Kitobni o'qish: «Назад в 1991. Второй раз не облажаюсь»

Глава 1

— Миша, ты до обеда собираешься спать? Мусор сам себя не вынесет!

Мама. Я открыл глаза и боялся повернуть голову. Если повернусь, голос исчезнет. Останется будильник, серая стена съёмной квартиры и поясница, с которой каждое утро приходилось договариваться отдельно.

— Михаил! Я с кем разговариваю?

В стену за моей головой ударили чем-то твёрдым. Трубой пылесоса, кажется. В этом месте мама всегда цепляла обои, а потом говорила, что их ободрал я.

Обои были на месте. Коричневые ромбики, в каждом — маленькое золотое солнышко. У стены стоял шкаф, на котором я когда-то процарапал «М+Л». Люба впоследствии вышла за другого. Шкаф пережил наши чувства значительно успешнее.

Я сел.

Спина молчала.

Сел ещё раз, уже намеренно: лёг, поднялся, повернулся вправо. Ничего. Ни прострела, ни хруста, ни привычного ощущения, будто ночью кто-то заменил позвоночник плохо смазанной велосипедной цепью.

На мне были синие трусы. Колени — собственные, только без тех некрасивых складок, к которым я давно привык. Руки крепкие, пальцы без припухлостей.

Я потянулся к тумбочке за телефоном.

Телефона не было.

Лежали наручные часы, расчёска и половина газетного листа. Сверху — ключи на кольце с пластмассовым футбольным мячом. Этот мяч я помнил. В девяносто третьем он треснул, и я выбросил его возле вокзала.

Тогда мне было двадцать восемь.

Последнее, что я помнил, относилось совсем к другому возрасту. После работы я поел, открыл на телефоне фотографии каких-то приморских гостиниц, решил, что ехать сейчас дорого, и уснул прямо поверх покрывала. Шестьдесят один год, умеренно полезный сотрудник, два шкафчика одежды и чайник, который приходилось выключать рукой. Никаких ярких вспышек. Даже сердцем прихватить не успело.

Теперь на стене висел календарь с речным вокзалом.

Я встал так быстро, что ударился бедром о стол. Боль оказалась великолепная: короткая, молодая, без последствий на три дня.

На календаре оставалось: «13 июля. Суббота».

Внизу — 1991.

— Господи, — сказал я.

— Он мусор тоже не вынесет, — отозвалась мама из коридора.

Я вышел к ней. Она была в зелёном халате. Пятьдесят один год, каштановые волосы с первой сединой у висков, очки на цепочке. В руках — совок, на лице — вполне заслуженное недовольство. Я видел её такой последний раз не вчера. Не год назад. Не десять. Мама посмотрела на меня, и выражение её лица изменилось.

— Ты чего?

Я обнял её. Осторожно сначала, будто можно сломать. Потом прижал к себе и закрыл глаза. Пахло стиральным порошком, кремом для рук и нашей кухней. Этот запах никакая память не могла вернуть целиком. Она всё время подсовывала отдельные картинки: мама у окна, мама с сумкой, мама в больнице. А сейчас я уткнулся в её волосы и впервые за много лет не мог придумать, что сказать.

— Мишенька?

Она коснулась моей спины.

— Что случилось?

— Ничего, мам.

— С Генкой поругался?

— Нет.

— Деньги нужны?

Я засмеялся ей в плечо. Смех вышел такой, что она встревожилась ещё сильнее.

— Нет, мам. Просто…

Я отпустил её. Простых объяснений для случившегося не было. Сложные объяснения она слушала хуже, особенно когда на полу лежал мусор.

— Хорошо выглядишь.

— Так ты глаза открыл недавно. Погоди до вечера.

Из кухни вышел отец с отвёрткой в руке.

— Что за концерт?

Павел Корнеев, пятьдесят два года, грудь колесом, небольшое брюшко и вечное убеждение, что исправный предмет не должен издавать никаких звуков. Он снова разбирал настольные часы. Эти часы у нас то отставали, то убегали. Отец считал это личным вызовом. Я обнял и его. Он застыл, отодвинув руку с отвёрткой.

