Kitobni o'qish: «Люблю, мама»

Серия «Главный триллер года»

Iliana Xander

LOVE, MOM

Copyright © 2024 Iliana Xander

Перевод с английского И. Голыбиной

© Голыбина И., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Пролог

Я никогда никого не била. Но сейчас мне хочется заехать кулаком в лицо, смотрящее на меня с первой полосы национальной газеты. С ее фотографии – с красной помадой и длинными черными волосами. В прекрасное лицо чудовища.

Какая ложь…

Холодная улыбка дразнит меня с газетной страницы. Руки дрожат. Мне хочется вырвать снимок из газеты и стереть из своей памяти.

Она получила по заслугам.

Она заслуживала смерти.

Жаль, что это не произошло раньше.

Часть I

1

Маккензи

Вряд ли вы когда-нибудь видели такие похоронные службы – чтоб никто и слезинки не пролил.

Служба в память моей матери – величайшее шоу года, а может, и всей ее жизни.

Но толпа фанатов у стен Сент-Джордж-Мемориал этого не знает. Они думают, что собрались по собственной воле. Конечно, им же не сказали, сколько денег вкачано в рекламу, инфлюенсеров, колонки светских сплетен и каналы книжных блогеров.

Со смерти матери ее книги опять на вершинах всех чартов.

Смотри-ка, мам! Тебя нет, а денежки идут.

Газеты на прошлой неделе как с цепи сорвались, сыпля дичайшими теориями.

ТРАГИЧЕСКАЯ ГИБЕЛЬ Е.В. РАНШ

НА ПИКЕ КАРЬЕРЫ:

НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ ИЛИ…

Вот почему у задней стены стоит тот дядька – средних лет, с дурацкими усами, в костюме с галстуком.

– Это закрытое мероприятие. Пожалуйста, уйдите, коротко просит его бабуля полушепотом.

Как только он отходит, улыбка на ее лице гаснет.

Не надо быть особенно наблюдательным, чтобы заметить у него под пиджаком кобуру: он детектив. Явился к нам домой два дня назад. Я открыла дверь, и он начал расспрашивать про маму, пока бабуля не слетела по лестнице, словно разъяренная наседка.

– Маккензи, оставь нас, пожалуйста, – скомандовала она, закрыв меня собой. Когда я нырнула за угол, бабуля сухо обратилась к детективу: – Как не стыдно! Вы допрашиваете ребенка, который только что потерял мать!

И вот его снова заставляют уйти.

Газеты и блогеры выдвигали массу безумных предположений насчет смерти моей мамы. Правда – по крайней мере, с точки зрения следователей – куда банальней: она поскользнулась, упала и разбила голову о камень во время ежедневной утренней прогулки по лесу возле нашего дома.

Они называют это несчастным случаем. В маминых бестселлерах такое происходит сплошь и рядом.

Не поймите меня неправильно – некоторые наверняка искренне скорбят. Скажем, та стерва, Лайма Рот, которая сейчас болтает с издателем, как на обычном совещании, – она уж точно. Лайма была агентом моей матери больше двадцати лет. Теперь ей придется забыть о новых книгах, выход которых они уже спланировали. Хотя я не сомневаюсь: она еще наживется на специальных изданиях, цветных обрезах, книжных боксах и всяком таком. В ближайшее время источник вряд ли иссякнет.

Мы кремировали маму несколько дней назад на частной церемонии, где было не больше дюжины человек. Но и там никто не плакал.

Эта служба – исключительно для рекламы. «Для друзей», как они говорят. Дань уважения. Уважение, конечно, всегда было у матери в списке приоритетов, но друзья? Не думаю, что они у нее имелись, хотя, если судить по медоточивым речам, которые я слушаю вот уже часа два, мы хороним чуть ли не Шекспира.

Улицы возле здания запружены народом, но в самом похоронном зале до странности тихо и перешептывания эхом отдаются от стен.

В одном конце стоит гигантский портрет мамы в кружевной блузке со стоячим воротником на фоне красных роз. Под ним написано «Е.В. Ранги». Шустрый фотограф, нанятый издательством, щелкает его под разными ракурсами, подзывая самого издателя, агентов и отца. Меня он тоже звал попозировать, но я отказалась.

К черту их.

В другом конце зала снимок мамы в ее кабинете. Она при макияже и с укладкой, но выглядит какой-то сонной на фоне книжного стеллажа. Под неформальным портретом ее настоящее имя – Элизабет Каспер. Эта версия ее – для других источников вроде местных газет, церкви, в которую ходит бабуля, и благотворительных фондов, куда мама делала взносы.

Я предпочитаю стоять в уголке, подальше от этого спектакля, рядом с дедом, которому плевать – и так было всегда – на мою мать и на мой внешний вид.

А вот бабуле не плевать. Дома она попросила меня не красить губы моей обычной черной помадой и не рисовать толстые стрелки.

– И надень что-то уместное.

Я всегда ношу черное. Что может быть более уместным для похоронной службы? Как и стрелки, и черная помада, которой я все равно накрасилась.

Бабуля, конечно же, с ног до головы в «Диоре» и дорогущих украшениях. Она следит за тем, чтобы переброситься парой слов с каждым из присутствующих.

Отец в элегантном черном костюме. Выглядит сногсшибательно. Лицо, правда, мрачное, но причина, думается мне, в воздержании. Его родители живут в четырех часах езды, но по случаю похорон они остановились у нас дома. Бабуля караулит отца, чтобы он с самого утра не налегал на спиртное. Теперь, когда мамы не стало, в семье заправляет она.

Что касается меня, мне и хотелось бы заплакать, но я как будто еще не осознала случившееся до конца. Вроде как я грущу, но мне всегда казалось, что маме нет до меня особого дела. А в последние годы мы вообще стали почти чужими.

Мой лучший друг, ЭйДжей, говорит, что это отложенное горевание. А может, я просто бессердечная. Я попросила ЭйДжея не приходить, потому что не хочу, чтобы он видел, какой нелепой была моя жизнь практически столько, сколько я себя помню.

Мы увидимся с ним дома – там будут поминки для «узкого круга». Кейтеринг и прочее. Наверняка закончится вечеринкой, тем более что все называют это «прославлением жизни».

Я обвожу зал глазами и морщусь, видя, как знакомая фигура подходит к отцу и пожимает ему руку. Это декан университета, где я учусь. Закатываю глаза чуть ли не до затылка. Мама специально завела с ним знакомство. «Ради твоего будущего», – так она однажды сказала. Она даже прочитала лекцию в моем университете и пожертвовала приличную сумму. Не удивлюсь, если там поставят ее бюст.

Мамин психоаналитик тоже здесь. Двое ее редакторов. Три ассистентки. Наш семейный адвокат. Большинство ее «друзей» – просто люди, с которыми она работала.

Мне хочется заплакать, честное слово, хочется, но я не могу. Целую неделю после несчастного случая, пока я жила дома, а не в своей квартире-студии в городе, постоянно думала о ней, о нас, о нашей маленькой нелепой семейке. Мне грустно, но я не убита горем, как, наверное, должно быть.

Отец проверяет свой телефон и быстро направляется к двери. Я замечаю какого-то парня в бейсболке – он тоже разворачивается и выходит.

Похоже, сейчас подходящий момент сказать папе, что у меня болит голова и вообще, вот-вот случится нервный срыв – естественно, это ложь, – и сбежать домой. Эмоции и правда закипают у меня внутри, только непонятно, какие именно. Больше всего мне хочется оказаться подальше от этих людей.

Я выхожу в пустой коридорчик, ведущий к другому залу, и вижу, что в самом конце отец разговаривает с тем парнем. Делаю шаг в их сторону и вдруг улавливаю громкий шепот:

– Ты, мешок дерьма!

Чего?!

Отступаю в сторонку, прячусь за дверью; отсюда их не видно, зато слышно каждое слово.

– Не здесь, – шипит отец. – Как ты смеешь?

– Как я смею? Да у меня полное право тут быть.

– Убирайся. Сейчас же.

Мужчина в бейсболке цокает языком.

– Она ничего не заподозрила?

– Кто?

– Маккензи.

Сердце тяжело переваливается у меня в груди при звуке моего имени.

– Не смей упоминать мою дочь!

– О, так значит, нет? Отлично справляешься, малыш Бенни…

Малыш Бенни? Мой папа? Кто может так его называть?

– Я сказал, убирайся, – жарко шепчет отец. – Просто… уйди. Поговорим позже.

Мне хочется выглянуть в дверной проем, и я делаю шаг, но паркетный пол под ковром вдруг предательски скрипит. Скрипит!

Вот черт!

Я замираю на месте, как олень в свете фар. Слышу приглушенные шаги. Тут же в дверях появляется отец. Он видит меня и явно паникует.

– Что это было? – спрашиваю я его и выглядываю в коридорчик. Загадочного парня в бейсболке уже нет.

Отец трет лицо руками.

– Ничего.

– Ты с кем-то ругался?

– Нет, милая, мы просто болтали. – Из внутреннего кармана пиджака он вытаскивает заветную фляжку.

– Ты знаешь этого человека?

Отец нервно отхлебывает и медленно выдыхает.

– Никогда его раньше не видел.

Наглая ложь.

Он прячет фляжку обратно и подмигивает мне.

– Ты в порядке?

– Я тут больше не могу. Эти люди… – Не договорив, я закатываю глаза и киваю головой в сторону большого зала.

– Я знаю. Знаю. – Отец жмурится и щиплет себя за переносицу.

– А ты в порядке?

Отец с мамой не были идеальной парой. Особенно в последнее время. Ссорились чаще, чем обычно, и только их ссоры я и наблюдала, когда проводила с ними выходные, потому что последние два года снимала небольшую студию в городе, поближе к университету.

Отец делает громкий вдох, потом медленно выдыхает сквозь надутые губы. Изображает улыбку.

– Да, милая. – Он мягко похлопывает меня по плечу. – Все будет хорошо. Можешь уйти, если хочешь.

– Увидимся дома, – говорю я и направляюсь к заднему выходу.

Главное представление начнется позже, на улице, когда гости станут выходить. Фанаты со всех уголков страны – единственные, кто и правда скорбит. Издательский дом предусмотрительно привлек свою пиар-команду к «управлению мероприятием». Да, именно так они это называют. Группа наемных актеров должна устроить беспорядки; они будут выкрикивать разные оскорбления и рвать мамины портреты – мол, Е.В. Ранш была настоящим демоном. Потому что, видите ли, плохого пиара не бывает. Я это знаю, ведь меня заранее предупредили. Сразу после того, как я подписала договор о неразглашении. Выходка, спланированная пиарщиками издательства, должна повысить продажи до небес.

Мне совершенно точно не хочется выходить через главные двери – прямиком в лапы папарацци и безумных фанатов. Выдыхаю с облегчением, когда вижу, что у заднего входа и на парковке никого нет. По дороге к машине у меня звонит телефон.

– Слава богу, – восклицаю в трубку, – я на свободе!

– Держись, Снарки, все почти закончилось. – Голос Эй-Джея бальзамом льется в уши.

– Ты же придешь, да?

– Уже в пути. Может, доберусь раньше тебя.

– Наверняка у ворот торчат папарацци. Будь осторожен. – Я отпираю водительскую дверцу, собираясь сесть за руль. – Там будет настоящее… погоди-ка.

На сиденье лежит конверт. Я, недоуменно нахмурившись, поднимаю его.

– ЭйДжей, не вешай трубку. – Переключаю телефон на громкую связь, сажусь за руль и разглядываю конверт. – Какого черта…

– С тобой все хорошо? – спрашивает он.

– Не уверена, – отвечаю я, и мое сердце едва не выскакивает из груди, когда я читаю на конверте:

От фаната № 1. ХОХО

2

Слава, даже в мире литературы, достается дорогой ценой. Письма от фанатов, сталкеры, а то и банка с мочой или окровавленное белье: сумасшедших вокруг хватает. О вещах пострашней я и говорить не буду, их хватает тоже.

Я нервно выглядываю в окно машины. Парковка заставлена, но людей поблизости нет.

– Кенз, что происходит? – раздается из телефона встревоженный голос Эй Джея.

– Письмо от поклонницы, – отвечаю я, переключая внимание обратно на письмо.

– Безумное?

– Самое безумное – это то, что оно было у меня в машине.

– Ты ее не заперла?

– Ну нет, я все-таки не настолько тупая! Надеюсь, там не рицин¹ или что-то такое…Лучше его сразу выбросить.

– Да ладно! Открой. Вдруг оно забавное…

ЭйДжея всегда смешили истории о маминых фанатах.

– Ладно-ладно…

Я вскрываю клапан. Осторожно заглядываю внутрь, раздвигая края ногтями с черным лаком. С фанатами надо быть осторожной. Чего только они не придумают! Люди посылали моей матери любовные письма, собственные рукописи, мягкие игрушки, печенье, пряди волос. Бутылку с мочой – это было отвратительно. Какой-то парень прислал отфотошопленную фотографию его с ней, покрытой его спермой.

– Ну же, не молчи. Что там? – нетерпеливо спрашивает Эй Джей.

– Какие-то бумаги. Скорее всего, очередные слезные излияния.

– Прочти.

ЭйДжей обожает разные страшилки. Он окончил мой университет год назад и сейчас зарабатывает программированием на фрилансе. Может, теперь он и блестящий программист и в свои двадцать три получает больше, чем средний взрослый, но, когда мы познакомились, ЭйДжей был обычным лузером. Сам признался, что застрял на второй год в старшей школе, потому что прогуливал уроки и все время сидел дома за компом. Он таким и остался, просто нашел себе компанию единомышленников. Иногда в жизни это все решает.

