Kitobni o'qish: «Назад в 1991. Второй раз не облажаюсь»

Глава 1

— Миша, ты до обеда собираешься спать? Мусор сам себя не вынесет!

Мама. Я открыл глаза и боялся повернуть голову. Если повернусь, голос исчезнет. Останется будильник, серая стена съёмной квартиры и поясница, с которой каждое утро приходилось договариваться отдельно.

— Михаил! Я с кем разговариваю?

В стену за моей головой ударили чем-то твёрдым. Трубой пылесоса, кажется. В этом месте мама всегда цепляла обои, а потом говорила, что их ободрал я.

Обои были на месте. Коричневые ромбики, в каждом — маленькое золотое солнышко. У стены стоял шкаф, на котором я когда-то процарапал «М+Л». Люба впоследствии вышла за другого. Шкаф пережил наши чувства значительно успешнее.

Я сел.

Спина молчала.

Сел ещё раз, уже намеренно: лёг, поднялся, повернулся вправо. Ничего. Ни прострела, ни хруста, ни привычного ощущения, будто ночью кто-то заменил позвоночник плохо смазанной велосипедной цепью.

На мне были синие трусы. Колени — собственные, только без тех некрасивых складок, к которым я давно привык. Руки крепкие, пальцы без припухлостей.

Я потянулся к тумбочке за телефоном.

Телефона не было.

Лежали наручные часы, расчёска и половина газетного листа. Сверху — ключи на кольце с пластмассовым футбольным мячом. Этот мяч я помнил. В девяносто третьем он треснул, и я выбросил его возле вокзала.

Тогда мне было двадцать восемь.

Последнее, что я помнил, относилось совсем к другому возрасту. После работы я поел, открыл на телефоне фотографии каких-то приморских гостиниц, решил, что ехать сейчас дорого, и уснул прямо поверх покрывала. Шестьдесят один год, умеренно полезный сотрудник, два шкафчика одежды и чайник, который приходилось выключать рукой. Никаких ярких вспышек. Даже сердцем прихватить не успело.

Теперь на стене висел календарь с речным вокзалом.

Я встал так быстро, что ударился бедром о стол. Боль оказалась великолепная: короткая, молодая, без последствий на три дня.

На календаре оставалось: «13 июля. Суббота».

Внизу — 1991.

— Господи, — сказал я.

— Он мусор тоже не вынесет, — отозвалась мама из коридора.

Я вышел к ней. Она была в зелёном халате. Пятьдесят один год, каштановые волосы с первой сединой у висков, очки на цепочке. В руках — совок, на лице — вполне заслуженное недовольство. Я видел её такой последний раз не вчера. Не год назад. Не десять. Мама посмотрела на меня, и выражение её лица изменилось.

— Ты чего?

Я обнял её. Осторожно сначала, будто можно сломать. Потом прижал к себе и закрыл глаза. Пахло стиральным порошком, кремом для рук и нашей кухней. Этот запах никакая память не могла вернуть целиком. Она всё время подсовывала отдельные картинки: мама у окна, мама с сумкой, мама в больнице. А сейчас я уткнулся в её волосы и впервые за много лет не мог придумать, что сказать.

— Мишенька?

Она коснулась моей спины.

— Что случилось?

— Ничего, мам.

— С Генкой поругался?

— Нет.

— Деньги нужны?

Я засмеялся ей в плечо. Смех вышел такой, что она встревожилась ещё сильнее.

— Нет, мам. Просто…

Я отпустил её. Простых объяснений для случившегося не было. Сложные объяснения она слушала хуже, особенно когда на полу лежал мусор.

— Хорошо выглядишь.

— Так ты глаза открыл недавно. Погоди до вечера.

Из кухни вышел отец с отвёрткой в руке.

— Что за концерт?

Павел Корнеев, пятьдесят два года, грудь колесом, небольшое брюшко и вечное убеждение, что исправный предмет не должен издавать никаких звуков. Он снова разбирал настольные часы. Эти часы у нас то отставали, то убегали. Отец считал это личным вызовом. Я обнял и его. Он застыл, отодвинув руку с отвёрткой.

— Валя, — сказал он поверх моего плеча, — проверяй, что пропало.

— Пап.

— Что, пап? Ты меня последний раз так обнимал, когда на мотоцикл просил.

Живой. Тёплый. С коротко остриженной шеей. Я помнил его с палочкой, потом без зубов, потом уже на фотографии, где он навсегда остался сердитым. На фотографии можно было сколько угодно обещать, что теперь станешь внимательнее. Она не спорила. Отец спорил сразу.

— Ладно, хватит, — сказал он. — Раздавишь. Лучше ведро возьми.

Я вынес мусор.

Так началась моя вторая жизнь.

На лестнице я едва не поскользнулся, потому что решил перепрыгнуть последние две ступеньки. В двадцать шесть лет организм считает такие предложения нормальными. В шестьдесят один разум успевает составить завещание ещё во время прыжка.

Я приземлился благополучно.

Двор встретил меня тёплым воздухом, запахом тополиных листьев и звоном ложки о стакан. На лавочке сидел сосед с первого этажа, дядя Боря. В новой жизни он ещё не пил из горлышка, а аккуратно размешивал чай.

— Доброе утро, спортсмен.

— Доброе.

— На работу не надо?

Я остановился у мусорных баков.

Вот это был отличный вопрос.

В июле девяносто первого я работал в снабжении автотранспортного предприятия. Или уже ушёл? После армии устроился через отца, ездил за деталями, ругался со складами. Потом надоело получать меньше, чем хотелось, и мы с Геной…

С Геной.

Я опустил ведро.

Память возвращалась не стройным списком. Она была больше похожа на кладовку, где знакомые вещи лежат под чужими. Открываешь дверцу — получаешь по голове чемоданом.

Мы с Геной покупали какую-то технику.

Дёшево.

Очень дёшево.

В этом возрасте слово «дёшево» заменяло нам и осмотр, и здравый смысл.

Я вернулся в квартиру и первым делом проверил карманы брюк. В них обнаружились двадцать семь рублей, смятая квитанция, две монеты и адрес, написанный на пачке от сигарет. В ящике стола — паспорт.

С фотографии смотрел парень, который ещё не понимал, насколько легко потратить жизнь на подготовку к жизни.

Михаил Павлович Корнеев. Пятое февраля тысяча девятьсот шестьдесят пятого года.

Тверь в паспорте ещё называлась Калинином. Город переименовали, мой документ не поспел. Я провёл большим пальцем по бумаге и усмехнулся: мало того что молодость вернулась, так ещё и паспорт менять не пришлось.