— Валя, — сказал он поверх моего плеча, — проверяй, что пропало.

— Пап.

— Что, пап? Ты меня последний раз так обнимал, когда на мотоцикл просил.

Живой. Тёплый. С коротко остриженной шеей. Я помнил его с палочкой, потом без зубов, потом уже на фотографии, где он навсегда остался сердитым. На фотографии можно было сколько угодно обещать, что теперь станешь внимательнее. Она не спорила. Отец спорил сразу.

— Ладно, хватит, — сказал он. — Раздавишь. Лучше ведро возьми.

Я вынес мусор.

Так началась моя вторая жизнь.

На лестнице я едва не поскользнулся, потому что решил перепрыгнуть последние две ступеньки. В двадцать шесть лет организм считает такие предложения нормальными. В шестьдесят один разум успевает составить завещание ещё во время прыжка.

Я приземлился благополучно.

Двор встретил меня тёплым воздухом, запахом тополиных листьев и звоном ложки о стакан. На лавочке сидел сосед с первого этажа, дядя Боря. В новой жизни он ещё не пил из горлышка, а аккуратно размешивал чай.

— Доброе утро, спортсмен.

— Доброе.

— На работу не надо?

Я остановился у мусорных баков.

Вот это был отличный вопрос.

В июле девяносто первого я работал в снабжении автотранспортного предприятия. Или уже ушёл? После армии устроился через отца, ездил за деталями, ругался со складами. Потом надоело получать меньше, чем хотелось, и мы с Геной…

С Геной.

Я опустил ведро.

Память возвращалась не стройным списком. Она была больше похожа на кладовку, где знакомые вещи лежат под чужими. Открываешь дверцу — получаешь по голове чемоданом.

Мы с Геной покупали какую-то технику.

Дёшево.

Очень дёшево.

В этом возрасте слово «дёшево» заменяло нам и осмотр, и здравый смысл.

Я вернулся в квартиру и первым делом проверил карманы брюк. В них обнаружились двадцать семь рублей, смятая квитанция, две монеты и адрес, написанный на пачке от сигарет. В ящике стола — паспорт.

С фотографии смотрел парень, который ещё не понимал, насколько легко потратить жизнь на подготовку к жизни.

Михаил Павлович Корнеев. Пятое февраля тысяча девятьсот шестьдесят пятого года.

Тверь в паспорте ещё называлась Калинином. Город переименовали, мой документ не поспел. Я провёл большим пальцем по бумаге и усмехнулся: мало того что молодость вернулась, так ещё и паспорт менять не пришлось.

Мама поставила на стол тарелку.

— Ешь. Пока опять куда-нибудь не убежал.

В тарелке была яичница. Два яйца, помидор, кусок хлеба. В своей прежней квартире я мог заказать еду из пяти ресторанов. Здесь сел перед этой тарелкой и едва не расплакался во второй раз. Потом попробовал хлеб.

— Ты чего смотришь?

— Вкусно.

— Хлеб как хлеб.

— Всё равно.

Она присела напротив.

— Миша, я тебя спрашивать не буду. Когда захочешь — скажешь. Только не давай нам с отцом узнавать от чужих людей.

Я перестал жевать.

— Что узнавать?

— Ты сам лучше знаешь.

Молодость, как оказалось, вернулась вместе с чужими подозрениями, которые молодой я заслужил самостоятельно.

Я оглядел кухню. Банки у стены, клетчатая клеёнка, радио на подоконнике. На стекле шкафа ещё держалась переводная картинка: зайчик с морковкой. Я смотрел на неё и постепенно начинал верить.

Можно купить доллары. Можно подождать с государственными сбережениями. Можно заранее понимать, что станет дорогим, чего не будет, за что люди готовы платить. Интернет, компьютеры, недвижимость…

Я остановился на слове «интернет».

В кармане двадцать семь рублей. Даже будущий миллиардер сначала должен как-то оплатить поездку на автобусе.

