Kitobni o'qish: «Сад стеклянных орхидей»

Name: Сад стеклянных орхидей
Author: Ильдар Кит

Ильдар Кит

Shrift:

САД СТЕКЛЯННЫХ ОРХИДЕЙ

Готический хоррор / психологический триллер / Young Adult

Роман

«Они обрезают нас, чтобы мы цвели»

Прогресс. Здесь всё измеряют прогрессом. Сколько ты улучшилась за неделю. Сколько стали ровнее твои почерк, осанка, улыбка. Сколько лишнего ты сбросила — слов, привычек, воспоминаний. Я записываю это в дневник, потому что боюсь: если однажды я забуду хоть что-то о себе, некому будет напомнить.

Вечером я смотрела в новое зеркало очень долго. И мне показалось — хотя, наверное, это всего лишь свет от лампы, — что отражение улыбнулось раньше меня.

Я уже не уверена, что в этом доме улыбка вообще принадлежит тому, кто её показывает.

Если я исчезну — ищите оранжерею.

ГЛАВА 1. ВОРОТА

Поезд высадил меня на станции, где не было ничего, кроме скамейки, таблички с выцветшей надписью «Блэквуд-Холл» и ветра.

Ветра здесь было много. Он шёл от леса — тяжёлый, влажный, пахнущий хвоей и чем-то ещё, чему я не могла придумать название. Чем-то сладким и чуть порченным, как цветы, которые забыли вынести из тёплой комнаты.

— Мия Уинтерс? — Миссис Вейл прислала за мной карету. Так она это называла. Карету. На деле это оказался старый микроавтобус цвета неопределённости, и водитель за рулём улыбнулся мне так вежливо и так одинаково, что я даже не смогла запомнить его лица.

— Она самая, — сказала я. — В смысле... да.

Водитель не засмеялся. Он просто кивнул, забрал мой чемодан и двинулся в путь, а я прижалась лбом к запотевшему стеклу и смотрела, как лес смыкается за нами, словно вода за пловцом.

Дорога вилась между стволами очень, очень долго. Деревья здесь были неправильные — слишком ровные, слишком высокие, слишком тёмные, как будто их рисовали по памяти человек, который никогда не видел настоящего леса. Между ними не было ни одной сосульки, ни одной сороки, ни одного сломанного сука. Только идеальные прямые стволы и идеальная тишина.

— Первый раз? — спросил водитель, не оборачиваясь.

— Нет. Я здесь училась три года. — Я сделала паузу. — Потом уехала. Теперь вернулась.

— Возвращение — это всегда хорошо, — сказал он тем ровным голосом, каким сообщают прогноз погоды. — Здесь все всегда возвращаются.

Мне не понравилось, как он это произнёс. Не «некоторые возвращаются», не «многие». Все. Всегда.

Я достала телефон. Сигнала не было — ни палочки, ни даже сети. Экран показывал время 16:40 и дату, и больше ничего. Я всё равно смотрела в него до самых ворот, потому что смотреть на ворота было страшнее.

Они выросли из тумана внезапно: два литых столба высотой в три человеческих роста, увитые чёрным плющом, и между ними — кованая решётка с узором из переплетённых стеблей и цветов. Красиво. По-настоящему красиво, я готова это признать. Но если долго смотреть на узор, начинаешь понимать, что все цветы в нём одинаковые. Десятки, сотни одинаковых орхидей, отлитых по единой форме, и ни одна не отличается от соседней ни лепестком, ни прожилкой.

За воротами поднимался дом.

Он был именно таким, как я его помнила — и это оказалось хуже всего. Три этажа серого камня, высокие стрельчатые окна, фронтон с потемневшим гербом. Вековой плющ, аккуратно подстриженный так, что ни один лист не выступал за отведённую ему линию. Оранжерея слева — длинная, с остеклённой крышей, и стекло в ней отражало низкое небо абсолютно чисто.

Я год мечтала вернуться сюда и найти хоть какую-нибудь зацепку. Хоть слово, хоть пылинку, хоть след, подтверждающий, что год назад здесь существовала моя сестра.

Ничего в этом доме не изменилось. В этом была главная жуть. В обычных местах всё меняется: кто-то разобьёт окно, упадёт дерево, облезет краска. Здесь, казалось, время не имело права оставлять царапины.

— Прибыли, — сказал водитель и на секунду обернулся.

У него было ровное, гладкое, ничем не примечательное лицо. Но когда он улыбнулся, мне на долю мгновения показалось, что улыбка эта была раньше лица. Что лицо просто подогнали под неё, как подгоняют костюм.

— Добро пожаловать домой, Мия Уинтерс.

Дом. Это слово здесь всегда произносили с особым нажимом, и год назад мне казалось, что это просто стиль. Теперь я слышала в нём что-то другое. Как будто дом — это не место, а условие. Как будто туда, домой, можно не вернуться.

Штукатурка над аркой главного входа была чуть темнее, чем вокруг. Я заметила это, ещё когда выходила из машины, и только вечером поняла, почему: там, где раньше висела вывеска с одним названием пансиона, теперь оставался след от второй. От той, что сняли.