Мама поставила на стол тарелку.

— Ешь. Пока опять куда-нибудь не убежал.

В тарелке была яичница. Два яйца, помидор, кусок хлеба. В своей прежней квартире я мог заказать еду из пяти ресторанов. Здесь сел перед этой тарелкой и едва не расплакался во второй раз. Потом попробовал хлеб.

— Ты чего смотришь?

— Вкусно.

— Хлеб как хлеб.

— Всё равно.

Она присела напротив.

— Миша, я тебя спрашивать не буду. Когда захочешь — скажешь. Только не давай нам с отцом узнавать от чужих людей.

Я перестал жевать.

— Что узнавать?

— Ты сам лучше знаешь.

Молодость, как оказалось, вернулась вместе с чужими подозрениями, которые молодой я заслужил самостоятельно.

Я оглядел кухню. Банки у стены, клетчатая клеёнка, радио на подоконнике. На стекле шкафа ещё держалась переводная картинка: зайчик с морковкой. Я смотрел на неё и постепенно начинал верить.

Можно купить доллары. Можно подождать с государственными сбережениями. Можно заранее понимать, что станет дорогим, чего не будет, за что люди готовы платить. Интернет, компьютеры, недвижимость…

Я остановился на слове «интернет».

В кармане двадцать семь рублей. Даже будущий миллиардер сначала должен как-то оплатить поездку на автобусе.

Зато я помнил людей. Склады. Разговоры. Места, куда мы приходили на полгода позже, чем следовало. Я помнил, как на морозе бегал за простым расходником, который летом никому не был нужен. Помнил московского кооператора, у которого потом покупал половину ассортимента. И помнил Гену — живого, здорового, ещё без той хромоты.

По крайней мере, с ним можно было начать раньше.

— Ты работу-то искать будешь? — спросила мама.

Вот и ответ на первый утренний вопрос. Я уже уволился.

— Буду.

— А с этим своим предприятием?

— Разберусь.

— Ты в прошлый раз так говорил.

— В прошлый?

Она посмотрела на меня поверх очков.

— Вчера, Миша.

В прихожей раздался звонок. Два коротких и один долгий. Гена. Я поднялся, уронил ложку, поймал её на лету и удивился собственным рукам. Мама удивилась другому.

— Вот с утра нормально проснуться не можешь, а как Рыжий пришёл — сразу полетел.

В дверь вошёл Геннадий Рыжов. Красивый рыжеватый парень с широкой улыбкой, которая позволяла ему одалживать деньги даже у людей, пришедших за своими деньгами.

Под мышкой у него был небольшой телевизор.

— Привет, Валентина Сергеевна. А Мишка встал? О, встал. Слушай, хорошая новость.

Я взял его за плечи. Он моргнул.

— Ты чего?

— Рад тебя видеть.

— Мы вчера виделись.

— Всё равно.

Гена посмотрел на маму. Мама пожала плечами.

— Он сегодня всех обнимает. Телевизор проверь.

Мы прошли в мою комнату. Гена поставил телевизор на стол и вытер лоб.

— Там ещё четыре коробки внизу. Я один не потащу.

— Какие коробки?

— Наши. Какие ещё? Сазонов велел освободить место. Сказал, раз товар приняли, хватит хранить у него.

Имя толкнуло память. Аркадий Сазонов. Белая рубашка с закатанными рукавами. Медный голос — приятный, пока он не произносил твою фамилию. Потом собственный магазин, потом мы окончательно разошлись. Но сейчас…

— Гена, сколько мы ему должны?

Улыбка ушла с его лица.

— Ты серьёзно?

— Серьёзно.

Он достал бумагу. На ней стояли две наши подписи и сумма: две тысячи четыреста рублей. Срок — тридцать первое июля. Я взял расписку. Последний рабочий день этого месяца. В молодой жизни даже долги любили красивую дату.

— А сколько заплатили?

— Тысячу ты, тысячу триста я. Остальное до конца месяца. Миш, ты вчера головой ударился?

— Возможно.

— Сильно?

— Последствия пока изучаю.

Я посмотрел на телевизор. Потом на Гену.

— Что у нас есть?

— Телевизоры, магнитофоны, видеомагнитофон. Второй не совсем. Кассеты, шнуры, переходники. Ты же видел.

— Видел. Теперь хочу увидеть внимательнее.

— С чего бы?

На этот вопрос имелся ответ длиной в тридцать пять лет. Я выбрал короткий.

— Потому что до конца месяца восемнадцать дней.

Гена облокотился на шкаф. Он умел делать вид, что время работает на него. Даже когда время уже собирало вещи.

— Всё нормально. Сазонов говорит, на одну видяшку покупатель найдётся — и половину отобьём.

— Она работает?

— Он говорил, что работала.

— Когда?

— Ну…

Гена посмотрел на телевизор. В этой паузе поместились наши будущие проблемы. Я вскрыл заднюю дверцу небольшого шкафчика, достал старую сумку и сунул туда паспорт. На дне лежала пачка фотографий. Взял верхнюю: мы с Геной на речном берегу, мокрые, довольные. Он показывал в камеру два пальца. Я держал бутылку лимонада. Гена заглянул через плечо.

— Отлично тогда посидели.

— Да.

— Ещё посидим. Только товар скинем.

Я повернул фотографию лицом вниз. Ещё посидим. Так мы говорили всю молодость. Потом у одного случалась работа, у другого ремонт, у третьего похороны. Продавали, покупали, торопились. Время на хорошую жизнь собирались выделить, когда станет легче. Легче так и не стало.

— Скинем, — сказал я. — Но сперва посмотрим, что именно.

Из коридора донёсся звон стекла. Мама пыталась поставить на верхнюю полку две банки сразу. Я успел поймать одну прежде, чем она долетела до пола. Вторая осталась у неё в руках. Мы посмотрели друг на друга.

— Реакция хорошая, — сказала она. — Значит, картошку почистишь быстро.

Гена прыснул.

— Валентина Сергеевна, мы тут бизнес собираемся делать.

— После картошки.

Через десять минут мы сидели на кухне с ножами.

Гена чистил толстым слоем. Я отобрал у него самую крупную картофелину.

— Ты так товар у Сазонова выбирал?

— Миш, я пришёл с хорошей новостью.

— И какая она?

— Нам клиент нужен? Я нашёл.

Нож в моей руке остановился.

— Что за клиент?

— У тёти с нашего двора телевизор сломался. Ты же сказал, что всё устроишь. Я ей пообещал.

— Когда я сказал?