Зато я помнил людей. Склады. Разговоры. Места, куда мы приходили на полгода позже, чем следовало. Я помнил, как на морозе бегал за простым расходником, который летом никому не был нужен. Помнил московского кооператора, у которого потом покупал половину ассортимента. И помнил Гену — живого, здорового, ещё без той хромоты.

По крайней мере, с ним можно было начать раньше.

— Ты работу-то искать будешь? — спросила мама.

Вот и ответ на первый утренний вопрос. Я уже уволился.

— Буду.

— А с этим своим предприятием?

— Разберусь.

— Ты в прошлый раз так говорил.

— В прошлый?

Она посмотрела на меня поверх очков.

— Вчера, Миша.

В прихожей раздался звонок. Два коротких и один долгий. Гена. Я поднялся, уронил ложку, поймал её на лету и удивился собственным рукам. Мама удивилась другому.

— Вот с утра нормально проснуться не можешь, а как Рыжий пришёл — сразу полетел.

В дверь вошёл Геннадий Рыжов. Красивый рыжеватый парень с широкой улыбкой, которая позволяла ему одалживать деньги даже у людей, пришедших за своими деньгами.

Под мышкой у него был небольшой телевизор.

— Привет, Валентина Сергеевна. А Мишка встал? О, встал. Слушай, хорошая новость.

Я взял его за плечи. Он моргнул.

— Ты чего?

— Рад тебя видеть.

— Мы вчера виделись.

— Всё равно.

Гена посмотрел на маму. Мама пожала плечами.

— Он сегодня всех обнимает. Телевизор проверь.

Мы прошли в мою комнату. Гена поставил телевизор на стол и вытер лоб.

— Там ещё четыре коробки внизу. Я один не потащу.

— Какие коробки?

— Наши. Какие ещё? Сазонов велел освободить место. Сказал, раз товар приняли, хватит хранить у него.

Имя толкнуло память. Аркадий Сазонов. Белая рубашка с закатанными рукавами. Медный голос — приятный, пока он не произносил твою фамилию. Потом собственный магазин, потом мы окончательно разошлись. Но сейчас…

— Гена, сколько мы ему должны?

Улыбка ушла с его лица.

— Ты серьёзно?

— Серьёзно.

Он достал бумагу. На ней стояли две наши подписи и сумма: две тысячи четыреста рублей. Срок — тридцать первое июля. Я взял расписку. Последний рабочий день этого месяца. В молодой жизни даже долги любили красивую дату.

— А сколько заплатили?

— Тысячу ты, тысячу триста я. Остальное до конца месяца. Миш, ты вчера головой ударился?

— Возможно.

— Сильно?

— Последствия пока изучаю.

Я посмотрел на телевизор. Потом на Гену.

— Что у нас есть?

— Телевизоры, магнитофоны, видеомагнитофон. Второй не совсем. Кассеты, шнуры, переходники. Ты же видел.

— Видел. Теперь хочу увидеть внимательнее.

— С чего бы?

На этот вопрос имелся ответ длиной в тридцать пять лет. Я выбрал короткий.

— Потому что до конца месяца восемнадцать дней.

Гена облокотился на шкаф. Он умел делать вид, что время работает на него. Даже когда время уже собирало вещи.

— Всё нормально. Сазонов говорит, на одну видяшку покупатель найдётся — и половину отобьём.

— Она работает?

— Он говорил, что работала.

— Когда?

— Ну…

Гена посмотрел на телевизор. В этой паузе поместились наши будущие проблемы. Я вскрыл заднюю дверцу небольшого шкафчика, достал старую сумку и сунул туда паспорт. На дне лежала пачка фотографий. Взял верхнюю: мы с Геной на речном берегу, мокрые, довольные. Он показывал в камеру два пальца. Я держал бутылку лимонада. Гена заглянул через плечо.

— Отлично тогда посидели.

— Да.

— Ещё посидим. Только товар скинем.

Я повернул фотографию лицом вниз. Ещё посидим. Так мы говорили всю молодость. Потом у одного случалась работа, у другого ремонт, у третьего похороны. Продавали, покупали, торопились. Время на хорошую жизнь собирались выделить, когда станет легче. Легче так и не стало.