Я достаю бумаги из конверта и разворачиваю. Письмо написано от руки, на трех страницах, и один край у них неровный, потому что их вырвали из блокнота.

– Давай! – торопит меня ЭйДжей.

– Погоди, ради бога! Терпение – добродетель, если ты не знал.

На первой странице всего несколько строк, и я медленно читаю их вслух:

Хочешь узнать секрет?

Люблю,

мама.

3

– Какого… – восклицаю я, потом быстро заглядываю на вторую страницу, и волосы у меня встают дыбом. Я вижу там знакомые имена и дату, двадцать два года назад, в верхнем левом углу. И город: Олд-Боу, Небраска.

Если это и шутка, то неслучайная, потому что название мне знакомо. Мои родители учились там в колледже больше двадцати лет назад.

– Снарки, ты тут? – спрашивает ЭйДжей.

– Слушай, я тебе перезвоню.

– Все хорошо?

– Угу. Перезвоню.

– Уж постарайся.

Следующие пять минут я сижу не шевелясь. Читаю три страницы из конверта, и мои внутренности завязываются в узел. Я перечитываю их и переворачиваю другой стороной вверх, дабы убедиться, что ничего не пропустила.

Я мало что знаю о прошлом моих родителей, но мне известно, откуда они родом. История на этих страницах кажется очень личной. Мама никогда не говорила со мной откровенно об их знакомстве. С какой стати ей делать это сейчас?

«Все было сложно», – такой фразой отделывалась она.

Зная ее романы, я бы сказала, что все было невероятно сложно. Критики называли мамино воображение «искрометным». Я лично полагаю, что оно безумное, а причина – в ее прошлом. Какой родитель станет посвящать ребенка в свое безумное прошлое?

Сперва мне захотелось сунуть письмо в громадный ящик, полный схожих посланий, накопившихся у матери за двадцать лет писательской карьеры. Она держит его у себя в кабинете, дома. Он антикварный, готический, размером с гроб – специально для фанатской почты.

Но мне любопытно. Вдруг эти письма действительно от мамы?

Я знаю, как можно проверить их подлинность.

Завожу двигатель и еду домой к родителям.

От города дотуда час езды. Я настояла, что не буду жить дома, пока учусь в университете, понимая, что в колледж где-нибудь за пределами штата меня все равно не отпустят. Но, по крайней мере, я получила некоторую свободу, перебравшись в город.

Я навещаю родителей часто – каждые две недели приезжаю на выходные. После маминой смерти я ночевала у них. Конечно, это была бабушкина идея: «сплотиться в скорби», так она выразилась. Правда, я не уверена, что хоть кто-то из нас скорбит.

Час спустя я сворачиваю на частную дорогу, ведущую к родительскому поместью. Дом площадью 650 квадратных метров стоит на участке в два гектара. На участке также располагаются гостевой домик, бассейн и естественный пруд; к нему примыкают лес и озера.

Охранник, нанятый пиарщиками, приветствует меня кивком. Но я правильно считала, что одного будет недостаточно, потому что за поворотом дороги теснятся они – целая толпа репортеров с камерами. Вспышки сопровождают меня до самых ворот.

– Маккензи, вы согласны, что это был несчастный случай?

– Маккензи, вы будете дописывать ее следующий роман?

– Мисс Каспер!

– Это частная собственность! – кричу через стекло. Они и сами это знают. Но им плевать. Спасибо еще, что, когда металлическая створка медленно отъезжает в сторону и я заруливаю на территорию, они не бросаются за мной.

Минуту спустя я вхожу в дом. В ноздри ударяет волна сладких ароматов от сотен цветов, которые шлют ее друзья, коллеги и поклонники. По дому расхаживают сотрудники кейтеринга, готовя вечерний прием.

Я направляюсь в мамин кабинет, не выпуская письмо из рук. Он заперт. Ключ имелся только у мамы – или, может, она так думала. Войти можно было лишь в ее присутствии. Но я в курсе, где папа хранит запасной ключ. Поймала его на шпионаже пару месяцев назад. Мама об этом не знала, и сам факт слежки указывает, насколько испортились отношения между моими родителями.

Сейчас мне просто необходимо попасть в кабинет.

Я подхожу к небольшой маске островного божка, украшающей гостевую ванную, и сую руку в густую гриву искусственных волос. В основании черепа из мягкой резины нащупываю ключ.

– Бинго! – шепчу себе под нос. Отец по-прежнему хранит его здесь, какое облегчение…

Спешу в другой конец коридора, открываю мамин кабинет и запираю дверь за собой.

Я никогда не бывала здесь одна – только с ней. Мне было любопытно заглянуть внутрь лишь по той причине, что она всегда держала кабинет на замке. Говорила, что это ее писательский рай. Но теперь это не так.

Я ожидаю, что на меня навалится тоска, раз уж я здесь, однако ничего не происходит. Ни единой слезинки. Никакой тоски – только горечь.

Мы с мамой никогда не были близки. Мне сразу сказали, что у меня будет небольшой трастовый фонд, который покроет стоимость образования, но ничего сверху. Никакого наследства. Все пойдет моему отцу. Лицемерка на моем месте твердила бы, что мы любим своих родителей не за их деньги, но мама зарабатывала миллионы, а мне не оставила и пенни, если не считать оплаты образования. Я солгу, если скажу, что это меня не разозлило или, по крайней мере, не задело. Так что да, я не мамина фанатка. Видимо, она хотела преподать мне урок, но пофиг, справлюсь и сама.

Сейчас же мне только хочется разобраться, в чем цель анонимного письма. Возможно, урок все-таки состоится. Если этот маленький пранк окажется не пранком, а прощальным письмом от мамы, поздней я изучу его подробнее.

Единственное, что мне нужно, чтобы проверить подлинность письма, – листок в рамке на ее гигантском письменном столе из красного дерева. Этот листок – барабанная дробь – напоминание маме о том, с чего она начинала и чего добилась. Похвала себе – как типично для нее! В рамке первая страница рукописи «Ложь, снова ложь и возмездие», маминого первого романа и международного бестселлера, который разошелся миллионными тиражами и сделал Е.В. Ранш мировой знаменитостью. Наверное, эту страницу можно было бы прямо сейчас продать за тысячи долларов. Беглый почерк, листок из дневника, который мама вела подростком. Странице в рамке почти тридцать лет. Мама начала писать свой бестселлер в шестнадцать. Гении – они такие.

Но мне ее маленький сувенир нужен для того, чтобы сравнить почерк с письмом от анонимного фаната.

Сажусь прямо на стол – мама убила бы за такое, – кладу рядом с рамкой бумаги из конверта и разглаживаю их, чтобы сравнить.

Естественно, я не графолог и не криминалист, но я склоняюсь ниже и изучаю оба образца буква за буквой. Как i изгибается кверху. Как b закручивается книзу. Запятые, кавычки, то, как одно слово в письме подчеркнуто двумя чертами – в точности как на маминой странице, где подчеркнут Пролог

Пять минут спустя у меня начинает ломить шею. Глаза покалывает от пристального всматривания, а в душе зарождается неприятное предчувствие. Письмо и страница в рамке написаны одним почерком.

Вздыхаю.

Все равно это не доказывает, что письмо от мамы.

Причем самое любопытное не в его содержании, а в последней фразе:

Теперь этот секрет будет твоим.

1²

4

– Считаешь, оно настоящее? – спрашивает ЭйДжей, возвращая мне письмо. Он вытаскивает из кармана самокрутку и закуривает.

Мы сидим в беседке возле пруда, прячущегося в лесу на расстоянии короткой прогулки от дома моих родителей. На вечеринке в доме мы провели ровно час. Это на час дольше, чем мне хотелось бы; никто и внимания не обратил, когда мы сбежали.

– Почерк совпадает, я же тебе сказала.

ЭйДжей делает затяжку и передает самокрутку мне.

– И звучит очень похоже на них, – добавляю я. – Моих родителей.

Уже ночь. В тусклом свете фонариков на солнечных батарейках, развешенных по углам беседки, мне видны лишь выступающие скулы ЭйДжея и его выпяченные губы, когда он выпускает облачко дыма и откидывается на спинку скамейки, забрасывая руки за голову. У него красивый профиль. Каким-то образом он перестал быть неуклюжим ботаном, с которым я познакомилась несколько лет назад. На нем кеды «Конверс», джинсы и черное худи – из тех, что когда-то смотрелись на нем как мусорный мешок, а теперь кажутся сексуальными. Хотя мне, наверное, не стоит использовать это слово в отношении лучшего друга.

– Странная у тебя почта, ничего не скажешь, – задумчиво произносит он. – Ну да ладно. Может, оно ничего и не значит.

– А вдруг это намек?

ЭйДжей поворачивается ко мне:

– На что намек-то? История любви твоих родителей началась с одноразового перепихона, Снарки. Не сказать, чтобы это было открытие тысячелетия.

– Да господи боже! – фыркаю я. – Это все, что ты там увидел? Я говорю про эту женщину.

– Какую женщину? – ЭйДжей пожимает плечами. – Имени в письме нет. Какой вывод ты должна сделать? Можешь спросить отца.

И правда, я могла бы попытаться вытянуть из него кое-какую информацию – теперь, когда мамы нет. Мне всегда казалось, что она караулит его как ястреб, следит за каждым его словом, особенно когда он пьян.

– Спросить у него что? – интересуюсь я.

– Вот именно. Письмо слишком туманное. Похоже на вступление к…

– К чему?

– Сам не знаю.

У меня столько вопросов. Когда она написала мне? Месяцы назад? Незадолго до смерти?

– Почему я получила только это? Это! – Трясу страницами в воздухе. – Где остальное?

– Может, нет никакого остального.

– Она упоминает парней, которые что-то с ней сделали.

– Наверное, начала писать историю и тут. ну… сама понимаешь.

Он не говорит этого вслух, но я понимаю, что речь о несчастном случае. Люди так тщательно выбирают слова. Она умерла – все очень просто.

Тем не менее у меня сжимается сердце, и я пытаюсь сосредоточиться на подозрительном письме, чтобы отогнать мрачные мысли.

Я чувствую, что ЭйДжей на меня смотрит. Поворачиваю голову и встречаюсь с его задумчивым взглядом.

– Чего?

Его взгляд смягчается.

– Кенз, по-моему, ты замещаешь горевание какими-то загадками, которые пытаешься высосать из обычного письма от фаната. Может, кто-то просто шутит над тобой.

Обескураженная, я молчу. Набрасываю на голову капюшон, откидываюсь на спинку скамейки и затягиваюсь.

Мне нравятся такие моменты с ЭйДжеем. Нравится, когда он зовет меня Кензи или Кенз. Так я понимаю, что он говорит серьезно или беспокоится. Прозвище Снарки он придумал, когда мы только подружились. Оно приклеилось, и я его не виню. Со мной и правда нелегко³. Отец говорит, это у меня от мамы.

– Каково оно вообще? – спрашивает ЭйДжей после паузы.

– Каково что?

– Жить без нее.

Я пожимаю плечами. Он знает, что мы с мамой не были близки. Нашу семейку не назовешь счастливой, и все из-за нее.

Моя мать была 1) «сукой», по мнению отцовской родни; 2) «непростой личностью», по мнению отца; 3) «гениальной писательницей», по мнению литературного мира; 4) «королевой», по мнению ее фанатов. Она часами сидела в своих группах в соцсетях, раздавала подписанные экземпляры своих книг благотворительным фондам по всему миру. С поклонниками она обращалась куда лучше, чем со мной. И морально поддерживала тоже в первую очередь их, а не меня.

Я пока что не выдающаяся писательница, но я стараюсь. Мне нравится писать. Когда я решила подать рассказ на конкурс в колледже, мама первая его прочла. И пожала плечами. «Тебе еще многому предстоит научиться, милая». Вечно это «милая»! Ненавижу. Никакой помощи, никаких подсказок. Она просто вернула мне рассказ, как будто помогать мне с редактурой было ниже ее достоинства.

Я завоевала первое место – без ее помощи – и отметила это, напившись в хлам в компании ЭйДжея. Профессор Сальма – она преподает писательское мастерство – сказала, что у меня есть будущее.

Мама ограничилась снисходительной улыбкой и холодным «поздравляю», после чего опубликовала в соцсетях пост: мол, она гордится мной и надеется, что однажды я последую по ее стопам. «Последую»… Как будто мне навеки суждено оставаться на вторых ролях.

Наплевать.

Так вот, значит, мама. Сука со сложным характером и блестящим дарованием, медиаперсона с обманчивым имиджем. Была. Я могла бы написать панегирик в ее честь, чтобы впечатлить литературное сообщество, но после того как нашли ее тело, у меня как будто закончились слова.

Так продолжается до сих пор: я не знаю, как осмыслить тот факт, что мне ее не хватает, и чем заполнить внезапно образовавшуюся пустоту в моей жизни. Тем не менее я не скорблю. Мне так не кажется. И нет никого, кроме ЭйДжея, кому я могла бы рассказать, что я скучаю по ней, но не оплакиваю ее смерть. Это плохо. Нельзя так говорить про свою мать.

– Мой отец поругался с каким-то мужчиной на похоронах, – говорю я ЭйДжею.

– И драка была?

– Нет. Просто разговор на повышенных тонах. Отец назвал его мешком дерьма. А тот парень его – малышом Бенни.

Эй Джей ахает:

– Как он назвал твоего отца?

– Вот именно. Ссора была неспроста.

– У тебя в семье вообще все непросто, Снарки. Уж извини.

Что ж, он прав.

Самое неприятное, что моя интуиция подсказывает: дальше будет еще хуже. И письмо, которое я получила, имеет к этому прямое отношение.