За год у меня не было ни одного дня, когда я не спрашивала себя, что случилось с Элеонорой. За этот час я впервые начала бояться ответа.

ГЛАВА 2. ДИРЕКТРИСА

В холле пахло так же, как год назад: воском, полиролью и сухими белыми цветами, которых никто никогда не видел распускающимися — они просто появлялись в высоких вазах, всегда свежие, всегда одинаковые.

Миссис Вейл ждала меня у подножия главной лестницы.

Она всегда ждала. Я ни разу не видела, чтобы она к кому-нибудь выходила или чтобы кто-нибудь приходил к ней первым — она просто оказывалась там, где ей следовало оказаться, и делала это так незаметно, что у тебя не оставалось шанса среагировать. Год назад я думала, что это профессиональный навык воспитательницы. Теперь я смотрела на её ровную спину и гладко зачёсанные волосы и думала другое.

Ей было за пятьдесят. Я знала это доподлинно — я видела фотографию с её выпуска, хранившуюся в том самом тайнике, о котором она не должна была узнать никогда. На фотографии стояла девушка её возраста, только без седины, и это была она, она самая, с той же родинкой под левой глазницей.

Сейчас ей нельзя было дать и двадцати пяти.

— Мия. — Она протянула руку, и я пожала её. Ладонь была прохладной — не холодной, именно прохладной, как фарфор, на который положили руку только что. — Мы так рады, что ты решила продолжить своё образование у нас. Семья — это ведь так важно.

*Семья.* Я не рассказала ей, что мои родители подписали бумаги об этом «продолжении образования», даже не спросив меня, и что по их мнению пансион, куда год назад уехала Элеонора, а потом — я, — был лучшим, что можно было сделать для трудного подростка. Мия дерзит. Мия запирается в комнате. Мия перестала есть вслух. Мия задаёт вопросы о сестре, на которые мы не хотим отвечать.

Пусть съездит туда. Пусть посмотрит на идеальные коридоры и идеальных девочек. Пусть выучится дисциплине.

— Радость взаимная, — сказала я ровно. За год я научилась ровному голосу, пусть и не здесь. — Спасибо, что приняли меня обратно.

— О, тебя здесь всегда ждали. — Миссис Вейл улыбнулась, и мне стало плохо от этой улыбки — не от чего-то в ней, а наоборот, от того, чего в ней не было вовсе: ни тепла, ни холода, ни насмешки, ни жалости. Ни единой зацепки для человека напротив. — Ты ведь в комнате двенадцать? Как и раньше. Твоя соседка уже приехала. Ей тоже... непросто даётся адаптация.

Она повернулась и пошла по коридору, и я пошла за ней, и пол под нашими шагами не отозвался ни единому звуку — ковры здесь были такие толстые, что шаги просто умирали в них, не успев родиться.

На втором этаже, у поворота, стояли две девочки. Старшие. Одеты одинаково: тёмные юбки, белые блузки, волосы собраны в безупречные низкие пучки. Они не разговаривали и не смотрели в окно — они просто стояли, обе, лицом в коридор, и улыбались.

Мне.

Миссис Вейл не поздоровалась с ними, и они не поклонились ей. Мы прошли мимо, и всю дорогу — метра три, не больше — я чувствовала на себе четыре глаза и две одинаковые улыбки, и ни разу, ни на одном шаге, они не моргнули.

— Наши старшие воспитанницы, — сказала миссис Вейл без всякого представления, как будто это было самоочевидно. — Серена и Аделаида. Вы познакомитесь. Все здесь в конце концов знакомятся.

За поворотом я оглянулась.

Девочки всё ещё стояли и всё ещё смотрели мне вслед — теперь уже поверх плеча миссис Вейл. И улыбались всё той же, не потревоженной улыбкой.

Комната двенадцать была такой, какой я её оставила. Это оказалось даже не сюрреалистично, а обидно: та же трещина на потолке, тот же скрип третьей доски, те же царапины на подоконнике, которые я сделала сама, в четырнадцать, ключом от пенала. Две кровати. Два письменных стола. Два шкафа. Окно на лес.

На второй кровати кто-то уже раскладывал вещи.

Она обернулась на звук двери — резко, всем корпусом, как оборачивается человек, у которого долго вырабатывалась привычка вздрагивать. Тонкая, тёмные волосы, заплетённые в тугую косу, глаза, которые сначала посмотрели на меня, потом на мои руки, потом снова на лицо — как будто она проверяла, не опасна ли я, и делала эту проверку профессионально, за долю секунды.

— Привет, — сказала она. Голос был тихий и быстро испугался собственного звука. — Я Лина. Мне сказали, ты... придёшь.

— Мия.

— Да. Да, я знаю. Мне сказали.

Мы помолчали. За окном шумел неправильный лес, и где-то в его глубине, далеко, что-то тихо звякнуло — как стекло о стекло.

— Слушай, — сказала Лина и понизила голос до предела, хотя дверь была закрыта. — Можно вопрос? Только честно. Только мне.

— Зависит от вопроса.