— Скинем, — сказал я. — Но сперва посмотрим, что именно.

Из коридора донёсся звон стекла. Мама пыталась поставить на верхнюю полку две банки сразу. Я успел поймать одну прежде, чем она долетела до пола. Вторая осталась у неё в руках. Мы посмотрели друг на друга.

— Реакция хорошая, — сказала она. — Значит, картошку почистишь быстро.

Гена прыснул.

— Валентина Сергеевна, мы тут бизнес собираемся делать.

— После картошки.

Через десять минут мы сидели на кухне с ножами.

Гена чистил толстым слоем. Я отобрал у него самую крупную картофелину.

— Ты так товар у Сазонова выбирал?

— Миш, я пришёл с хорошей новостью.

— И какая она?

— Нам клиент нужен? Я нашёл.

Нож в моей руке остановился.

— Что за клиент?

— У тёти с нашего двора телевизор сломался. Ты же сказал, что всё устроишь. Я ей пообещал.

— Когда я сказал?

— Вчера. У тебя память вообще…

— Что именно пообещал?

— Что сегодня придём и посмотрим. Она заплатит. Только быстро надо: вечером фильм.

Я положил нож.

Вчерашний Михаил снова оказался предприимчивее меня. Он успел уволиться, купить сомнительный товар и назначить ремонт, о котором не знал ровным счётом ничего.

За окном был июль девяносто первого. Мама ставила на плиту кастрюлю. Гена уже улыбался, уверенный, что всё уладилось.

Я снова был молод. Я знал будущее.

И я совершенно не умел чинить телевизоры.

Глава 2

К Тамаре Григорьевне мы пришли в одиннадцать. Она открыла дверь ещё до звонка.

— Наконец-то. Я уж думала, опять только обещания.

— Мы же на утро договаривались, — сказал Гена.

— Утро начинается раньше одиннадцати.

— У нас рабочее.

Она пропустила нас и заперла дверь. Щёлкнула ключом два раза. Я невольно оглянулся. В двадцать шесть человеку ещё кажется, что запертая дверь нужна только для защиты от тех, кто снаружи.

В квартире стоял запах жареного лука. На столе лежала программа передач, аккуратно придавленная очками. На телевизоре — кружевная салфетка и фарфоровая лошадь.

— Вот, — сказала хозяйка. — Вчера работал. Сегодня полоска. Я его выключила сразу.

Хорошее начало. По крайней мере, никто не бил телевизор половником и не поливал водой.

— Можно посмотреть?

— А зачем я вас звала?

Я включил прибор. На экране появилась яркая узкая полоса. Из динамика заговорил бодрый голос. Потом голос затих вместе с изображением: я быстро выключил.

Гена посмотрел на меня с уважением. Уверенное движение выключателем уже успело создать мне профессиональную репутацию.

— Ну? — спросила Тамара Григорьевна.

Я присел перед телевизором. В молодости я пару раз менял предохранители. Один раз удачно. Вторая попытка закончилась визитом человека, который умел менять их без последующего дыма. В зрелом возрасте я нанимал мастеров. Накопленное знание будущего не включало схемы телевизоров. Я протянул руку к задней крышке и остановился.

— Снять надо, — подсказал Гена.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что у нас нет мастера.

Тамара Григорьевна поставила ладони на пояс.

— А вы кто?

— Мы организуем ремонт.

— Рыжов сказал: «Специалисты».

Гена очень заинтересовался фарфоровой лошадью.

— Он имел в виду, что найдём специалиста, — сказал я.

— А я имела в виду, что хочу сегодня смотреть телевизор.

Она произнесла это без крика. Именно так в торговле обычно говорят люди, которые позже вспоминают каждое твоё слово. Я поднялся.

— Тамара Григорьевна, я не стану изображать мастера. Сейчас договорюсь с человеком, который действительно умеет. Скажет цену — сообщу вам. Согласитесь, привезём. Не согласитесь — телевизор останется здесь.