5

Громкий смех и ругательства, внезапно раздавшиеся из-за беседки, заставляют меня выпрямиться.

– Ой, простите! Извините. Привет. – К нам, шатаясь, бредет пьяная парочка.

Мужчина поднимает вверх руки, как бы еще раз прося прощения. Рядом с ним хорошенькая брюнетка в миниплатьице и мужском пиджаке, наброшенном на плечи. Он шумно втягивает носом воздух.

– Кажется, у вас есть то, что нам нужно…

Брюнетка хихикает, качаясь на высоченных каблуках, проваливающихся в мягкую землю.

Мы уже докурили; я глазами показываю ЭйДжею, что пора уходить.

– Беседка ваша, – говорю им, направляясь к ступенькам, ЭйДжей за мной.

– Бог велел делиться! – восклицает мужчина нам в спину, потом хохочет хором со своей дамой. – Ну же, ребята! Что вы прячете?

– Уверен, они уже надрались, – презрительно шепчет ЭйДжей.

– Эти люди зарабатывают миллионы, – язвительно говорю я, пока мы идем к дому, – и все равно стараются урвать что-нибудь на халяву.

– Ага… Слушай, дом у твоих родителей офигенный, но только не когда тут такой цирк, – извиняющимся тоном бормочет ЭйДжей. – Я лучше поеду.

– Давай.

– Давай, – передразнивает он. – Пока, Снарки.

Я не смотрю на него, но чувствую, что он уже занес руку, чтобы ухватить меня за нос.

Меня раздражает, когда он так делает. Я вовремя успеваю отбить его захват, но спотыкаюсь и едва не падаю.

– Ты же не обижаешься?

– Мне не нужна нянька, ЭйДжей, если ты об этом.

– Ладно. Ты это, возвращайся в город, ладно? Посидим, закажем суши, в приставку сыграем, поговорим…

– Хорошо.

Он уезжает, и мне сразу становится грустно. ЭйДжей – мой лучший друг. Никто больше мне не нужен, честно. Он говорит, я как моя мать – одиночка и чудачка.

В шутку, конечно.

ЭйДжей на пару лет старше меня. Мы познакомились на какой-то унылой вечеринке, когда я только поступила в колледж. Я тогда еще пыталась как-то вписаться в среду. Он был ботаном, я – бунтаркой. Популярность нам точно не светила. На том мы и сошлись. Он помог мне освоить писательскую платформу в интернете, и очень скоро мы стали лучшими друзьями.

У него уже была своя квартира, гораздо больше моей, где мы и зависали, пока я не переехала в мою маленькую студию.

Родители ЭйДжея – ученые, переселились на Западное побережье несколько лет назад. ЭйДжей частенько их навещает, но с нашего знакомства он стал бывать почти на всех праздничных ужинах в доме моих родителей. Назвать их «семейными» язык не поворачивается, потому что обычно у нас собиралось не меньше дюжины гостей. Как правило, в их число входили очередной мамин протеже, разные представители печатной индустрии и, естественно, ее агент, Лайма Рот, которую я терпеть не могу.

Так или иначе, хотя мы с ЭйДжеем оба ценим личное пространство, он влился в онлайн-сообщество программистов, которые занимаются кибербезопасностью и кодами. Пока я продолжаю пописывать для онлайн-платформ, зарабатывая копейки, он посещает разные конференции и съезды по всей стране и делает немалые деньги.

Удивительно, что он не раздружился со мной. Хотя, конечно, это правильно. Тренды рождаются и умирают, а друзья остаются. ЭйДжей – славный парень.

Его «Додж Чарджер» проносится мимо дома; я смотрю, как фонари его машины исчезают в темноте, и мне становится грустно. Нет, мне нравится быть одной. Но еще больше мне нравится быть с ЭйДжеем. В последнее время мы все реже проводим время вместе. Он периодически с кем-то встречается, моя же любовная жизнь напоминает пустыню.

Я возвращаюсь в дом; там уже тихо. Точнее, тише. Большинство гостей переместились к пруду. Слышно только, как болтают папины друзья в биллиардной.

Лайма в гостиной, пьяная, шепчется с восходящей литературной звездой, очевидно маминым протеже, одним из многих. Может, он и талантлив, но не поэтому Лайма держит руку на его бедре. Изгибаясь и демонстрируя свой то ли третий, то ли четвертый размер – тут я не эксперт, она чуть не заливает ему брюки вином. Парень от этого явно не в восторге. Поскольку он немногим старше меня, Лайма годится ему в бабушки.

Прохожу на кухню и окидываю взглядом батарею бутылок, расставленную на столе прислугой. Задержись Эй Джей подольше, мы могли бы выпить по паре шотов. Вообще, пью я редко и только в компании: не хватало ещё уподобиться отцу. Если то, что сказано в письме, правда, он начал злоупотреблять спиртным примерно в моем возрасте. Нет уж, спасибо.

Я замечаю подносик с пирожными и решаю, что это гораздо интереснее. Бабуля всегда попрекает меня худобой; я много раз ей объясняла, что просто хожу в черном, а черное стройнит. При росте метр шестьдесят два я вешу пятьдесят килограммов. Это называется стройность. Но она убеждена, что у меня булимия.

«Как у твоей матери когда-то», – часто напоминает она.

Скрестим пальцы – упоминания о моей матери должны теперь стать реже. Потенциальный триггер.

С подносиком пирожных в руке я направляюсь к лестнице.

Внезапно шорох в коридоре привлекает мое внимание. Иду проверить и понимаю, что это голоса – и раздаются они из маминого кабинета.

Надо же, какой сюрприз… Стоило маме умереть, как ее кабинет стал общедоступным.

Прижимаюсь ухом к закрытой двери и слышу голос отца.

– Чего ты от меня хочешь, мам? Этим она занималась. Он был ее проблемой.

– Он был общей проблемой, Бен. Она просто сообразила, как этим воспользоваться. Прямо у тебя перед носом.

– О, прекрати!

– Уверена, она оправдывалась «снятием стресса».

Кажется, далее следует фирменное бабулино цоканье языком. Она умеет давить на больное. Особенно с моим отцом.

– Мы должны с этим разобраться, – отрезает она.

– Разобраться с чем? Мне казалось, все давно решено.

– Да что ты? Элизабет бы не согласилась.

– Она мертва.

– О том и речь, Бен. Ты что, правда настолько глуп?

– Да о чем ты вообще? – повышает голос отец.

– Тссс! Хочешь, чтобы все сюда сбежались? – яростно шепчет бабуля. – Знаешь, кто сегодня пытался со мной поговорить? Сразу после службы? Тот детектив.

– Ио чем же?

– Сказал, есть причины полагать, что это не был несчастный случай.

У меня отваливается челюсть. Я впервые слышу об этом от членов семьи.

– Неудивительно, – бормочет отец, а потом раздается звук, который я не могу разобрать.

– Возьми себя в руки, Бен, – шипит бабуля.

Мороз бежит у меня по спине, потому что я наконец понимаю, что услышала: пьяный отцовский смех, отвратительный и страшный, который с каждой секундой становится громче. А потом прерывается язвительным замечанием:

– Она это заслужила.

6

Слово «ЗАВИРУСИТЬСЯ» написано и подчеркнуто на маркерной доске в аудитории. Голос профессора Робертсона гудит внизу, пока я сижу на верхнем ряду и листаю соцсети.

Фанаты Е.В. Ранш по всему миру организуют сходки. Гадания по картам Таро, косплей-вечеринки, которые транслируются прямиком в онлайн: все под трендовым хэштегом #РВНШнавсегда, потому что (не нужно быть гением, чтобы догадаться) псевдоним моей матери – анаграмма «реванша».

Я не могу перестать думать о письме, которое получила.

Прошлой ночью я открыла мамин первый бестселлер «Ложь, снова ложь и возмездие» и перечитала несколько отрывков. Я обнаружила в закрученном сюжете новые для себя смыслы. Хотя, может, я преувеличиваю. До сих пор не могу переварить жуткие подробности того, что сотворили с главной героиней и что она потом сделала с обидчиками.

Громкий голос преподавателя вырывает меня из размышлений.

– Я загружу домашнее задание на онлайн-доску. Увидимся на следующей неделе, – прощается профессор.

Студенты – человек пятьдесят – начинают поспешно собирать свои книги и ноутбуки. Только тогда я понимаю, что была в отключке почти всю лекцию.

– Ты видела, что творится в интернете? – спрашивает меня Сара. – Насчет твоей матери и всего прочего?

Сара присосалась ко мне как пиявка после недавней лекции, посвященной книгам Е.В. Ранш.

– Мне все равно, – бурчу ей в ответ.

Хватаю сумку и сбегаю по ступенькам вниз, к кафедре. Профессор Робертсон окликает меня:

– Мисс Каспер? Мы можем поговорить?

Ну вот.

Не думаю, что профессор понимает, насколько это неловко – когда тебя выделяют из группы и предлагают «поговорить».

Я подхожу и по его сочувственному взгляду сразу понимаю, о чем пойдет речь. Профессор Робертсон ведет у нас социологию. Добрые глаза, кашемировые свитера, очки без оправы. Он милый, его лекции всегда интересные, и кажется, все в университете его обожают. Он говорит, что раз мы изучаем социологию, то и сами являемся частью социологического эксперимента. Поэтому старается «позволять нам делать выбор» – его слова.

Собственно, так он и узнал, что я дочь знаменитой Е.В. Ранш. Он и все остальные. На лекции, после которой все полетело к чертям.

Мы тогда говорили про незначительные события, которые меняют ход глобальной истории.

– Все вы прочитали «Переломный момент» Малькольма Гладуэлла, – сказал он в тот день, скрестив руки на груди и опершись о преподавательский стол, внимательно оглядывая аудиторию. – По крайней мере, я вам его задавал, и этот вопрос будет на экзамене. Конечно, у вас всегда есть возможность пролистать краткое содержание в интернете. – Он усмехнулся. – Наша следующая тема – искусственный интеллект, и вам представится возможность поведать мне, как вы используете его в повседневной жизни. Ну а теперь посмотрите на доску. Я предлагаю вам разобраться с концепцией трендов. Почему некоторые вещи вирусятся? Какую роль тут играет случай, а какую – инерция?

В профессоре Робертсоне мне больше всего нравилось, что он не читает лекции, а как будто беседует с нами. Сам он называет это «вовлечением».

– Сегодня вы, да, вы, скажете мне, что мы будем изучать следующим, – сказал он на той лекции, загадочно улыбаясь. – Сейчас я всем раздам листки бумаги. У вас будет минута, чтобы выбрать один феномен: что-то, что в тренде прямо сейчас или было недавно и заметно повлияло на наше общество. Дайте волю своей креативности. Не важно, что это будет: Тейлор Свифт или «Эйр Джордан», Сири или «очки ауры». – Кто-то в аудитории засмеялся. – Не уходите от ответа. Будьте конкретны. Запишите. Только одну вещь.

Через пять минут все бумажки лежали в картонной коробке, которую профессор Робертсон, подняв повыше, тщательно потряс, чтобы их перемешать. Потом достал одну и отставил коробку в сторону.

– Будем надеяться, тут что-то интересненькое, – сказал он. – Поскольку, что бы это ни было, – он поднял бумажку над головой и помахал ею в воздухе, – вам надо будет написать об этом сочинение на две тысячи слов.

– Блин!

– Вот же…

Реакции были самыми разными; невзирая на них, профессор с широкой улыбкой развернул листок.

– Надеюсь, это не какая-нибудь тупость, – прошептала мне на ухо Сара, сидевшая рядом.

– О! И правда любопытно. – Профессор Робертсон заглянул в бумажку и обвел аудиторию взглядом. – Итак, вы пишете сочинение про… – Пауза для пущего эффекта. – «Книжный феномен». – Профессор изогнул одну бровь. – «Ложь, снова ложь и возмездие». Автор Е.В. Ранш.

Он улыбнулся студентам – большинство удивленно переглядывались.

Потом все захлопали – мне же захотелось провалиться сквозь землю.

Жить в тени талантливой матери отвратительно. Поначалу я врала, когда люди, видя мою фамилию, спрашивали, не родственницы ли мы с Элизабет Каспер. Пока мама не сделала пожертвование университетской библиотеке – весьма значительное. Естественно, она упомянула меня. С горделивой улыбкой на лице, так редко появлявшейся в обычной жизни.

Мне было страшно неловко. Может, не настолько, как сыну одного сенатора в моей группе, когда речь заходила о политике. Хотя, если подумать… хуже. Гораздо хуже.

– Хорошо, хорошо. – Профессор Робертсон поднял вверх руку, чтобы нас успокоить. – Должен согласиться: книги Е.В. Ранш в последние годы стали невероятно популярными благодаря поддержке в соцсетях. А теперь важная оговорка. – Он оглядел аудиторию, дожидаясь тишины. – Вам надо будет прочесть книгу «Ложь, снова ложь и возмездие», если вы еще не читали.

В зале раздалось недовольное ворчание.

– Да. Тихо! Я тоже ее прочту, поскольку, – он приложил руку к груди, – вынужден признаться, не читал ни одной ее книги. Знаю, что многие из вас попробуют схитрить. Поэтому вот как мы поступим. Сочинение вы будете писать на следующем занятии. Да, прямо здесь, чтобы я мог убедиться, что вы не используете ИИ. Здорово будет в кои-то веки увидеть ваш почерк.

Снова раздалось ворчание, и профессор Робертсон поцокал языком.

