знавшие его в детские годы отмечают особую любовь мальчика к птицам.

В 1922 году Вариан, после предварительной подготовки, блестяще сдав вступительные экзамены, поступил в престижную школу-интернат Хотчкисс, Лейквилл, Коннектикут. В те годы в подобных образовательных учреждениях существовали строгие законы поведения и традиции. Одна из них носила характер «дедовщины», при которой старшие ученики демонстрировали свое превосходство над младшими, унижая их при этом. Чувствительный, несколько избалованный, упрямый и своевольный Вариан сопротивлялся участию в такого рода мероприятиях, вступал в конфронтацию с учителями. Случались с ним и более серьезные происшествия, включавшие драки и случаи неуважения к школьным властям.

В декабре 1924 года, после очередного конфликта с администрацией, строго следившей за выполнением принятых в школе обычаев, отец принял сторону сына и перевел его в другое учебное заведение.

В письмах из школы Вариан объяснял свою агрессивность приступами меланхолии и отчаяния. Он жаловался на пристрастие к нему школьных властей, частенько выделявших его как зачинщика, но понимал, сколько беспокойства приносит отцу. Вот строки из его письма: «Я не могу выразить, как страдаю при одной мысли о тех неприятностях, которые доставляю тебе. Одному богу известно, тебе и без меня есть о чем беспокоиться».

Эту двойственность натуры Вариана подчеркивала и Аннет Фрай⁵, сказав позднее в интервью: «Такова была загадка этого человека: невероятная сентиментальность и в то же время сварливость и склонность к конфронтации».

Прав был Вариан или нет, сказать трудно, важен сам факт: юноша отстаивал свои принципы, невзирая на возможные негативные последствия.

Школы менялись, однако, школьные проблемы продолжались.

Учеба давалась легко, он много читал, уже в юном возрасте прочел Джеймса Джойса к неодобрению учителей⁶.

Директор последней школы (Ривердейл), которую закончил Вариан, одно время отстранил несносного ученика от уроков «за потерю контроля над собой, непростительную дерзость» и прочие проделки, но отметил в характеристике, что «его ум во многих отношениях блестящ» и в нем «очевидны черты гения».

Что Вариан натворил, неизвестно, но один факт документирован: дирекции стал известен флирт 18-летнего юноши с женой одного из преподавателей. Позднее это происшествие Фрай сделал фабулой своей пьесы Чай и Симпатия – «одинокая жена и симпатичный молодой человек находят друг друга»⁷.

Но учеба закончилась и пришла пора выбирать университет. Вариан Фрай решил поступать в Гарвард. Прекрасные знания по общественным дисциплинам плюс высокие оценки на выпускных экзаменах перевесили в глазах приемной комиссии малолестную характеристику, выданную директором школы.

В колледже Вариану представилось достаточно возможностей для развития своих интересов и увлечений в области литературы и искусства, а также для внеучебной деятельности. Важным моментом оказалось его знакомство с Линкольном Кирстейном⁸, одногодком, жившим в одном с Варианом общежитии.

Энергичный Линкольн Кирстейн, едва поступив в Гарвард, уже на первом курсе уговорил Фрая предпринять попытку устроиться в редакционную группу университетского журнала Гарвард Адвокат, чтобы как-то повлиять на характер и направление публикуемых материалов. Кирстейн вспоминал: «Резкий антагонизм Вариана и мой собственный «модернизм», не допускающий отклонений, привели нас к ясному пониманию о невозможности завоевать Адвокат. В ответ на отказ редколлегии принять нас в свои ряды, оставалось только одно: начать собственный журнал и создать сенсацию».

И они её создали, основав журнал Хаунд энд Хорн – Собака и Рог; в качестве названия заимствовали строчку из стихотворения Белый Олень модернистского поэта Эзры Паунда. Финансировал издание отец Кирстейна, президент сети магазинов Файлинс. В первые годы предпочтение отдавалось статьям и заметкам студентов и бывших выпускников Гарварда, а затем появились и более весомые имена, такие как Гертруда Стайн, Томас Эллиот, Катерина Портер и т. п. Журнал стал весьма заметным явлением в литературной и общественной жизни бостонской интеллигенции и просуществовал до 1934 года

С первых же выпусков Фрай определил тон и стиль публикаций, и посвятил редакционной работе все свое время, выполняя многие функции. Вскоре, однако, между обоими издателями-компаньонами наметилось расхождение. Для привлечения большего круга читателей Кирстейн настаивал на разнообразии помещаемого материала. Фрай же хотел вывести журнал на чисто интеллектуальный уровень. Его подход не удивителен, ведь Фрай представлял собой классический тип интеллектуала – образованного, приятного в обращении, хотя порой не без скрытой насмешливости. По мнению Кирстейна, именно в этот период в Вариане укрепилось ощущение своего превосходства над другими. Он этого и не скрывал, постоянно пребывая уверенным в своей правоте. Разошлись приятели и по другим вопросам, особенно после того, как Кирстейн против воли компаньона добавил в редакцию двух сотрудников с отличной от Вариана идеологией.

Особая психологическая настроенность, проявившаяся еще в школьные годы, и выражавшаяся в нежелании идти на компромиссы, принять чужую точку зрения, утихомирить свою гордыню, привели к уходу Вариана из журнала.

Кирстейн оставил еще несколько любопытных строк о личности своего приятеля тех лет:

Уже тогда [1927] он был довольно продвинутым филологом-гуманитарием с приличным знанием греческого и латинского языков, отличным пианистом, со старомодными учтивыми манерами, носившими иногда саркастическую окраску. Он полагал, что превосходит своим умом всех однокурсников. В последнем я не был уверен, но чувствовал к нему симпатию, хотя осознавал скрытое в нем чувство высокомерия.