— Вчера. У тебя память вообще…

— Что именно пообещал?

— Что сегодня придём и посмотрим. Она заплатит. Только быстро надо: вечером фильм.

Я положил нож.

Вчерашний Михаил снова оказался предприимчивее меня. Он успел уволиться, купить сомнительный товар и назначить ремонт, о котором не знал ровным счётом ничего.

За окном был июль девяносто первого. Мама ставила на плиту кастрюлю. Гена уже улыбался, уверенный, что всё уладилось.

Я снова был молод. Я знал будущее.

И я совершенно не умел чинить телевизоры.

Глава 2

К Тамаре Григорьевне мы пришли в одиннадцать. Она открыла дверь ещё до звонка.

— Наконец-то. Я уж думала, опять только обещания.

— Мы же на утро договаривались, — сказал Гена.

— Утро начинается раньше одиннадцати.

— У нас рабочее.

Она пропустила нас и заперла дверь. Щёлкнула ключом два раза. Я невольно оглянулся. В двадцать шесть человеку ещё кажется, что запертая дверь нужна только для защиты от тех, кто снаружи.

В квартире стоял запах жареного лука. На столе лежала программа передач, аккуратно придавленная очками. На телевизоре — кружевная салфетка и фарфоровая лошадь.

— Вот, — сказала хозяйка. — Вчера работал. Сегодня полоска. Я его выключила сразу.

Хорошее начало. По крайней мере, никто не бил телевизор половником и не поливал водой.

— Можно посмотреть?

— А зачем я вас звала?

Я включил прибор. На экране появилась яркая узкая полоса. Из динамика заговорил бодрый голос. Потом голос затих вместе с изображением: я быстро выключил.

Гена посмотрел на меня с уважением. Уверенное движение выключателем уже успело создать мне профессиональную репутацию.

— Ну? — спросила Тамара Григорьевна.

Я присел перед телевизором. В молодости я пару раз менял предохранители. Один раз удачно. Вторая попытка закончилась визитом человека, который умел менять их без последующего дыма. В зрелом возрасте я нанимал мастеров. Накопленное знание будущего не включало схемы телевизоров. Я протянул руку к задней крышке и остановился.

— Снять надо, — подсказал Гена.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что у нас нет мастера.

Тамара Григорьевна поставила ладони на пояс.

— А вы кто?

— Мы организуем ремонт.

— Рыжов сказал: «Специалисты».

Гена очень заинтересовался фарфоровой лошадью.

— Он имел в виду, что найдём специалиста, — сказал я.

— А я имела в виду, что хочу сегодня смотреть телевизор.

Она произнесла это без крика. Именно так в торговле обычно говорят люди, которые позже вспоминают каждое твоё слово. Я поднялся.

— Тамара Григорьевна, я не стану изображать мастера. Сейчас договорюсь с человеком, который действительно умеет. Скажет цену — сообщу вам. Согласитесь, привезём. Не согласитесь — телевизор останется здесь.

— А если унесёте и пропадёте?

— Гена живёт в соседнем доме.

— Он и должен был служить гарантией?

Впервые за утро Гена утратил обаяние полностью.

— Да я же…

— Геннадий, твоя мать мне лучше тебя гарантирует. Только я не хочу ходить к ней из-за собственного телевизора.

Правильно. У людей была удивительная способность разрушать выгодную сделку разумными замечаниями. Мы записали адрес и телефон. Я попросил час. Тамара Григорьевна дала сорок минут и велела не курить на лестнице. На улице Гена догнал меня.

— Ты чего сразу сказал, что не умеешь?

— А когда надо было? После пожара?

— Можно было хоть крышку снять.

— Чтобы она поняла, что мы умеем снимать крышки?

Он шёл рядом и молчал. Я тоже был недоволен. Себе хотелось казаться человеком, который проснулся и уже знает, что делать. Пока я знал в основном, чего делать не следует.

— Мастерская есть, — сказал Гена наконец. — Вон там, за гастрономом. «Лад». Мне магнитофон делали.

— Хорошо делали?

— Он потом работал.

— Сколько?

— До того, как я его продал.

Это было уже больше, чем мог предложить я. Мастерская располагалась на первом этаже длинного кирпичного здания. Вывеска с облупленным краем висела немного криво. В витрине стояли радиоприёмник, разобранный магнитофон и банка с надписью «Не бросать мусор». На входной двери мелом было написано: «Открыто». Мы вошли. Женщина за прилавком разговаривала по телефону.

— Николай Иванович, у меня помещение, а не испытательный полигон. Нет, оставить до осени нельзя. Да, ваш холодильник никому не мешает, кроме всех остальных.

Она посмотрела на нас и прикрыла трубку ладонью.

— По делу?

— По делу.

— Тогда стойте. Николай Иванович, я жду вас в понедельник. Если будете избегать встречи, холодильник очень соскучится.

Она повесила трубку.

— Зинаида Павловна. Что у вас?

Я объяснил про полоску, Тамару Григорьевну и фильм.

— Фильм лечить не можем, — сказала Зинаида Павловна. — Телевизор посмотрим. Витя!

Из задней комнаты вышел худой парень в серой рубашке. На кармане — следы припоя. Он посмотрел на Гену, потом на меня.

— Принесли?

— Пока нет.

— Тогда чего смотреть?

Я повторил описание. Виктор слушал без интереса до слов о том, что мы сразу выключили прибор.

— Правильно сделали.

Гена чуть выпрямился, готовый разделить со мной профессиональную славу.

— Сегодня получится? — спросил я.

— После осмотра скажу.

— Примерно?

— Примерно — после осмотра.

Зинаида Павловна облокотилась на прилавок.

— Молодой человек, он не из вредности. Я тоже без холодильника не скажу, пролезет ли он в дверь.

— Мне клиенту надо ответить.

— Так и ответьте.

Я выдохнул. Молодой человек. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы не обидеться. Внутри я был старше Зинаиды Павловны. Снаружи выглядел как очередной парень, который пообещал всё вчера, а теперь хочет, чтобы другие поднажали. Очень узнаваемый парень, если честно.

— Давайте так. Мы привозим, вы осматриваете. До того, как начинаете, звоним хозяйке и согласовываем цену. Оплату вашей работы не подвешиваем на её настроении.

Зинаида Павловна посмотрела внимательнее.

— У вас откуда телевизор?

— У Тамары Григорьевны с соседней улицы. Она дома, можете позвонить.

— Фамилия?

Я показал бумажку.

— Хорошо. С ней отдельно договоримся. За доставку сами говорите. Мы чужие обещания не оплачиваем.

