Kitobni o'qish: «Диспетчерская. Сосед сверху»

Глава 1. Топот

Он лёг в час ночи. Не потому что хотел спать — потому что надо. Завтра работа. Точнее, сегодня. Уже сегодня.

Он лежал в темноте. Глаза открыты. Потолок серый — от фонаря за окном. Он знал этот потолок наизусть. Каждую трещину. Каждое пятно. Он смотрел на него столько ночей, что мог бы нарисовать по памяти.

Тишина.

Он ждал.

Он всегда ждал. Это было частью ритуала. Лечь. Закрыть глаза. И ждать. Потому что тишина не могла длиться долго. Она всегда заканчивалась. И он знал, что она закончится. Вопрос был только — когда.

В час двадцать сверху заскрипело.

Не шаги. Пока нет. Просто скрип. Как будто кто-то переложил вес с одной ноги на другую. Или встал с кровати. Или сел.

Артём открыл глаза. Шире, чем они были. Хотя они и так были открыты.

Скрип повторился. Потом — шаг. Потом ещё. Медленные. Тяжёлые. Босиком. Он всегда ходил босиком. Артём это знал. Потому что пятка звучала иначе, чем носок. Пятка — глухо. Носок — шлёп. Этот ходил пятками. Как будто назло.

Пять шагов. Потом остановка. Потом — скрип кровати. Он лёг.

Артём посмотрел на часы. Час двадцать три.

Он лежал и слушал тишину, которая наступила. Она была не пустая. В ней что-то было. Как будто сосед сверху лежал и тоже слушал. Только не его. Себя.

Артём закрыл глаза.

Через сорок минут — снова.

Он не спал. Он знал, что будет. Скрип. Шаги. Кровать.

Он не встал. Не постучал по батарее. Не закричал. Он просто лежал и слушал. И считал.

Один. Два. Три. Четыре. Пять.

Пять шагов. Всегда пять. Потом кровать.

Он знал этот ритм лучше, чем свой собственный. Пять шагов. Пауза. Скрип. Потом тишина. Потом снова.

Он лежал и думал: если бы он мог просто услышать его. Не шаги. Его самого. Голос. Слова. Что-нибудь, кроме этого проклятого скрипа. Тогда, может, он бы понял. Может, он бы даже простил его. Но он слышал только пятки. Только кровать. Только ритм.

В четыре утра он встал. Не потому что решил. Просто встал. Прошёл на кухню. Налил воды. Выпил. Посмотрел в окно. Двор был пустой. Только одна машина стояла под фонарём. Он не знал, чья. Может, ничья.

Он вернулся в спальню. Лёг. Закрыл глаза.

И в этот момент — сверху.

Не скрип. Не шаги. Топот.

Тяжёлый. Резкий. Как будто кто-то прыгнул. Или ударил ногой в пол. Один раз. Потом ещё. Потом ещё.

Артём открыл глаза. Сердце стучало. Он лежал и слушал.

Топот прекратился так же резко, как начался. Тишина.

Он лежал. Ждал. Может, ещё. Может, снова.

Ничего.

Он смотрел в потолок. И не чувствовал злости. Впервые за неделю — не чувствовал.

Он закрыл глаза. И уснул. Быстро.

А утром, когда он проснулся, первое, что он сделал, — посмотрел на потолок. И прислушался.

Тишина.

Он встал. Пошёл на кухню. Поставил чайник. Зелёный чай. Без сахара. Кружка серая, с трещиной на ручке. Он её не выбрасывает. Привык.

Сел за ноутбук. Открыл жалобу. Ту, которую писал в прошлый раз. Она лежала в черновиках. Он не отправил её. Не хватало дат.

Он дописал. Дата. Время. Описание. «Шум. Топот. Ночью. Регулярно».

Он посмотрел на экран. Потом на потолок. Потом снова на экран.

И закрыл ноутбук.

Пошёл на кухню. Налил ещё чаю. Сел у окна. Двор был пустой. Та же машина под фонарём. Он смотрел на неё долго. Потом встал. И пошёл работать.

Глава 2. Пять шагов

Он отправил жалобу в понедельник.