И в заключение: «он решил, что с него хватило моего непостоянства и недостаточной приверженности принятому курсу».

Однако дружба с Кирстейном и другими студентами не прекратилась. Всю свою энергию Вариан направил (кроме учебы, разумеется) на разнообразные увлечения, вечеринки и попойки.

Во время пребывания в Гарварде Вариан Фрай служил постоянным источником головной боли административно-преподавательского состава университета.

Биограф Шила Айзенберг (Sheila Isenberg) приводит несколько эпизодов из студенческой поры Вариана Фрая. По словам Катерины Дюран, жены одного из инструкторов колледжа, в последние годы учебы у них в Гарварде сложился круг блестящих, творчески одаренных и изобретательных на выдумку молодых людей, деливших свободное время между интеллектуальными дискуссиями и пьяными потасовками, причем и там, и там Вариан был заводилой. Дюран описала случай, когда он разбудил ее и мужа в полночь, посадил в свой автомобиль, и все отправились на вечеринку к Кирстейну. В одном месте дорога была перекрыта цепью. Фрай несколько раз ожесточенно пытался прорвать цепь машиной, произнося под нос, что никому не позволит противостоять его усилиям. Дюран полушутя-полусерьезно рекомендовала установить в Гарварде мемориальную доску в честь Фрая с надписью: «Тому, кто осмелился бросить вызов Власти и ее поползновениям навечно укротить человеческие страсти».

Его условно исключили, но он добился сокращения испытательного срока. За ним вереницей тянулись пропуски занятий, оправдываемые болезнью, как собственной, так и матери, не сданные вовремя экзамены, несчастный случай (автомобилем сбил мальчика), суд, впрочем, оправдавший Фрая, и, наконец, проделка окончательно, выведшая из себя руководство колледжа. Вариан и его подельник Алан Розенберг выкрали где-то знак «Продается» и водрузили его на лужайке перед домом Аббота Лоуэлла, президента Гарварда. Пойманные на месте преступления, оба на допросе врали. Фрай утверждал, что стрелял в голубей, Розенберг – что ждал машину. Нашему герою грозило полное исключение, но он упросил двух друзей – Эйлин Хьюз (на которой впоследствии женился) и профессора Вильяма Грина ходатайствовать за него. Профессор напирал в своей петиции на выдающиеся литературные способности студента, а Эйлин, как педагог, эксплуатировала тяжкое детство молодого человека и необходимость присутствия рядом с ним взрослого наставника (скрыв, что страстно влюблена в Вариана). Будучи сама редактором (журнала Атлантик Мансли), она подчеркнула литературный талант юноши и решимость добиваться успеха.

Вмешался и отец. В результате проказник, к своей радости, отделался временным отчислением. Через год ему разрешалось снова подавать документы на зачисление при условии, что во время наказания он будет работать на промышленном предприятии. И опять-таки непокорный студент попытался, ссылаясь на свой колит, гастрит, бронхит и еще бог знает что, увильнуть от работы на производстве, но тут он проиграл: пришлось пойти на завод, впрочем, не рабочим, а бухгалтером.

Восстановившись в университете с полугодовым испытательным сроком, Вариан пытался вести себя более сдержанно, хотя однажды попался в полицию, ввязавшись в пьяную драку. Происшествие и состоявшийся затем суд удалось скрыть от властей колледжа и, не без очередных инцидентов, Вариан Фрай в мае 1931 года окончил Гарвардский университет со степенью бакалавра искусств.

В течение всей этой приключенческой эпопеи администрация университета неоднократно связывалась с руководством школ, где раньше учился их несносный студент. Картина представала знакомая: все то же постоянное неповиновение правилам учреждения, стремление все делать по-своему, нетерпимость к малейшему, по его пониманию, ограничению свободы, изворотливость и неуемное желание добиваться своей цели.

Само посещение лекций не являлось приоритетом для Вариана, он искал дополнительные пути для самоусовершенствования: кроме работы в журнале, посетил Грецию, учился в Американской Школе по изучению классицизма и т. п.

Остается загадкой, знал ли Хейген или члены Комитета склонность Фрая к конфликтам с разного рода властными структурами и к нарушению субординации,

Вскоре после окончания колледжа 2-го июня 1931 года Вариан Фрай и Эйлин Хьюз сочетались браком.

Эйлин была старше Вариана на 7 лет, взрослой и опытной женщиной. Она получила образование в Англии, окончив Оксфордский университет. Ее привлек красивый и очаровательный молодой человек, его блестящий ум и энергия. Позднее она писала, что смогла разглядеть в юноше, несмотря на все его глупые поступки и увлечения, исключительный и свободный ум, тщательно скрытый в то время. Она прекрасно видела его недостатки, верила, что сумеет успокоить, наставить на путь истинный, и на долгое время послужила ему защитной стеной от многих превратностей судьбы. Влияние Эйлин на формирование политических взглядов мужа несомненно.

Вариана же подкупила привлекательность, самостоятельность и независимость Эйлин, ее теплота и заботливость с элементами материнства, столь характерные для достаточно большой разницы в возрасте. Он мог убедиться в ее способностях еще в период ухаживания, когда, будучи студентом, неоднократно прибегал к помощи и совету в сложных ситуациях.

Молодожены начали совместную жизнь в трудные для них и страны время – кризис коснулся всех поголовно.

Фрай устроился помощником редактора Учебного Журнала и одновременно поступил в Колумбийский университет для получения магистерской степени в политических науках.

Но 1935 год круто изменил жизнь четы Фрай. Старый знакомый семьи искал подходящую кандидатуру взамен себя на пост главного редактора журнала Лавинг Эйдж. Журнал освещал политику и международные события и о лучшей работе (по тем временам) Фрай вряд ли мог даже мечтать.

