Kitobni o'qish: «Он от нас не ушел. Воспоминания о духовном отце – приснопамятном архимандрите Науме (Байбородине)»

© Баршай Т. В., текст, 2018

© Сибирская Благозвонница, оформление, 2018

* * *

Предисловие

Дорогие братья и сестры!

Почтительнейше предлагаю вашему вниманию свои воспоминания о моем духовном отце – приснопамятном архимандрите Науме (Байбородине). Этот труд – самый малый дар, который могу принести в благодарность взрастившему, вскормившему и сформировавшему меня пастырю (06.12.1927–13.10.2017).

В годы моей молодости случилось быть на одной службе в Лавре, когда по расписанию была батюшкина проповедь. Почему-то при выходе старца из алтаря произошла какая-то довольно длительная задержка. Сердце замерло от страха – не случилось ли чего с батюшкой? Ведь проблемы со здоровьем у него были и тогда, просто он мужественно все переносил и никогда не жаловался. Страшно даже представить себе было, что батюшка когда-то от нас уйдет. Что же мы делать без него будем?

Но старец учил всех духовной самостоятельности. Он так и говорил, что поставил нас на рельсы, а мы должны дальше двигаться самостоятельно к вечной жизни с Христом. Казалось, что этого никогда не освоить, никогда не будет возможно оторваться от старца. Ведь что бы ни случилось, мы тут же мчались к своему духовному отцу, писали или звонили ему, знали, что будет ответ. Но чем старше мы становились, тем больше батюшка требовал осознания своего индивидуального предстояния перед Богом.

Как-то я, обращаясь с одним вопросом к старцу, воскликнула: «Я все-таки буду выпрашивать у вас это, батюшка!» Старец покачал головой: «Не так! У Бога будешь выпрашивать!»

Он радовался нашей сознательности, он хотел, чтобы мы были настоящими воинами Христовыми.

Следует обратить внимание: батюшка очень хотел видеть своих чад не разрозненными, но единодушными в спасительном делании. Ведь он поистине был всем нам и отцом, и матерью, а какая мать, какой отец не хочет видеть своих детей дружными, идущими по жизни путем праведным? И вот наступил момент, когда нет больше возможности писать и звонить, и приехать теперь можно только к могилке. И сколько бы лет каждому из нас сейчас ни было, на какой-то момент стало горько, печально, сиротливо.

Но Всепобеждающий Господь да не даст никому из нас печалиться! Ведь наш отец – военачальник духовного фронта, по словам схиархимандрита Илия (Ноздрина)¹. Нам ли скорбеть? Мы обрели молитвенника и ходатая на Небе, в Церкви Торжествующей, и это – наш отец! Он никого из нас не оставит сиротой. Целый сонм одних только архипастырей – своих духовных чад – оставил он сейчас в Церкви Воинствующей. И подслушала я недавно беседу двух епископов о батюшке, что он ведь здесь сейчас, с нами рядом, хоть незримо, но весьма ощутимо.

Братья и сестры! Верьте и знайте: если мы все вместе продолжаем дело, которому старец учил нас, если сами живем благочестиво и учим этому других, если стараемся всеми силами жить по воле Божией и во славу Божию и трудиться для спасения души своей и ближних, то наш дорогой батюшка будет радостно за нами наблюдать и во всем нам помогать. Ведь никуда он от нас не ушел.

Воин Христов

Юный воин на этом фото – будущий архимандрит Наум (Байбородин) – мой почивший духовный отец. Я взяла именно эту фотографию неслучайно. Во-первых, мне хочется, чтобы те, кто совсем не знал батюшку и не представляет его лица, увидели его молодым. Ведь монахами и тем более старцами не рождаются, а сознательно и постепенно становятся воинами Христовыми.

Вторая причина, по которой именно этой фотографией хочу начать свой рассказ о духовном отце: факт, что батюшка всю свою жизнь был воином, верным сыном земной Родины и Небесного Отечества.

Николай Байбородин был одним из новобранцев последнего военного призыва². Миллион с четвертью юных, семнадцатилетних пареньков призвала тогда обескровленная в тяжелейшей войне Родина в ряды Красной армии и флота. Верховный главнокомандующий решил приберечь до поры этот последний резерв, не бросил его в пекло сражений, предвидя, что и после Победы будущему миру будет далеко до спокойствия. Так и не успел последний военный призыв сразиться с врагом на поле боя. Но когда вернулись на Родину эшелоны с победителями, привелось этому призыву еще шесть-семь лет (а кому-то и дольше) нести срочную службу в армии и на флоте, став уже не резервом, а ядром Вооруженных сил страны.

Сержант Николай Байбородин, в 1950-х годах

Более восьми лет прослужил в армии и наш батюшка. Всегда вспоминал этот период как очень важный в своей жизни, как время, сформировавшее его как личность, заложившее в его характер фундаментальные качества: дисциплинированность, выдержку, самоотверженность, чувство братства и взаимовыручки, трезвенное отношение к жизни, ответственность, благородство и патриотизм.

Нам, молодежи 80-х, окружавшим старца в огромном количестве, батюшка часто приводил в пример случаи из своей военной жизни. Говорил, что мы тоже солдатики и должны быть всегда подтянутыми, готовыми к действию. Рассказывал о себе, что в армии очень много занимался спортом, был сильным, выносливым. Именно спорт сохранил юношу от многих искушений. Вечером молодежь собиралась, к примеру, на танцы, а Николай приходил с тренировок такой усталый, что ему было просто не до вечеринок. Девушки, бывало, уговаривали кого-нибудь из сослуживцев пригласить Колю в компанию, но так получалось, что дневные занятия спортом не оставляли сил для гуляний. Батюшка говорил, что у его ровесников не было ни времени, ни даже просто условий для уныния или каких-то помыслов. Они вели здоровый образ жизни, имели устойчивую психику. Не было даже такого понятия, как, к примеру, бессонница. «Над нами самолеты и взлетали, и садились, а мы спали очень крепко, только головой подушки коснулся – и уже спишь!»

Рядом с их воинским подразделением была какая-то часть, где служили девушки (не помню, зенитчицы или связистки). Батюшка всегда приводил этих девушек в пример: утром, когда бывало построение (им так же, как и ребятам, давалось очень мало времени на подъем и одевание), они каким-то непостижимым образом вовремя выстраивались, были очень аккуратно одеты и причесаны (при этом все имели длинные волосы, заплетенные в косы). У девушек была одна старшая по званию, кажется, старшина. Батюшка говорил, что она у них была как благочинная в монастыре, следила, чтобы всё делалось вовремя и как следует.

Батюшка очень любил и понимал молодежь. Это удивительно, ведь он девственник, у него никогда не было не только своих детей, но даже и племянников. Да и каких-то других родственников, которых он когда-либо воспитывал, я не знаю. Тем не менее он видел молодежные проблемы гораздо лучше родителей и кого бы то ни было. А о себе рассказывал, как он после армии, будучи студентом, ходил во Фрунзе в храм. Там учился церковному чтению. Священник, служивший во фрунзенском соборе, давал ему читать «Апостол». Это вызывало сильное неудовольствие у псаломщицы. Она утверждала, что Николай делает много ошибок, поэтому «Апостол» ему читать нельзя. Но священник защищал Колю и объяснял, что тот еще всему научится и будет всё знать лучше, чем она сама.

Студенческие годы

От юноши-сержанта до старца-архимандрита – путь в целую жизнь. Николай Байбородин не остался в кадровой армии и после демобилизации поступил на физико-математический факультет Политехнического института в городе Фрунзе. Учился охотно, увлеченно, с большим интересом, в перспективе подавал большие надежды как будущий молодой ученый.

Журналы Московской Патриархии выпуска 1947 года

Как выше уже было сказано, Николай регулярно ходил во фрунзенский храм. В дальнейшем старец всегда обращал внимание на значимость печатных духовных изданий. В то время единственным в стране печатным органом Русской Православной Церкви был Журнал Московской Патриархии (ЖМП), возродившийся в 1943 году после восьмилетнего закрытия³. Тираж его был всего 6 000 экземпляров на весь Советский Союз. Он был рассчитан только на священнослужителей (да и то ведь на всех не хватало!), а простым гражданам, конечно, журнал был практически недоступен. И хотя содержание ЖМП строго контролировалось атеистическими властителями, всё же это было печатное слово о Боге, притом изданное в современных условиях, а это являлось величайшим информационным дефицитом и очень ценилось читателями. Так получилось, что именно через ЖМП Николай открыл для себя, что, оказывается, в СССР существуют Духовные семинарии и туда можно пойти учиться.

Эта мысль полностью овладела сознанием молодого человека, и Николай обратился за советом к матери. В дальнейшем батюшка всегда обращал внимание на необходимость и важность родительского благословения, особенно в ключевые моменты жизни. Ведь на первый взгляд идея поступления в семинарию была странной и неправильной, так как Николай закончил четвертый курс института и, казалось, вскоре должен был стать успешным физиком-математиком.