– Да, мистер Степанчук? – повернулся он к Алексу, сидевшему на несколько рядов ниже меня. Тот оглянулся через плечо, поднимая руку вверх. Я пронзила его взглядом, шепча одними губами, чтобы он молчал, но Алекс только по-дурацки усмехнулся.

А дальше стало слишком поздно.

Он встал и торжественно провозгласил:

– Просто чтобы вы знали – дочь автора здесь, среди нас.

– Это правда? – Брови профессора Робертсона взлетели вверх в искреннем изумлении.

Алекс ткнул в меня пальцем.

– Маккензи Каспер. Ее мать, Элизабет Каспер, пишет под псевдонимом Е.В. Ранш. Собственно, это не секрет. Решил предупредить на всякий случай.

Вот же гаденыш, предупредить он решил! Клянусь, мне хотелось перерезать Алексу голосовые связки. До сих пор хочется.

– Мамка у нее крутая, – прокомментировал другой умник.

Могу поклясться, я услышала еще и про «милфу»⁴, и чье-то «фу-у».

Вся аудитория перешептывалась.

Будь у меня возможность выбирать суперсилу, я бы выбрала мгновенное исчезновение.

После лекции профессор Робертсон подозвал меня к себе.

– Я не знал, что Е.В. Ранш – твоя мама.

– Значит, вы в меньшинстве.

Как и Сара, которая с тех пор прилипла ко мне как жвачка к подошве: она давняя поклонница Е.В. Ранш.

Профессор Робертсон улыбнулся.

– Всё в порядке. Давайте вот как мы поступим. С учетом вашего родства, сочинение ты писать не будешь. Но вместо этого можешь рассказать, что вдохновляет твою маму на творчество. Это было бы замечательно. Ты поможешь нам лучше понять ее книги.

На следующей неделе я сказала ему, что предпочту написать сочинение – договор о неразглашении, сами понимаете, – и он понятливо кивнул. А прочитав мое сочинение, сказал:

– Я нисколько не удивлен. У тебя всегда было отличное чувство слова. Наверное, это от матери.

Опять двадцать пять! И почему люди думают, что все хорошее во мне – от нее? Терпеть этого не могу! Ребенком я отчаянно пыталась заслужить ее одобрение. Она была книжной богиней, но я проводила с ней меньше времени, чем ее фанаты. Она была одержима сама собой и своими книгами. Уж не знаю, что я делала не так. Может, она ненавидела меня за то, какой бестолочью оказался мой отец… Она сама его так назвала во время одной из их ссор.

Сама не знаю, что изменилось с тех пор как я начала взрослеть. Мне всегда нравились чтение и письмо, но, поступив в университет, я по-настоящему увлеклась литературой, вот и пошла на писательский факультет.

Еще одна тревожная мысль.

Похоже, мама отдалилась от меня, когда узнала о моем увлечении.

Как будто она и не хотела, чтобы я писала.

7

Сейчас, спустя два месяца после мучительной лекции о феномене трендов на примере моей матери, профессор Робертсон оглядывает меня с искренним сожалением.

– ккензи, как ты справляешься?

Не с чем справляться, хочу я ответить ему, но тогда профессор сочтет меня бессердечной.

– Со мной все в порядке.

– Я понимаю, что тебе тяжело, Маккензи. Она ведь всегда была в центре внимания, и ты вместе с ней.

– Вы ее не знали, профессор. Она была…

Мама была слишком грандиозной, чтобы находиться рядом. Слишком крутой для этого мира. Резала острей ножа. Могла заставить человека чувствовать себя по-настоящему нужным. Или же куском дерьма. Это она умела. Знала, как обращаться с людьми. Когда она входила в комнату, все взгляды устремлялись на нее.

Я вздыхаю, вспоминая маму и безразличное выражение ее лица, которое она так часто демонстрировала дома.

– Мы не были близки, – говорю вместо этого.

– Ясно. – Профессор сочувственно вглядывается в мое лицо.

– Теперь, когда ее нет… все кажется пустым.

– Ты ходишь к психотерапевту?

Закатываю глаза.

– Я что, единственный человек на свете, потерявший близкого?

– Нет, конечно, нет. Семья помогает тебе справляться?

Семья, ну да. Про нашу семью ему точно лучше не знать.

Поправляю на плече ремень сумки, намекая, что хотела бы уйти. Как ни странно, профессор Робертсон – единственный из преподавателей, кто выглядит искренне обеспокоенным. Остальные если и спрашивают, то исключительно с целью подольститься.

– Как ты себя чувствуешь? Прошла обследования?

Надо было догадаться, к чему он клонит.

У меня – как будто того случая с мамиными книгами было недостаточно – начался припадок на его лекции три недели назад, и я попала в университетский медкабинет. Меня отправили к специалисту; неудивительно, что мои родители, нисколько мной не интересовавшиеся, не удосужились проверить медицинские счета или спросить, зачем я ходила к врачу.

Мне бы следовало держать рот на замке, но когда профессор Робертсон через неделю спросил про мое здоровье, я рассказала ему, что выяснили врачи. Теперь всякий раз, интересуясь, как я себя чувствую, он становится таким печальным, будто я вот-вот отдам концы.

Саре я тоже сказала. Она, в отличие от профессора, смотрит на меня теперь как на экзотическую тварь – всего лишь потому, что у меня наследственное заболевание, от которого надо принимать таблетки. А маме с папой я так и не сообщила. Как-то не представился случай.

Кому-то покажется странным, что чужие люди знают о моих проблемах со здоровьем больше, чем родители. В психологии для этого существует термин – дисфункциональная семья.

Сей факт удваивает жалость профессора ко мне. Я вижу это по его лицу. Он глядит на меня так внимательно, словно горе должно как-то проявляться внешне. Ну, например, заплаканные глаза, или поникшие уголки губ, или дрожащий подбородок.

– Я в порядке, профессор, – говорю ему, пытаясь сдержать раздражение. – Знаете, что мне помогает? Когда люди постоянно не напоминают о моей потере.

Он пристыженно кивает.

– Я понимаю и приношу извинения.

Мне тоже становится стыдно, и я слабо улыбаюсь.

– Если когда-нибудь захочешь поговорить, я к твоим услугам, – говорит он и отталкивается от стола, давая понять, что разговор окончен.

Слава богу!

Он не единственный «обеспокоен моим состоянием», другие профессора тоже. Кто-то со мной преувеличенно вежлив. Кто-то, наоборот, считает, что мне уделяют слишком много внимания, и ненавидит меня просто за то, что моя мать – знаменитость.

Сейчас мне больше всего хочется съесть бургер, запить газировкой и вернуться к писательству, которое я временно забросила после маминой смерти. Я останавливаюсь у ближайшей бургерной и делаю заказ навынос. Через пятнадцать минут уже подхожу к двухэтажному многоквартирному дому, поделенному на двадцать студий, которые сдаются в аренду студентам.

У меня есть машина, но я пользуюсь ею в основном чтобы ездить домой на выходные и навещать Эй Джея, живущего от меня в десяти минутах езды. Папа спрашивал, приеду ли я сегодня ночевать, но у меня через два часа еще одна лекция, поэтому я ответила, что вернусь поздно.

Открываю дверь в подъезд и по лестнице поднимаюсь на второй этаж. Держа сумку в одной руке, а пакет с гамбургером в другой, с трудом вытаскиваю ключи и наконец-то вваливаюсь в квартиру. В коридоре поскальзываюсь на чем-то и заваливаюсь набок, как неопытный фигурист на льду, но кое-как восстанавливаю равновесие.

– Какого черта… – бормочу себе под нос и смотрю на пол.

Там лежит конверт со свежим следом моего ботинка.

Проклинаю придурка, который до сих пор подсовывает письма под дверь. Скорее всего, это консьерж или кто-нибудь из студенческой ассоциации.

Я подбираю конверт и переворачиваю его лицевой стороной кверху, чтобы узнать имя отправителя, но его там нет. Только знакомая фраза, от которой у меня сжимается сердце:

От фаната № 1. ХОХО

8

– Кажется, моя мама сделала что-то плохое, – говорю ЭйДжею по телефону. – Мне надо разузнать больше. Хочешь, я привезу к тебе письмо?

– Конечно, срочно дуй сюда!

Слушаюсь, сэр.

ЭйДжей – не только классный программист, он еще и обладает широкой сетью связей, среди которых люди, выискивающие труднодоступную информацию в интернете, и не всегда законным путем. Возможно, именно это потребуется в моем случае.

Полчаса спустя, взвинченная от адреналина, я через две ступеньки взбегаю по лестнице на третий этаж, к квартире ЭйДжея. И почти врезаюсь в блондинку в моднючих спортивных штанах, худи и кроссовках «Прада». Она окидывает меня презрительным взглядом, специально останавливаясь на моей черной помаде.

– Готично, – говорит она и ступает, обходя меня, на лестницу.

Это Моника, бывшая ЭйДжея.

Слушаю, как стихают ее шаги, потом оборачиваюсь к окну и вижу, как у подъезда загораются и гаснут фары ее красного «БМВ», когда она отпирает машину и садится за руль.

Я могла быть одной из таких вот крутых богатеньких девочек, если б родители меня баловали. Но это не так – мне еще повезло обзавестись за их счет подержанной машиной. Я немного зарабатываю, пописывая рассказики в интернете, но это карманные деньги, ничего серьезного.

Чувствую укол зависти. Моника сама купила себе дорогую тачку. Я это точно знаю. А еще знаю, что она – успешный инфлюенсер и не просто хорошенькая кукла, но и компьютерный гений. А еще, что ей тридцатник. А еще, что ей стоит найти кого-то своего возраста и трахаться с ним вместо ЭйДжея, который почти на десять лет ее моложе. Она же вроде как его бывшая. По крайней мере, он мне так сказал. Мог и соврать, конечно.

«Ты очень красивая девочка, Маккензи, – говаривала мне мама. – Не дай мальчишкам это разрушить. Вечно они тянутся своими липкими ручонками к куколкам вроде тебя. Мальчишки есть мальчишки».

Я всегда ненавидела эту фразу, слабое оправдание для хищнического поведения. Мама перестала говорить, что я красивая, когда я начала одеваться в черное и краситься черной помадой. Но я всегда держала ее слова в памяти. И только сейчас, когда мне стало известно о ее прошлом, они обрели смысл.

Мое настроение резко падает в те пару секунд, что я стою перед дверью ЭйДжея и давлю на звонок. Уверена, что Моника и то, чем они там занимались, куда интересней моих глупых фанатских письмишек.

– Уже соскучилась? – восклицает ЭйДжей с улыбкой на миллион долларов, распахивая двери. При виде меня улыбка сменяется смущением – правда, милым.

– Это всего лишь я, – фыркаю, проходя мимо него в квартиру. – Вы снова вместе?

Я тут же жалею, что спросила. Мне должно быть все равно. И наверняка в моем голосе было осуждение.

– Не. Она только заехала забрать прототип одной игрушки. Я ей с ним помогал.

– Да мне без разницы. – Я плюхаюсь в кресло. – Это не мое дело.

Милое смущение превращается обратно в улыбку.

– Ревнуешь, Снарки?

– Мечтай.

Я чувствую себя глупо из-за того, что спросила о Монике.

ЭйДжей вытаскивает из холодильника две банки газировки и бросает одну мне.

– Ну и где оно? – спрашивает он, садясь за компьютер, то и дело поглядывая на мою сумку.

Значит, его письма тоже заинтриговали. Очень хорошо.

Я достаю из сумки конверт и протягиваю ему, а потом отпиваю газировку, следя за ЭйДжеем краем глаза.

Как человек может измениться всего за пару лет! ЭйДжей уже не тощий ботан в очках – теперь он ходит в спортзал, носит контактные линзы, ездит на конференции по программированию и разработке софта. У него было несколько девушек, хотя он почти о них не рассказывает, словно это какой-то крутейший секрет, знать который мне не положено. За исключением Моники, этой мозговитой Барби. С ней мы уже встречались. Она мне не понравилась. Совсем наоборот. Тогда он только посмеялся:

– Тебе не помешает потрахаться, Снарки.

– Заткнись.

– Я серьезно.

– Да что ты говоришь? Лишился, значит, девственности и теперь самый умный, да?

Он громко рассмеялся на мое возмущение.

Я потеряла девственность на вечеринке в первый год в университете. Сказала ЭйДжею, что это было отвратительно. Он ответил, что секс – это круто. На том мы и закрыли тему. Никогда больше о нем не заговаривали. Как-то неловко было. И мне не хотелось представлять его голым. То есть у него красивое тело, но последнее, чего бы мне хотелось, – это воображать, что мой лучший друг делает с девушками в постели.

ЭйДжей жадно вчитывается в письмо, уперев локти в колени. Он немного наклоняется вперед, чтобы на письмо падал свет от нескольких компьютерных мониторов над столом; в его квартире всегда темно, и днем и ночью. И всегда горят цветные неоновые вывески, раскрашивая стены веселенькой радугой. Как и многочисленные компьютеры, из-за которых квартира похожа на хакерское логово.

– Ну хорошо. – Он выпрямляется на стуле и еще раз перелистывает страницы, чтобы убедиться, что ничего не пропустил. – А предыдущее у тебя с собой?

Конечно. Я принесла и его тоже, потому что каждый раз, когда думаю об этих письмах, меня так и тянет их перечитать.

Я протягиваю ему первый конверт, он достает оттуда листки и рассматривает их.

– Написано на одной бумаге, из одного блокнота. По крайней мере, так кажется. Все вырваны очень аккуратно.

– Да.

– Твои родители… Ну да. Интересное первое свидание, – говорит он с усмешкой, поглядывая на меня. – Ты явно следуешь по материнским стопам.

Я закатываю глаза.

