Kitobni o'qish: «С надеждой на Встречу»

Рекомендовано к публикации Издательским cоветом Русской Православной Церкви

ИС Р15-502-0089

© Нектарий (Морозов), игум., 2015

© Сретенский монастырь, 2015

Основа спасения

Встреча человека с Богом – всегда таинство, удивительное и непостижимое. Это главная встреча в жизни, и от того, состоялась ли она, точнее, заметил ли ее человек, зависит все – и самая жизнь эта, земная, и в еще большей степени – жизнь будущая.

Все Евангелие наполнено картинами, примерами таких встреч – и радостных, спасительных, как для плачущей у ног Христа блудницы или пришедшей к колодцу самарянки, и бедственных, гибельных, как для тех книжников и фарисеев, сердца которых разрывались от злобы и зависти, когда они слышали обличающий их глас Спасителя.

Но точно так же открыты подобные примеры и картины нашему взору и сегодня. Особенно – взору внимательного, любящего свою паству священника. Ему постоянно приходится это видеть: как обретает Бога человек, как зарождается в нем новая, христианская жизнь, такая светлая, такая необычная. Но случается нередко видеть и другое: как эта жизнь постепенно угасает и как отходит человек не только и не столько в действительности от Церкви, сколько от Того, Кто его туда привел, Кто есть Самое главное в ней. От чего это зависит – движение «к» и движение «от», приближение и удаление? Можно вновь сказать, что это таинство, что причины этого движения заключены в сердце человека, глубоко сокровенны в нем. И это правда. Но… Не зная тайн чужого сердца, разве не должны мы знать тайны сердца собственного? Разве могут быть они сокрыты и от нас?

Из опыта своего – и священнического, и «просто человеческого» – скажу… Мне кажется, что всем нам – верующим, церковным людям – очень важно вглядеться в себя и понять: как, с чем, почему пришли и приходим к Богу лично мы, чего ищем, чего просим у Него? И мы слышали о Его дивных чудесах, совершающихся в Его же Церкви, и наши глаза видели, хотя бы отчасти, хотя бы в самой малой мере, эти чудеса – порой и в нашей собственной жизни. Наши измученные души вблизи Его отогреваются, обретают отраду, успокоение, у Него находим мы убежище от жестокости мира, от его грязи, подлости, от его растления. У Него находим помощь в наших многочисленных нуждах, утешение в скорбях.

Но вот наступает в жизни каждого из нас такой момент (а правильнее сказать, такие моменты повторяются многократно или порой просто безостановочно сменяют друг друга), когда становится очевидно: как Господь восходил в Иерусалим, идя навстречу Своим страданиям (см.: Мк 10, 32–34), так и нам надо пойти за Ним и вместе с Ним пострадать, доказать свою верность Ему. Пострадать в борьбе со своими страстями, привязанностями, любовью к земному благополучию. Пострадать от восстающих на нас людей. Мы вдруг видим, что хотя по младенчеству нашему Господь и покоит, и утешает нас, путь к покою истинному лежит через многие скорби, величие Царства достигается через смирение и уничижение себя, слава – через то, чтобы считать себя последним. Видим, что для того чтобы вкусить вечное блаженство, необходимо прежде испить горчайшую чашу бедствий земного жития.

И часто оказывается, что наши души, умы пригвождены к земле, и мы не возбуждаемся любовью к благам грядущим. И потому мы отступаем от Христа, слово Которого начинает казаться жестоким, и принимаемся лихорадочно искать другого уже утешения – того, что обретается в каких-то мелких, суетных, часто греховных удовольствиях этого мира. Так происходит движение «от». Нет, это еще не совершенное отпадение, не отречение, подобное отречению Иуды. Но далеко ли до того – кто скажет? Ведь и он отпал не в заурядных обстоятельствах, а когда услышал: будет Пасха, и Сын Человеческий предан будет на распятие (Мф 26, 2). А что, если мы услышим подобное сему?