Но мать Николая, будучи женщиной глубокой веры, даже не задумываясь, благословила сына на духовный путь. Всё было решено. Институт оставлен, впереди – семинария (пока только семинария!). Николаем в институте дорожили. Когда ректор узнал о таком невероятном поступке своего студента, он мчался на машине за поездом, который увозил Николая в Москву, на следующей станции вошел в вагон и стал уговаривать молодого человека одуматься и не ломать свою судьбу, не рушить свою карьеру. Какой там у них состоялся разговор, не знаю, в одном не сомневаюсь, что хотя батюшка со старшими всегда был почтителен, тем не менее без колебаний и сомнений все же остался при своем решении и продолжил путь в Троице-Сергиеву Лавру. В дальнейшем он с большой любовью и уважением отзывался о многих своих преподавателях, поддерживал с некоторыми из них связь, передавал им духовную литературу.

Послушник Лавры Преподобного

Поступив в семинарию, Николай ощутил всей душой святость этого места – Дома Пресвятой Троицы, обители преподобного Сергия. Здесь молодой человек сделал свой главный судьбоносный выбор: почти одновременно с поступлением в семинарию становится послушником Свято-Троицкой Сергиевой Лавры. Через год Николай принимает монашеский постриг с именем Наум в честь преподобного Наума Радонежского.

Наум Радонежский – малоизвестный святой, его имя связано лишь с чудным спасением Троице-Сергиевой Лавры от поляков в Смутное время. На картине Нестерова «Всадники» изображено чудесное движение монахов, имена которых Михей, Варфоломей и Наум.

О сем событии так повествует келарь Троицкой обители Авраамий Палицын: «В один из самых трудных дней обороны монастыря преподобный Сергий явился пономарю Иринарху и сообщил:

– Скажи братии и всем ратным людям: зачем скорбеть о том, что невозможно послать весть в Москву? Сегодня в третьем часу ночи я послал от себя в Москву в Дом Пречистой Богородицы и ко всем Московским чудотворцам трех моих учеников: Михея, Варфоломея и Наума, чтобы они совершили там молебствие. Враги видели посланных; спросите, почему они не схватили их?

Лаврский монах

Иринарх тотчас рассказал обо всем, что слышал от Преподобного, а воеводы стали расспрашивать своих и пленных, не видел ли кто-нибудь посланных преподобным Сергием учеников. Разведчики захватили в плен поляка, который подтвердил, что, действительно, они видели трех старцев; они стали их преследовать и надеялись быстро настигнуть их, так как кони под старцами были очень плохи. Но преследовавшие обманулись в своем ожидании: кони под старцами неслись как будто крылатые; враги не могли никак нагнать их.

В сие время в обители был один больной старец; услыхав о сем, он стал размышлять, на каких именно конях были посланные Сергием старцы и действительно ли все сие было? Тогда внезапно явился ему Преподобный; сказав, что он послал старцев на тех слепых лошадях, кои вследствие недостатка корма были выпущены за монастырскую ограду, он исцелил сего старца от болезни и вместе с тем от неверия»⁴.

В акафисте преподобному Сергию есть такие слова: «Радуйся, пред лицем Божиим, яко раб пред Господем, ходивый; радуйся, пред Оным, яко сын пред Отцем, яко ученик пред Учителем, шествовавый… яко воин пред Воеводою готов сый вся повеленная Им творити». Батюшка с величайшей готовностью и любовью принял дух лаврский, дух преподобного аввы Сергия, он во всю свою жизнь буквально предстоял перед Богом.

Батюшка в самом начале своего монашеского пути выбрал царский путь – путь послушания. Старый монах, у которого отец Наум сразу же после пострига жил в качестве келейника, рассказывал, что этот молодой иеродиакон удивлял его своим трезвомыслием и правильным поведением. Он не стремился, подобно некоторым, не по разуму усердным, к каким-то особым подвигам. Ведь бывали случаи, когда человек приходил в монастырь и сразу же брался за какие-то невероятные молитвенные правила или посты, потом горение угасало, и человек уже не хотел даже просто оставаться в монастыре.

Знакомое явление для любого монашеского сообщества. Но будущий старец, во-первых, был студентом семинарии и с полным усердием учил все, что требовалось, во-вторых, что не менее важно, одновременно являлся послушником лаврским и все послушания исполнял с готовностью, с радостью, с самым позитивным настроем.

Мне лично приходилось слышать батюшкин рассказ о том, как он нес послушание в иконной лавке. Для того чтобы в полной мере понять, что это за послушание, нужно хоть как-то себе представить, чем же была в то время лаврская иконная лавка.

В советское время почти любой товар был дефицитом. К примеру, в каком-нибудь провинциальном магазинчике продавцы могли целыми днями сидеть, скучая, потому что торговать было просто-напросто нечем. Но когда я оказывалась в московских гастрономах или универмагах, особенно таких, как ГУМ или ЦУМ, просто поражалась выносливости и трудоспособности продавцов в этих магазинах. Там все-таки был какой-то товар, являвшийся дефицитом для населения всей остальной страны, поэтому в каждый отдел выстраивались неимоверные очереди, и продавцы вынуждены были работать в автоматическом скоростном режиме, стараясь при этом быть и вежливыми, и внимательными.

Но если говорить о иконной лавке, то тут уже, пожалуй, ГУМ и ЦУМ померкнут со своими очередями. Ведь церковная утварь в то время была самым-самым из всех невероятно дефицитным товаром, и вряд ли такая же лавка, как в Лавре, была еще где-то во всей огромной стране. В иконной лавке люди брали сразу много икон и всего, что только можно было купить. Торговали же там не наемные лица, не трудники, как обычно бывает сейчас, а сами монахи. Им тоже приходилось работать быстро, быть предельно сосредоточенными. И, казалось бы, как можно на таком послушании сохранить внутреннюю тишину, стяжать молитву или что-то выучить? Но батюшка говорил, что он под прилавок клал на полку какую-нибудь книгу: или «Добротолюбие», или Псалтирь, или какой-то учебник семинарский и, набирая товар, наклонялся и читал по несколько строк, запоминал, учил. Это все в такой страшной суете, но он умудрялся от этой суеты дистанцироваться, нисколько не повредив при этом исполняемому послушанию.

Пастырь и круг его духовного общения

К сожалению, далеко не все сейчас знают и помнят, как оно было. В 1943 году после пресловутых государственных кампаний воинствующего безбожия (когда по планам атеистического правительства в 1932–1933 годах должны были закрыться все церкви, молитвенные дома, к 1933–1934 годам – исчезнуть все религиозные представления, привитые литературой и семьей, к 1934–1935 годам – страну и прежде всего молодежь собирались охватить тотальной антирелигиозной пропагандой, к 1935–1936 годам – должны были исчезнуть последние молитвенные дома и все священнослужители, а к 1936–1937 годам религию требовалось изгнать из самых укромных уголков⁵ страны, правитель вынужден был передать Церкви более 20 тысяч храмов.

Храмы были открыты не все единовременно, к примеру, сама Троице-Сергиева Лавра начала свое служение уже после войны. Первая Литургия в Лавре прошла в ночь на Пасху 21 апреля 1946 года. (А о том, как Лавра закрывалась в 1920 году, очень проникновенно и убедительно написано в дневниках М. М. Пришвина «Когда били колокола» – почитайте, рекомендую!)⁶

После XX съезда КПСС, когда раны войны были уже немного залечены, новый правитель-радикал воздвигает гонения на Церковь и на ее служителей⁷. Было объявлено, что терпимое отношение к религии, доставшееся в наследство от предыдущего главы государства, – ошибочная и вредная позиция. С религией планировалось покончить к середине 70-х – за пять лет до наступления обещанного коммунизма. Именно в 1975 году обещали показать по телевизору последнего советского попа.

К разработке программы государственного масштаба власти подошли комплексно, подключив к ее решению все силы: от системы агитпропа⁸ и прессы до активистов от ВЛКСМ и агентов органов безопасности. Это было время жесточайших гонений. Всего лишь за один 1961 год было снято с регистрации 1390 православных общин. Особым распоряжением ограничивался благовест – колокольный звон. На десятилетия замолчали храмовые звонницы почти всех храмов страны.

Начались акции по закрытию монастырей. В 1961 году были закрыты Киево-Печерская лавра, Глинская пустынь. Почаевскую лавру летом 1963 года пытались закрыть с помощью милиции, которая вела себя совершенно безнаказанно. У прибывших в обитель паломников отбирали паспорта, сопротивлявшихся избивали. Монахов арестовывали и сажали в тюрьму, причем в камеру бросили и самого настоятеля, архимандрита Севастиана.

Протоиерей Василий Дьолог

В ходе стычки одного из послушников замучили насмерть, однако иноки проявили небывалую твердость: им каким-то образом удалось переправить письмо о беззаконии во Всемирный Совет Церквей и в ООН.