Из боковой двери вышла женщина с тетрадью. Светлая блузка, тёмная юбка, волосы убраны, карандаш за ухом. Она положила перед Зинаидой Павловной две квитанции.

— Эту сегодня забирают. За вторую позвоню после обеда.

— Елена, тут молодые люди ремонт устраивают.

— Уже устроили или пока обсуждают?

— Пока мы страдаем от обсуждения.

Я невольно улыбнулся. Елена улыбку заметила, но поддерживать не стала.

— Кто получает деньги за доставку?

— Я, — сказал Гена.

— Сколько?

Он посмотрел на меня.

— Согласуем с хозяйкой, — ответил я.

— Тогда согласуйте до того, как повезёте. Люди очень удивляются, когда бесплатное поднятие превращается в платное опускание.

Она снова исчезла за дверью. Я проводил её взглядом. Гена кашлянул.

— Телевизор, Миша.

— Помню.

— Ты сейчас про ремонт выглядел увереннее.

Мы вернулись к Тамаре Григорьевне через тридцать семь минут. Я успел позвонить из мастерской и понял, что первые три минуты сэкономили нам половину её недовольства.

Она выслушала цену перевозки. Согласилась, если вернём в тот же день. Я сказал, что этого пока не обещаю.

— А фильм?

— Если мастер успеет, посмотрите у себя. Если нет, я найду, где вы его посмотрите сегодня.

Гена закрыл глаза.

— Где это?

— У моей мамы.

Хозяйка подумала.

— Валя хорошо готовит.

Деловые переговоры повернули в неожиданно опасную сторону.

— Сначала узнаем про телевизор.

Мы унесли его вдвоём. На лестнице Гена попытался объяснить мне, какой стороной удобнее держать.

— Тяжёлый.

— Я заметил.

— Ты лучше снизу…

— Гена, когда один несёт снизу, второй должен не лекцию читать, а дверь открыть.

Он открыл дверь ногой, заработал замечание от соседки и пообещал ей бесплатную консультацию.

— Никаких консультаций, — сказал я.

— Я уже понял.

В мастерской Виктор поставил телевизор на стол. Нас попросили подождать в приёмной. Я мог бы изобразить заинтересованность в каждой отвёртке, но куда интереснее было наблюдать за Зинаидой Павловной.

За двадцать минут она приняла радиоприёмник, отказала человеку, который хотел обменять сломанный магнитофон на исправный с небольшой доплатой со стороны мастерской, и объяснила женщине, что муж обязан сам помнить, когда сдавал телевизор.

Каждому она говорила разным голосом. Общее оставалось одно: после разговора человек понимал, что будет дальше.

Вот этого мне в прежней торговле часто не хватало. Я рассказывал, как всё может быть прекрасно. Она говорила, во сколько прийти.

— Вы тут всегда одна? — спросил я.

— Нет. Когда больше клиентов, нас становится мало всем вместе.

— А клиентов много?

— Вы собираетесь спросить, не нужен ли нам человек, который будет приводить ещё?

Я улыбнулся.

— Собираюсь.

— Приведите сначала одного до конца. Потом обсудим остальных.

Из мастерской показался Виктор.

— Сделаю. Если хозяйка согласна на цену, можно к четырём.

Я записал сумму, позвонил Тамаре Григорьевне и дал ей поговорить с Зинаидой Павловной. Две женщины договорились удивительно быстро. Меня, как выяснилось, они обе считали лишним звеном, которое можно использовать для тяжёлой работы.

До четырёх оставалось несколько часов.

Мы сходили за нашими коробками.

Телевизоры и магнитофоны я пока трогать не стал. Разложил на полу кассеты, провода, мелкие пакеты. В одном лежали антенные переходники. Их было много. Почему-то именно это показалось знакомым.

Гена рассказывал, за сколько «такое вообще продают», а я слушал вполуха.

— Сазонов сказал, нас на эти штуки только что не ограбили.

— Нас или мы?

— Он так уверенно говорил, я не уточнил.

На дне коробки лежала фотография видеомагнитофона из рекламного буклета. Я поднял её.

Видеосалоны. Небольшие комнаты с рядами стульев, шумные кассеты, переписанные фильмы. Многие брали технику не домой, а под показ. Им нужны были вещи, на которые обычный покупатель не смотрел.

С переходниками мы в первой жизни опоздали. Помнил отчётливо: зимой я отдал остаток почти за бесценок, а через неделю встретил мужика, который сказал: «Так чего ты раньше не пришёл?»

Это было позже.

Сейчас пакет ещё лежал у меня в руке.

— Гена, кто у вас фильмы показывает?

— Во дворе?

— Во всём районе.

Он оживился.

— В общаге, в подвале у Пашки, на Дворе Пролетарки один. А тебе зачем?

— Завтра съездим.

— Они видяшку возьмут?

— Возможно. Но сначала покажем вот это.

Гена посмотрел на невзрачный переходник.

— С таким в люди?

— С рабочим. Витя проверит.

— Опять заплатим?

— Да.

— Так где же заработок?

— Узнаем завтра.

Ему ответ не понравился. Мне тоже хотелось заработать немедленно, желательно без расходов, но я уже видел, куда ведёт этот приятный маршрут.

В половине четвёртого мы вернулись в мастерскую. Виктор включил телевизор. На экране появилась обычная картинка.

Я смотрел на неё с восторгом человека, который сам ничего не починил, зато наконец перестал обманывать клиента.

— Покажете хозяйке при вас, — сказал Виктор. — Если что-то не понравится, звоните сюда. Крутить внутри не надо.

— А снаружи?

— Ручки для этого и есть.

Гена засмеялся.

Телевизор мы доставили к четырём. Тамара Григорьевна проверила все каналы, звук, ручки, даже попросила нас отойти от экрана, чтобы убедиться, что без нашего присутствия он тоже работает.

Потом достала деньги.

Я держал их в ладони и испытывал давно забытое чувство. За день мы сделали одну полезную вещь. У неё был ясный конец, и человек действительно платил за результат.

Прибыль после мастерской и доставки оказалась маленькой. Однако она существовала.

Гена получил свои деньги сразу. Я попросил его расписаться в тетрадке.

— Ты теперь мне не веришь?

— Я хочу через неделю помнить, за что заплатил.

— Я тебе скажу.

— Ты скажешь, что мало.

Он подумал и расписался. Тамара Григорьевна проводила нас до двери.

— Валентине привет. Скажи, что фильм всё-таки у себя посмотрю. Но на пирог как-нибудь зайду.