Центром мировых событий в тот период стала Германия – Гитлер уже «разогрел» нацистскую машину и немецкий народ. Новый редактор отправился туда, чтобы из первых рук получить представление о том, что творится в Германии, и каковы ближайшие и отдаленные последствия гитлеровского режима.

Фрай отплыл в Берлин на корабле Бремен. По словам плывших с ним супругов Маргарет и Альфред Барр⁹, он собирался в Берлин, чтобы ознакомиться с положением евреев. К этому моменту уже был опубликован ряд указов, предшественников Нюренбергских законов, о запрете евреям занимать определенные должности в государственных учреждениях и творческих организациях. Америка, однако, продолжала поддерживать дипломатические и торговые отношения с Германией и не доверяла слухам о дефамации, грабежах и избиениях евреев.

То, что увидел Фрай, потрясло его.

В 1935 году в газете Нью-Йорк Таймс от 17 июля появилась статья подзаголовком «Редактор описывает беспорядки в Берлине», хотя слово «беспорядки» следовало бы поменять на «избиение». Вот строки из увиденного и напечатанного:

Меня уведомили прошлой ночью в 8 часов, что на улицах [Берлина] готовится антиеврейская демонстрация <…>. Когда [на следующий день] я добрался туда [Курфюрстендам], то увидел большую толпу, выстроившуюся по обеим сторонам улицы, вынуждавшая каждый проезжающий сквозь этот строй автомобиль останавливаться, если люди в нем походили на евреев. Евреев вытаскивали из машины и тут же избивали.

Я видел лежащего на тротуаре жестоко избитого мужчину (на него плевали), окровавленную женщину, мужчину с головой в крови <…>.

Полиция, казалось, не предпринимала никаких усилий предотвратить это варварство.

Далее репортер описывает, как то тут, то там раздавался вопль «еврей» и толпа устремлялась в том направлении. Время от времени слышался выкрик вроде «Самый хороший еврей – мертвый еврей» и все сборище, как в церкви за пастором, повторяло антисемитские лозунги, строчку за строчкой. Все немцы – мал и стар, домработницы и воспитанные фрау, штурмовики и полиция – все пребывали в праздничном настроении.

В статье приводился разговор об увиденном с Хофстангелем, выпускником Гарварда, а ныне сотрудником отдела пропаганды у Геббельса. И Хофстангель поведал, что Гитлер и нацисты намерены решить «еврейский вопрос» путем физического уничтожения евреев.

Позднее Вариан Фрай утверждал, что явился первым, обнародовавшим планы нацистов еще в 1935 году.

С той памятной поездки в большинстве своих публикаций на политические темы он всегда затрагивал вопросы борьбы с нацизмом. В 1937 году политическая активность Вариана вылилась в работу в комитете помощи испанским республиканцам. В комитете ведущую роль играли коммунисты, и Фрай, представлявший умеренное крыло, не мог найти с ними, как, впрочем, и с социалистами, общий язык. Не склонный к компромиссу, он через несколько месяцев покинул этот комитет.

Неподдельный интерес вызвал у Фрая японо-китайский военный конфликт 1937 года и в течение нескольких месяцев он написал книгу Война в Китае. Рукопись он отнес в издательство Хедлайн Букс при Ассоциации Иностранной политики. Выбор оказался очень удачным – рукопись не только приняли к изданию, но и предложили должность редактора. В этой области почти идеально сочетались его политическая устремленность с литературной специализацией. В течение нескольких лет работы он написал несколько книг в области международных отношений.

Аншлюс Германией Австрийской республики, захват Чехословакии не прошли мимо внимания опытного редактора. Фрай написал книгу Рухнувший Мир: Как Европа посеяла семена войны, 1939, которую газета Нью-Йорк Геральд Трибюн охарактеризовала как «самый лучший и краткий диагноз европейского развития со времен Первой мировой войны до Второй».

Кажется, более подходящую кандидатуру для выполнения миссии, поставленной Комитетом Чрезвычайного Спасения, трудно было найти.

Американский Центр Помощи

Августовским днем 1940 года Фрай беспрепятственно пересек франко-испанскую границу, ту самую, которая на целый год станет предметом его забот и треволнений. Поезд остановился на старом вокзале Сен-Шарль. В шумном Марселе легко было затеряться, но Фрая ждали – слух о его приезде витал в воздухе, знали, что приедет поездом из Мадрида американский спаситель. Встречал его молодой француз, представившийся Альбертом Хермантом. Обстоятельную беседу отложили на завтра, а пока Вариан в сопровождении нового знакомого в такси направился к отелю Сплендид и тут же вкусил первые реалии перенаселенного города. Таксист предупредил Вариана, что без предварительного бронирования номер найти не удастся. Но Фрай всегда хотел знать все из первых рук и попытался устроиться именно в Сплендид. Не вышло. И портер, и клерк, возможно, рассчитывали на взятку, но приезжий предпочел другую гостиницу и снял номер в отеле Сюис.

Первый визит Фрай нанес в Американское консульство. Пришлось ехать в переполненном троллейбусе. Троллейбус грохотал в полуденной жаре мимо небольших домиков, тянувшихся вдоль пляжа, известняковых холмов, финиковых пальм. Шофер уверил иностранца, что свою остановку тот не пропустит: там выходят все. Оглянувшись на окружающих, их усталые лица и поношенную одежду, Вариан безошибочно определил: беженцы.

Водитель оказался прав. На остановке у консульства, где некоторым счастливчикам выдавали визы, почти все вышли. Фраю пришлось прождать в очереди около двух часов и, может быть, тогда он понял, как медленно движется улита американской бюрократической машины. Однако, первоначальное и не очень приятное мнение о вице-консуле вскоре изменилось.