Я знаю, что ответить на этот вопрос «теоретически» нельзя, но значит ли это, что не надо его себе задавать? Что́ все же оказывается здесь определяющим, главным, что́ может хотя бы косвенно предуказать наш ответ?

Я думаю, как раз это – чего мы ищем у Бога и почему приходим к Нему.

Если ищем благополучия земного, то легко можем отпасть, лишившись его.

Если ищем благ духовных, то и это делает нашу верность Христу иллюзорной: слишком часто каждому из нас приходится испытывать оскудение в себе духовных переживаний и чувств, ощущать свое бесплодие и никчемность, холодность и опустошенность, и этого не избежать никак.

Но если ищем Самого Бога и приходим к Нему просто потому, что хотим быть с Ним, если Он для нас дороже, чем все, что мы могли бы от Него получить, то есть надежда на то, что окажемся в испытании верными, не отпадем, не отойдем, не обратимся вспять.

Этого отношения к Богу надо искать, о даровании его надо просить. Оно и есть – единственная незыблемая основа жизни с Богом и спасения.

Расстояние между нами и Богом

Каково расстояние между нами и Богом? Не между нашей греховностью и испорченностью и Его святостью и совершенством. Не между нашей ограниченностью и ничтожеством и Его величием и всемогуществом. Не между нашим неразумием и Его премудростью. Нет. Между нами и Им – какое расстояние, его как измерить?

Многие святые отцы говорят, что нет никого и ничего ближе нам, чем Господь. Кто-то из них даже употребляет такое сравнение: «Знаешь, как близок воздух к нашему телу? А Господь к нам еще ближе!»¹ И порой мы действительно это ощущаем, в какие-то особые моменты: иногда совершенно неожиданно, нечаянно, иногда же, наоборот, ощущение это приходит, когда мы сознательно призываем Его имя в своей скорби.

Но чаще всего мы чувствуем, что есть что-то, что нас от Бога отделяет, какое-то расстояние, какая-то преграда. И расстояние это постоянно меняется: то сокращается, то возрастает. И преграда то опускается к земле, становится, что называется, вровень с порогом, то вырастает до небес.

Что это за расстояние, что это за преграда? У кого узнать, у кого спросить? Можно у Господа спросить, а можно и у себя… Ведь мы о расстоянии и преграде многое знаем – не все, но многое, правда. Ведь и то, и другое – мы сами.

Кто-то считает, что его от Бога отделяет и удаляет мир. Но это ложь. Не мир, а наше отношение к миру, наша страстная к нему привязанность, увлеченность им, любовь к нему. Та самая любовь, ради которой мы так часто отвергаем любовь Божию.

Кто-то скажет, что отделяет и удаляет нас от Бога диавол. И это ложь. Нет у него власти над нами, не может он ни заставить нас делать что-то, Богу противное, ни удержать от того, что делать должно. А если вдруг оказывается, что властью этой он обладает, то лишь в том случае это может быть, если из наших рук он ее получил, если сами мы ему ее предали. И себя самих предали – в полном смысле этого слова.

Расстояние между нами и Господом – наши желания, Его воле противные, наша гордость, Его смирению чуждая, наша ненависть, Его любовь оскорбляющая, наша развращенность, с Его чистотой несовместимая. А преграда – грехи наши нераскаянные, не отвергнутые, но в сердце взлелеянные и тем же сердцем возлюбленные.

Милостив Господь, и потому, когда особенно нуждаемся мы в Нем, в Его близости и от близости происходящем утешении, Сам преодолевает расстояния и преграды, и чувствует Его наша душа, согревается Его теплом, просвещается Его светом. А потом… Потом мы вновь показываем – жизнью своей, словами, мыслями, чувствами, желаниями своими, – что не хотим быть с Ним, что «наше» дороже нам, чем Он. Нет, если бы нас об этом спросили, мы бы никогда так не сказали… Но так мы поступаем и так живем.