– Ладно, но вот это упоминание о троих ребятах. – Он проводит пальцем под одной из строчек. – Сейчас-то ясно, что там произошло. Они что-то сделали с твоей мамой. И должен заметить, что тот инцидент – чем бы он ни был – очень похож на сюжет «Лжи, еще лжи и возмездия».

– Да, – напряженно соглашаюсь я.

– Черт. – бормочет ЭйДжей себе под нос. – Сама погляди: она выросла в приюте. Как ее героиня. Она упоминает о трех парнях. У ее героини ровно та же история. Как считаешь, ее могли. – Он покашливает, не желая произносить вслух то, о чем мы оба подумали.

– Изнасиловать? – решаюсь я.

– Да, – выдыхает он.

– Да, – эхом повторяю за ним.

Он втягивает носом воздух.

– И потом эта записка: «Я знаю, что ты сделала с теми мальчишками в сарае.»

– Слушай, она писала романы, так? Ты же не думаешь, что она правда сделала что-то вроде. Ну о чем написала в книге. Уж точно не такое кошмарное, правда?

Я таращусь на ЭйДжея, надеясь, что он мне возразит. Вижу, как дергается его кадык, когда он сглатывает и облизывает губы.

– Ладно, вот что мы сейчас сделаем. – ЭйДжей разворачивается к компьютеру и открывает поисковик. – Как назывался приют, в котором она росла?

– Думаешь, я знаю?

– Господи, Кенз… – шепчет он разочарованно.

Мама не любила рассказывать о своем детстве. И я не настаивала. Но вот журналисты были ею просто одержимы. Хотели знать все. Мама редко давала интервью, поэтому информацию им приходилось добывать из других источников.

– Ну вот. – ЭйДжей кликает на статью с фотографией приюта. – Один парень написал про ее приют, Келлер, в Бримвилле, Небраска. Давай-ка посмотрим.

Я подхожу ближе и наклоняюсь к монитору через плечо Эй Джея.

– Только не стой над душой, ладно? – говорит он, оборачиваясь ко мне.

– Ну прости, – отступаю назад.

– Да не страшно, просто предпочитаю смотреть собеседнику в лицо, ты же знаешь. – Он встает и подтаскивает кресло к столу, ставя его рядом со своим стулом. – Садись. – Хлопает по подушке и сам усаживается на место.

ЭйДжей всегда настаивает на том, чтобы смотреть в глаза тому, с кем разговаривает. Говорит, чтобы довериться человеку, надо быть с ним лицом к лицу. Не знай я Эй Джея так хорошо, решила бы, что дело в какой-нибудь детской травме, из-за которой он боится удара в спину. Когда я впервые ему это сказала, он расхохотался и назвал меня идиоткой. Но это же ЭйДжей, он просто… не такой, как все.

Он начинает печатать, вводя новый запрос в строку поиска.

– Если там что-то произошло – преступление, например, – мы это откопаем.

Прикусываю губу и смотрю, как он с пулеметной скоростью набирает текст. Слова «изнасилование», «нападение», «приют», потом город, штат и тому подобное мелькают на экране, и мне не верится, что они могут относиться к моей маме.

Результатов нет.

– Ладно, – говорит ЭйДжей, нисколько не разочарованный, – возможно, дело было закрытым. Или его вообще не заводили.

– Она никогда не упоминала о нем, ничего не писала в своем блоге. Я впервые узнала из письма. Так что да, это был секрет.

– Ясно. Но если произошел пожар, о нем должны были написать в местных газетах, согласна?

– Да это ж было в девяностых!

– И что?

– Информация совсем старая. Как ты ее найдешь?

– Снарки, девяностые ближе, чем ты думаешь.

– Ну до нашего рождения.

Он коротко усмехается.

– И все же это не Средневековье.

Пока мы спорим, его пальцы продолжают порхать по клавиатуре.

Пальцы ЭйДжея длинные и тонкие, хотя тело мышечное. Не мясистое, как у бодибилдеров, а крепкое и мускулистое; он уже совсем не тот дрищ, каким был, когда мы познакомились. Даже в спортивных штанах и футболке, которые на нем сейчас, он выглядит привлекательным. Понимаю, почему Моника соблазнилась на парня на шесть лет ее моложе. А ведь ЭйДжей еще и умный.

А я? Я привыкла, что на меня бросают недоуменные взгляды. Мои черные волосы, плюс черная помада, плюс толстые стрелки – не то чтобы нормальный внешний вид. «Закрытая, бунтарка, отталкивающая от себя людей», – так описывала меня мама.

Этого я и добивалась.

Продолжаю смотреть на ЭйДжея. Внезапно он хлопает в ладоши и поднимает вверх руки с возгласом «бинго!», отчего я едва не подскакиваю на месте.

Мои глаза перебегают на монитор.

– Да быть того не может. – бормочу, вместе с ЭйДжеем уставившись на статью почти тридцатилетней давности с угрожающим заголовком, от которого у меня по всему телу бегут мурашки:

ТРОЕ ПОДРОСТКОВ ИЗ ПРИЮТА

ПОГИБЛИ В ПОЖАРЕ

9

Не думала, что, заглянув в прошлое, я узнаю, что моя мама – убийца.

Тем не менее статья перед нами.

Пытаюсь отогнать эту мысль, но она возвращается и возвращается, пока мы с ЭйДжеем читаем текст, а потом в молчании пытаемся его переварить.

В середине девяностых трое подростков из приюта Келлер погибли при пожаре в сарае. Власти заподозрили неладное, но доказательств преступления найти не удалось, и дело закрыли за недостатком улик.

– Или, – произносит наконец ЭйДжей, – скорее всего, за недостатком финансирования.

– Неплохо было бы узнать, что вообще показалось полиции подозрительным.

– В статье сказано, что, судя по токсикологии, подростки были пьяны.

– До такой степени, что отключились?

– Вероятно.

– Все трое?

ЭйДжей пожимает плечами.

– И правда подозрительно. – Он поворачивается, чтобы посмотреть мне в глаза. – Думаешь, твоя мама имела к этому отношение?

– ЭйДжей, ради бога! Я не то имела в виду.

Мы сидим, молча перечитывая статью.

– Ладно, слушай, – говорит ЭйДжей, задумчиво потирая нижнюю губу большим пальцем. – Дело и правда старое. Возможно, оно уже есть в открытом доступе. Мы можем запросить материалы.

– А что, так делают?

– Попытка не пытка. Если не выйдет легально, попрошу кое-кого раздобыть их по своим каналам. – ЭйДжей многозначительно приподнимает брови.

– Это возможно?

– Конечно.

– А дорого? – осторожно спрашиваю я, потому что у меня нет лишних денег, хотя, как ни странно, после несчастного случая папа спросил меня, хватает ли мне на расходы, и предложил немного подкинуть. Мама всегда контролировала финансы в нашей семье. Теперь, я полагаю, они в отцовских руках, а он куда более щедр.

ЭйДжей щиплет меня за щеку.

– Расплатишься натурой, Снарки, – насмешливо шепчет он.

– Фу! – Я отталкиваю его руку.

Он смеется и ласково подталкивает меня локтем.

– Естественно, это бесплатно. Для друзей – что угодно.

ЭйДжей как-то объяснил мне вкратце, чем занимается. Поклялся, что заказы, которые они с приятелями выполняют, не выходят за рамки закона. И тут же рассказал про других парней в интернете, хакеров, которые вполне могут нарываться на неприятности.

В дом родителей я возвращаюсь почти в полночь. Я подумывала остаться в своей городской квартире, но потом решила, что отцу будет одиноко в нашем гигантском доме. Бабуля с дедом уехали сегодня утром. Честно говоря, это большое облегчение.

У ворот все еще дежурит охранник, но журналисты вокруг больше не рыщут. Смерть знаменитости – горячая новость, но она отходит на второй план, стоит случиться чему-то еще.

Свет в доме горит только на первом этаже. Паркую машину и молюсь, чтобы там не оказалось гостей или утомительных пиарщиков из издательства. Покой нашей семье давно только снится.

По обеим сторонам от входной двери торчат цветочные композиции – видимо, те, что не поместились внутри. Весь холл и гостиная заставлены букетами от друзей, коллег и поклонников. Хотя сейчас конец октября, в доме пахнет как в оранжерее. Меня так и подмывает сказать отцу, что у нас тут как в погребальной конторе. Хотя я, конечно, молчу. Не хочется задеть его чувства.

В доме на удивление тихо, и я выдыхаю с облегчением. Бросаю сумку возле встроенного шкафа – мама наверняка сделала бы мне замечание. Больше не сделает.

Звонит домашний телефон. У нас их два – один в гостиной, один на кухне. Гляжу на часы – уже полночь, но все равно кто-то звонит по стационарной линии. За последнюю неделю нас просто замучили звонками, но телефон никто не отключил. На самом деле, мне кажется, бабуле было приятно повышенное внимание. Не очень вежливо говорить такое, но это правда.

К моему изумлению, дверь в мамин кабинет открыта нараспашку. Подходя ближе, я вижу, что там горит полный свет, даже настольная лампа.

Отец копается в выдвижных ящиках стола. Перед ним – полупустая бутылка виски и стакан; похоже, он провел тут немало времени. Может, решил отпраздновать отъезд своих родителей.

И тут мне в глаза бросается отвертка, лежащая на столе, рядом с грудами бумаг и конвертов.

Срань господня.

Не удержавшись, я охаю.

Мама всегда держала ящики стола запертыми. Никого к ним не подпускала. Так-так. Похоже, папа вышел из терпения и, не найдя ключей, взломал замки. Он и без того продержался почти неделю со смерти мамы, дожидаясь, пока уедут бабуля с дедом.

Единственная причина для такого вторжения – он ищет что-то, о чем могла знать только мама и никто другой.

10

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, скрестив руки на груди и прислонившись к косяку.

Отец, испугавшись, вздрагивает.

– Боже, Маккензи! – Он прижимает ладонь к груди, потом делает глоток виски и диким взглядом обводит стол. – Ищу кое-какие бумаги.

– Мама убила бы тебя, увидев это, – говорю с печальной улыбкой.

– Да, но…

Никто еще не прикасался к ее вещам. Ни к одежде наверху. Ни к ее коллекции машин. Ни к любимой кружке для кофе на кухне.

Я отталкиваюсь от косяка, подхожу к столу и сажусь на край.

Отец знает, что мама разозлилась бы за такое. Она терпеть не могла фамильярность и плохие манеры. Теперь мы с отцом сами по себе. Как будто исчез охранник, карауливший нас все эти годы.

– И какие бумаги ты ищешь? – интересуюсь я. – Помощь нужна?

– Да так… разные.

Закатываю глаза.

– Разные?

Он неопределенно взмахивает рукой.

– Страховки и все прочее.

– Страховки? Их что, много?

– Ну да, на всех.

– На тебя и на маму?

– И на тебя тоже.

– На меня? – Впервые об этом слышу. – Зачем мне страховка?

– Мама настояла, чтобы мы купили.

Он что, шутит?

Две вещи беспокоят меня.

Во-первых, у мамы не было повода страховать мою жизнь. Мне двадцать один год. Для чего понадобилась страховка, если она не считала, что со мной может что-то случиться? Я ведь даже не рассказала ей о походе к врачу пару недель назад. В тот день я много плакала и пыталась с ней поговорить. Но у нее была какая-то онлайн-конференция, поэтому я промолчала, представив, как однажды свалюсь замертво и они с отцом будут жалеть, что не уделяли мне больше внимания.

Конечно, я преувеличиваю. Врач сказал, что с моим заболеванием я проживу много лет, если не пускать его на самотек. Таблетки, которые он прописал, должны его контролировать. Поскольку оно генетическое, мама могла знать о нем, но не говорила мне, чтобы не пугать.

И тут внезапно я кое-что понимаю. Если она знала, что без лечения болезнь может меня убить, наверное, это и стало причиной для покупки страховки.

Отгоняю от себя эту жуткую мысль.

Второе, что меня беспокоит, – папа. Похоже, он ищет вовсе не страховки. Такие документы всегда доступны онлайн. Много наших бумаг хранится у семейного адвоката и в депозитном ящике в банке. Плюс в подвале есть сейф.

На самом деле отец как будто пытается отыскать то, что не должен найти никто другой. Что мама прятала от него. И это будоражит мое любопытство.

11

Кажется, за последние пару дней наша семья изменилась до неузнаваемости.

– Пап, у мамы были друзья в колледже? – спрашиваю, чтобы поддержать беседу, пока наблюдаю за ним.

Его глаза как-то слишком быстро перебегают на меня, и он, откинувшись на спинку маминого кресла, делает очередной глоток виски.

Кресло гигантское, готическое, с когтистыми лапами вместо ножек, из черного дерева, украшенное причудливыми рогами. Что-то из древней эпохи. Мама, сидя в нем, выглядела величественно, как королева потустороннего мира. Отец же похож на крестьянина. Кресло словно поглощает его целиком.

– Вроде бы нет, – отвечает он, не глядя мне в лицо.

– Но вы же в колледже ходили на вечеринки?

– Не твоя мама. Она была одиночкой. Ей нравилось, – не выпуская стакана, он указывает на книжные полки, – сидеть дома и писать. Она была замкнутая. И… Да… – обводит стол печальным взглядом.

– Но хоть кто-то же был? – настаиваю я, надеясь услышать что-то о парне по имени Джон.

Отец натянуто мне улыбается.

– Слушай, к чему все это?

Мне хочется рассказать ему о письмах, но я этого не делаю. Они должны остаться в секрете. Мама с отцом в последнее время не ладили. Совсем. И отец, похоже, нисколько не скорбит.