— Ты чувствовала это? Когда ехала сюда. Что тебя... — Она поискала слово и нашла не то, которое хотела, а то, которое оказалось под рукой: — ...что тебя здесь ждут?

Я посмотрела на неё. На бледное лицо, на тёмную косу, на пальцы, которые теребили край свитера так усердно, что ткань стала тёплой.

— Каждый метр дороги, — сказала я.

И Лина выдохнула так, как выдыхают люди, которым впервые за долгое время подтвердили, что они не сумасшедшие.

ГЛАВА 3. ИДЕАЛЬНЫЕ

В пансионе «Блэквуд» существовало расписание, и оно начиналось с колокольчика.

Колокольчик — не колокол, а именно колокольчик, тонкий серебряный, подвешенный над главной лестницей, — звонил в шесть тридцать. Потом завтрак. Потом первый урок. И так весь день, от звонка до звонка, с точностью, которой позавидовали бы швейцарские часы, если бы швейцарские часы умели злиться.

На первый завтрак я спустилась с Линой, и это оказалось ошибкой с точки зрения стратегии: втроём newcomers стояли заметнее. Но уходить от неё не хотелось. Уже за один вечер я успела понять про Лину три вещи. Первая: она боится. Не чего-то конкретного — всего, постоянно, фоном, как боится человек, у которого этот страх стал частью дыхания. Вторая: она рисует. На краях её тетрадей, на полях учебников, на запотевших окнах — она рисовала всё, что видела, и делала это с такой точностью, что становилось не по себе. И третья: она не боится меня. Пока.

Столовая была длиной с вокзальный перрон и высотой в два этажа. Длинные столы, накрытые белым, девочки по обеим сторонам — младшие, средние, старшие. Сто восемьдесят человек, и я не слышала ни единого голоса.

Все ели. Аккуратно, бесшумно, с идеальной осанкой. Вилки не звенели о фарфор. Стаканы опускались на скатерть без стука. Сто восемьдесят девочек жевали, глотали и смотрели в свои тарелки, и единственным звуком в огромном зале было ровное, слитное движение челюстей, от которого у меня зачесались зубы.

— Садись, — шепнула Лина и потянула меня к свободным местам в дальнем конце среднего стола.

Мы сели. Я взяла вилку. И в этот момент за дальним столом встала Серена.

Я узнала её сразу — по той самой улыбке из коридора. Она не встала резко, не отодвинула стул. Она просто оказалась на ногах, и её движение не издало ни звука.

Она шла вдоль стола к нам — медленно, вежливо, с идеальной осанкой, — и весь зал следил за ней краешками глаз, не поворачивая голов. Я чувствовала это так же ясно, как чувствую сейчас: сто восемьдесят пар глаз следили за движением Серены, и ни одна голова не повернулась.

— Доброе утро, — сказала она, поравнявшись с нами. Голос был мягкий, тёплый, поставленный. — Ты Мия Уинтерс. А ты — Каролина Зорина, но тебе больше нравится Лина.

Это не был вопрос и не было представление. Это было констатация фактов, причём фактов, которых она знать не могла.

— Откуда ты знаешь, как мне нравится? — спросила Лина тихо.

Серена улыбнулась. И я впервые посмотрела на эту улыбку не как на вежливость, а как на объект, и увидела то, о чём потом будет думать всю ночь: она не менялась. Она была ровно той же, что в коридоре, что сейчас, что, наверное, во сне. Не широкая и не узкая, не тёплая и не холодная. Просто улыбка. Готовая, стандартная, отлитая по форме.

— Здесь не бывает секретов, — сказала Серена. — Здесь бывает только то, что ты ещё не сказала.

Она положила на наш стол две белые карточки.

— Расписание, — пояснила она. — И приветственный букет, — она кивнула на вазу посреди стола, где стояли всё те же невиданные белые цветы. — Это орхидеи. Здесь их очень любят. Скоро и вы полюбите.

На последнем слове она чуть наклонила голову — жест настолько грациозный, настолько выверенный, что на секунду показался мне механическим. Потом она повернулась и ушла так же бесшумно, как пришла.

Карточка лежала передо мной на белой скатерти. Расписание: подъём, зарядка, уроки, трапезы, отбой. Внизу, мелким красивым шрифтом, был напечатан девиз пансиона.

*Perfection is discipline.* Совершенство — это дисциплина.

Я подняла глаза на Лину. Лина смотрела на вазу с орхидеями, и лицо у неё было такое, какое бывает у человека, который смотрит на что-то очень красивое и очень правильное и от этого хочет бежать без оглядки.

— Мия, — сказала она совсем тихо. — Ты видела, как они улыбаются? Все. У всех одна и та же улыбка. Я вчера это заметила, когда смотрела на младших, потом на средних, потом на старших. Это одна улыбка на всех. Как будто её... выдали.

— Выдали, — повторила я.

В дальнем конце стола, через весь зал, Серена снова улыбалась — теперь кому-то другому. И по залу, от стола к столу, от девочки к девочке, шла её улыбка — и оказывалась на лицах. Идеальная. Одинаковая. На всех.

Лина была права.

Её выдали.

Bepul matn qismi tugad.