Американский вице-консул Хайрам Бингэм IV окончил Йельский университет в 1925 и с тех пор служил за границей – в Японии, Индии, Китае и прочих странах, прежде чем его направили в 1937 году в Марсель. Отдел консульства, выдававший визы, вследствие огромного скопления посетителей, перебрался в Монтредон, пригород Марселя.

Официально Бингэм мог немногое, чтобы помочь желающим выехать – существовали квоты и дополнительные ограничительные инструкции Государственного департамента, которым он обязан был следовать. Неофициально же Бингэм мог существенно облегчить страдания обездоленных людей. Например, написать письмо в лагерь для интернированных, сообщая властям о получении американской визы на узника. Этого временами хватало, чтобы вызволить человека оттуда; или выдать документы, на основании которых разрешалось легально передвигаться по городу и южной Франции. В некоторых случаях достаточно было просто закрыть глаза, когда посетители клали на стол документы сомнительного происхождения.

До вступления США в войну авторитет американского консульства у французских властей был достаточно высок и уважаем. Стоило Бингэму появиться в префектуре полиции или позвонить туда, и к задержанному относились снисходительно, а иногда и освобождали. Бингэм оказал Фраю неоценимую услугу, познакомив его с капитаном местной полиции Дюбуа. Дюбуа хоть и не был голлистом, но симпатизировал англичанам и американцам.

И самое главное – Бингэм в оговоренных рамках, мог выдавать временные и экстренные визы.

Готовность вице-консула несколько вольно обращаться с правилами и помочь нуждающимся, была хорошо известна в эмигрантской среде. Случалось ему и укрывать кое-кого из них на своей вилле и даже посещать вне Марселя. «[С одной стороны] у него золотое сердце. Он делает все что может, чтобы помочь нам, с другой – крайне нервничает, хотя я думаю, симпатизирует нашему делу» – прокомментировал Франк Бон, с которым Фрай поделился своими впечатлениями от посещения консульства.

Франк, появившийся на несколько недель раньше, находился здесь по просьбе Американской ассоциации труда. Его направили для оказания помощи ведущим деятелям европейского рабочего движения, как только Государственный департамент согласился выдавать им визы.

Бон работал в том же отеле, где и жил – в Сплендид. Там он снимал маленькую комнату. Бон представил приезжего своим добровольным помощникам – Бедриху Гейне и Эрике Бирман. Бедрих служил связующим звеном между своими бывшими соотечественниками, попавшими в беду, и Боном. Но главной заботой Бедриха было благополучие своих шефов – Брейтшейда и Гильфердинга, высокопоставленных немецких политических деятелей, находящихся под домашним арестом в Арле. Эрика (дочь бывшего Рейхсканцлера Германии Германа Мюллера) к тому же выполняла обязанности секретаря Брейтшейда,

Франк ознакомил Вариана с ситуацией примерно такими словами: «Французское правительство выездных виз не выдает, даже трудно без специального документа приехать в Марсель, чтобы получить американскую визу. Но полиция пока не обращает внимания, а гестаповских сыщиков немного. Если есть какая-нибудь заморская виза на въезд, то удается пересечь испанскую и португальскую границы пешком. Заграничных виз нет, многие из стремящихся уехать находятся в лагерях интернирования; известные лидеры боятся переходить границу из-за опасности быть опознанными».

Оба американца решили обмениваться информацией, но для удобства разделили список, который Фрай привез с собой – Бон забрал себе деятелей рабочего и социалистического движения, а Фрай – творческих работников: художников, писателей, музыкантов, философов.

Вариан понял. Доктор Бон работает открыто, якобы помогая желающим оформлять визы и снабжая их деньгами. На самом же деле, он замышлял планы секретной переправки людей пешком через Пиренеи или морским путем на тайно зафрахтованных суденышках.

Бон помог Фраю переехать в Сплендид и по своему примеру открыть нечто вроде штаб-квартиры. От первоначального замысла разъезжать на велосипеде в поисках «своих» клиентов Фрай отказался. Он просто решил принимать их в отеле, рассчитывая, что слух о нем разнесется и те, кто скрываются, явятся сами.

В первые дни Вариан старался придерживаться выданного ему списка. Герта Паули, бывшая австрийская подданная, заметила, как при встрече с ней в офисе он, воспользовавшись полученными от нее сведениями, проверял местонахождение «списочников» и вычеркивал выбывших. Появившиеся вакансии использовались для других. Но в дальнейшем Фрай взял за правило помогать всякому, обратившемуся за помощью, независимо от наличия его фамилии в списке, что в дальнейшем привело к конфронтации как с его руководством в Нью-Йорке, так и с властями Соединенных Штатов.

Вскоре весть об американце-ангеле действительно распространилась повсюду, и люди буквально повалили к нему толпами в номер (своего офиса ведь еще не было); и не только те, кто значились в привезенном списке. Количество посетителей все время росло. Выстаивание длинной очереди в консульство проблемы не решало. А тут появился симпатичный человек, говоривший немного по-немецки и по-французски, никому в просьбе вроде бы не отказывающий, всегда готовый помочь.

Люди ломились без предупреждения и непосредственно к нему – ни с кем иным иметь дело не хотели. Звонили с 7 утра и до полуночи, ловили в холле и лифте.

Кто-то из предприимчивых жуликов даже продавал адрес и фамилию спасителя за 50 франков.

У многих посетителей был отчаянный вид: ведь они бежали из лагерей, из оккупированной зоны, чтобы добраться до Марселя, и отсюда любой ценой покинуть Францию, опасаясь насильственной депортации в Германию.