И потому есть расстояние, есть преграда и есть холод, есть одиночество, есть боль, которая изнутри уязвляет и мучает нас. Есть бессилие и от него рождающееся уныние. Есть неизвестность будущего и страх перед ним…

Все в нашем сердце и в нашей власти. Не удалиться от Господа, когда Он в очередной раз приблизился к нам. Не предпочесть Ему того, что через мгновение обернется той самой болью, тем самым страхом, холодом и одиночеством. Искать и находить в себе то, что противно Ему, что удлиняет расстояние и растит преграду, и учиться это в себе ненавидеть. А ненавидя, искоренять.

Все в нашем сердце и в нашей власти. Что мы выбираем?

Встреча с Богом

Снова наступает Сретение. Праздник встречи человека с Богом – общий для всех и вместе с тем предельно личный. Личный – для того, кто сам эту встречу пережил, чья жизнь после нее изменилась, стала принципиально иной. Личный для тех, кто ее всегда помнит. И для тех, кто о ней забыл…

Какой разной эта встреча может быть! Праведный Симеон знал заранее, что она обязательно случится, жил ее ожиданием, предощущением, сама смерть не властна была здесь: встреча должна была произойти, как открыл ему Ангел, прежде нее. И она произошла (см.: Лк 2, 25–32), самая поразительная, потрясающая каждого, кто только вглядится внимательно в нее как в событие, остановит пристальный взгляд на ее иконе. Ветхий старец встречает «Ветхого деньми, плотию младенствующего»², принимает на руки Того, Кто Сам держит все Своей всесильной десницей, именует Его, Младенца, Владыкой.

Но поразительней всего, пожалуй, одно: мгновенность узнавания. Узнавания, конечно, не очами, хоть и видевшими спасение, уготованное пред лицем всех людей (см.: Лк 2, 30–31), узнавания в первую очередь сердцем. Ни колебания, ни сомнения – ничего!

Разной может быть встреча… Но эта не повторится. И не только потому, что она и должна была остаться в своем роде единственной, уникальной, не переживанием отдельно взятого человека, а фактом Священной истории. И просто – истории. Она не повторится и потому, что наши «обычные» человеческие встречи с Богом совсем иные, при всей кажущейся схожести принципиально отличные от нее.

Прежде всего тем, что нет в них этого – сразу узнавания. Кажется: вот, вошел Господь в твою жизнь стремительно, мощно или, наоборот, тихо, как то самое дыхание хлада тонка (см.: 3 Цар 19, 12), и душа приняла, познала Его. Кажется… А на деле? Говорит Он Сам: Се, стою у двери и стучу (Откр 3, 20). В двери сердца нашего стучит. Как долго? Иногда годы, десятилетия, иногда целую жизнь – непрестанно, день за днем. И нередко бывает – до самого конца безрезультатно.

Мы обычно вспоминаем об этих словах Откровения, когда речь заходит о других людях, порой о тех, кто нам дорог, кого мы любим и кто никак не отворит Ему, смиренному и всемогущему Страннику. Вспоминаем и тогда, когда вообще удивляемся человеческому неверию, жестоковыйности, способности не замечать и не чувствовать очевидного. Но реже, чем следовало бы, относим их лично к себе.

Ведь и у наших дверей не день и не два провел Господь, и мы отворили Ему далеко не сразу. Разве есть из нас кто-то, кто не прошел путем заблуждений и ошибок, пока не вступил на единый верный путь? Дети из благочестивых православных семей? А что дети? Вера их родителей далеко не сразу и не всегда становится их верой. И они должны – встретиться.

Почему не слышат и не узнают Бога многие люди? Это важно понять. Но почему не слышали Его мы, а если слышали, то отчего не впускали в свое сердце и в свою жизнь – вот что гораздо важней. И не только потому, что надо задним числом разобраться в себе, все по полочкам разложить, чтобы ясность наступила. Мы же и сегодня можем… не слышать. И сегодня можем не отворять.