— А если унесёте и пропадёте?

— Гена живёт в соседнем доме.

— Он и должен был служить гарантией?

Впервые за утро Гена утратил обаяние полностью.

— Да я же…

— Геннадий, твоя мать мне лучше тебя гарантирует. Только я не хочу ходить к ней из-за собственного телевизора.

Правильно. У людей была удивительная способность разрушать выгодную сделку разумными замечаниями. Мы записали адрес и телефон. Я попросил час. Тамара Григорьевна дала сорок минут и велела не курить на лестнице. На улице Гена догнал меня.

— Ты чего сразу сказал, что не умеешь?

— А когда надо было? После пожара?

— Можно было хоть крышку снять.

— Чтобы она поняла, что мы умеем снимать крышки?

Он шёл рядом и молчал. Я тоже был недоволен. Себе хотелось казаться человеком, который проснулся и уже знает, что делать. Пока я знал в основном, чего делать не следует.

— Мастерская есть, — сказал Гена наконец. — Вон там, за гастрономом. «Лад». Мне магнитофон делали.

— Хорошо делали?

— Он потом работал.

— Сколько?

— До того, как я его продал.

Это было уже больше, чем мог предложить я. Мастерская располагалась на первом этаже длинного кирпичного здания. Вывеска с облупленным краем висела немного криво. В витрине стояли радиоприёмник, разобранный магнитофон и банка с надписью «Не бросать мусор». На входной двери мелом было написано: «Открыто». Мы вошли. Женщина за прилавком разговаривала по телефону.

— Николай Иванович, у меня помещение, а не испытательный полигон. Нет, оставить до осени нельзя. Да, ваш холодильник никому не мешает, кроме всех остальных.

Она посмотрела на нас и прикрыла трубку ладонью.

— По делу?

— По делу.

— Тогда стойте. Николай Иванович, я жду вас в понедельник. Если будете избегать встречи, холодильник очень соскучится.

Она повесила трубку.

— Зинаида Павловна. Что у вас?

Я объяснил про полоску, Тамару Григорьевну и фильм.

— Фильм лечить не можем, — сказала Зинаида Павловна. — Телевизор посмотрим. Витя!

Из задней комнаты вышел худой парень в серой рубашке. На кармане — следы припоя. Он посмотрел на Гену, потом на меня.

— Принесли?

— Пока нет.

— Тогда чего смотреть?

Я повторил описание. Виктор слушал без интереса до слов о том, что мы сразу выключили прибор.

— Правильно сделали.

Гена чуть выпрямился, готовый разделить со мной профессиональную славу.

— Сегодня получится? — спросил я.

— После осмотра скажу.

— Примерно?

— Примерно — после осмотра.

Зинаида Павловна облокотилась на прилавок.

— Молодой человек, он не из вредности. Я тоже без холодильника не скажу, пролезет ли он в дверь.

— Мне клиенту надо ответить.

— Так и ответьте.

Я выдохнул. Молодой человек. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы не обидеться. Внутри я был старше Зинаиды Павловны. Снаружи выглядел как очередной парень, который пообещал всё вчера, а теперь хочет, чтобы другие поднажали. Очень узнаваемый парень, если честно.

— Давайте так. Мы привозим, вы осматриваете. До того, как начинаете, звоним хозяйке и согласовываем цену. Оплату вашей работы не подвешиваем на её настроении.

Зинаида Павловна посмотрела внимательнее.

— У вас откуда телевизор?

— У Тамары Григорьевны с соседней улицы. Она дома, можете позвонить.

— Фамилия?

Я показал бумажку.

— Хорошо. С ней отдельно договоримся. За доставку сами говорите. Мы чужие обещания не оплачиваем.

Из боковой двери вышла женщина с тетрадью. Светлая блузка, тёмная юбка, волосы убраны, карандаш за ухом. Она положила перед Зинаидой Павловной две квитанции.

— Эту сегодня забирают. За вторую позвоню после обеда.

— Елена, тут молодые люди ремонт устраивают.

— Уже устроили или пока обсуждают?

— Пока мы страдаем от обсуждения.