Дело получило широкую огласку и вылилось на страницы зарубежной прессы. Опасаясь международного скандала, власти оставили Лавру в покое⁹.

Это были годы очень серьезных испытаний для верующих. И именно в этот период, названный жившей тогда в Днепропетровской области блаженной старицей Параскевой «хамовым царством», будущий старец – архимандрит Наум – поступает в семинарию, учится в ней, оканчивает, принимает монашеское пострижение и священный сан. Это было настоящее исповедничество. С батюшкой вместе окончил семинарию в 1960 году, учился с ним на одном курсе в дальнейшем в академии муж моей крестной – протоиерей Василий Дьолог.

Отец Василий был ревностный и благочестивейший служитель Церкви, скончался в 1995 году в Харькове, о нем выпущена книга «Слобожанский протодиакон. Богослов. Протоиерей»¹⁰. Мой родной отец – покойный протоиерей Виталий (Баршай) – окончил Духовную семинарию в 1960 году в Киеве, а в академию на заочный сектор поступил также в Троице-Сергиеву Лавру. Они учились в одном месте и в одно время, были близко знакомы, но мой папа и отец Василий имели семьи, пошли путем приходского служения, а батюшка благую часть избра, яже не отымется (Лк.10, 42), то есть избрал себе лучшую долю, которую никто не сможет отнять.

За молодыми (да и не только молодыми!) священнослужителями велась постоянная слежка со стороны властей предержащих. Я очень хорошо знаю и помню, что пришлось пережить моему родному отцу в первые годы его служения. Это был постоянный шантаж, запугивание, запрещение исполнять то, что просто в обязанность входило по долгу сана, к примеру, причащать детей.

Но если такая слежка была за мирскими батюшками и диаконами, то в монастыре острота брани возрастала в геометрической прогрессии. Особенно внимательно наблюдали за такими монахами, как отец Наум, который сразу же и безоговорочно встал на монашеский путь, показав всем, что у Бога нет времени и никаких препятствий для шествия к Нему. В любое время Господь может воздвигнуть Себе верных служителей, готовых исполнить все повеленное Им. Известны случаи многочисленных провокаций, даже избиений таких монахов, как архимандрит Тихон (Агриков), архимандрит Наум, схиигумен Селафиил. Отец Тихон (Агриков) был научным руководителем у батюшки при защите кандидатской диссертации.

Не было в те годы ни мобильных телефонов, ни Интернета, но информация тем не менее распространялась и люди находили каким-то образом себе единомысленных. Подобное тянется к подобному. Я не говорю пока о многочисленных в дальнейшем чад батюшки. Про многих из них тоже можно написать и, скорее всего, будут написаны книги. К батюшке люди потянулись сразу же, как только он стал выходить по послушанию на исповедь. Моя родная сестренка в трехлетнем возрасте удивительным образом избрала изо всех батюшку. Они пришли с мамой в криптовый храм, где проводилась тогда исповедь, и мама спросила у малышки, у какого батюшки та хотела бы, чтобы мама исповедовалась? Лена без колебаний показала на батюшку Наума. Мама стала возражать и говорить, что к нему самая длинная очередь, но Лена стояла на своем, только к этому – и всё! Пришлось оказать послушание ребенку. Батюшка рекомендовал в тот раз моей маме читать Псалтирь и молитву Иисусову.

Мой отец – протоиерей Виталий Баршай

И еще одно хочу здесь заметить. Как мне было радостно и удивительно, когда в 1984 году, находясь очень далеко от Лавры, у одной рабы Божией – батюшкиного чада – я попросила разрешения прочитать ее многочисленные помянники, большинство из которых были заповеданы для поминовения старцем. И там я вдруг увидела всю нашу семью в том виде, в каком она была в 60-е годы: диакона Виталия, Неониллы, Евдокии, Татьяны, Елены. Это были папа, мама, бабушка и мы с Леной. Батюшка молился за своих собратий по академии. Конечно, папа мой был уже к тому времени не диакон, а протоиерей, но помянник этот раба Божия читала уже более двадцати лет, и, понятно, поправки туда не вносились. Верю, что Господь Сам корректировал то, что надо было скорректировать. Чада – это все-таки отдельная тема, об этом потом.

Прежде я хочу обратить внимание на то, что люди праведной жизни во все времена знали друг друга и имели между собой общение. Это удивительно и непостижимо секулярному уму, но ведь это факт.

Не зря же в Троице-Сергиевой Лавре вот уже более 600 лет существует традиция: игумен прерывает братскую трапезу и произносит: «Молитвами иже во святых святителя Стефана, епископа Пермского, и преподобного и богоносного отца нашего Сергия, игумена Радонежского, Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас». При этом вспоминается событие, связанное с двумя святыми: святителем Стефаном Великопермским и преподобным Сергием Радонежским. Однажды, во время братской трапезы, преподобный Сергий, нарушив обычный чин, встал и поклонился кому-то, как бы принимая благословение невидимого благодетеля. Братия монастыря в недоумении спрашивали преподобного, что произошло? На что преподобный Сергий поведал им, что в эти минуты их благословил проезжающий мимо обители святитель Христов Стефан. Когда спустя некоторое время святитель посетил Троицкую обитель, братья спросили его о происшедшем в тот день¹¹.

Митрополит Иосиф (Чернов)

Святитель поведал братии, что спешил по делам в Москву и у него не было времени посетить дорогую ему обитель. Святитель Христов остановил сани, в которых ехал, и на расстоянии благословил преподобного и его учеников. Монахи подивились этому чуду прозорливости святых мужей.

Батюшка тоже имел духовное молитвенное общение со всеми боголюбцами своего времени. Я, конечно, знаю не так много этих святых имен, как хотелось бы. Напишу лишь о тех, чье молитвенное сотрудничество со старцем мне известно стопроцентно и несомненно.

Это, во-первых, митрополит Иосиф (Чернов), великий подвижник, много перенесший на своем святительском пути скорбей и притеснений, но, по общему признанию, служивший для всех «светом радости в мире печали» (так называется книга о митрополите Иосифе – «Свет радости в мире печали»)¹². Владыка рассказывал, что впервые увидел монаха в мантии, будучи восьмилетним мальчиком. И тогда одно только это впечатление от увиденного монаха так потрясло юную душу, что с этого момента владыка влюбился в монашество и это была его первая и единственная любовь во всю жизнь. Ребенком он уже наряжался в «мантию» и из тыкв делал себе митры. С батюшкой их связывали совместные дела, глубокое взаимное почтительное отношение, единомысленный взгляд на многие вещи.

Архиепископ Иоасаф (Овсянников) во время служения Литургии

Во-вторых, с батюшкой в очень тесных духовных отношениях был приснопамятный архиепископ Иоасаф (Овсянников). Владыка Иоасаф чрезвычайно любил и чтил Пресвятую Матерь Божию, и его праведная кончина наступила в алтаре 2 апреля 1984 года в Субботу Акафиста, во время службы Пресвятой Богородице.

Батюшку часто называют духовным чадом владыки Иоасафа, но сам владыка по глубокому смирению самого себя считал чадом батюшки. Архиепископ Иоасаф тоже был великим монахолюбцем, и поскольку монастырей в те годы практически не было, а боголюбивые души желали себе иночества, владыка многих постригал в монашество в миру. Я знала некоторых батюшкиных чад, постриженных владыкой Иоасафом. С одной из них Господь привел меня жить вместе в течение семи лет. Это преставившаяся в том же году, что и батюшка, но немного раньше, в Прощеное воскресение, игумения Серафима (Ежкова).

Как радостно и удивительно мне было, когда мы вместе с матерью Серафимой, будучи в Ташкенте, посещали одну престарелую инокиню по имени Параскева. Ей было более девяноста лет, но у нее были светлый ум и хорошая память, она помнила всю свою жизнь до мельчайших подробностей, не теряя при этом реалий современности. Я часто вспоминаю с большим самоукорением для себя, как эта престарелая матушка вычитывала ежедневно свое иноческое правило, не присев. Она стояла все время молитвы благоговейно перед иконами, при беседе с человеком она внимательно контролировала каждое свое слово, была деликатна, тактична, дай бы Бог молодым такими быть! И вот вдруг что я слышу! Матушка, выбрав момент, очень осторожно, без посторонних, спросила у матери Серафимы (которая ходила тогда в мирской одежде и для всех была просто Александра Андреевна), не в постриге ли она? И тут выяснилось, что постригал их один человек: одну – архимандрит Иоасаф, а другую он же – архиепископ Иоасаф! Было так радостно! Как все связано в духовном мире! Дивны дела Твои, Господи!

Митрополит Леонид (Поляков)

Третий святитель, находившийся с батюшкой в тесной духовной связи, – это митрополит Леонид (Поляков), удивительно культурный, образованный и смиренный архиерей, врач по мирской специальности.