Ведь встреча не является непременным залогом всегдашнего события. Разве нам это не знакомо? Люди встречаются, сходятся так близко, что водой не разлить, одними чувствами живут, одним воздухом дышат. А потом расстаются, потому что изменилось, нарушилось что-то в их отношениях, а точнее – в них самих.

Господь не может измениться, Он всегда Любовь. Измениться и изменить можем мы, и очень часто изменяемся и изменяем Ему. И, слыша, предпочитаем не слышать и, видя, не видеть, потому что так спокойней, так легче, сподручней делать, говорить, думать то, что угодно нам и о чем наша совесть твердит, что это неугодно Ему. И так душа привыкает порой жить: Господь рядом, а она от Него далеко. И остывает, и опустошается, и теряет память о Нем – сначала живую, после же – и какую бы то ни было вообще.

А потом… Потом вдруг снова происходит встреча. Оказывается, она может быть не одна. На что похожа она? На то, что с Петром апостолом случилось, когда после всех предсказаний Христа о троекратном отречении трижды и отрекся, и пение петуха услышал, и взор Христа встретил, до глубины последней сердца проницающий. И вышел вон и плакал горько (см.: Мф 26, 69–75).

Именно это – взор Христа. Не гневный, не осуждающий, а бесконечно кроткий, милующий и сожалеющий. К первому душа готова, она подсознательно этого ждет, а ко второму – нет. Потому-то так поражает он ее.

И заставляет сначала вспомнить первую любовь, первую встречу, а затем опомниться: «Да как же могу я жить так после того, как все это было?! Как же я могу…» Так – это не обязательно в тяжких грехах, пороках и преступлениях погрязнув, а просто – не так, как надо жить с Богом, всем сердцем Его принимая и все сердце Ему отдавая.

По-разному и такая встреча происходит, по-разному и она переживается, по-разному и после нее идет дальше своим путем человек.

Но слава Богу, слава милости Его, что Он вновь и вновь Сам исходит в сретение нам, дает раз за разом возможность вернуться к Нему и все начать сначала. До тех самых пор дает, пока не придет и наш черед выдохнуть: «Ныне отпущаеши…», пока не состоится то – конечное и вместе бесконечное – Сретение.

Детская радость Рождества

Каждый церковный праздник – это, по сути, воспоминание о том, что имеет самое непосредственное отношение ко всем нам: к нашей жизни, нашему вечному спасению. Будь то праздник Господский или Богородичный или день памяти кого-то из святых – все равно это так. И потому можно еще иначе сказать: праздник – воспоминание о радости или ее источник.

Хотя, конечно, радость у каждого праздника своя, особая, отличная от прочих. И переживаем и чувствуем ее мы тоже все по-разному – в зависимости от устроения своего, от состояния душевного, от обстоятельств жизненных. И бывает иногда даже, что и не чувствуем – настолько дебело и бесчувственно наше сердце. Или, наоборот, чувственно и взыскует радостей не духовных, а земных. Или же так задавлено оно заботами и тяготами житейскими, удручено и измучено скорбями.

Но радость Рождества… Она подчас способна пробиться и в самое закрытое сердце, согреть и оживить его.

Нет, кажется, ничего, что лучше раскрывало бы суть, внутреннее содержание праздника, нежели церковное богослужение. Слова канонов и стихир, тропарей и кондаков проливают дивный свет и тепло в душу внимающего тому, что читается и поется за службой. Ум объемлет их и передает сердцу, и там они распускаются, словно бутоны каких-то дивных, прекрасных цветов.

Так должно быть в идеале и порой так бывает на самом деле. Но все мы знаем, что не всегда, отнюдь не всегда. Разве редкость – когда мы стоим на ночной рождественской службе, едва живые от усталости, сонные, потому что выспаться не удалось, голодные, потому что постились сорок дней, и боремся со всем этим: усталостью, голодом, сном? И храм, в который мы пришли, возможно, «не наш», а просто тот, который ближе к дому, и хор, может быть, поет не так, чтобы каждую стихиру мы могли понять, и чтец читает тихо и невнятно. А в сердце все равно проникает капля за каплей, лучик за лучиком радость. Словно солнце всходит…

Почему?