– Просто интересно. Хочется больше узнать о ней.

Отец делает глубокий вдох, как будто я клещами вытягиваю из него эту информацию, и оглядывает комнату. Потом тяжело выдыхает и в его глазах проскальзывает ностальгия.

– Твоя мама, с ней было весело. А потом она изменилась. – Он замолкает.

Класс. Содержательно.

Но тут отец продолжает:

– Она была веселая, полная жизни. Пока, кое-что не произошло. Она. Мы переехали на Восточное побережье сразу после твоего рождения, а потом вышла ее первая книга и все стало быстро меняться. Быстро меняться. – повторяет он шепотом, по-прежнему не глядя на меня.

Пока что ничего нового для меня он не сказал.

Только сейчас я замечаю, что отец сильно пьян, как бывал обычно в последние дни ближе к вечеру. Он возвел употребление алкоголя в искусство, выработав собственную формулу, как пить, но не отключаться.

Отец выглядит грустным и каким-то потерянным. Ему всего сорок четыре, но в каштановых волосах уже мелькает седина. Он по-прежнему стройный, но начал горбиться.

Он лезет в карман, достает оттуда портсигар и вытаскивает сигариллу. Я рефлекторно задерживаю дыхание, гадая, правда ли он осмелится закурить. Мама не позволяла ему курить в доме, а уж в ее личном храме – тем более.

Однако отец закуривает. Зажигалка щелкает в его руках, на конце сигариллы вспыхивает огонек. Он затягивается, словно смакуя сигариллу, и выпускает облачко дыма. Я не верю своим глазам. Отец затягивается еще раз и еще, допивает остатки виски из стакана и стряхивает туда пепел.

Вот и все. Уверена, мамин прах сейчас полыхает в урне. Ее призрак будет вечно преследовать его.

Отец ничего не говорит, и на секунду мне кажется, что он забыл о моем присутствии. А может, просто пьян в стельку: глаза у него туманные, взгляд рассредоточен…

– Мы были так счастливы, – произносит он наконец, глядя в стол. – Когда книга вышла, она сразу стала сенсацией. Много месяцев держалась на первой строке в списке бестселлеров «Нью-Йорк тайме». Мы путешествовали. Купили наш первый дом. Не этот. – Он бесцельно поводит в воздухе сигариллой, чуть сморщив нос в напускном отвращении. – Тот был гораздо скромнее. Я вложился в бизнес, потом в другой. Оба прогорели. Я потерял те деньги. Тогда она сказала: «Ты не умеешь распоряжаться деньгами, которые я тебе даю».

Отец горько усмехается.

– Э-ли-за-бет…Я как-то сказал, что ее имя рифмуется с «Макбет». Ей не понравилось. Да…

Он чешет бровь большим пальцем, потом утирает губы тыльной стороной ладони.

– Она была… Всегда была талантливой. Гениальной. – При этом слове он ухмыляется. – А я был просто мужем Е.В. Ранш.

Отец стряхивает пепел на пол, и я, пораженная, смотрю на это, не решаясь его перебить. Он никогда не разговаривал со мной о ней вот так. Не осмеливался.

– Но дело было не в этом. Мы все равно хорошо жили. Я и она – так и должно было оставаться. И потом ты, когда родилась. – Наконец-то он переводит взгляд на меня и улыбается. От улыбки у него на щеках проступают ямочки. – Конечно, ты, детка.

Обожаю отцовскую улыбку. Это единственное, что не изменилось в нем с годами. Вне зависимости от настроения его улыбка всегда растапливает сердце.

– Но дальше… – Улыбка мгновенно исчезает. Он хватает бутылку со стола и делает большой глоток.

Ничего себе! Наверное, стоило бы его остановить, но мне слишком хочется еще послушать.

– Дальше? – повторяю за ним шепотом.

– Дальше в нашей жизни появился он. И все покатилось к чертовой матери, – недовольно говорит отец.

– Кто?

Он фыркает, делает еще глоток из бутылки и с громким стуком опускает ее на стол. Его голова клонится к груди.

– Парень, с которым она трахалась у меня за спиной.

У меня отваливается челюсть.

Отец пьяно пожимает плечами.

– Прости, детка. Ты достаточно взрослая, чтобы знать правду про свою гениальную мамашу, – говорит он с язвительной усмешкой.

Мне хочется узнать больше, но у отца уже закрываются глаза. Кажется, он засыпает. В следующий миг его голова падает на грудь.

Я потихоньку выхожу из кабинета.

По крайней мере, одно я теперь знаю наверняка: у моих родителей было достаточно секретов для нового бестселлера.

12

Больше шести лет моим самым близким человеком в нашем доме была Минна, помощница по хозяйству. Печально, не правда ли?

Около девяти утра я спускаюсь вниз, привлеченная ароматами завтрака. Минна встречает меня сочувственной улыбкой.

– Как вы, мисс Маккензи?

– Нормально.

Она оглядывается в сторону коридора, и я вижу, что дверь в мамин кабинет по-прежнему открыта.

– Папа там? – спрашиваю ее.

Минна качает головой.

– Я пришла с утра, а он там спал. Пришлось его разбудить и проводить наверх.

– Спасибо, Минна.

– Я прибрала немного. Он такой беспорядок устроил! Надеюсь, вы не возражаете? Миссис Каспер никогда…

– Ее больше нет, – выпаливаю я, не подумав.

Минна снова бормочет извинения, потом улыбается мне.

– Завтрак готов, мисс. Ваш любимый.

Бабуля пару раз готовила, пока жила у нас. Я не поклонница ее стряпни; Минна готовит куда лучше, хотя бабуля считает, что обладает секретами волшебных олдскульных рецептов. Никто не осмеливается сказать ей, что ее еда мерзкая, как и отношение к людям.

Звонит домашний телефон, и Минна идет взять трубку в гостиной.

– Она скончалась. Нет… Да… Мистер Каспер сейчас не может ответить…

Закончив разговор, она возвращается ко мне, качая головой.

– Все звонят и звонят, и звонят… Адвокаты, разные странные люди… Все на свете.

– Можно отключить телефон.

Минна смеется. Дело в том, что бабуля оставила четкие инструкции – отвечать абсолютно на каждый звонок.

Я снова смотрю на мамин кабинет и делаю мысленную заметку покопаться там при первой же возможности. Уверена, что найду немало интересного. Но до того как проснется папа, мне надо кое-что успеть.

– Подождите с завтраком, – обращаюсь к Минне, – я скоро вернусь.

Иду к кабинету и замечаю, что ключ все еще торчит в двери. Вытаскиваю его, хватаю сумку и прямо как есть – в спортивных штанах и худи – прыгаю в машину. Проезжаю пять миль до хозяйственного магазина. Возвращаюсь через несколько минут уже с дубликатом ключа.

На подходе к дому мне звонит ЭйДжей.

– Как обстановка в десятом круге ада? – интересуется он. Я в ответ хмыкаю.

– Всё в порядке.

Прямо перед порогом спотыкаюсь о похоронный венок. Дверь стоит нараспашку, а цветов снаружи стало гораздо больше.

– У тебя есть сегодня лекции?

– Нет. Я свободна до понедельника.

– Бабушка с дедом уехали?

– Да, вчера.

– Значит, у вас стало потише.

– И не говори.

Вхожу в дом и останавливаюсь в холле, пропуская Минну, которая волочет из гостиной гигантский букет лилий.

– Отец сегодня встречается с адвокатами. Он вчера нажрался и какой-то бред нес.

– Про твою мать?

– И про нее тоже. Я тебе потом расскажу. Но он… Представь – он курил и пил в мамином кабинете!

Кошусь на Минну, которая замирает с цветами в руке и бросает на меня короткий встревоженный взгляд, а потом продолжает двигаться к выходу.

– Офигеть! – смеется ЭйДжей. – Папаша Каспер пустился во все тяжкие…

Он знает мою семью достаточно хорошо, чтобы понимать, насколько это и правда «во все тяжкие».

Я ухмыляюсь. Вообще-то, мне не должно быть смешно. Я словно оказалась в черной комедии, которая скатывается в трагедию. Но слово «семья» по отношению к нашей просто смехотворно; мне нет смысла быть дипломатичной и лгать себе.

– Я вот что хотела сказать… у меня есть запасной ключ от маминого кабинета. – Я бросаю взгляд на Минну, зная, что мои слова заставили ее навострить уши. – Отец вчера взломал мамин рабочий стол.

– Ну ничего себе, Кенз!

Минна опускает голову и проходит мимо. Она всегда была на моей стороне, поэтому я не боюсь говорить об этом в ее присутствии.

– Да. Мне кажется, он что-то искал. Но не нашел. Хочешь, когда он уедет, помочь мне покопаться в маминых бумагах?

– Само собой. Да. Дай мне час-полтора, и я буду в полном твоем распоряжении.

Я убеждена, что в кабинете нас ожидают кое-какие открытия. Отец что-то искал. Но я решительно настроена найти это первой или, по крайней мере, больше разузнать о мамином прошлом.

Бегу в мамин кабинет, возвращаю отцовский ключ в скважину замка, потом иду в гостиную.

И только теперь замечаю, что большинство цветов исчезло.

– Что происходит? – спрашиваю Минну.

– Мистер Каспер еще в постели, но он просил кофе и велел избавиться от цветов. Сказал, что не хочет чувствовать себя как в похоронной конторе.

– Хорошо, – с облегчением выдыхаю я.

Минна останавливается перед громадной экзотической икебаной. Она из роз, оранжевых и черных. Их, должно быть, не меньше пятидесяти; все стоят в черной мраморной вазе, обернутой золотистой сеткой. Минна прикладывает руку к груди и трясет головой.

– Ой, ну до чего же красивые!

Я подхожу ближе и читаю на черной карточке с золотыми буквами, заткнутой между цветами:

Хм… Наверное, очередной сумасшедший фанат. Или…

Парень, с которым она трахалась у меня за спиной,

Слова отца эхом отдаются у меня в ушах. Но я согласна, букет экстравагантный и роскошный. Интересно, заметит ли его отец?

– Оставьте вот этот, – прошу я Минну. – А остальное можно убрать.

Она смущенно смотрит на меня.

– Вы не будете против, если… если я возьму некоторые себе?

Широко улыбаюсь ей.

– Забирайте хоть все. Раздайте подругам или кому захотите. Нет смысла их выбрасывать. Это же целое состояние. – Тут мне приходит идея. – Только сделайте вот что: вытащите из букетов карточки и сохраните для меня, пожалуйста.

Позднее я их просмотрю. Никогда не знаешь, что может вызвать подозрения. Я ведь до сих пор не в курсе, кто посылает мне письма.

Домашний телефон снова звонит. Минна торопится взять трубку, потом записывает что-то на листке, подложенном под аппарат. Там уже не меньше дюжины сообщений. Мама вела все семейные дела, включая финансовые. А отец с самого начала поставил свой мобильный в беззвучный режим, чтобы никто его не беспокоил. Я его не виню. К домашнему телефону он тоже не прикасался.

Иду на кухню – Минна уже кладет для меня на тарелку яичницу с беконом и авокадо-тост.

Плюхаюсь на барный табурет перед кухонным островом. Я предпочитаю завтракать здесь, а не за громадным обеденным столом. Когда я жила дома, каждый прием пищи превращался в парадную церемонию: многочисленные столовые приборы, салфетки, кувшины, отдельная корзина с хлебом и выпечкой и блюдо со свежими фруктами, которые всегда выглядели только что сорванными, хотя их никто никогда не ел…

Мне нравится жить просто. И нравится слушать, как Минна напевает себе под нос или рассказывает мне о своих семейных перипетиях, вместо того чтобы ходить с натянутой улыбкой и холодными глазами, как обычно бывало в присутствии моих родителей.

Минна счастлива, что бабуля больше не распоряжается ею, как рабыней. Да-да, есть большая разница между домашней прислугой и рабами. Минна немало могла бы об этом рассказать после того, как бабуля пожила у нас.

– Пришло много почты, мисс, – говорит Минна, пока я ем. Она перебирает высокую стопку и достает оттуда большой конверт. – Вот этот на ваше имя. Вдруг что-то важное? Он лежал в почтовом ящике этим утром. Без обратного адреса и без штампа.

Она кладет конверт передо мной.

«Маккензи Каспеер» – гласит стикер.

Жуя бекон, я вскрываю конверт и вытаскиваю из него другой, поменьше.

В следующий момент я столбенею. И едва не давлюсь беконом, уставившись на знакомые слова:

От фаната № 1. ХОХО

13

Я нервно расхаживаю по своей комнате, когда приезжает ЭйДжей.

– Твой старик еще дома, – говорит он, войдя. – Там кто-то выносит из гостиной цветы.

На ЭйДжее его обычные джинсы, черное худи и «Конверсы». Взлохмаченные волосы влажные – наверное, на улице дождь.

Я показываю ему конверт.

– Офигеть… – бормочет ЭйДжей и вырывает письмо из моих рук. – Новое?

Он садится на край кровати и читает письмо, пока я хожу перед ним туда-сюда, дергая за шнурки моего худи и не сводя глаз с его лица. Мне интересно узнать его реакцию.

Закончив читать, ЭйДжей медленно опускает листки себе на колени и переводит взгляд на меня. Похоже, он думает о том же, о чем думала я час назад.

– Так, – говорит он.

– Так, – повторяю за ним.

– Вот оно.

– Похоже, так и есть.

Признание – только так можно назвать то, что мама здесь написала.

– Черт… – шепчет ЭйДжей.

– Нам нужны те материалы, – говорю ему. – Из полицейского дела. Думаю, они многое объяснят. Или, по крайней мере, дадут нам больше подробностей.