Не потому что решил. Потому что в воскресенье ночью топот повторился. Не в час. В три. Он проснулся от того, что стало тихо — до этого, значит, что-то было, — и лежал, слушая, как тишина давит на уши. Потом сверху — удар. Один. Потом ещё. Потом ещё.

Он не считал. Он просто лежал. И в какой-то момент поймал себя на том, что ждёт. Не хочет, чтобы прекратилось. Хочет, чтобы продолжалось. Чтобы было на что реагировать.

Утром он открыл ноутбук. Жалоба лежала в черновиках. Он дописал даты. Все. За неделю. Потом нажал «отправить».

Во вторник пришёл ответ. Автоматический. «Ваше обращение зарегистрировано. Срок рассмотрения — тридцать дней».

Он прочитал. Закрыл. Открыл снова. Прочитал ещё раз. Ничего не изменилось.

Он писал жалобы раньше. В прошлом доме. Сосед сверлил стену. Потом съехал. И стало тихо. И он не знал, что делать.

Теперь он снова писал. И снова ждал.

В среду ночью топота не было.

Он лежал. Час. Два. Тишина. Не пустая — та, в которой что-то есть. Но ничего не происходило. Ни скрипа. Ни шагов. Ни удара.

Он ждал. Смотрел в потолок. Считал. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Пять шагов. Но их не было. Только в голове. Он всё равно их считал.

В три он понял, что не может уснуть. Не потому что шумно. Потому что тихо. Потому что он уже не знает, как без этого. Как без ожидания. Как без потолка. Как без пяти шагов.

Он встал. Прошёл на кухню. Налил воды. Выпил. Посмотрел на потолок.

— Я тебя слышу, — сказал он. Тихо. Никому.

Ничего не произошло. Но ему показалось — на секунду, — что тишина стала другой. Или это было воображение.

Утром он позвонил в управляющую компанию. Не написал — позвонил. Он редко звонил. Не любил голос. Свой и чужой.

— Здравствуйте, — сказал он. — Квартира семь. Я писал жалобу. На шум.

— Одну минуту.

Пауза. Он слышал, как на другом конце стучат по клавиатуре.

— Да, вижу. Обращение зарегистрировано. Срок рассмотрения — тридцать дней.

— Я знаю. Я не об этом. Я хочу узнать, кто живёт сверху.

Пауза. Дольше.

— Мы не можем предоставлять такие сведения.

— Я не прошу адрес. Я прошу имя. Кто в квартире восемь.

— Мы не можем.

— Я живу под ним. Он не спит ночами. Я тоже.

— Мы можем передать вашу просьбу участковому.

— Передайте.

Он положил трубку. Сел. Посмотрел в окно.

Двор был пустой. Только та же машина под фонарём. Он смотрел на неё и думал: может, это его машина. Соседа. Может, он уехал. Может, его нет. Может, топот — это не он. Может, вообще никого нет.

Он встал. Взял ключи. Вышел из квартиры.

На лестнице было темно. Лампочка на его этаже горела. На следующем — не горела. Он поднялся. Через ступеньку. Медленно.

На площадке восьмой квартиры было темно. Дверь — обычная. Коричневая. Обитая. Без звонка. Он не знал, что делать. Он никогда не стучал к соседям.

Он постоял. Потом поднял руку. И постучал.

Три раза. Негромко.

Тишина.

Он постучал снова. Громче.

Тишина. Но не пустая. Такая, в которой что-то есть.

Он приложил ухо к двери. Не специально. Просто так вышло. И услышал — очень тихо, — как за дверью кто-то стоит. Просто стоит. И дышит.

Он отпрянул. Отступил на шаг. Посмотрел на дверь.

— Я знаю, что вы там, — сказал он. — Я не хочу скандала. Я просто хочу спать.

Ничего.

Он постоял ещё. Потом повернулся. Пошёл вниз.

Ночью топот был сильнее, чем когда-либо. Он не прекращался до утра.

А утром Артём проснулся и понял, что не злится. Впервые за много лет — не злится. Он просто лежит и слушает. И ждёт. Потому что наконец есть что-то. Что-то живое. Над ним.