Фрай сразу попал в водоворот дел. И начал он с подбора помощников.

Первым стал встретивший его на вокзале молодой антифашист Альберт Гиршман, родом из Германии, участвовавший в испанской войне и ставший французским солдатом. После перемирия все члены его интернациональной бригады, несомненно, попали бы в плен. Но командир, понимая ситуацию, вызвал к себе в штаб немцев, австрийцев и итальянцев и в качестве мести «проклятым бошам» предложил своим бывшим подчиненным стать «французами». Всем предлагалось выбрать себе имена и на эти имена им выпишут удостоверения. Альберт выбрал имя французского поэта-романиста Альберта Херманта и решил «родиться» в Филадельфии от французских родителей. С появлением германской армии Хермант закопал свои настоящие документы и двинулся в неоккупированную зону на велосипеде. Предприимчивый юноша каким-то образом сумел набить свои карманы разного рода фальшивыми удостоверениями и членскими билетами различных организаций. Такой набор документов вкупе с почти безупречным французским (за плечами Сорбонский университет) предохранял «американского француза» от всяких задержаний. Виза в Америку на него пришла – Калифорнийский университет предложил ему стипендию, осталось только дооформить некоторые документы. Альберт поработал у Фрая чуть больше 2-х месяцев. Но это был период становления и изобретательность Гиршмана-Херманта, отвага и знание местных реалий оказались неоценимыми, едва ли не решающими в успехе начатого мероприятия.

За озорные глаза Вариан называл его «Бимиш»¹⁰. Толковый парень, он оказался опытным подпольщиком и специалистом по улаживанию всякого рода «скользких» вопросов. В его обязанности входила добыча паспортов, удостоверений личности, а также финансовое обеспечение организации.

Следом за Бимишем Фрай привлек к работе «Франци» – Франца фон Гильдебранда, австрийского католика, одно время сражавшегося на стороне хеймвера – националистического Союза защиты родины. Но затем Франц и его отец, Дитрих фон Гильдебранд, открыто выступили против Гитлера и бежали в Швейцарию. В Вене отца приговорили к смерти in absentia за издание антинацистской газеты. Оба хорошо знали антифашистскую среду в Австрии и к ним всегда можно было обратиться за советом и информацией о просителях. Ныне Франци с родителями и женой ожидали виз для въезда в США.

В течение нескольких недель троица работала, не привлекая дополнительной помощи. Прием начинался в 8 часов утра и продолжался до вечера с перерывом на обед. Каждого посетителя тщательно интервьюировали. Обычно начинал Вариан и, если кандидат соответствовал требованиям, он поступал в распоряжение двух помощников, которые записывали подробную информацию. По окончании приемных часов устраивалось небольшое совещание с обсуждением кандидатур. Происходило оно в ванной комнате при полностью включенных кранах – была велика опасность подслушивания через встроенный микрофон, или из соседнего номера.

В наступившей темноте все отправлялись в ближайшее отделение полиции – для отправки телеграмм (с данными кандидатов) требовалось разрешение местных властей. Получив таковое (никто из жандармов не понимал по-английски, проверяли только личность отправителя), заходили на почту, всовывали текст в узкое окошечко, толком не видя телеграфиста. Тот подсчитывал количество слов, общую стоимость, и длительный рабочий день заканчивался. «Изматывающая работа – констатировал Фрай. – Я никогда в жизни не работал так тяжело. <…>. Каждый день – ужасные сцены, но странно: я люблю свою работу. Удовлетворение от того, что помог хотя бы нескольким, компенсирует боль от невозможности помочь другим».

Фрай быстро, как только мог, помогал оформлять транзитные визы через Испанию-Португалию и нужную документацию. Телеграммы и письма потоком шли в Чрезвычайный Комитет Спасения. А уже Комитет в зависимости от характера запроса связывался с Государственным департаментом, общественными организациями, отдельными людьми. Комитет занимался и посильным финансовым обеспечением.

В первые недели пребывания удалось отправить многих беженцев, чьи документы были почти готовы.

Без особых осложнений окончилось и первое столкновение с местными властями. Звонок из холла гостиницы во время завтрака оказался неожиданным. Фрай спрятал карту перехода испанской границы за зеркало, уничтожил несколько бумаг. Полицейский инспектор поинтересовался его работой и сообщил, что до полиции дошли некоторые слухи о возможных нарушениях в деятельности американского посланника.

Инспектор проверил документы, рекомендательные письма, посоветовал быть поосторожнее, пожал руку и отбыл. Вариан сообразил: ведь он с точки зрения властей – никто, формально никоим образом не легализовался; следовало бы представиться в органах власти, и сообщить о цели своего появления в Марселе. Фрай с Боном незамедлительно отправились в главную префектуру полиции. Поход закончился беседой и предостережением о необходимости соблюдать законы, на что Фрай согласно кивал головой.