Я очень хорошо помню ту первую рождественскую службу, которую решился отстоять двадцать с лишним лет тому назад. Отстоять – именно так. Я вообще еще тогда не понимал, что такое служба. Я не знал толком, что такое Церковь. Не прочел от начала до конца ни одной духовной книги, кроме Евангелия. Церковно-славянский язык представлялся мне на слух какой-то китайской грамотой, и проще казалось именно этой грамотой овладеть, чем проникнуть в смысл звучавших песнопений. Но я все равно пришел той холодной ночью в храм и стоял там – в таком многолюдстве, такой тесноте, что мне уже не нужно было объяснять, почему верующие во Христа суть одно единое тело… И я был счастлив. Не оттого, что кончился первый в жизни пост, не оттого, что подходила к концу непривычно долгая для меня служба, и не от сознания, что я «выстоял». А просто счастлив – какой-то детской, чистой радостью, той, благодаря которой и сам становишься ребенком и начинаешь надеяться, что, как ты ни плох, Царство – оно и для тебя…

Почему?

Я помню и другое. Я жил уже в монастыре и, конечно, знал о Церкви гораздо больше. Я читал святых отцов. Утром и вечером был на службе, изучал богослужебный устав, чтобы не путаться в ней и не ошибаться. Если чего-то не мог разобрать из певшегося или читавшегося, то сам вчитывался в непонятые на слух строки из Минеи или Триоди. Была зима. Позади уже остались и Рождество, и святки, и Богоявление. И я получил письмо. Оно было из армии, от моего близкого друга. Ему там не было просто – как и обычно непросто молодому человеку в армии. Но еще в большей степени непросто ему было из-за того, что его еще совсем молодая вера подвергалась в армии испытаниям, а рядом не было никого, кто бы мог поддержать, что-то подсказать, наставить. Душа мучилась от этого, страдала. Он унывал.

Пришло время поста. Поститься возможности не было. Бывать на службах, исповедоваться и причащаться – тем более. От всего этого и от внутренних, лишь Божьему взору открытых переживаний мой друг чувствовал себя хуже некуда. И главное – чувствовал, насколько он далек от Бога. И ощущал себя, наверное, чем-то вроде хлева. Только не того, где появился на свет Богомладенец, а простого.

Наступила ночь Рождества. Такая же для той воинской части, где он служил, ничем не отличающаяся от прочих. Разве что для него она была особенной – особенно скорбной. Он сидел один и думал. Обо всем – о жизни, о службе, о том, как немощен еще в своей вере.

И вдруг – в эту ночь, в это одиночество точно пролился свет.

«Я неожиданно почувствовал, – писал он в письме, – сильно, всем сердцем: в мир пришел Господь. И ко всем пришел, и ко мне. И несмотря ни на что, мне стало так хорошо…»

Это и есть радость Рождества. Похожая на радость путника, отчаявшегося пробиться сквозь метель, но вдруг нашедшего кров. На радость умирающего, нечаянно возвратившегося к жизни. На радость ребенка, который думал, что он сирота, но нет, есть у него отец и мать. Просто – на радость ребенка.

Словно младенец на руках у Младенца

Для современного человека можно найти много определений, свидетельствующих о его характерных признаках. И каждое из них поможет хотя бы отчасти понять его. Или, точнее, самого себя. Но сейчас, при взгляде на икону Рождества Христова, мне на ум приходит одно, чудно звучащее, но от того не менее верное: «человек защищающийся».