— Скажу.

— И ты приходи, Михаил. Только без телевизора. Сам по себе тоже годишься.

На улице Гена толкнул меня плечом.

— Вот видишь? Специалисты.

— Доставщики.

— Не унижай профессию.

Я вернулся домой с пакетом в руке. Купил маме её любимые вафли — маленькую пачку, без широкого жеста на последние деньги. Остальное положил возле хлебницы.

— Что это? — спросила она.

— За продукты. Я тут тоже ем.

— Внезапно вспомнил?

— Сегодня особенно.

Она открыла пачку и поставила чайник.

— Ну что, устроился?

— Пока пробую.

— И кем теперь?

Я хотел сказать «организатором услуг», но вовремя передумал.

— Предприниматель, мам.

Отец поднял глаза от часов.

— Сколько предпринял?

Я показал, сколько осталось лично мне.

— Для первого дня нормально, — сказал он. — Завтра мусор опять появится, не забывай.

Мы пили чай. За окном какой-то мальчишка гонял мяч, и каждый удар заставлял Гену в моей памяти кричать: «Пас!» Я поймал себя на том, что считаю будущие сделки, и положил ручку. Мама рассказывала про школу. Отец спорил, что настенные часы у директора вообще пора выбросить. Я слушал. Никаких денег это не приносило. Потом мамин телефон зазвонил. Звонила Зинаида Павловна. Номер я оставил в мастерской.

— Телевизор работает? — спросила она.

— Работает.

— Хозяйка уже сказала. Приходите завтра после десяти со своей мелочью. Витя посмотрит. И не обещайте покупателям, что переходник заодно чинит всю жизнь.

— Постараюсь.

— Не старайтесь. Просто не обещайте.

Я повесил трубку.

На столе остывал чай. В другой комнате стояли коробки, которые с утра казались наказанием.

Сейчас мне очень хотелось узнать, что именно ещё лежит на их дне.

Глава 3

В воскресенье я проснулся до того, как мама успела пригрозить мусорным ведром. Это было первое настоящее преимущество знания будущего: можно опередить домашнее задание.

Я сделал зарядку.

Сначала три наклона. Потом ещё десять, потому что никто внутри не возражал. Упал на пол, отжался, остановился на двадцати и полежал, глядя под диван.

Там была пыль.

Молодость возвращала силу, но не делала человека разумнее в выборе места для физкультуры.

Мама вошла на шум.

— Ты что потерял?

— Форму восстанавливаю.

— Под диваном?

— Пока на полу.

Она покачала головой и принесла мокрую тряпку.

— Раз уж лежишь.

К десяти мы с Геной добрались до «Лада». Я нёс пакет переходников, он — два шнура и небольшую сумку с кассетами. Издали мы выглядели как люди, которые нашли всё это в одном шкафу и теперь собираются разбогатеть. Это было почти правдой. Виктор проверил первые штуки, выбрал две, потом взял остальные.

— Нормальные. Только вот эти не подходят к тем приборам, о которых вы говорили.

Он отложил несколько переходников.

— Сколько стоит проверка? — спросил я.

Он назвал сумму. Гена застонал негромко.

— Вчера платили, сегодня платим…

— Завтра будете бесплатно, — сказал Виктор. — Если сегодня не заработаете.

Елена сидела за столом у окна. Услышала, посмотрела на меня и тут же вернулась к бумагам. Я заметил, что без карандаша за ухом она кажется моложе. Потом одёрнул себя: мне снова двадцать шесть, а за ухом карандаш — вполне привлекательная вещь.

— Где будете показывать? — спросил Виктор.

— У Пашки на первом этаже.

— У него какой телевизор?

Гена назвал, Виктор кивнул и сунул в мой пакет один проверенный шнур.

— Этот возьмите для показа. Обратно принесёте.

— А если понадобится продать?

— Тогда сперва позвоните. Чужие вещи без спроса удобнее не продавать.

Он сказал это сухо, без улыбки. Я посмотрел на Гену. Тот с большим достоинством сделал вид, что замечание касалось только меня.

Пашка держал маленькую комнату для видеопоказов в пристройке к общежитию. Он встретил нас на крыльце, переставляя стул.

— Магнитофон не берём, — сказал сразу. — Денег нет.

— Мы не с магнитофоном.

Он посмотрел на пакет.

— С кассетами тоже не надо.

— С подключением.

Пашка взял переходник, повертел.

— У меня всё подключено.

Гена заглянул ему за спину.

— А второй телевизор?

— Не работает.

— Он сам или не показывает с видяшки?

— С видяшки.

Я улыбнулся. Вот она, фраза. В первый раз мы услышали её слишком поздно. Продали эти же штуки вместе с ненужными проводами человеку с рынка. Он потом приходил к нам за второй коробкой, а мы удивлялись: какой дурак мог столько мелочи покупать? Дурак вполне обеспечил себе заработок.

— Давайте посмотрим, — сказал я.

В комнате стояли два ряда разных стульев. Один телевизор занимал тумбу, второй был выключен у стены. Возле него лежал шнур, который Пашка несколько раз пытался соединить с неподходящим гнездом. Техническое превосходство заключалось в том, что я не стал продолжать его попытки. Достал вещь, которую выбрал Виктор. Соединили. Включили. На втором экране появилась картинка. Пашка некоторое время молчал.

— И всё?

— Для этого — всё.

— А мне сказали, телевизор другой нужен.

— Может, человек телевизоры продавал.

Гена сел в последний ряд.

— Сюда ещё два стула поместятся.

— Знаю, — сказал Пашка.

Его голос изменился. Он уже смотрел на комнату так, будто она выросла. Я назвал цену. Пашка привычно начал торговаться. Я уступил немного, но сразу попросил оплату. Он хотел отдать половину после вечернего показа. Пришлось предложить: сейчас оставляем один переходник, а второй, запасной, привезём, когда решит. Пашка нахмурился.

— У вас же пакет.

— А у вас тумбочка с кассой.

Гена отвернулся к стене. Пашка достал деньги. Я протянул ему короткую запись, какие именно вещи получил. Он расписался, проверил ещё раз и перестал торговаться.

— У Колесникова такое же, — сказал вдруг. — Только он два монитора хочет. У него один большой экран, другой маленький.

— Где Колесников?

— Сейчас у тестя. Мать у него там сегодня…

Гена уже стоял.

— Адрес знаем. Пошли.

Мы вышли, и я остановился на крыльце.

Солнце припекало плечи. В ладони лежали деньги, заработанные именно на том, что я помнил из другой жизни. Хотелось сказать что-нибудь торжественное.