– А, да! Тот парень, мой знакомый, выйдет на связь, как только будут новости.

ЭйДжей идет в ванную, а я тем временем аккуратно складываю письмо и кладу в конверт, в котором его прислали. Мне приходит в голову, что, возможно, следует читать эти послания в перчатках. Естественно, я не собираюсь доносить на свою мать за то, что она когда-то натворила, если только… Нет, нельзя допускать такие мысли. Никаких «если только». Тем не менее это улика. Кто знает, вдруг человек, который присылает письма, решит преследовать меня? Уже сейчас ясно, что он за мной наблюдает.

Я кладу конверт к предыдущим двум в пластиковую папку и засовываю ее к себе в сумку.

Дверь ванной открывается, и ЭйДжей появляется на пороге. У него в руке оранжевый пузырек из аптеки, и он трясет им, как погремушкой, озабоченно глядя на меня.

– Ты их принимаешь?

Я закатываю глаза.

– Время от времени.

– Время от времени?

– Тебе какая разница? Я же не умираю. – Очень надеюсь, что так и есть.

ЭйДжей не шевелится.

– Слушай, Кенз…

Терпеть не могу, когда меня жалеют. В последнее время все только этим и занимались.

Широко улыбаюсь ему.

– Будешь по мне скучать, если я умру?

Он мотает головой.

– Я буду приходить к тебе, ЭйДжей! Представь: валяешься ты в постели с какой-нибудь новой киберпринцессой, а мой призрак вдруг начинает бить посуду. Вот вы испугаетесь…

Его губы растягиваются в улыбке.

– Ты мне нравишься живой. И мне не нужные никакие киберпринцессы.

– Да что ты говоришь?

ЭйДжей скрывается в ванной – возвращает пузырек на место.

– С каких это пор? – спрашиваю погромче.

Он выходит, с упреком прищурившись на меня.

– Я думала, это твой тип, – поддразниваю его.

– Правда? Так ты эксперт, Снарки?

Снова он переключился на Снарки. Кенз – для серьезных моментов. Когда он называет меня настоящим именем, это означает, что происходит нечто важное.

Мой телефон звякает: пришло уведомление от сигнализации главных ворот. Я включила уведомления после маминой смерти, когда временно переехала обратно к родителям. У нас камеры по всей территории плюс сигнализация в доме плюс сенсоры на главных воротах: никогда не знаешь, что придет в голову очередному безумному фанату. Мы живем так многие годы. Охранная система не раз пригождалась, когда маму сталкерили.

Проверяю запись с камеры и вижу, как отец уезжает на своей машине.

– Идем, – говорю я ЭйДжею, с нетерпением косящемуся на меня. – Время узнать секреты Е.В. Ранш.

14

Когда мы спускаемся вниз, входная дверь открыта, а парень в рубашке в клетку и джинсах выносит по нескольку букетов зараз.

– Привет, Маккензи! – обращается он ко мне.

– Привет, Ник!

– Соболезную насчет твоей матери.

Это племянник Минны. Через дверь я вижу его пикап, стоящий задом ко входу; кузов заставлен цветами. Минна помогает ему тащить букеты.

– Вы же не против? – еще раз спрашивает она, кивая на цветы.

– Конечно. Забирайте их. И да, – я подзываю ее поближе, – мы пойдем в мамин кабинет. Не говорите папе, ладно?

– Само собой. – Она заговорщицки мне улыбается.

Я нисколько не удивлена, что дверь в кабинет уже заперли. Просто чтобы убедиться в своей правоте, подхожу к островной маске и копаюсь в густой шевелюре, но ключа на его обычном месте нет.

Так я и знала.

– Но кое-кто проявил предусмотрительность, – мурлычу я, гордая собой, и достаю из кармана худи дубликат, который сделала этим утром.

В мамином кабинете темно. Портьеры цвета красного вина плотно задернуты.

– Закрой дверь и запри изнутри, – командую ЭйДжею, а потом иду к окну и раздвигаю портьеры, впуская дневной свет.

– Ух ты! – ошеломленно восклицает он.

При дневном свете кабинет выглядит почти нормально. Даже по-деловому, хоть и с готическим флером.

ЭйДжей никогда тут не бывал, и я даю ему время осмотреться.

Кабинет напоминает какой-то странный алтарь. Лампы под абажурами, старинные картины, деревянные панели с причудливой резьбой, плакаты с рекламой маминых книг. Одну стену целиком занимает массивный стеллаж из черного дерева с многочисленными полками и выдвижными ящичками. Он уставлен книгами и сувенирами, в самом центре – гигантский камин. Перед камином на ковре – кожаный диван и кресла. Справа мамин винтажный рабочий стол, слева – окно.

– Все это специальные издания или что? – спрашивает ЭйДжей, проводя рукой по полкам, заставленным многочисленными вариациями трех маминых бестселлеров.

– Ага. У нее их полный стеллаж. В основном издательские, профессиональные. Но есть и фанатские, в самодельных переплетах. Их присылали ей в подарок.

– Круто, – выдыхает ЭйДжей.

Я, может, и не поклонница моей матери как личности, но писательницей она была блестящей. Мне не нравится, когда меня сравнивают с ней, но, если быть честной, я не раз испытывала гордость, когда люди узнавали, кто я такая. Правда, это было много лет назад.

Оказаться в ее кабинете – все равно что побывать в старинном замке, хотя и слегка модернизированном. Толстые ковры. Черное дерево и сталь. Злоба, ненависть, желание – все, о чем она писала, – самые темные человечески эмоции нашли свое визуальное воплощение в устрашающих деталях этой комнаты.

– Хочешь маленькую экскурсию? – спрашиваю ЭйДжея.

– Еще как!

Подвожу его к гигантскому старинному сундуку. Понадобилось трое грузчиков, чтобы затащить сундук внутрь, когда мама его купила лет десять назад. Теперь он полон до краев.

– Это же?.. – ЭйДжей не договаривает.

– Именно. – Я киваю, поднимаю кованый язычок запора и открываю крышку.

В крови бушует адреналин, и руки чуть заметно дрожат. Мне никогда не позволяли прикасаться хоть к чему-нибудь в ее кабинете.

Верхнее отделение полно конвертов и писем: простых и на дорогой бумаге, в разных хитрых обертках – все это фанатская почта.

Я нажимаю на рукоятку, и верхнее отделение уезжает вверх, открывая остальное пространство сундука, заполненное разными сувенирами – естественно, тоже от фанатов.

– Блин… – ЭйДжей, снедаемый любопытством, приседает на корточки, и я следом за ним. Один за другим мы вытаскиваем из сундука причудливые артефакты и разглядываем их.

– Знаменитая банка с мочой? – ЭйДжей указывает на пакет с застежкой.

– Она самая. Только не спрашивай, зачем мама ее хранила.

– Может, как улику… – Он пожимает плечами. – Детективы сюда еще не добрались?

Я задумчиво на него смотрю.

– Тут слишком много всего. К тому же…

– К тому же у них нет доказательств, что несчастный случай был неслучайным.

– Именно.

Как ни странно, никто из детективов не разговаривал со мной о маме. По крайней мере, с тех пор, как бабуля выгнала одного из дома.

Примерно полчаса мы с ЭйДжеем перебираем пряди волос в маленьких пакетиках с записочками, странные игрушки, куклы ручной работы, похожие на мою мать и утыканные иголками. Вот красная земля из Намибии от одного фаната. Камни с вулкана в Исландии от другого. Коллекция старинных карт. Какая-то одежда. Старинный кинжал.

– Вау! – восклицает ЭйДжей, поднимаясь на ноги. Он в последний раз оглядывает содержимое сундука и поворачивается ко мне. – Ну ладно. Что мы делаем дальше?

Подарки от фанатов, конечно, очень увлекательные, но я знаю, что ЭйДжею не терпится приступить к обыску. Как и мне.

Я не знаю, с чего начинать, но в одном уверена точно: никто не запирает комнату, если не прячет в ней того, что не должны увидеть другие. А еще я уверена, что тайн моей матери было не занимать.

15

ЭйДжей медленно подходит к массивному стеллажу, занимающему всю стену, и дергает выдвижные ящики. Когда один не открывается, он дергает сильнее, но ящик заперт.

– У тебя есть от него ключ? – спрашивает он.

– Нет.

– Он должен быть где-то рядом.

– Думаю, мама хранила ключи от ящиков где-то в другом месте.

– Не-а, – возражает ЭйДжей, обходя стеллаж и нажимая на выступающие части. – Ей ведь надо было как-то добираться до их содержимого так, чтобы никто не узнал… Займусь-ка я вот этим. Если он заперт, там что-то важное.

Позволяю ему заниматься своим делом, а сама направлюсь к рабочему столу и усаживаюсь в мамино кресло. Выжидаю секунду, предполагая, что на меня нападет тоска, – нет, ничего подобного. Ситуация кажется сверхъестественной, и вместо слез на моем лице появляется улыбка: здесь мама писала свои книги. Из этого кресла я смотрю на кабинет ее глазами. Наверняка она чувствовала себя королевой триллеров, когда работала за своим столом.

Провожу рукой по краю столешницы, и мое сердце нетерпеливо колотится от предвкушения: вот-вот я проникну в ее секреты.

Залезать в мамин компьютер я пока не собираюсь. Уверена, он защищен паролем. Этим мы займемся позже. Ящики – совсем другая история.

На столе все как обычно: рукописная страница в рамке, моя фотография с мамой и папой с выпускного в школе, еще одна фотография мамы с тремя другими авторами бестселлеров. Документы сложены в аккуратные стопки – это Минна постаралась после папиного вторжения прошлым вечером. В кабинете едва заметно пахнет дымом от сигариллы, как будто мамин дух выкуривали отсюда. Я невольно выпрямляю спину, почти ожидая, что она в любой момент войдет и обрушит на меня свой гнев, увидев, как я сижу за ее столом.

Напряжение у меня внутри нарастает при мысли о сегодняшнем письме. Мама никогда не была ангелом, но думать, что она совершала страшные преступления и сжигала людей живьем, – это уже слишком. Кабинет начинает меня пугать.

ЭйДжей продолжает возиться с запертыми ящиками. Я же тем временем принимаюсь за стопки документов на столе. Они скучные: в основном счета и квитанции, банковские выписки, контракты. Я быстро, нетерпеливо просматриваю их и тянусь к верхнему ящику в правой тумбе. Замок, конечно же, взломан, но ящик пуст. Наверное, в нем и лежали документы.

Замок на следующем ящике тоже взломан. Там очередные бумаги и черная коробка. Открываю ее: внутри пистолет и заряженная обойма.

– Ого! Зачем моей маме оружие? – удивляюсь я вслух.

– В наше время оно есть у всех, – отвечает ЭйДжей от стеллажа.

Это правда, но все, что имеет отношение к матери, сейчас вызывает у меня подозрения.

Перебираю бумаги – опять контракты. Я уже собираюсь отложить их, когда одно имя привлекает мое внимание.

Эвелин Каспер.

– Откуда бабулино имя на договоре на мамины книги? – хмурюсь я.

ЭйДжей оглядывается через плечо.

– Может, твоя бабушка работала на маму?

Вряд ли.

Снимаю контракт и договор о неразглашении на телефон и перехожу к третьему ящику. Там папка, в ней стопка листов. Банковские переводы. Все с маминого счета. У получателя указан только номер, имени нет. Переводы за границу, повторяются каждые пол год а как часы. Начинаются семь лет назад.

– Думаю, маму шантажировали, – говорю я, изучая бумаги.

– Погоди. Кажется, я понял, как это работает, – напряженно говорит ЭйДжей, не обращая внимания на мои слова. Его рука засунута глубоко под одну из полок.

Я пробегаю список транзакций, отмечая, что сумма увеличивалась с каждым годом. Последний перевод был сделан этим летом. Внизу стопки лежит одинокий листок бумаги с текстом, написанным от руки. Я читаю, и кровь стынет у меня в жилах.

Рядом нарисован смайлик.

– Да, – бормочу я себе под нос, фотографируя и этот листок. – Определенно шантаж.

– Бинго! – восклицает ЭйДжей, и я разворачиваюсь в его сторону.

Он широко улыбается мне и, взмахнув рукой подобно фокуснику, демонстрирует открытый ящик.

16

Я бросаю бумаги и кидаюсь к ЭйДжею.

– Открывалось потайным рычажком. – Он триумфально воздевает руки. – Та-дам!

Ящик глубокий, в нем несколько больших черных коробок. Мгновение мы молча смотрим на них, потом ЭйДжей кивает в сторону коробок, предлагая мне их открыть.

Коробок три, довольно увесистых, а под ними пластиковая папка. Я достаю их все, отношу на стол и в нетерпении облизываю губы, спеша узнать, что же внутри.

– Давай! – ЭйДжей подталкивает меня локтем.

Снимаю крышку с первой коробки. Там оберточная бумага, которую я аккуратно разворачиваю, гадая, что за диковина окажется внутри. Под бумажными слоями лежат два одинаковых дневника в обложках в цветочек и в самом низу – большой блокнот.

Беру первый дневник и открываю.

«Элизабет Данн», – написано убористым почерком в верхнем углу. – «Бримвилл, Небраска. 10 января».

У меня перехватывает дыхание.

– Это мамин дневник. Из приюта.

Листаю пожелтевшие страницы, полные записок, цитат, слов и предложений.

– А что в другом? – торопит меня ЭйДжей, обеими руками опираясь о стол.

Беру следующий дневник.

«Они это заслужили», – гласит первая страница заглавными буквами. «Автор: Элизабет Данн».