Известно, что в школе в одном с ним классе учились два его друга, ставшие в дальнейшем очень известными людьми в нашем Отечестве.

Это великий артист Аркадий Исаакович Райкин, Герой Социалистического труда, и великий ученый – физик и математик, трижды Герой Социалистического труда, Яков Борисович Зельдович, один из создателей атомной бомбы в СССР. Всю жизнь они сохраняли свою дружбу, которая, по понятным причинам, держалась в тайне. Аркадий Райкин любил отдыхать в Юрмале, а там была летняя резиденция латвийских православных архиереев, так что эти друзья виделись регулярно¹³.

Владыка Леонид очень чтил батюшку Наума. Поэтому первым монастырем, куда стали поступать батюшкины чада женского пола, был Рижский Троице-Сергиев монастырь.

Первые чада пастыря

Шестьдесят лет прожил батюшка в Лавре. По свидетельству братии лаврской, за все это время он ни разу не пропустил братский молебен. Это важная в нем черта – великая собранность и дисциплинированность, ответственность. Полагаю, что именно этим и обусловлено такое огромное количество его духовных чад. Говорят о батюшке, что он был требовательным к своим пасомым. Но прежде чем с кого-то что-то требовать, он неопустительно и неукоснительно исполнял все сам. Его жизненная позиция была четко сформулирована. Много раз я слышала, как старец говорил, что во всей своей жизни, при совершении любого действия, нужно руководствоваться принципом: «ВО СЛАВУ БОЖИЮ И ПО ВОЛЕ БОЖИЕЙ И ДЛЯ СПАСЕНИЯ ДУШИ СВОЕЙ И БЛИЖНИХ».

Тем, кто стал окормляться у отца Наума в 60-е годы, такими далекими и несбыточными казались батюшкины предсказания о том, что гонения на Церковь утихнут и будут вновь открыты монастыри и многочисленные храмы. Ведь до открытия в 1987 году Толгского монастыря, на всей огромной территории РСФСР не было ни одного женского монастыря. В советское время было несколько монастырей на Украине, в Белоруссии, в Молдавии, в Прибалтике. А в России – ни одного. Батюшка готовил кадры одновременно для грядущих земных трудов и для небесного гражданства. По всей территории бывшего СССР батюшка основывал общинки, где люди вели жизнь, подобную монашеской: кто-то был старшим, остальные жили по послушанию. Вели общее хозяйство, ходили в храм (часто трудились в приходском храме певчими, просфорнями, да всем, чем требовалось), исполняли домашнее молитвенное правило. Одна из таких общин была при Успенском соборе города Владимира. Большинство трудившихся при Успенском соборе сестер поступили в Рижский Троице-Сергиев монастырь. В дальнейшем из рижского монастыря вышло более двадцати игумений, которые открыли и восстановили разрушенные и закрытые обители. О тех, кто жив, писать не буду, о них напишут или они сами расскажут о себе, а тех, кто уже преставился в Вечные селения, хочу поименовать. Это сестры – игумения Митрофания (Перетягина) (Пенза), игумения Никона (Перетягина) (Шамордино), игумения Тавифа (Горланова) (в схиме – Фамарь, Муром). Также трудилась во Владимире врач-педиатр и певчая Успенского собора, будущая настоятельница Суздальского Покровского монастыря – покойная ныне игумения София (Комарова), верное чадо старца. К ним присоединилась и бывшая просфорня владимирского Успенского собора – настоятельница Феодоровского монастыря в городе Переславле-Залесском игумения Варвара (Чекоткова).

Игумении Митрофания и Никона (Перетягины)

Подобные общинки – питомники для взращивания будущих монахинь – у батюшки были в разных концах страны: в Перми, в Пензе, в Эстонии, в Казахстане и во многих других местах.

Самые первые чада батюшки – это ровесники моих родителей и даже бабушки с дедушкой. Кстати, мои бабушка и дедушка – мамины родители – и были одними из первых чад иеромонаха (будущего архимандрита) Наума. Казалось бы, то, чему учил батюшка, было самым простым и ни для кого не новым.

Игумения София (Комарова)

Это самые обычные правила: если ты семейный человек, то береги свою семью, знай только своего супруга, относись по совести к детям: во-первых, всем им дай жизнь, а во-вторых, учи их вере и благочестию, сам будь им примером стойкой нравственности.

Если же ты не имеешь семьи, храни себя в чистоте, не позволяй помыслам властвовать над тобою, имей собранный ум, учись молитве – беседе с Богом. Правда, молитве батюшка учил не только монашествующих, но и семейных. Все батюшкины чада имели определенные молитвенные правила, ежедневно читали Евангелие, Псалтирь. У моей бабушки, к примеру, был в семье обычай пропевать определенное количество молитв Иисусовых и Богородичных. Это было небольшое правило, минут на пятнадцать-двадцать, но исполнялось неукоснительно.

Когда отец Наум выходил на исповедь, к нему сразу же выстраивалась огромная очередь. Одна старица из самых первых чад рассказывала, как она, будучи юной девушкой, первый раз попала к батюшке. Девушка увидела, что к иеромонаху Науму самая длинная очередь, а как раз исповедовалась маленькая девочка, лет десяти-одиннадцати. Девочку ожидала мать. Девочка отошла от исповеди в совершенно потрясенном состоянии и сказала: «Мама! Ведь он мне всё-всё сказал, чего и ты не знаешь, и никто не знает!» А девушка – будущее чадо Батюшки – услышала слова ребенка и подумала: «Интересно, чего он там такое говорит? Ради такого дела постою, сколько бы ни требовалось!»

Игумения Тавифа (Горланова)

Таинство исповеди проходило тогда в трапезном храме с вечера и длилось порой до самого утра. Когда же начиналась литургия, исповедь там прекращалась и переходила в криптовый храм под Успенским собором. И стоял, таким образом, не присев, иеромонах Наум, бывало, по четырнадцать часов подряд, принимая исповедь. Девушка эта жила тогда очень далеко от Загорска. Со всего Союза люди стремились в Лавру, так как это было одно из очень немногих мест, куда молодые могли обратиться за разрешением своих духовных проблем.

Игумения Варвара (Чекоткова)

По благословению отца Наума дома она написала обстоятельную исповедь и выслала ее на Лавру по почте. Она была еще совсем ребенок, но серьезно относилась к своей душе, была дочь верующих благочестивых родителей. Говорит, что не только тетрадь всю исписала, но даже на обложках сделала приписки. И получила эту тетрадь обратно (так же, по почте) с такой как бы резолюцией:

«БЛАГОСЛОВЕНИЕ ГОСПОДНЕ ДА БУДЕТ НА ТЕБЕ, СЕСТРА ВО ХРИСТЕ. ТАКОЕ СОСТОЯНИЕ, КАК У ТЕБЯ, ПРИСУЩЕ МНОГИМ. ВЕДЬ ВЕРОВАТЬ ВО ХРИСТА БОГА – ПОДВИГ, И ПОДВИГ ВЕЛИК, ЕСЛИ ЭТУ ВЕРУ ИСПОВЕДОВАТЬ ЖИЗНЬЮ».

Девушка училась в техникуме. В одной группе с ней занимался юноша, тоже верующий, из порядочной благочестивой семьи. И вот вдруг он встревоженно сообщает однокурснице, что у них с нового учебного года вводят предмет – научный атеизм. Молодые люди очень заволновались, как им дальше быть, можно ли в таких условиях продолжать учебу или уже настало время исповедничества, когда нужно все оставить и пострадать за Христа? И эта шестнадцатилетняя христианка очень быстро собирает буквально по копеечке деньги и на самолете летит в Москву, чтобы задать беспокоящий вопрос отцу Науму, которому уже безоговорочно поверила как пастырю. Тогда, в 60-х годах прошлого столетия, по словам самых первых батюшкиных чад, можно было даже очень поздно вечером вызвать старца на проходную и обратиться со своей нуждой.

Отец Наум внимательно выслушал, сказал, что нужно помолиться завтра на литургии. Спросил, куда она собирается сейчас идти, есть ли у нее ночлег? Потом дал какой-то адрес и отправил с миром. По этому адресу приняли, накормили, разместили. Тогда у паломников даже понятия не было никакого, что можно приехать в Лавру и комфортно остановиться в гостинице. Так все и размещались: у каких-то знакомых, или у знакомых своих знакомых. Лаврские священники имели какие-то адреса, куда можно было направить богомольцев на ночлег. Все было предельно просто, в христианском духе: бескорыстно, аскетично, без всяких не то чтобы излишеств, а буквально в тесноте: перед праздниками в каком-нибудь крошечном домике без удобств набивалось несколько десятков человек, так, лишь бы крыша над головой была.