— Теперь обедать можно? — спросил Гена.

Торжественность закончилась.

— После Колесникова.

— У него тесть. Долго будет.

— Откуда знаешь?

— Видел тестя.

Колесников жил в обычной двухкомнатной квартире. В кухне гремела посуда, в комнате люди собирались за столом. Мы попали в семейный праздник.

Жена хозяина посмотрела на наш пакет с таким выражением, что я сразу понял: коммерческое предложение сделано в неподходящий момент.

— Сергей, ты опять кого-то вызвал?

— Они знакомые.

— Все, кто приносит провода, у тебя знакомые.

Колесников увёл нас в маленькую комнату. Здесь тоже стояли два телевизора. Видеомагнитофон был исправен, но второй экран подключить он не мог.

— Мне для клуба, — объяснил он. — Пока дома проверяю. Человек обещал соединить, только всё некогда.

Я достал нужный переходник. Из кухни пришёл тесть. Невысокий, седой, в майке под расстёгнутой рубашкой. На лице — недоверие, выработанное задолго до появления кооператоров.

— Что продают?

— Переходники, — ответил зять.

— В магазине нету?

— Пап, я искал.

— Искал он. Где искал? На кухне под клеёнкой?

Гена сделал опасное движение губами. Я наступил ему на ногу.

— Покажем, потом решите, — сказал я.

Тесть придвинул стул. Мы подключили второй телевизор. Картинка появилась.

— Теперь звук, — потребовал он.

Сергей прибавил звук.

— Теперь выключи.

Выключили.

— Теперь включи.

Включили.

— Они там могут…

Он не закончил, но смысл был ясен: внутри маленькой пластмассовой штуки мог сидеть целый кооператив со скрытыми намерениями.

— Могут, — согласился я. — Поэтому проверьте сами.

Я отошёл от телевизора. Тесть занял моё место, повернул переходник, посмотрел на контакты. Сергей попытался что-то объяснить, но был немедленно отправлен за тарелками.

— Сколько?

Я назвал цену. Он посмотрел на переходник с новым интересом: теперь в нём, возможно, сидел ещё и ресторан.

— За такую маленькую штуку?

— Она маленькое соединяет с большим.

— Я тоже умею соединять.

— Тогда вы цену понимаете.

Гена кашлянул. Колесников принёс пустую тарелку, зачем-то поставил её на тумбу.

Тесть посмотрел на меня, потом уголки его рта дрогнули.

— Ты не дерзи.

— Не собирался.

— Именно собирался. Но культурно.

Он попросил скидку. Я предложил взять ещё несколько штук под конкретные приборы в клубе. Сергей сказал, что два таких комплекта действительно нужны. Тесть потребовал продемонстрировать каждый. Мы продемонстрировали. В кухне нетерпеливо стучали ложкой. Сергей заплатил. Мы записали, что передали, оставили телефон мастерской. Тесть забрал бумажку раньше него.

— Возвращать будете, если не работает?

— Если эта вещь не работает при правильном подключении — да.

— А весь телевизор?

— Это уже отдельный разговор.

Он впервые улыбнулся открыто.

— Ну хоть за слова отвечаешь.

Жена Сергея появилась в дверях.

— Вы закончили? Тогда садитесь, пока ещё тёплое.

Гена посмотрел на меня с видом человека, который всю поездку предвидел правильное окончание.

На столе были варёная картошка, рыба, салат с огурцом. Тесть наливал по маленькой и уже рассказывал соседу, как проверял подозрительных торговцев.

— Я их сразу раскусил. Говорю: сначала покажите.

Мы с Геной сидели на краю. Я ел так, будто пропустил не завтрак, а несколько лет нормального аппетита. Сергей предложил выпить.

— Не буду, — сказал я.

— За именинницу?

— За именинницу поздравлю. Нам ещё по делу.

Гена вздохнул, но тоже отказался. Зато съел вторую порцию.

Когда мы собирались уходить, тесть задержал меня возле двери.

— У знакомого в садовом домике телевизор есть. Маленький ему нужен. Не тяжёлый. Вы такое продаёте?

Я вспомнил тот, который Гена принёс утром.

— Есть один. Сначала проверим.

— Проверять умеете?

— Мастер умеет.

Он удовлетворённо кивнул.

— Значит, завтра. Я ему позвоню.

Мы вышли на улицу. Гена расправил плечи.

— Вот это клиент. Сначала допрос, потом кормёжка.

— Там были хорошие условия.

— Где?

— На кухне.

Он рассмеялся, и я вдруг ясно вспомнил его такой смех после аварии. Редкий, осторожный, будто смех тоже может сделать больно. Я отвёл глаза.

— На грузовик всё ещё копишь?

— Ты что, забыл?

— Нет. Просто спрашиваю.

— Свой будет — сам себе хозяин. Того отвёз, этого привёз. Сейчас всё через знакомых, половина заработка чужим.

— Накопим.

Он посмотрел на меня.

— Сегодня можно поверить.

До мастерской мы дошли пешком. Вернули шнур. Рассказали Виктору, какие подключения сделали. Он потребовал принести тот небольшой телевизор на проверку и спросил, не давали ли мы гарантию на все несовместимые приборы города.

Я ответил, что пока ограничились одним домом.

Виктор не сразу понял, шучу ли я.

Зинаида Павловна смотрела на наши записи.

— С людьми договаривались?

— Да.

— Деньги получили?

Я достал то, что причиталось мастерской за проверку, отдельно от остального.

— Получили.

Она пересчитала.

— И принесли.

— Мы же так договорились.

— Тут многие так договариваются. Приходите завтра, обсудим.

Елена пододвинула мне тетрадь, в которой записала оплату.

Гена повернулся к двери с видом мученика, которого ограбили по справедливости.

— У вас всё как-то сразу считается.

— Так удобнее, — сказала Елена. — Потом остаётся время домой уйти.

— У вас тоже картошка? — спросил я.

Она удивилась.

— Дочь.

Я почувствовал себя идиотом.

— Я про домашние дела.

— Я тоже.

Она улыбнулась наконец — коротко, одним уголком рта. Этого хватило, чтобы я забыл, сколько переходников лежит в пакете. Гена забрал меня под локоть.

— Пойдём считать дома, пока ты ещё цифры помнишь.

Дома мы разложили деньги на столе. Отдельно — на долг. Отдельно — то, что ещё понадобилось бы вложить в проверки и поездки. И небольшую сумму себе. Гена протянулся к общей кучке.

— Я только округлить.

— В какую сторону?