Жизнь полна самых различных угроз. Хорошую работу трудно найти и очень легко потерять – из-за предвзятости начальника, зависти и недоброжелательства коллег, просто из-за сокращения штата. Так же легко оказаться обманутым – при заключении сделки, продаже квартиры, покупке туристической путевки. Переходя дорогу или садясь за руль, ты не знаешь, не несется ли тебе навстречу либо наперерез очередной ускользнувший из рук сотрудников ГИБДД смертник с зашкаливающим содержанием алкоголя в крови. И когда эти же самые сотрудники ГИБДД останавливают тебя, ты тоже не можешь быть уверен в том, что сейчас тебе не расскажут о тебе же самом того, что далеко от истины, но близко к лишению прав. А если ты ездишь не на личном автотранспорте, а на метро, то вагон легко может стать для тебя местом схватки – дай Бог, чтобы не последней, как для некоторых.

Жизнь не случайно полна этих угроз. Она неблагополучна и оттого так агрессивна. И приходится жить в состоянии готовности к этой агрессии, приходится защищаться. Этот «синдром защиты» здорово меняет нас и наше отношение к реальности. То, чего бы мы не позволили себе ни в каком другом случае, становится возможным, если мы защищаемся. Готовые дать кому бы то ни было отпор, мы живем в непрестанном напряжении. И беда тут не в том, что мы от этого устаем, мы – меняемся. Становимся либо слабее и малодушней, либо, наоборот, жестче и холодней. И жестче и холодней становится наше сердце. Оно закрывается – от угрожающей жизни, от угрожающих людей и от не угрожающего Бога.

Я думаю об этом, глядя на икону с изображением Богомладенца, потому что меня вдруг поражает то, насколько Он беззащитен. Не по природе, не по существу Своему, а по произволению.

Мы боимся зачастую того, что может быть и чего на самом деле нет. А Он знает все – и в мире, и в сердце каждого человека, до последней, сокровеннейшей глубины. Он знает, за что и до какой степени возненавидит Его мир и люди, этому миру всецело преданные. Он знает, как Его будут гнать, преследовать, знает, что Его предадут смерти – мучительной и страшной. И все равно решается прийти в этот мир, стать Младенцем – слабым, немощным, таким уязвимым, хрупким, таким беззащитным. Беззащитным бесконечно. Потому что в конце концов не останется никакой защиты, никакого покрова и дванадесять легионов ангелов не придут Ему на помощь (см.: Мф 26, 53), и Он скажет в последние мгновения Своей земной жизни: Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил? (Мф 27, 46).

Зачем эта беззащитность – такая всецелая и оттого пугающая, которой совсем не хочется подражать, от которой скорее есть желание зажмуриться и не видеть ее? Какова ее цель? Ведь она должна быть…

И она есть.

Если бы Господь защищался, то эта защита встала бы между Ним и Его творением – какова бы она ни была: те самые ангельские легионы или огонь с небес, которого требовали Его ученики (см.: Лк 9, 54), или просто – Его всемогущество, Его непреодолимая сила. А Он не хотел полагать препятствий Своей любви – никаких. Поэтому и зашел в ней так далеко, как зайти мог лишь Бог.

Я снова смотрю на икону Рождества и понимаю: как бы ни было страшно в этой жизни, как бы ни хотелось быть сильным и защищенным, лишь тогда ты сможешь приблизиться к Богу, когда решишься на беззащитность. И чем беззащитней будешь этим волевым решением, тем ближе ко Христу, тем меньше препятствий останется между Ним и тобой. Тех препятствий, из которых главное – твое ожесточенное и вечно защищающееся сердце. Отказаться от всех опор, защит, уподобиться листку на водной поверхности, который течение несет, куда ему угодно, – течение воли Божией. От всего упраздниться в надежде на Него одного. Это трудно, это даже кажется невозможным… И было бы невозможным, если бы Он не пришел к нам и не показал – как это может и как должно быть. Но Он и пришел, и показал, и того же ждет от Своих учеников, чтобы хотя бы в нас пресеклась, распалась цепь той вражды, которая непрестанно сотрясает человечество, чтобы хотя бы мы оказались орудиями мира и любви здесь – на земле.