И вот, когда девушка после литургии подошла к батюшке, он сказал, что не надо так волноваться, все будет хорошо: сами не заметят, как этот курс пройдет, у нее будет четверка, а у знакомого ее даже пятерка. В дальнейшем, когда предмет атеизма был все-таки введен, на занятии вызвали эту девушку отвечать по какой-то «безбожной» теме. И вот она, шестнадцатилетняя пигалица, оказывается перед необходимостью исповедничества. Не может же она озвучивать безбожные постулаты.

Она говорит преподавателю, что отвечать не будет. Преподаватель в замешательстве: «Как не будете?» – «А вот так, не буду, и все!» – «Так я же тогда вам двойку поставлю!» – «Ну и ставьте!» И с этими словами села на свое место под дружный хохот группы. В журнале появилась двойка. А как же так, ведь батюшка сказал, что четверка будет? Откуда ей взяться? Прошло время. В курсе атеизма были и совсем нейтральные темы, не содержащие безбожных идей, и на такой теме наша девушка вызвалась отвечать сама, получила четверку. А потом случилось в техникуме какое-то происшествие, (очевидно, какая-то студенческая каверза, не знаю, был ли это нарочно устроенный пожар или что-то подобное), в результате которого пропали у них из преподавательской все классные журналы. Стали оценки вписывать в новый журнал по памяти. Спрашивают у этой верующей девушки, какие у нее были отметки по атеизму? Она честно отвечает: «Двойка и четверка!» – «Ну, двойку переносить не будем в новый журнал, а четверку запишем». И в результате получилось все именно так, как говорил ее духовный отец: у нее четверка, а ее товарищ даже пятерку умудрился получить, отвечая так же по какой-то нейтральной теме.

В дальнейшем девушка перебралась в Москву, поступила в институт, ближе к Лавре переехали и ее семья, и семья однокурсника, который, в свою очередь, тоже продолжил учебу, но уже в Духовной семинарии. Таких семей, которые, стремясь сохранить свою душу, перебирались ближе к Загорску (в самом Загорске не было прописки), наблюдалось великое множество. Особенно это было заметно в большие праздники перед службой, как в Струнино александровская электричка заполнялась верующими людьми, которые тут же доставали молитвословы и Псалтири и читали всю дорогу до Загорска. А потом так волной выплывали из электрички и шли потоком до Лавры на всенощную или литургию. Конечно, не все богомольцы были батюшкиными чадами, но очень-очень многие.

Схимонахиня Сергия (Байбородина)

Если говорить о чадах батюшки, то самым первым и верным чадом была его родная мать, в схиме Сергия (Байбородина † 10.06.1982). Мама во всем поддерживала своего сына и сама была у него на послушании.

Было совершенно очевидно, что первые понятия благочестия у батюшки были получены в семье и буквально с молоком матери. Мама его, в миру Пелагия Максимовна, родила семь детей. Какое это было время, объяснять не приходится: плач и рыдание, и вопль мног (Mф. 2, 18). Голод, полная бесправность и притесненность. Но Пелагия имела упование на Бога. Она очень много молилась, просила спасения своим детям. И Господь забрал одного за другим шестерых деток: младенцев Михаила, Димитрия, Марию, Елизавету, Елизавету (вторую), Зинаиду.

Секулярному уму трудно понять, что это и есть спасение, что дети, умершие младенцами, наследуют Царство Небесное. Но эта женщина была по-настоящему верующей и преданной воле Божией. Конечно, по-матерински ей хотелось видеть своих деток при себе, но она благодарила Господа за то, что таким образом дети избежали многих бед и искушений. А о Николае молилась, чтобы Господь оставил его на служение Себе.

Батюшка со своей мамой

Мудрая рассудительность у батюшки, очевидно, тоже от матери. Рассказывали случай, как к ним в дом пришли с обыском, а в это время на столе лежала раскрытой старинная книга житий святых. За чтение духовной книги могли последовать какие угодно, возможно, даже самые жестокие репрессии, но в любом, даже самом лучшем случае книга была бы изъята. И вот Пелагия спокойно, без суеты, быстро завернув книгу в полотенце, сунула ее в ведро, сверху прикрыла очистками и вышла открывать дверь.

– Проходите, проходите, пожалуйста! Сейчас вот только помои корове вынесу, – и с ведром за дверь. Поставила ведро в уголке в коровнике и быстро вернулась. Никто ничего и не заметил. Господь помог, всё обошлось.

Батюшка часто давал своей маме разные послушания. Сама я лично не бывала у нее в гостях, но мои двоюродные сестренки-двойняшки довольно длительное время жили в доме батюшкиной мамы, как бы на воспитании у нее. Она приняла постриг в схиму с именем Сергия в честь Преподобного.

О чадородии

Батюшка всю свою пастырскую жизнь уговаривал женщин по-христиански относиться к своей обязанности чадородия. Я была свидетельницей, как одна женщина, уже имеющая троих детей, пришла просто взять у батюшки благословение. Она была, как и большинство, издалека и желала просто причаститься в Лавре и уехать домой. А батюшка стал ей говорить, что прежде, чем приступить к причастию и даже к исповеди, пусть она пообещает, что родит всех детей, сколько Бог даст. Женщина очень не хотела ничего обещать и говорила, что у нее и так уже детей больше, чем у других. А Батюшка очень ласково ей говорит: «Ты понимаешь, ведь если ты желаешь причаститься, это значит, ты хочешь подойти ко Христу, обнять Его и сказать: “Твоя воля – моя воля”. Ну не может просто быть воли Божией такой, чтобы отказываться от собственных детей, пойми!» Тут же был и муж женщины. Батюшка и его подозвал, стал говорить, что если там, где они живут, воспитывать большую семью трудно материально или нравственно, нужно менять условия жизни, нужно переезжать сюда, в Центральную Россию, покупать домик, заводить корову… Так они и сделали и благодарили потом Бога! И сколько таких семей!

Батюшка часто приводил в пример архиепископа Никона (Рождественского), Вологодского и Тотемского († 12.01.1919). Его мать, которую сам владыка называл Христовой крестоносицей, родила и воспитала 22 (!) ребенка. Притом каждому ребенку уделялось внимание, а о формировании нравственных понятий каждого дитяти родители очень заботились. С детства владыка был приобщен к церковной жизни, рано начал читать христианскую литературу: Библию, жития святых и другие книги.

«Мы, старики, учились именно по старине: букварь, Часослов, Псалтирь царя Давида. Что до того, что детский ум мало понимал смысл священных слов: ребенку довольно и того, что он обогащает запас памяти. С возрастом у него весь этот запас осветится и смыслом тех или иных выражений и слов. А пока важно и то, что в его душе закладывается прочный фундамент для тех церковных настроений, какими он будет жить потом в сознательной жизни. Помню себя на руках моего родителя, когда он, после долгих моих просьб, принес наконец из церкви Часослов: как же я рад был этой книге, как целовал ея кожаный переплет, ея красные строки!.. Тут же, сидя на руках у отца, я дал обещание становиться на клирос, учиться петь, а потом и читать в церкви… Сколько радости, сколько счастья – стать на клиросе, подпевать отцу, а когда усвоишь навык к чтению – прочитать “Ныне отпущаеши”, а потом и шестопсалмие… Знают ли нынешние дети это счастье?»¹⁴

Архиепископ Никон (Рождественский)

Батюшка многим (в том числе и мне) подарил книгу – дневник архиепископа Никона (Рождественского) «Козни врагов наших сокруши…»¹⁵. Эта книга переиздавалась не один раз и есть в Интернете. Кому интересно, почитайте! Многое узнаете, чего раньше не знали!

Самое удивительное, что батюшка сейчас погребен рядышком с этим мужественным проповедником и защитником Православной веры. Все они там вместе – молитвенники и заступники наши. Надеемся, что и на Небе. Не лиши, Господи, и нас Небесного Твоего Царствия!

Старец об Интернете

Сразу же после кончины старца я стала выкладывать в Интернет свои воспоминания о нем. Никогда раньше не представляла, что таким вот образом буду рассказывать людям о своем духовном отце. Новый вид проповеди, новое средство общения. Я, конечно, думала раньше, что о батюшке надо будет обязательно писать. Ведь наш батюшка – мужественный проповедник благочестия и чистоты в век воинствующего атеизма и чрезвычайно агрессивной секуляризации. Как уже посмертно выразился о батюшке досточтимый старец схиархимандрит Илий (Ноздрин): «Архимандрит Наум – воин духовного фронта, военачальник, он сдерживал своим словом, благословениями и молитвой сильнейший натиск врага на нашу страну и вообще на человека как создание Божие»¹⁶. То есть не просто воин, а военачальник, воевода. Конечно, о нем надо писать, и я верю и знаю, что много о нем будет написано. Но самый быстрый способ распространения информации сегодня – Интернет. И как это ни странно, сама того не ведая и не понимая, я получила благословение на работу в Интернете у старца много лет назад, когда, собственно, и Интернет еще был только в зачаточном состоянии. Это было более тридцати лет назад.