— В человеческую.

Пришлось каждому выдать своё сразу. Впервые за долгие годы я не чувствовал, что окончательно разбогатею после одной следующей сделки. Заработали сегодня. Этого пока было достаточно.

Гена ушёл, а я остался с переходником в руке.

Маленькая вещь. Тридцать пять лет назад я прошёл мимо покупателя, которому она требовалась. Потом обвинял время, цену, рынок, всякую ерунду.

Сейчас я пришёл раньше.

Вечером я вышел к реке.

Мама спросила, куда собрался. Я сказал: гулять.

— Один?

— Пока один.

— Нормальные люди в твоём возрасте так подчёркнуто не отвечают.

На берегу было много народа. Девушки в лёгких платьях, парни с магнитофоном, дети, которые без всякой финансовой модели знали, как сделать хороший вечер из воды и камней.

Я купил мороженое.

Не потому, что нужно было поощрить себя за выполненный план. Просто хотел.

Сел на скамью и смотрел на воду. На прежнем телефоне у меня хранились тысячи фотографий. Больше половины я никогда не открывал. Здесь у меня не было даже фотоаппарата, и хотелось запомнить всё.

Мимо прошла девушка. Я посмотрел, потом посмотрел ещё раз и чуть не уронил мороженое.

Молодое тело имело свои представления о значении выражения «второй шанс».

Когда я вернулся, мама уже убирала чай.

— Завтра опять по коробкам?

— С утра.

— Тогда Сочи заодно не забудь.

Я застыл.

— Что?

Она удивилась.

— У сестры отпуск осенью. Я тебе говорила, хочу съездить. Ты обещал узнать, как с билетами. Всё за своими делами.

Эту поездку я помнил. Точнее, помнил, как мама её всё время откладывала. Потом сестра заболела, потом выросли цены, потом уже стало поздно ехать им обеим.

— Узнаю, — сказал я.

— Когда?

— На неделе.

Она внимательно посмотрела на меня и кивнула.

Я пошёл к себе.

На столе лежала тетрадь. Сверху — список адресов, которые Гена вспомнил за день. Я дописал первым: «Маме билеты».

Ниже оставалось достаточно места для будущего.

Глава 4

— Рок слушаете? — спросил у меня человек возле рынка.

В руках у него была блестящая аудиокассета. Сам человек выглядел так, будто музыку использовал в основном для привлечения покупателей.

— Слушаю.

— Тогда вот. Отличная вещь.

Я взял кассету. Знакомая упаковка. Хорошая импортная лента, аккуратный корпус, плотная плёнка. В первой жизни за такими гонялись. Считали обороты, спорили, где подделка, и боялись давать любимую запись друзьям с магнитофоном, который жевал всё без предпочтения к музыкальному жанру. Продавец увидел, что я узнал вещь.

— Берите сейчас. Потом дороже будет.

Он сказал именно то, что я собирался сказать будущему покупателю.

Гена стоял рядом и жевал пирожок.

— Миш, нам на Сазонова надо.

— Нам надо зарабатывать.

— Так я про что.

Продавец назвался Николаем. У него был небольшой запас кассет, привезённых через знакомых. Большую коробку он хотел продать сразу. Я спросил цену и увидел в уме лица молодых покупателей: хорошая запись, музыка, новые времена. Во взрослой голове уже открывался магазин. Гена доел пирожок.

— Это чистая?

— Чистая.

— И столько стоит?

Николай терпеливо объяснил про качество ленты.

— На ней звук лучше.

Гена посмотрел на кассету.

— А песни когда появляются?

Продавец перестал улыбаться. Я купил четыре штуки на пробу. Уже этим был невероятно доволен: первая жизнь предлагала мне купить всю коробку, продать неизвестно кому и потом думать, что делать. Вторая требовала только небольшой суммы. Николай уверял, что весь рынок такую цену примет. На вопрос, почему тогда он сам не продаёт в розницу, ответил про недостаток времени. Мы попрощались. Гена посмотрел на пакет.

— Тебя что, вчерашний обед вдохновил?

— Это будут брать.

— Кто?

— Те, кто слушает музыку.

Он оглянулся на рынок. Музыку слушали почти все. Денег при этом никто не доставал. В мастерской Зинаида Павловна пригласила меня в маленький закуток, отделённый от приёмной шкафом. В закутке стояли стол, два стула и чайник. На шкафу лежали документы, которые всем видом показывали, что чайник здесь используется чаще.

— Про вчера, — сказала она.

Я сел.

— Вы хотите продавать через нас?

— Хочу находить покупателей, которым нужна проверенная техника. У нас есть остаток, его надо привести в порядок. У вас — место и мастер.

— Место занято. Мастер тоже.

— Я не предлагаю занять всё.

— И хорошо. Откуда вещи?

Я рассказал про Сазонова и показал, какие бумаги остались у нас после закупки. Она долго смотрела на сумму.

— Аркадий умеет улыбаться.

— Я заметил.

— Поздновато.

Я промолчал. Она сказала, что часть наших вещей может быть продана, если Виктор сочтёт их годными. Работа мастерской и её доля оплачиваются из каждой такой продажи. Приём денег и бумаги идут через «Лад», порядок с клиентами согласуем заранее. Произвольных обещаний от имени Виктора не будет. На этом разговор мог закончиться. Но мне очень хотелось показать, что я вырос.

— Потом можно расширить…

— Сначала закончите июль.

— Да.

— Вы точно меня услышали?

— Услышал.

Она поставила передо мной чистый лист.

— Тогда запишите, что привезёте завтра. Остальное покажет работа.

Мы договорились без долгого изучения собственной предприимчивости. Я вышел и встретил Елену возле шкафа с квитанциями.

— Берут вас? — спросила она.

— На испытание.

— Удобно. Если что, можно будет сказать, что испытание прошло успешно, просто испытуемый нет.

— Вы всегда так поддерживаете начинающих?

— Только тех, у кого будущее в четырёх блестящих коробочках.

Она кивнула на кассеты.

— Нравятся?

— Хорошие. У знакомого такие видела.

— Купите?

— Нет.

Я засмеялся.

— Почему?

— У меня обычный магнитофон. Он и обычной кассетой доволен.

— А качество…

— Миша, я просто не покупаю.

Она назвала меня по имени так естественно, что я несколько секунд обдумывал совсем другую часть разговора. Потом спросил:

— А дома кто-нибудь музыку слушает?

— Настя сказки слушает.

— Настя?

— Моя дочь. Ей пять.

Я кивнул на кассеты.

— Значит, для настоящего качества пока рано?