Я невольно улыбнулся. Елена улыбку заметила, но поддерживать не стала.

— Кто получает деньги за доставку?

— Я, — сказал Гена.

— Сколько?

Он посмотрел на меня.

— Согласуем с хозяйкой, — ответил я.

— Тогда согласуйте до того, как повезёте. Люди очень удивляются, когда бесплатное поднятие превращается в платное опускание.

Она снова исчезла за дверью. Я проводил её взглядом. Гена кашлянул.

— Телевизор, Миша.

— Помню.

— Ты сейчас про ремонт выглядел увереннее.

Мы вернулись к Тамаре Григорьевне через тридцать семь минут. Я успел позвонить из мастерской и понял, что первые три минуты сэкономили нам половину её недовольства.

Она выслушала цену перевозки. Согласилась, если вернём в тот же день. Я сказал, что этого пока не обещаю.

— А фильм?

— Если мастер успеет, посмотрите у себя. Если нет, я найду, где вы его посмотрите сегодня.

Гена закрыл глаза.

— Где это?

— У моей мамы.

Хозяйка подумала.

— Валя хорошо готовит.

Деловые переговоры повернули в неожиданно опасную сторону.

— Сначала узнаем про телевизор.

Мы унесли его вдвоём. На лестнице Гена попытался объяснить мне, какой стороной удобнее держать.

— Тяжёлый.

— Я заметил.

— Ты лучше снизу…

— Гена, когда один несёт снизу, второй должен не лекцию читать, а дверь открыть.

Он открыл дверь ногой, заработал замечание от соседки и пообещал ей бесплатную консультацию.

— Никаких консультаций, — сказал я.

— Я уже понял.

В мастерской Виктор поставил телевизор на стол. Нас попросили подождать в приёмной. Я мог бы изобразить заинтересованность в каждой отвёртке, но куда интереснее было наблюдать за Зинаидой Павловной.

За двадцать минут она приняла радиоприёмник, отказала человеку, который хотел обменять сломанный магнитофон на исправный с небольшой доплатой со стороны мастерской, и объяснила женщине, что муж обязан сам помнить, когда сдавал телевизор.

Каждому она говорила разным голосом. Общее оставалось одно: после разговора человек понимал, что будет дальше.

Вот этого мне в прежней торговле часто не хватало. Я рассказывал, как всё может быть прекрасно. Она говорила, во сколько прийти.

— Вы тут всегда одна? — спросил я.

— Нет. Когда больше клиентов, нас становится мало всем вместе.

— А клиентов много?

— Вы собираетесь спросить, не нужен ли нам человек, который будет приводить ещё?

Я улыбнулся.

— Собираюсь.

— Приведите сначала одного до конца. Потом обсудим остальных.

Из мастерской показался Виктор.

— Сделаю. Если хозяйка согласна на цену, можно к четырём.

Я записал сумму, позвонил Тамаре Григорьевне и дал ей поговорить с Зинаидой Павловной. Две женщины договорились удивительно быстро. Меня, как выяснилось, они обе считали лишним звеном, которое можно использовать для тяжёлой работы.

До четырёх оставалось несколько часов.

Мы сходили за нашими коробками.

Телевизоры и магнитофоны я пока трогать не стал. Разложил на полу кассеты, провода, мелкие пакеты. В одном лежали антенные переходники. Их было много. Почему-то именно это показалось знакомым.

Гена рассказывал, за сколько «такое вообще продают», а я слушал вполуха.

— Сазонов сказал, нас на эти штуки только что не ограбили.

— Нас или мы?

— Он так уверенно говорил, я не уточнил.

На дне коробки лежала фотография видеомагнитофона из рекламного буклета. Я поднял её.

Видеосалоны. Небольшие комнаты с рядами стульев, шумные кассеты, переписанные фильмы. Многие брали технику не домой, а под показ. Им нужны были вещи, на которые обычный покупатель не смотрел.

С переходниками мы в первой жизни опоздали. Помнил отчётливо: зимой я отдал остаток почти за бесценок, а через неделю встретил мужика, который сказал: «Так чего ты раньше не пришёл?»