Тогда я оказалась в таких условиях, что можно было поговорить со старцем, не ограничиваясь временем. Нечасто выпадала такая редкая и радостная возможность задавать любые вопросы. И вот я ни до чего другого не додумалась, как вдруг спросить о компьютерах, что это такое, не бесовщина ли это? Даже сама себе удивлялась, ведь я знала: батюшка не любит праздных вопросов и уже, бывало, делал мне замечание: спрашиваю о том, что меня совершенно не касается и никогда в жизни не пригодится. Но, к удивлению моему, старец очень серьезно воспринял мой вопрос и стал обстоятельно отвечать: «Нет, почему это вдруг бесовщина? Это такая же вещь, как и всякая другая. Для чего будешь использовать, тем орудием она и будет. Вот возьмем, к примеру, нож. Можно же ножом человека зарезать, а можно сделать много полезных дел. Так и с компьютером: если будешь его использовать для прославления имени Божия и пользы душевной, то это будет очень хорошая полезная вещь».

Игумен Наум (Байбородин) в 1970-х годах

Этим сейчас и руководствуюсь, по должности став активным пользователем.

Пора наступила. Сейчас, когда время фактически выдвигает такие небывалые ранее вызовы злочестия, что страшно становится по-настоящему и за себя, и за тех малых, которые вверены воспитанию и попечению. Что с ними будет? Старцы ушли, а нам надо еще жить и консолидироваться в деле благочестия, в деле спасения душ человеческих. Это старец в нас воспитывал, этого ждал от нас: духовной трезвенности, сознательности, духовной самостоятельности.

О побуждениях, приводящих в монастырь

Как-то раз при мне батюшка спросил одну девушку, молодую инокиню: «Скажи, что побудило тебя поступить в монастырь?» Она ответила: «Батюшка благословил». Старец, конечно, не удовлетворился таким ответом, он попытался расшевелить ее: «Как это батюшка? А ты сама пошла против своей воли, что ли? Ты-то сама почему сделала такой выбор?» Но девица эта, продолжая «мило» улыбаться, всё твердила, что ее благословили, вот она и пошла.

Тогда батюшка стал говорить, что сейчас такое время – стало очень модным брать у церковных людей интервью, задавать всякие вопросы. «Вот представь, что у тебя берут интервью и задают такой вопрос: почему ты оказалась в монастыре? Ты не торопись, подумай, как тут нужно ответить». И потом еще батюшка добавил, что у них в Лавре есть один монах, который чрезвычайно избегает публичности и как только видит каких-нибудь репортеров, сразу хватается за живот и делает вид, что ему срочно нужно удалиться. Тут как раз при этом разговоре вошел к батюшке юноша – послушник по имени Нестор (будущий иеромонах Анфим (Гощук)).

Иеромонах Анфим (Гощук)

Батюшка с таким же вопросом обратился и к нему: «Вот представь, что у тебя сейчас берут интервью и спрашивают: “Молодой человек, а как это вы решились вдруг на такой шаг? Что побудило вас поступить в монастырь?”» И этот молоденький послушник стал говорить, что он очень много читал в своей жизни, много анализировал, рассуждал и пришел к выводу, что вся земная жизнь – это эфемерное явление, а за ней следует вечная, нескончаемая жизнь, и вот к ней-то как раз и следует готовиться, потому что это не сопоставимое ни с чем важнейшее дело. Монастырь для этого представляет собой идеальные условия. Здесь человек учится непрестанному общению с Богом и может максимально приблизиться к Нему.

Конечно, я излагаю речь Нестора по памяти, совершенно не дословно, но смысл был такой. Говорил он очень убежденно, и во всей его речи чувствовалось, что все это им прожито и продумано, что за всем этим стоит огромная любовь к Богу и трепетное, почтительное отношение к старцу.

Антипросоп и эпистат при Священном Киноте Святой Горы Афон – иеромонах Анфим

Батюшка слушал Нестора с величайшим вниманием и теплом, он ласково и радостно смотрел на юношу во время его речи. Я чувствовала, что старец просто любуется этим умным и благочестивым послушником. Потом батюшка улыбнулся и сказал: «Ты тут сейчас такого наговоришь, что все тебя послушают, возьмут и в монастыри побегут! Что тогда делать будем?» А Нестор на это ответил: «Да ведь как хорошо было бы, если бы такое могло случиться! Это был бы просто рай на земле!»

Батюшка радостно засмеялся, а потом, уже снова обращаясь к молодой инокине, говорит: «Ну что? Придумала, что же ты будешь говорить, когда тебя попросят дать интервью?» Девушка как будто бы и не слышала и не видела всего, что здесь только что происходило, она продолжала повторять свое: «Батюшка благословил…» Так обидно было за нее! Старец тогда уже, видя бесполезность дальнейшего разговора, подвел черту: «Знаешь, тебе уж точно, так же как и отцу N, как увидишь каких-нибудь репортеров, нужно хвататься за живот и скорее куда-нибудь подальше убегать!»

Преставился отец Анфим (бывший Нестор Гощук) на Афоне 13 февраля 2008 года, на сорок четвертом году жизни. Всей своей жизнью он являл пример великого благочестия и преданности Богу.

Как Господь привел меня к старцу

Сама я первый раз увидела батюшку в 1968 году, когда мне было 6 лет. Как уже писала выше, раньше меня батюшку выбрала сама тогда еще трехлетняя, а ныне покойная моя сестра Елена.

А я попала к батюшке уже в надвратном Предтеченском храме. Не помню, кто был вместе с моей мамой и со мной, кажется, кто-то из моих теток. Батюшка спросил меня, в чем я каюсь? Но мне было шесть лет, и я имела твердую уверенность, что до семи лет о грехах рано говорить. Я никаких грехов не назвала, хотя уж точно их имела, вполне серьезные и осознанные.

И вот эта уверенность, что младенцы ни за что не отвечают, мне тогда не дала сказать что-то важное. А мои родственники заулыбались и стали говорить, что батюшка, наверное, спутал меня с Наташей, моей тетей, которая меня старше на два с половиной года. Конечно, старец ничего не путал. Я потом много раз видела и слышала батюшкины беседы с младенцами. Понятно, что Святая Церковь установила возраст с семи лет для обязательной исповеди. Но весьма полезно даже самым маленьким детям объяснять, что такое грех и как надо стараться его избегать. А если уж не получилось избежать, то сразу же каяться.

После этого случая я не была у батюшки лет десять. Я знала, что мои родные ездят к нему, видела чад батюшки во Владимире, но я росла очень противной девчонкой и даже смеялась над этими будущими игумениями и схимницами. Я их сторонилась, а они избегали меня. А потом, когда мне было шестнадцать лет, я вдруг надумала, сама не зная зачем, пойти к старцу вместе со своей тетей Наташей. Прежде чем заговорить со мной, батюшка отругал меня за некоторые вещи. Мне это, конечно, очень не понравилось, и я решила больше к батюшке никогда не ходить. Гордая была, строптивая…

Осознанно, по-настоящему я попала к старцу в 1982 году и считаю этот год отправной точкой, с которой сама стала чадом батюшкиным. Мне тогда уже исполнилось двадцать лет. У меня появилось вдруг какое-то странное, непонятное для самой себя желание – служить Богу. Что это такое, я и сама не знала. Ведь у меня никаких талантов и умений не было, ни к чему я совершенно не была готова. Тут у меня хватило ума совсем не слушать своих друзей, и даже не знаю как, но с этим своим неутолимым желанием я обратилась к своей благочестивейшей бабушке.

Бабушка сразу поставила условие: такой вопрос должен решить только батюшка! И пришлось мне снова, хоть и не очень с большой охотой, идти к батюшке. Ну, если в шестнадцать лет, как я говорила выше, батюшка меня поругал, в двадцать лет вины только прибавилось, и снова я получила по первое число. Но тут уже у меня была какая-то готовность немножко потерпеть. Потому что соображала же я все-таки, что Богу служить надо в чистоте.

Конечно, я тогда совсем не понимала, как важны в деле служения Богу послушание и самоотвержение. Батюшка выслушал мои страстные речи и сказал, что хорошо бы мне поступить в мединститут. На это я категорически возразила, что ни за что в медицину не пойду, потому что боюсь покойников! И вообще, при чем же здесь медицина, не могла понять! Ведь я же собралась служить Богу!

Я к тому времени уже присмотрела себе место псаломщицы в одном маленьком городке. Это мне казалось настолько духовным и романтичным: старинный храм на берегу реки, транспорта нет, только паром с берега на берег, красота!

И я – такая благочестивая, на клиросе! Конечно, батюшка видел все духовными глазами, он представлял, какие трудности мне предстоят. Ведь это не игрушка – быть псаломщиком. Устава я совершенно не знала, только что голос и слух имела, и все. Но самое главное: ведь какой бы хулиганкой ни была, а выросла я все-таки в очень чистой и благочестивой обстановке. Все священники, которых я знала с детства, были настоящие пастыри, благоговейные служители Престола Божия. А с чем мне придется столкнуться в самостоятельной жизни на приходе, я даже и представить себе не могла! Как только Господь уберег меня: я сохранила веру и саму себя только за молитвы старца!