Хотя посещение префектуры не принесло неприятностей или чего-то неожиданного, Фрай призадумался. Очевидно, вишистские власти будут внимательно следить за его работой. А уж тут даже при беспристрастном рассмотрении было чего опасаться: ведь они открыто выполняли не совсем легальную работу. Ему в голову пришла удачная идея: создать и официально зарегистрировать свою группу, как некий благотворительный центр по подобию уже существующих. Фрай установил контакт с молодым французским юристом Гастоном Деффером и попросил его оформить все документы для регистрации Американского Е(ентра по оказанию помощи нуждающимся гражданам – Centre Americain de Secours¹¹. Деффер выполнил просьбу и на долгие месяцы оставался консультантом во всех стычках сотрудников Е[ентра с властями

Нашлось и подходящее помещение. Знакомый еврей, предвидя свою судьбу, сворачивал бизнес – мелкую кожгалантерею. Когда ему объяснили цели и задачи организации, он бесплатно предоставил освободившееся помещение на втором этаже старого здания на улице Гриньян – три небольшие комнаты. Теперь Фрай под видом обычной помощи (финансовой, продуктовой и т. п.) наравне с другими подобными организациями, мог более спокойно решать серьезнейшие проблемы своих политических протеже. Официальное открытие офиса привлекло толпы народа, заполонивших холл, коридоры и комнату ожидания. Пришлось нанять сотрудника, чтобы следил за порядком. Им оказался молодой американец Чарльз Фосетт, которого все звали на французский манер – Шарли. Он изучал во Франции искусство, хотя все его искусство заключалось в рисовании красивых женщин, в основном обнаженных. Искатель приключений, Фосетт некоторое время прослужил в польской армии, потом бежал в Париж. Когда французы отказались зачислить его на военную службу, он нанялся волонтером в Американскую добровольную организацию скорой помощи. В Париже Чарльз снимал комнату вместе с другим американцем, Биллом Голландом. Оба приятеля осуществили дерзкую операцию по спасению группы пленных британских солдат, находящихся под арестом французской охранки в госпитале. Переодевшись в форму санитаров германской скорой помощи, Фосетт и его друг, отдававший команды по-немецки (мать Голланда была германской аристократкой), ворвались в госпиталь в 4 часа утра и приказали медперсоналу вывести во двор всех ходячих больных. Растерявшийся персонал беспрекословно подчинился приказу «немцев». Погрузив всех (около 25 человек) в машину скорой помощи и отъехав на приличное расстояние, Фосетт объявил перепуганным солдатам: «Господа, считайте себя освобожденными».

Крупный, одетый в униформу (хоть и санитара), вполне подходящую для возложенной на него функции, Чарльз ловко управлялся с толпой посетителей, хотя говорил только по-английски. Добрый по натуре, оптимист, пользовавшийся успехом у женщин, он стал самым популярным среди сотрудников¹². Уже в преклонном возрасте в интервью Пьеру Соважу для документального фильма о Центре он сказал: «Я считал нас посланцами из земли Обетованной. Увидев, что они творили с евреями, нельзя было не быть на их стороне. Знаете, в школе нас учили, что сильный должен защищать слабого… И Америка в те дни была сильной».

В связи с увеличением объема бумажной работы Фрай попросил помощи у организации YMCA. Доктор Лоури прислал Лену Фишман, молодую еврейку, родом то ли из России, то ли из Польши. Лена уже работала в Париже, в организации, помогавшей беженцам и эмигрантам. Она знала 6 языков, отлично печатала. С приходом немцев бежала на юг и даже перебралась в Испанию, но в отсутствие нужных документов ее повернули назад.

Обнаружив на дороге брошенный автомобиль, бесполезный из-за отсутствия бензина, находчивая, неунывающая Лена нашла картонную коробку с эмблемой Красного Креста, вырезала эмблему и поместила на ветровое стекло. Став таким образом «официальным» сотрудником этой организации, она, где могла, требовала дополнительную норму бензина и добралась до Марселя.

Всегда в хорошем настроении, следящая за собой, Лена не отказывалась ни от какого поручения, отважно разговаривая даже с самыми «неудобными» собеседниками.

А ее успокоительная прибаутка: Il ne faut pas exagurer – Не стоит преувеличивать — служила незаменимым лекарством для многих нервных посетителей. Лена безотказно работала весь день и зачастую до глубокой ночи. Но утром, как ни в чем не бывало, появлялась вовремя на работу, спокойная и тщательно ухоженная. Утверждали, отдавая должное ее лингвистическим способностям, что она была единственным человеком, способным говорить на идиш на шести различных языках.

Другой помощник – Хайнц Эрнст Оппенгеймер (по прозвищу «Оппи»), инженер, – в ожидании переезда в США, взял на себя заботу о бухгалтерии, причем бесплатно, что было весьма кстати в условиях денежного дефицита. Жил он в Экс-ан-Провансе и каждый день приезжал в Марсель, задерживался допоздна, а иногда ночевал в отеле. Он разработал формы отчетности, умело вел расход денег, прикрывал нелегальные финансовые операции, занося денежные поступления и расходы в соответствующие графы таким образом, что полиция никак не смогла бы придраться.

Вскоре нашлась замена и Франци, который в ближайшем будущем отбывал в Америку. Хорошим, хотя и недолгим, приобретением оказалась 25-летняя Мириам Давенпорт. Мириам, получив стипендию Карнеги изучала в Париже искусство и прекрасно владела французским и немецким языками. А застряла она в Марселе, пытаясь выехать в Югославию к своему жениху.

Фрай поинтересовался, умеет ли она печатать на машинке и, получив утвердительный ответ, предложил стать своим секретарем. Девушка с удовольствием согласилась помогать, а ее понимание искусства и осведомленность в артистическом мире весьма пригодились. Нередко Мириам отсылала пришедшего посетителя, утверждавшего, что он – художник, с карандашом в порт, просила сделать наброски и затем мгновенно определяла достоверность сказанного.

Мириам привела с собой юношу, Юстуса Розенберга по прозвищу «Гусей», родом из Данцига. Родители отправили сына на учебу во Францию, где его и застала война. В первые дни Гусей спал по ночам в офисе, исполняя роль сторожа, затем работал посыльным, не чурался любого задания.

С такой командой Фрай мог предпринять и более решительные и даже не совсем легальные шаги для оказания помощи нуждающимся.

Но для этого следовало более подробно изучить систему выезда, процедуру выдачи виз, возможности координации с другими благотворительными организациями, функционировавшими в Марселе.