Это было позже.

Сейчас пакет ещё лежал у меня в руке.

— Гена, кто у вас фильмы показывает?

— Во дворе?

— Во всём районе.

Он оживился.

— В общаге, в подвале у Пашки, на Дворе Пролетарки один. А тебе зачем?

— Завтра съездим.

— Они видяшку возьмут?

— Возможно. Но сначала покажем вот это.

Гена посмотрел на невзрачный переходник.

— С таким в люди?

— С рабочим. Витя проверит.

— Опять заплатим?

— Да.

— Так где же заработок?

— Узнаем завтра.

Ему ответ не понравился. Мне тоже хотелось заработать немедленно, желательно без расходов, но я уже видел, куда ведёт этот приятный маршрут.

В половине четвёртого мы вернулись в мастерскую. Виктор включил телевизор. На экране появилась обычная картинка.

Я смотрел на неё с восторгом человека, который сам ничего не починил, зато наконец перестал обманывать клиента.

— Покажете хозяйке при вас, — сказал Виктор. — Если что-то не понравится, звоните сюда. Крутить внутри не надо.

— А снаружи?

— Ручки для этого и есть.

Гена засмеялся.

Телевизор мы доставили к четырём. Тамара Григорьевна проверила все каналы, звук, ручки, даже попросила нас отойти от экрана, чтобы убедиться, что без нашего присутствия он тоже работает.

Потом достала деньги.

Я держал их в ладони и испытывал давно забытое чувство. За день мы сделали одну полезную вещь. У неё был ясный конец, и человек действительно платил за результат.

Прибыль после мастерской и доставки оказалась маленькой. Однако она существовала.

Гена получил свои деньги сразу. Я попросил его расписаться в тетрадке.

— Ты теперь мне не веришь?

— Я хочу через неделю помнить, за что заплатил.

— Я тебе скажу.

— Ты скажешь, что мало.

Он подумал и расписался. Тамара Григорьевна проводила нас до двери.

— Валентине привет. Скажи, что фильм всё-таки у себя посмотрю. Но на пирог как-нибудь зайду.

— Скажу.

— И ты приходи, Михаил. Только без телевизора. Сам по себе тоже годишься.

На улице Гена толкнул меня плечом.

— Вот видишь? Специалисты.

— Доставщики.

— Не унижай профессию.

Я вернулся домой с пакетом в руке. Купил маме её любимые вафли — маленькую пачку, без широкого жеста на последние деньги. Остальное положил возле хлебницы.

— Что это? — спросила она.

— За продукты. Я тут тоже ем.

— Внезапно вспомнил?

— Сегодня особенно.

Она открыла пачку и поставила чайник.

— Ну что, устроился?

— Пока пробую.

— И кем теперь?

Я хотел сказать «организатором услуг», но вовремя передумал.

— Предприниматель, мам.

Отец поднял глаза от часов.

— Сколько предпринял?

Я показал, сколько осталось лично мне.

— Для первого дня нормально, — сказал он. — Завтра мусор опять появится, не забывай.

Мы пили чай. За окном какой-то мальчишка гонял мяч, и каждый удар заставлял Гену в моей памяти кричать: «Пас!» Я поймал себя на том, что считаю будущие сделки, и положил ручку. Мама рассказывала про школу. Отец спорил, что настенные часы у директора вообще пора выбросить. Я слушал. Никаких денег это не приносило. Потом мамин телефон зазвонил. Звонила Зинаида Павловна. Номер я оставил в мастерской.

— Телевизор работает? — спросила она.

— Работает.

— Хозяйка уже сказала. Приходите завтра после десяти со своей мелочью. Витя посмотрит. И не обещайте покупателям, что переходник заодно чинит всю жизнь.

— Постараюсь.

— Не старайтесь. Просто не обещайте.

Я повесил трубку.

На столе остывал чай. В другой комнате стояли коробки, которые с утра казались наказанием.

Сейчас мне очень хотелось узнать, что именно ещё лежит на их дне.