— Для настоящей зарплаты рано, — ответила Елена.

Я в двадцать шесть выглядел глупо не хуже, чем в шестьдесят один.

— Понял. Подождём зарплаты.

Она убрала квитанции.

— Вы лучше покупателей поищите. У них бывает своя.

Гена нашёл мне первых желающих в гаражном кооперативе. У его приятеля был переносной магнитофон и убеждение, что он понимает хороший звук.

Мы пришли с кассетой. Он долго смотрел упаковку, потом вынес аппарат на ящике.

— Сейчас проверим.

Вставил свою запись. Из динамика донеслось шипение. Потом музыка — громкая, жёсткая, немного плавающая по скорости. Он удовлетворённо кивнул.

— Хорошо же?

— А источник какой? — спросил я.

— У Лёхи переписал.

— Лёха?

— У Санька.

— А Санёк?

— Не знаю. Слушай, ты кассету продаёшь или родственников ищешь?

Я попытался объяснить, что хорошая лента не исправит запись, которую копировали много раз. Он слушал с уважением. Потом сказал:

— Так давай без ленты. Ты же объяснил, что лучше не станет.

Гена полез в карман за сигаретой, чтобы спрятать улыбку. Следующим был парень с танцевальной площадки. Ему действительно требовались кассеты. Много. Сердце у меня стукнуло быстрее.

— Сколько?

— Штук тридцать для начала.

— Могу организовать.

Он спросил цену. Потом посмотрел, не шучу ли.

— Мне записывать и продавать. Я за такие деньги вместе с музыкой не продам.

— А тем, кто хочет качество?

— Они ко мне за музыкой приходят.

Это уже был второй человек за день, который предпочитал не поддерживать мою хорошую идею. Вечером мы с Геной сидели на лавочке возле мастерской. У него в руках была газета с объявлениями, у меня — три кассеты. Одну всё-таки купил любитель техники. Забрал по цене, от которой продавец на рынке, вероятно, расстроился бы за мою коммерческую зрелость. Остальные никому не понадобились.

— Ничего, — сказал Гена. — Потом дороже будет.

Я посмотрел на него.

— Только не начинай.

— Это ты начал.

Он был прав. Я достал из кармана адрес Николая. Надо было позвонить и не брать коробку. Николай принял отказ плохо.

— Ты же сказал, люди есть.

— Люди есть. Покупателей по этой цене нет.

— Да ты предложи нормально.

— Предложил. Они нормально отказались.

Он попытался пристыдить меня отсутствием смелости. Я положил трубку раньше, чем успел начать защищать свои лучшие качества.

Возвращаясь к лавочке, встретил Елену. Она запирала дверь с той стороны здания, где был кабинет. В руках — сумка, из которой торчал рисунок.

— Продал будущее? — спросила она.

— Одну четверть.

— Тоже результат.

— Вы так говорите, будто знали.

— Я знала, что не куплю. За остальных отвечать не умею.

Мы пошли до остановки вместе. Гена остался разглядывать объявления и делал вид, что нас не видит.

— Вы давно тут? — спросил я.

— Второй год.

— А до этого?

— На предприятии. Теперь здесь.

Я начал спрашивать, удобнее ли в кооперативе, но она посмотрела на часы.

— Сейчас неудобно: автобус опять ушёл.

На остановке стояло человек десять. Женщина с сеткой рассматривала нас с интересом, который нельзя было скрыть никаким расписанием.

— Если хотите, я донесу сумку, — предложил я.

— Она лёгкая.

— Всё равно.

— Миша, это моя сумка. Я до сих пор справлялась.

Я кивнул. В прошлой жизни знакомые женщины довольно часто говорили мне, что справляются. Обычно я воспринимал это как разрешение заняться другими делами. Сейчас почему-то оставаться рядом всё равно хотелось.

— Подожду автобус, — сказал я.

— Вам куда?

— Пока сюда.

Елена улыбнулась.

— Тогда постойте. Только будущее не предлагайте, у меня ещё сегодняшний вечер не распланирован.

Я спросил про рисунок. Оказалось, Настя изображала кошку для бабушки. Кошка на бумаге имела семь лап. Я сказал, что это удобно, когда надо быстрее прийти на обед. Елена посмотрела на рисунок и тихо засмеялась. Вот это был первый разговор с ней, в котором мне удалось ничего не продать. Автобус пришёл через десять минут. Она вошла, помахала рукой через стекло. Я остался у остановки, пока он не уехал. Потом вернулся за Геной.

— Всё? — спросил он.

— Что всё?

— Будущее уже устроил?

— Пойдём.

Он сунул мне газету.

— Я тут другое нашёл. У знакомого ребята склад разбирают, остатки от кооператива. Не государственный, свой. Телевизоров нет. Мелочь какая-то. Может, у тебя память ещё что-нибудь узнает.

— Какая мелочь?

— Ремни, шнуры, всякое. Коробки с полосками. Я толком не видел.

Я остановился.

— С зелёными?

Гена поднял голову.

— Вроде да. А ты откуда?

Я посмотрел на три кассеты в своей руке.

Проваленная попытка не помешала памяти вытащить другое воспоминание: мороз, картон под мышкой и продавец, который говорил, что вчера таких коробок ещё было полно.

— Надо посмотреть, — сказал я.

— Опять?

— Посмотреть, Гена. Пока только посмотреть.

Он вздохнул.

— Вот это мне уже нравится.

Домой я принёс одну кассету. Мама удивилась подарку.

— А записано что?

— Пока ничего.

— Это ты так молчать предлагаешь?

Я объяснил, что на неё можно записать хорошую музыку.

— На старую тоже можно.

— Можно.

— Тогда зачем?

Это был шестой отказ за день, хотя кассету я уже не продавал. Положил её на полку.

— Пусть будет. Для чего-нибудь хорошего.

Мама посмотрела на меня и смягчилась.

— Присядь лучше. Есть будешь?

Я сел за стол. На календаре оставалось меньше времени до первого долга. Четыре хорошие кассеты не решили его. На месте будущего прибыльного магазина пока стояла полка в моей комнате. Зато на ней больше не собиралось появиться сорок таких кассет. После ужина я позвонил по адресу, который нашёл для маминой поездки. Уточнил, когда лучше узнавать про билеты, записал номер справочной. Мама заглянула в комнату.

— На неделе — это сегодня?

— Начал.

— Ну надо же.

Она ушла, а я ещё немного посидел возле телефона.

Мы с Геной назначили поездку на утро. Как водится, ни один из нас не уточнил, куда конкретно нужно ехать.