«Списочники» и соискатели

Постепенно Фрай постигал тонкости оформления необходимых документов, как и общую ситуацию с беженцами в Марселе, их настроение и менталитет.

С сентября 1939 года в городе открыли офисы около двух с лишним десятков благотворительных организаций. Упомянем некоторые: SSAE (Социальная помощь эмигрантам), AFSC (Комитет помощи Американских Друзей— Квакеры), USC (Комитет помощи Унитарной церкви), YMCA (Христианская организация молодежи), и HICEM (Организация помощи еврейским эмигрантам). Считалось, что последняя будет играть ключевую роль и на ее долю выпадет около 30–35 тысяч дел. По сравнению с ней полторы тысячи дел определялись для AFSC и около 300 для Американского комитета. В реальности цифры оказались совсем иными.

В своих действиях лишь HICEM, да пожалуй, AFSC целиком руководствовались легальными методами и являлись как бы квазио-фициальными организациями, сотрудничавшими с правительством Виши.

В ноябре 1940 года в городке Ниме, недалеко от Марселя большинство благотворительных организаций объединили свои усилия и создали соответствующий комитет по координации действий. Основной задачей являлось облегчение условий пребывания заключенных в лагерях интернирования – снабжение продуктами питания, одеждой, улучшение условий быта. Особую заботу проявлял комитет о детях, чьи родители, находились в лагерях, и сиротах. Некоторых удалось вполне официально вывезти из Франции.

Руководство комитета в своей деятельности старалось держаться в стороне от политики и было вхоже в правительственные кабинеты Виши.

Суммируя, можно сказать, что усилия Нимовского комитета направлялись на облегчение условий содержания заключенных и только.

Перед Варианом стояла задача – спасти людей от преследования. Ему, свидетелю разгула фашизма в Берлине в 1935 году, не надо было объяснять неминуемую катастрофу еврейства. До Ванзейской конференции оставалось всего полтора года.

И пока предоставлялись возможности помочь, Вариан Фрай торопился. Как и следовало ожидать, уже к концу сентября – началу октября обстановка значительно ухудшилась.

Усложнилась ситуация на испанской границе. Для получения транзитной визы через эту страну требовались немалые формальности. В частности, испанскому консулу вменялось в обязанности согласовывать выдачу виз с Мадридом. Еще дальше пошло португальское правительство. Оно отозвало Аристида Мендеса, консула в Бордо, который, подключив к работе свою семью¹³, в течение нескольких недель июня-июля безостановочно выдавал португальские визы всем желающим, хотя для этого уже требовалось наличие оплаченного билета из страны – на самолет или пароход.

В довершение, французское правительство усилило контроль на границе и сократило до минимума выдачу выездных виз.

Чтобы выбраться из страны официально, требовалось собрать пакет документов.

Вот один из маршрутов, приведенный в книге [28] с перечнем необходимых справок и бумаг:

1. Разрешение на высадку в Шанхае

2. Национальный паспорт или какое-нибудь другое удостоверение личности на путешествие

3. Французская выездная виза

4. Разрешение на проезд от Министерства колоний

5. Транзитная виза для Индокитая

6. Личное дело в префектуре или Министерстве колоний

7. Письмо от префектуры или Министерства колоний, разрешающее пароходной компании предоставлять место эмигранту.

Похожий перечень требовался для въезда и в какую-нибудь другую страну.

Оформление бумаг на каждом из вышеперечисленных этапов требовало времени, терпения и финансовых средств. Пока готовились одни документы, срок других истекал. Документы терялись, фамилии, имена и прочие данные искажались (пойди, разберись, со всеми Вольфами)¹⁴, визы оказывались просроченными и т. д. – несть числа подобным проблемам. Случаев, когда все складывалось идеально, практически не наблюдалось.

Добавим к этому желание эмигрантов запрашивать визы для своих родственников, друзей, секретарей, любовников. Биограф Энди Марино отмечает [25], что Фрай удивлялся европейскому понятию «моральной обязанности». Как должен был реагировать консул, когда эмигрант упрашивал визу и для своей секретарши, не говоря уже о друзьях? Марино приводит следующую дневниковую запись-рассуждение Фрая:

Возьмем, к примеру, случай известного французского литературного критика, который будучи рожденным во Франции, может без проблем получить иммиграционную визу, как только на него прибудет аффидевит. Но он не может оставить Францию без некоего господина Гольдштейна, который имел несчастье родиться в Турции. Турецкая квота закрыта лет, эдак, на 12 и полагаю, что господин Гольдштейн едва ли подходит под статус для специальной туристской визы. <…>.

Ах, любовь.

Фрай довольно быстро разобрался также в чувствах и настроении местного населения. Недовольные тем, что их втянули в войну (они винили за это англичан), французы, тем не менее, рассчитывали, что Британия, как и Соединенные Штаты, придут к ним на выручку. Поэтому иногда можно было рассчитывать на их помощь, будь то представители местных органов власти или служащие таможни. А что касается властей в Виши, то тут поначалу Фрай явно ошибался, воздав хвалу Петэну за организацию действий правительства в сложившихся обстоятельствах. Впрочем, он прозрел довольно скоро, столкнувшись с проводимой властями политикой в отношении беженцев.

Список протеже Комитета Чрезвычайного Спасения носил очевидные следы спешки. Похоже, его сотрудники мало представляли себе положение дел в Марселе. Как вершить дела по оформлению виз т. н. «списочникам», коли большинство не имело, к примеру, паспортов? С другой стороны, при проверке выяснилось, что некоторые уже выехали самостоятельно. Иные же с приходом немцев расстались с жизнью добровольно или попали в руки нацистов. Тут ничего поделать нельзя было.