С прихода я уже стала ездить к батюшке регулярно. Во всякий свободный от службы день ездила в Лавру. Старец меня каждый раз ругал за что-нибудь, но, слава Богу, меня уже было не остановить. Конечно, я менялась не сразу, очень постепенно, да даже и вообще сначала не менялась. Какая пришла тусовщица с Крещатика, такой долго и оставалась.

Но когда шла к батюшке, старалась всеми силами принять приличный вид. Я прямо в лаврском туалете снимала с себя серьги, стирала косметику, невидимками изо всей силы закалывала свою коротенькую челочку и тщательно повязывала голову платком, чтобы не видно было, какие у меня короткие волосы. Батюшка один раз сказал при мне моему настоятелю (нынешнему владыке): «А за что ты ее поощряешь? Ты ж видишь, какая она лицемерка!» Я разулыбалась, думаю, это он меня просто смиряет так! Что во мне лицемерного? А потом сразу подумала: «Да уж! А кто в туалете челку закалывает и прячет под платочек?»

Архимандрит Наум, 1980-е годы

Решила: не буду лицемерить! Пришла в следующий раз с открытыми ушами, не снимая серег. А Батюшка мне говорит: «Обрати внимание, чем ниже уровень развития, тем больше человек стремится себя украсить. Гляди, вон дикие племена все лицо раскрашивают, кольца и в ушах, и в носу. Ты себе в нос не хочешь ничего повесить?» Я говорю: «Нет!» А батюшка продолжает: «В первую очередь в девушке ценятся интеллект и порядочность, а украшения никакой роли не играют. Сними серьги и не носи больше». Я с очень кислым видом повиновалась. Думала: «Ну вот тебе, зато не лицемерила! Надо вот это мне было идти с серьгами на виду?!» Как мне жалко было их снимать – просто не высказать. Но с грехом пополам смирилась.

Батюшка уже тогда делал попытки говорить со мной о самом главном. Он спросил, не хочу ли я в монастырь? Я сказала, что ни в коем случае! Батюшка так грустно отреагировал: «Значит, замуж хочешь…» Мне как-то от этих слов стало очень стыдно, и я начала оправдываться, что в замужестве меня интересует не само замужество, но не могу же я одна оставаться, я боюсь одиночества. А батюшка сказал, что если Бога узнаешь, то никогда не будешь одинока. Я потом эти слова бесконечно вспоминала и тысячу раз с ними полностью соглашалась. Но тогда я еще была совсем-совсем дикая. Батюшка говорил: «Что же с тобой делать? К монашеству ты не способна. А замуж выдавать – это любому парню жизнь испортить. Ты же как мальчишка, тебе надо было бы мальчишкой родиться, ты такая хулиганка!»

Я уже к тому времени искренне полюбила батюшку, и мне от него что угодно было не обидно слышать. И со всем была согласна: да, я дикая и неорганизованная. В монастырь я совсем не собиралась, но мне хотелось сказать что-то угодное батюшке, что ли, или уж я не знаю, как это так у меня получилось, Господь вразумил, и я ответила: «Батюшка, а вы помолитесь за меня, может, я когда-нибудь стану пригодной для монастыря».

Сказала исключительно из приличия, вовсе о монастыре не думала. Батюшка, как сейчас понимаю, тогда изучал меня, присматривался, на что я окажусь способной.

Мне все казались такими благочестивыми, а я сама себе каким-то гадким утенком. Как-то раз мы пришли к Батюшке с моей теткой Наташей. Я вообще тогда ничего в Лавре не понимала да и до сих пор остаюсь в стороне от Лавры, за что даже очень благодарю Бога: Лавра для меня была, есть и, надеюсь, будет домом Святого Сергия, местом особого благоволения Пресвятой Троицы. Я не узнала бытовой стороны Лавры, но теперь, конечно, понимаю общую схему монастырской жизни.

И вот тогда такая для меня непонятная ситуация. Мы стоим с Наташей у батюшки в приемной, народу, как всегда много. А батюшка был тогда еще очень энергичный, подвижный, он постоянно переходил от одной группы людей к другой, из помещения в помещение.

И вот заходит одна из лаврских трудниц и громко кричит: «Батюшка, благослови мне двух человек!» Слово «благослови» я не могла понять как слово «дай, выдай, направь». Я понимала буквально: благословить – это осенить крестом. Значит, думала я, у нее тут где-то за дверью есть два человека, ждущих благословения. Но потом я быстро поняла свою ошибку, потому что эта женщина (можно сказать, старушка) подошла вдруг к нам с Наташей и спросила, не хотим ли мы помочь на монастырской кухне? Тогда я сообразила, что значит «благословить двух человек». Это значит – послать двух человек из посетителей на кухню поработать. Я совсем не была трудолюбивой, и мне вовсе не хотелось идти на кухню, но я подумала, что отказаться будет большим грехом, и вынуждена была согласиться. Но эта трудница подвела нас к батюшке, чтобы он все-таки и буквально нас благословил. Я думала, батюшка одобрит нас за благие намерения. Но не тут-то было!

Батюшка с удивлением говорит этой рабе Божией: «Да ты что! У тебя что, совсем глаз нет? Куда же ты молодых девчонок на монастырскую кухню отправляешь? А если они там начнут монахов соблазнять? Ты же их совсем не знаешь. А если они окажутся заразными? Да разве так можно?» Мы, конечно, с Наташей чуть от стыда сквозь землю не провалились. Думаю: вот тебе на! Согласились, называется, надо больно было! А батюшка показал на пожилую супружескую пару: «Вот этих бери! Это люди немолодые, испытанные. Гляди, вон у него даже орден есть церковный!» При этих словах батюшка распахнул на мужчине пальто, и все действительно увидели церковную награду. После такого возвеличивания супруги, разумеется, не могли уже отказаться и торжественно прошествовали на кухню, а я сразу же сообразила свою выгоду: мне теперь ничего не надо резать, чистить, мыть – ура! И была очень рада и благодарна батюшке.

Эстония. Кохтла-Ярве

На самовольно выбранном приходе недолго пришлось мне потрудиться. Слишком слаба я была и слишком глупа, чтобы справиться с навалившимися искушениями. Тут я снова сделала попытку отойти от батюшки. Самовольно ушла с места, переехала к владыке А., другу моего отца, уже там презентовала себя как псаломщицу и регента. Владыка благословил меня на приход, но и оттуда я очень скоро убежала. К тому времени в стране уже был открыт первый регентский класс – в Ленинграде, и мы с моей младшей тетушкой надумали туда поступить. Но тетя-то пошла к батюшке за благословением, а я и не подумала. Во-первых, мне было стыдно, что я убежала за один год из двух мест, а во-вторых, я знала, что батюшка тете не благословил поступать, и поняла, что, скорее всего, и мне не благословит.

Когда я находилась в Ленинграде, очень настойчиво молилась. Мне хотелось поступить, и я убеждала Господа, что ведь это же мне будет полезно, а если не поступлю, то могу сотворить страшные поступки (какие – Богу было известно!). И вот так, в таком глупом, наивном дерзновении я пыталась «шантажировать» Господа. Но все же, когда была на Смоленском кладбище, хватило у меня ума попросить у Ксеньюшки не чего-то конкретного, а полезного себе для спасения души. Хотя я очень хотела, чтобы этим полезным оказалась моя учеба в регентском. Но вот меня вдруг все-таки не приняли, и я со страшным ропотом поехала в аэропорт, чтобы лететь к родителям, в Киев. На душе у меня было скверно, и я действительно имела настроение всем все доказать! Но Господь за молитвы моего духовника уже вел меня и не дал ничему плохому случиться. До самолета я дошла четким шагом, стуча огромными каблучищами, а с самолета вышла тихой болезненной поступью, еле передвигая ноги. Пришлось в аэропорту даже переобуться в домашние тапочки, чтобы хоть как-то добраться до дома. Я резко и сильно заболела. Проболела почти полгода, и ничего мне не помогало, я на глазах превращалась в старуху, слабую, немощную.

Конечно, я понимала, откуда такая напасть и где из этой напасти выход. Совершенно очевидно требовалось встать, собраться и поехать к батюшке. Я хотела только попросить прощения и забыть свое неудавшееся псаломщичество. Понимала и верила, что, как только попаду к батюшке, у меня восстановится здоровье, вернутся бодрость и жизнерадостность, но пребывала в расслабленном состоянии и не могла заставить себя подняться, одеться, добраться до поезда. Ни на что не было сил! И вот уже перед самым Великим постом в 1984 году я все же, очень сильно перемогаясь, кое-как решаюсь встать и хоть ползком, но двигаться к своему духовному отцу. Я уже никаких подвигов не хотела, только прощения и исцеления. А батюшка, будто не замечая моего жалкого состояния, говорит: «Вот в Калязине псаломщик нужен, поезжай туда». Я так и ахнула. Говорю: «Батюшка, да уж если на то пошло, то у меня же папа священник, я могу у него на клиросе петь и службу вести».