Задерживаю дыхание и переворачиваю страницу. Она пустая, а следующая начинается со знакомых мне слов, которые я уже читала. Там исправления, кое-что вычеркнуто; написано чернилами, кое-где от них остались маленькие кляксы.

– Это настоящие чернила и перо, она иногда ими пользовалась, – объявляю с гордостью. – Погоди-ка… – бормочу себе под нос, откладывая дневник и поднося к глазам первую страницу маминого первого бестселлера, стоящую в рамке на столе. Сравниваю с дневником. Ошибиться нельзя: тот же почерк и та же бумага.

– Это тот самый дневник, – констатирует ЭйДжей.

– Так и есть, – киваю как зачарованная. – Наверное, первый мамин черновик.

– Посмотри следующий, – говорит ЭйДжей.

Я беру блокнот побольше и вижу на первой странице: «Ложь, еще ложь и возмездие. Автор: Е.В. Ранш».

– Официальная рукопись, – говорит ЭйДжей, и я киваю. – Дальше, – поторапливает он.

Я уже догадываюсь, что там, и я права. Та же оберточная бумага, а в ней элегантный блокнот в кожаной обложке. На первой странице название второго маминого бестселлера, «Зов волчицы».

– ЭйДжей… – шепчу я, листая блокнот и поглаживая буквы на бумаге. Тут много исправлений и вычеркнутых слов. Первый черновик.

– Ох ты ж… – шепчет ЭйДжей. – Ты это видишь?

– Что?

– Та же бумага, что в письмах анонимного фаната.

Серьезно?

Письма наверху, надо будет сравнить их с блокнотом.

Открываю третью коробку. Там разрозненные листы из разных источников. На них какие-то каракули, набросанные без всякого порядка, яростно нацарапанные, набегающие друг на друга.

– Прям головоломка, – замечает ЭйДжей. – Думаешь, твоя мать была пьяна, когда это писала?

Он усмехается, и я сердито толкаю его локтем. Хотя я бы не удивилась. У мамы периодически случались периоды плохого настроения. Тогда она на целые дни запиралась у себя в кабинете.

Одна страница немедленно привлекает мое внимание.

– Это заметки для «Ангелов и злодеев», ее шедевра темного фэнтези.

– Она определенно писала их в соответствующем настроении, – говорит ЭйДжей.

– Это точно.

Мы с отцом оба заметили, что со временем мама становилась все мрачнее. Я тогда была подростком. «Ангелов и злодеев» опубликовали пять лет назад. Жанр был совсем другой, чем у ее предыдущих книг, но с характерным маминым пристрастием к разным ужасам и морально неоднозначным персонажам. «Ангелы и злодеи» стали грандиозным хитом.

Удивительно, но в коробке нет законченной рукописи.

– Может, она там… – ЭйДжей кивает на пластиковую папку и нетерпеливо хватает ее сам.

Внутри снова бумаги. Страницы из простенького блокнота, какой можно купить в любом канцелярском магазине. Почерк опять более-менее ровный, но текст совершенно бессмысленный. Одни и те же слова повторяются раз за разом, как мантра.

– Это кровь? – шепчу, замечая темно-бордовые пятна на листке.

Поворачиваюсь к ЭйДжею и вижу в его глазах ту же растерянность, от которой у меня мурашки бегут по коже.

– Что это вообще означает? – спрашивает он.

– Я не уверена, но может, это мамин следующий роман, который она обсуждала с Лаймой? Рабочее название было «Острые зубы».

На мой телефон приходит уведомление с главных ворот. Выхватываю трубку из кармана и вижу, что в ворота въехала машина.

– Черт! Это папа! – бросаю ЭйДжею. – Хватаем все и бежим.

Начинаю спешно складывать блокноты и листки обратно в коробки.

– Ты хочешь их забрать? – ЭйДжей таращится на меня со смесью изумления и восторга.

– Да. Иначе заберет кто-то другой.

Мы хватаем коробки и спешим к двери, но тут я замечаю на стене фотографию с одного писательского мероприятия. Я никогда не обращала на нее особого внимания, но теперь мой взгляд останавливается на человеке, которого я определенно видела раньше. Замираю, уставившись на снимок.

– Кенз, идем! – торопит ЭйДжей, придерживая для меня дверь.

На снимке несколько десятков человек, стоящих в три ряда. Мама по центру, вокруг представители издательства с именными бейджами, все держат в руках томики ее бестселлера. Отец тоже там. И Лайма Рот. Узнаю нескольких человек из пиар-отдела.

В дальнем левом углу, из-за спин остальных, выглядывает мужчина. Тот парень, с которым отец поругался на похоронной службе.

Может, это ничего и не значит. Но в таком случае как этот человек проник на церемонию вручения национальной книжной премии, где вход строго по приглашениям?

17

Остаток выходных я провожу в доме родителей, решив вернуться в город в понедельник.

Дома тихо, если не считать бесконечных трелей домашнего телефона. Минна превратилась в нашу секретаршу – постоянно отвечает на звонки и записывает сообщения.

На улице дождь, осень вступает в свои права. Мне нравится, когда на улице пасмурно. Совпадает с настроением в маминых письмах.

Теперь я наверняка знаю, что они от мамы. Я взяла ее кожаный блокнот со второй рукописью и сравнила со страницами, которые получила, – бумага та же самая.

Все воскресенье я перечитываю мамино фэнтези, сравнивая с записками из третьей коробки и подчеркивая одинаковые фразы. Некоторые истории пугают меня до жути.

Есть один человек, который более-менее представлял, что творится у мамы в голове, и я решаю обратиться к нему.

В холле мама держала визитницу с карточками всех, с кем имела дело. Я нахожу нужный номер – номер ее психотерапевта. Звоню в офис, но никто не отвечает. Конечно, сегодня же воскресенье. Набираю номер срочной связи, и два сигнала спустя слышу знакомый голос доктора Пекоры.

– Мистер Пекора, здравствуйте, это Маккензи Каспер. Я дочь…

– Здравствуй, Маккензи. Что случилось?

Голос у него обеспокоенный, а может, недоумевающий. Знаю: то, что я собираюсь сказать, приведет его в еще большее недоумение, но мне нужны ответы.

– Все хорошо, насколько возможно. Наверное. Сама не знаю. Мне нужна ваша помощь, – говорю трагическим тоном, чтобы он понял неотложность вопроса. Он обожал мою мать. Надеюсь, он согласится помочь. – У меня вопрос, очень важный. Когда мама впервые обратилась к вам?

– Обратилась ко мне?

– Я имею в виду: когда начались ваши сеансы?

– Точно не скажу, Маккензи. А в чем дело?

– Мне надо знать. Я пытаюсь кое в чем разобраться и… это важно.

– Кажется, лет восемнадцать назад. Мне надо свериться с записями. Примерно в то время, когда ее первая книга стала мировым бестселлером.

– А у нее… были проблемы?

– Проблемы?

– Ну да, психические…

Он то ли хмыкает, то ли вздыхает.

– Ты ведь знаешь, я не могу это обсуждать. Ни с тобой, ни с кем другим.

– Ясно. – Я разочарованно выдыхаю. – Тогда сформулируем так. Вы были ее другом. Как вы считаете… слава изменила ее?

Повисает пауза, за ней следует новый вздох.

– Слава всех меняет. На Элизабет она обрушилась как лавина. Но… Как уже говорил, я не могу говорить о ее конкретном случае. Однако, должен тебе сказать, людей творческих исцеляет не психотерапия, а их искусство.

– Искусство?

– Да. Люди вроде твоей матери, вообще творческие личности, находят все ответы, все лечение в творчестве.

Я жду, что он скажет дальше.

– Правда, это палка о двух концах.

– Что вы имеете в виду?

– Этот же талант разрушает их.

Следует долгое молчание.

– Боюсь, больше я ничего сказать не смогу, – говорит он извиняющимся тоном. – Может быть, записать тебя на прием?

Едва удерживаюсь, чтобы не рассмеяться. Ну конечно, он пытается заарканить нового клиента… Прошу прощения, что побеспокоила его, и вешаю трубку.

Ясней ничего не стало.

Третья рукопись определенно выходит за рамки нормы. Мне уже кажется, что мамины темные фантазии были не просто фантазиями. Может, это и была ее суть. Потому и фанаты чувствовали к ней особую близость. Их темные извращенные умы видели в ее книгах то, что нормальные люди считали лишь плодом воображения.

Поздно вечером я раскладываю рукописи по коробкам и прячу в шкафчике в ванной, за полотенцами и ковриками. Когда-нибудь они будут стоить целое состояние – может, уже стоят, но я не хочу, чтобы кто-то еще их нашел. Я отвезу их в свою городскую квартиру и буду хранить там. Уверена, Лайма «Стерва» Рот с радостью прибрала бы их к рукам.

Когда я выхожу из комнаты, в доме темно и пугающе тихо. Отец куда-то отлучился. Минна на кухне, жарит курицу.

– Мистер Каспер сказал, что вернется к ужину, – объявляет она. – Готовлю его любимое блюдо.

– Сомневаюсь, что он станет есть. Наверняка обойдется жидким топливом, как обычно.

Минна с упреком косится на меня и качает головой.

Замечаю, что корзина с почтой переполнена. Ею всегда занималась мама. Отец явно не собирается брать на себя никакой ответственности.

Из чистого любопытства перебираю конверты. Письмо с избирательного участка на мое имя. Банковская выписка с моего счета, хотя на нем почти ничего нет. Счет от врача, адресованный моим родителям и мне. Вскрываю конверт и достаю оттуда рецепт на мои лекарства. Рву конверт в клочья и бросаю в мусорную корзину, то же самое делаю еще с двумя.

Горечь одолевает меня, будя неприятное ощущение в желудке. Интересно, сколько времени должно пройти, чтобы отец поинтересовался моим здоровьем? Это оборотная сторона жизни в семье знаменитости, у которой сколько угодно денег, но нет времени заниматься банальными вещами. Я могла бы спрятать в своей комнате труп – никто бы не заметил, развоняйся он хоть на весь коридор.

Кроме Минны. Но она не прибирает в моей комнате: я делаю это сама.

Минна у плиты что-то напевает себе под нос, потом идет, шаркая ногами, в кладовку.

Звонит домашний телефон – он на кухонном столе у меня под боком, и я едва не подпрыгиваю.

Минна в кладовке что-то с грохотом роняет на пол.

– Ох ты господи! Сможете ответить? – кричит она мне.

Раздраженная, беру трубку:

– Резиденция Касперов.

Стационарные телефоны давно пора отменить. Но, похоже, много кто по-прежнему полагается на старые технологии.

– Здравствуйте, я по поводу неоплаченного счета. Мы ищем плательщика.

– Не уверена, что могу помочь, но давайте я запишу информацию.

Беру карандаш и блокнот, лежащие возле аппарата. Сообщений накопилось на несколько страниц. Это пустая трата времени: отец ни за что не станет ими заниматься.

– Я звоню из магазина хозяйственных товаров «Гекльберри». Мы дали вам кредитную линию на два месяца и напоминаем, что платеж просрочен на неделю.

Услышав название, я невольно улыбаюсь.

– Гекльберри? – повторяю с усмешкой. Если он добавит «Финн», я точно расхохочусь.

– Совершенно верно. Хозяйственный магазин «Гекльберри».

– Я передам.

Вешаю трубку и кричу Минне:

– Все записала! Просроченный счет!

– Спасибо! – кричит она в ответ из кладовой.

Телефон сразу же звонит снова.

Продолжая улыбаться, поднимаю трубку.

– Гекльберри Финн? – спрашиваю, подавляя смех.

Никто не отвечает.

Прочищаю горло и строю серьезную физиономию, чтобы придать голосу официальный тон.

– Резиденция Касперов, – говорю важным тоном.

Ответа по-прежнему нет, но на другом конце слышно тяжелое дыхание.

– Алло? – повторяю я, на этот раз тише. Сердце пропускает удар, потом срывается в галоп, ударяясь о грудную клетку. – Алло?

По-прежнему тишина, но в ней раздается смешок. Мужской смешок, тихий и угрожающий.

Я швыряю трубку на рычаг и таращусь на телефон, ожидая, что звонок раздастся снова.

Вместо этого пикает мой мобильный – входящее сообщение. Дрожащими руками достаю его из кармана.

Отправитель неизвестен:

Проверь почтовый ящик.

Сейчас вечер воскресенья. Откуда взяться почте? Если кто-то подбросил письмо, значит, он близко. Слишком близко, как по мне.

Но я не могу удержаться.

– Вернусь через две минуты! – кричу Минне.

На улице по-прежнему моросит, поэтому, вместо того чтобы пойти пешком, я запрыгиваю в машину и мчусь к воротам, где на дороге стоит почтовый ящик. Так и время сэкономлю, и не промокну под дождем.

Охранника нигде не видно.

Вот же черт.

С колотящимся сердцем делаю выдох, прежде чем вылезти из машины.

Возможно, это чья-то жестокая шутка. Или же кто-то хочет пролить свет на мамины старые секреты.

Есть и другой вариант: этот человек, кто бы он ни был, маньяк, а письма – ловушка. Очень глупо будет попасться в нее. Вдруг он собирается что-то со мной сделать?

Но любопытство берет верх. Разворачиваю машину так, чтобы фары светили на почтовый ящик, оглядываю темную дорогу и, никого не увидев, выскакиваю из машины. За пару секунд хватаю почту из ящика, прыгаю обратно за руль и захлопываю дверцу.

– Получилось! – восклицаю торжествующе, стараясь отдышаться.

Когда я вижу, что держу в руках, у меня по всему телу бегут мурашки.

Там всего одно письмо.

От фаната № 1. ХОХО