Обращались за помощью люди, коих нет в списках. Отказать? Чем они хуже «списочников»? Однако возможности ограничены, финансовые средства тоже. Чтобы хоть как-то помочь таким несчастным, Фрай связывался с организациями Квакеров, Красного Креста, Еврейским комитетом помощи – талона на обед, одежды, иногда материальной помощи он мог добиться.

Особой заботы требовали лица, не имевшие американской визы. Фрай поначалу ухитрялся оформлять въездную визу в Китай, Сиам или даже Бельгийское Конго, лишь бы вытащить людей в безопасную зону.

Лица немецкого происхождения, но официально лишенные гражданства, считались врагами Германии. В свое время французское правительство выдало им простое удостоверение titre de voyage – проездное удостоверение, нечто вроде паспорта, но испанской стороной оно не признавалось. Людей с такими удостоверениями возвращали назад. Иногда удавалось уговорить американского консула выдавать апатридам affidavit in lieu of passport- свидетельство вместо паспорта, которое долгое время успешно срабатывало в посольствах иностранных государств. Вообще, Фрай замечал, что к любой бумаге, выданной американским консульством, европейские чиновники мелкого ранга относились с почтением. Он однажды заметил по этому поводу: «Я не был склонен корректировать их мнение».

А как же с программой экстренных виз? Централизация принятия решения – суть этой программы – привела к резкому увеличению бюрократической работы. Необходимо было представить: аффидевит о финансовой независимости просителя (т. е. финансовое бремя перекладывалось на плечи спонсора), аффидевит спонсора, подтверждающий «хорошее поведение» соискателя (т. е. политическую благонадежность), доказательство непричастности спонсора и соискателя к деятельности левых (анархистских, коммунистических и троцкистских) организаций.

Такое положение дел отражало доминирующее негативное отношение к эмигрантам, как в американском народе, так и в правительственных кругах: приезжавших считали не только врагами демократии, но и пятой колонной, призванной морально и физически ослабить Америку.

Даже на последнем этапе обращение к французским властям за разрешением на выезд было чревато крупными осложнениями. Причина – подробный допрос в префектуре и непременная консультация с представителями германской администрации. Для большинства просителей, особенно с поддельными документами, это могло привести к прямо противоположному эффекту – их могли интернировать или передать германской стороне.

Основным препятствием в работе Фрая являлась его обязанность действовать строго в рамках законности. Соединенные Штаты еще поддерживали торговые и иные связи, как с Германией, так и Францией и никоим образом не желали осложнения отношений ни с той, ни с другой стороной.

В такой обстановке Фраю предстояло разрубить гордиев узел всевозможных ограничений и препятствий, навязанных правительствами многих стран, бросивших под колеса нацистской машины судьбы сотен тысяч людей.

Тут-то и проявились лучшие черты характера и интеллекта Фрая – аналитический ум, напористость, изобретательность. А гуманистическими идеями он был пропитан с юности.

Бимиш спустя полвека вспоминал, какое большое удовольствие доставляло для него и остальных обсуждать характер своего начальника. В Вариане сочеталась удивительная смесь решимости и сметливости, почти формальная манера поведения и в то же время присутствие некоей игривости. Изысканность одежды (отличительный признак – темный костюм в полоску и галстук-бабочка) в сочетании с непроницаемым лицом, служили незаменимыми союзниками в его контактах с властями. Бимиш признался, что он и другие сотрудники-европейцы называли его за глаза «типичным американцем», простодушным и наивным. Но кажущиеся наивность и простота служили и самым мощным оружием Фрая. «Знай он наперед, с чем ему предстоит столкнуться – заключает Бимиш, – он, возможно, никогда не достиг бы таких результатов».

Постепенно Фрай изучил все возможные пути бегства из Франции. Наметился следующий план: раздобыть визу в любую страну, перебраться в Португалию, а там, в относительной безопасности, правдами и неправдами получить визы в Северную или Южную Америку, а то и в Китай. Китайская виза, естественно, содержала текст на китайском языке, и на ней выделялось число «100 франков». Знавшие китайский утверждали, что текст гласил: «Предъявителю сего ни при каких обстоятельствах не дозволяется вступать на китайскую землю». Сиамские визы португальцы тоже принимали, хотя никакие суда в Сиам не ходили.

Проблема с отсутствием паспортов решалась по-разному.

Вариану тайно, через посредника удалось встретиться с чехословацким консулом. Тот оказывал услуги своим соотечественникам, бежавшим ранее из Чехословакии. Но паспортов из Праги уже получить не представлялось возможным. Фрай и чехословацкий консул Владимир Вокоч заключили секретную сделку, согласно которой Фрай передал деньги Вокочу¹⁵ и тот, пользуясь своим положением и правом, разместил во Франции(!) заказ на печатание паспортов. В первые месяцы дважды в неделю Фрай отправлялся в отель Терминус, где завтракал со своим доверенным лицом. Вокочу отправлялся конверт с фотографиями и необходимыми данными нуждающихся в паспортах, а взамен он получал готовые паспорта на лиц из предыдущего списка. Самое примечательное, что печатались они в Бордо, в оккупированной зоне, под носом у немцев.

Французские выездные визы выдавались в весьма ограниченном количестве и только просителям, «благожелательным» с точки зрения правительства Виши. Практически французская граница была закрыта. Обойти это препятствие можно было только прибегнув к нелегальному переходу запретной зоны. Первые посетители Фрая – молодые немецкие социалисты, имена которых сообщил Пол Хейген – собирались пешком перебираться на испанскую территорию, воспользовавшись приграничной картой с указанием мест безопасного перехода. Они оставили на память эту карту, и Фрай ею воспользовался впоследствии для тщательной разработки маршрута.