Батюшка мне на это отвечает: «Вот ты не понимаешь. Смотри, если человек, к примеру, очень голоден, то ему в радость даже сырой морковки погрызть, ведь так?» «Так», – отвечаю. – «А если картошки отварить, это же посытнее будет?» – «Да, – говорю, – посытнее». – «Ну а если полный обед приготовить: из первого, второго, с десертом, пирогами, разными закусками, – то как лучше?» Я говорю: «Ну, конечно же, обед лучше!» Батюшка и делает вывод: «Вот, в еде ты понимаешь, а в духовной жизни – нет. С родителями жить – это как будто одной сырой морковкой питаться, для души мало пользы!»

Пришлось мне соглашаться, хотя я уже понимала, что какой там я псаломщик, так, название одно. Ничего не знаю, не умею, да еще и вся больная, с утраченным голосом. Тут вдруг батюшка передумал и вместо Калязина «прикрепил» меня к Зое Куркиной, сестре отца Вячеслава Куркина¹⁷, и велел ехать в Кохтла-Ярве, к отцу Вячеславу на приход.

Настоятель Преображенского храма в городе Кохтла-Ярве протоиерей Вячеслав

Я говорю, что у меня совсем нет ни голоса, Куркин ни сил для регентства. А батюшка успокаивает: «А там ничего тебе и делать не придется, только пальчиком показывать». Ну, в это-то я слабо поверила, но деваться было некуда, приходилось выбирать: или оставаться на свою волю и чахнуть беспросветно, или слушаться батюшку и оживать!

Как-то, находясь на научном форуме, я услышала от одного из докладчиков такие слова: «Если мы идем в ногу со временем, мы безнадежно отстали». Мне эти слова проникли в сознание, но я сразу же подумала, что вот ведь говорят просто для красоты, не вкладывая никакого реального смысла в сказанное. Потому что настоящее опережение времени возможно только в Боге. Жизнь, построенная на перспективу, имеет свое основание в Священном Писании: Не имамы бо зде пребывающаго града, но грядущаго взыскуем (Евр. 13–14), и: простираюсь вперед, стремлюсь к цели, к почести вышнего звания Божия во Христе Иисусе (Флп. 3, 13–14). И кого-то, более опережающего свое время, чем батюшка архимандрит Наум, я в жизни своей не знала.

Отец Вячеслав Куркин в последние годы своей жизни

Многие ищут прозорливцев, «ищут знамений», но ведь, по сути, любой служитель Церкви, имеющий на себе благодать священства, уже прозорлив «по умолчанию». В батюшке главным было отнюдь не то, что он прозорлив. По моему глубокому убеждению, каждый священник, честно несущий свой пастырский крест, может оказаться в нужное для конкретного случая время прозорливым. Главное в батюшке было – его пламенная чистейшая вера в Бога, постоянное предстояние перед Господом, величайшая духовная собранность и настроенность именно вперед, в вечность, постоянная динамика жизни, решительное движение и побуждение всех к этому движению! Он сам жил во Христе и других учил тому же! И очень хорошо представлял, что мы должны делать сегодня то, без чего не сможем обойтись завтра.

Несмотря на то, что я решительно отказалась от мединститута, старец неоднократно повторял: «Посмотрим, что из тебя получится, монашкой станешь или на врача пойдешь учиться?» А было это уже в то время, когда я сама стала воображать себя будущей монахиней. Батюшка все оценивал очень трезво. Тогда, в 80-е годы, был большой приток молодежи в Церковь, и конкретно в монашество. Батюшка говорил, что это время не будет очень продолжительным, потом будет спад. Так и есть, к сожалению. Но тогда молодежь, открыв для себя нечто неслыханное и неизведанное, ринулась на подвиги. Многие хотели стать молитвенниками и подвижниками прямо тут и прямо сейчас.

Батюшка возился со всеми, как с малыми младенцами. Одна нынешняя монахиня, тогда еще совсем молодая и очень современная девушка, рассказывала, как она в первый раз попала к батюшке. Ей казалось, что там стоят старушки, для которых нужнее попасть к старцу, а она только им мешает. А это ведь – не в трамвае уступить место пожилому человеку. Старушки и так в церковь ходят и уж хоть чего-то, но знают, а она такая молодая, из нецерковной среды, сама только что крестившаяся, конечно, ей внимания надо было даже гораздо больше, чем этим старушкам. Батюшка ее опекал, приставил к ней такого как бы «вожатого», чтобы ей помогли не впадать в крайности, а спокойно окончить свою учебу в вузе. И когда она уже получила диплом, он ее радостно приветствовал, ведь она выполнила свое первое ответственное послушание.

Преображенский храм города Кохтла-Ярве

Когда я приехала в Кохтла-Ярве, первым делом увидела там Нину Комарову (будущую игумению Софию)¹⁸. Она была старшая над эстонскими сестрами. Я не понимала ее старшинства и не воспринимала как свое начальство, так как считала, что приехала как регент к отцу Вячеславу. Нина сразу запричитала: «Вот, еще одну прислали, что тут с ними всеми делать!» Бывало такое – иной раз некоторые из старших батюшкиных чад позволяли себе высказывать батюшке неудовольствие и претензии.

Меня она этим сразу же против себя настроила, и я ей резко сказала, что пусть насчет меня не беспокоится, я никакого отношения к ней не имею и не собираюсь иметь. Я не монашка и никогда ею не буду, просто приехала на работу. Сама Нина работала тогда просфорней в Йыхви, а там как раз произошла авария и поэтому негде было печь просфоры. Отец Вячеслав разрешил Нине пользоваться нашей церковной просфорней для храма в городе Йыхви. Нина приходила, ставила тесто, а пока оно подходило, заходила в мою келию и ложилась спать. Часто укладывалась даже на мою кровать. Мне это чрезвычайно не нравилось, и я пожаловалась отцу Вячеславу. Отец Вячеслав ей строго запретил так поступать.

В Эстонии я прожила немного, но очень активно. В это время я полностью сменила свою идейную позицию, там я «уязвилась любовью» (см.: Песн. 5, 8) к монашеству. Эта «язва» осталась неисцельной на всю последующую жизнь…

Батюшка уже тогда строже взял меня под свое руководство, я это чувствовала. Но еще не понимала, к чему иду. Я как-то стояла на коленках перед батюшкой, а сзади меня находилась одна благочестивая женщина, работающая в Лавре. Батюшка через мою голову обратился к этой женщине и сказал, показывая на меня: «Видишь, вот она стоит передо мной, совсем сырой материал. Из нее, как из глины, можно сейчас лепить что захочешь, можно ангела, а можно демона, смотря в какие руки попадет».

В Лавру ездила из Эстонии регулярно. А также в любое подходящее время ездила в Пюхтицы. Там я впервые поняла, что решила: никогда не выйду замуж. Сначала как-то жутко внутри было, я думала-думала об этом. Но потом поняла, что старец именно этого и ждет от меня. Да что старец! Ведь старец нас к Богу привести хочет, значит, этого хочет Сам Господь! И так мне радостно стало, поехала к батюшке, думаю: сейчас его обрадую, что я все поняла наконец!

Приезжаю, а у батюшки, как всегда, народ. Какая-то мамаша привела своего сыночка, видимо, совсем с ним сладу не было. Ему лет двадцать пять. Стоят они перед батюшкой, разговаривают с ним, а батюшка вдруг поворачивается ко мне и спрашивает: «Сколько тебе лет?» Отвечаю: «Двадцать два». «О, – говорит батюшка, – да тебе замуж давно пора!» Я аж подпрыгнула, думаю: ну надо же, не успела ему радостную весть сообщить, что я ни за что теперь не пойду замуж. Я завопила: «Нет-нет, батюшка, я сейчас вам что-то скажу!» Но батюшка ничего не слушает: «Я хочу, чтобы ты с ним познакомилась, может, из вас хорошая пара получится». Я стала доказывать, что никакая пара из меня не получится. Но батюшка не слушает. Говорит: «Иди познакомься с ним, своди его в археологический кабинет, может, понравитесь друг другу». И буквально выпроводил нас троих.

Я вышла злая, как мегера, но уже знала хоть слово такое – «послушание». Говорю им: «Вы на меня не смотрите всерьез, я только за послушание доведу вас до академии, а там мы расстанемся. У меня другие жизненные планы». Пошли мы, дошли до проходной, и нас почему-то не пустили. У меня такое было впервые. Но я обрадовалась, что мне не надо время на них тратить. Той мысли, что я и вправду могла бы обольститься идеей супружества за время совместной прогулки, даже и близко не допускала. Казалось мне, что я теперь такая твердыня, куда уж!