Когда ты беззащитен ради Христа, тогда ты похож на Него. Ты родной Ему. Ты – словно младенец на руках у Того, Кто стал когда-то Младенцем ради тебя.

С надеждой на Встречу

Время от времени в жизни каждого из нас бывает, наверное, момент, когда хочется оглянуться и подвести некоторые итоги, дать, по крайней мере, самому себе отчет: что успел ты в жизни хорошего и важного сделать. Или хотя бы так: что с нами в жизни важного, хорошего произошло? И вот вроде бы уже прожито и сделано что-то – и то, и это, и что-то еще… А чем похвалиться, не знаешь – нечем. И в том какой-то недостаток, и в этом изъян, и еще что-то – совсем никуда не годится. Что же до происходившего… Многое происходило, но что из этого выделить, что на первое место поставить, не всегда сразу поймешь: одно с другим спорит, соревнуется, соперничает. Впрочем, нет, есть то, с чем ничего в ряд не станет. Встреча. Самая главная в жизни. Решающая. Поворотная. Встреча с Богом. Наш собственный праздник Сретения. Мы можем не помнить его дату, не иметь его иконы, запамятовать какие-то связанные с ним обстоятельства. И все равно – если этот день был, если Встреча состоялась, то все не зря: есть точка, от которой наша жизнь может уже не развиваться по горизонтали, а превратиться в вертикаль, когда время соприкасается с вечностью, а сама вечность приоткрывается для нас.

Когда я думаю об этой встрече, меня всегда переполняют два очень сильных, противоречивых чувства.

Первое – радость. Я понимаю, что ничем этой милости Божией не заслужил, но, тем не менее, сподобился. И ею – живу.

Второе – скорбь. Скорбь о тех людях, которые встречи с Богом не пережили: о тех, кого я знаю очень мало, в большей степени – о тех, кто мне знаком, еще более – о тех, кто мне близок и дорог. Здесь – особая боль… Я смотрю на них, и мне страшно – за них и вместе с тем за себя. За них – потому что без Бога нет жизни, есть только постепенно надвигающаяся, неотвратимая смерть. За себя – потому что, глядя на них, я думаю: «Ведь и я мог бы, как они, по-прежнему существовать в этой не имеющей подлинного наполнения и смысла пустоте, каковой является без Бога человеческое бытие!»

Я не ищу объяснения тому, что приносит мне эту нечаянную в полном смысле слова радость, – я просто благодарю за нее.

Но я не могу не искать объяснения тому, что доставляет скорбь… И я ищу. Точнее – искал.

Может ли быть так, чтобы Господь прошел мимо кого-то? Чтобы кто-то «выпал» из поля Его зрения, милосердия, любви? Мыслимое ли это дело? Нет. Как всех Он один сотворил, так всех и любит, ради всех на землю пришел, ради всех распятие и смерть претерпел. Всем дал возможность спасения и вечной, беспечальной, наполненной неизреченным светом жизни. Нет такого сердца, в которое бы не стучался, как смиренный, кроткий странник, Бог. В одно – радостью, в другое – скорбью, в третье – чьим-то словом, а в общем – всей жизнью, всем, что есть только в ней. Вот только чье-то сердце открылось и впустило Его, а чье-то так и пребыло закрытым на бесчисленные засовы и замки.

Как понять, почему? Тайна это. Тайна сердца человеческого. Приличные, порядочные люди, хорошие мужья, верные жены, замечательные руководители, исполнительные работники нередко могут оставаться безбожниками всю свою жизнь, совершенно не интересуясь Тем, Кто дал им дар этой жизни, призвал от небытия к бытию и в бытии этом сохраняет. А разбойники, воры, блудники и блудницы, всеми презираемые и пренебрегаемые, уязвляются вдруг Божией любовью и оставляют недостойное свое житие, исправляются, очищаются, освящаются… Что это, как не тайна, ведомая лишь для Того, Кто сотворил сердца человеческие (см.: Пс 32, 15)?

Только Дух Святой проницает все глубины наших сердец. И Он же открывает порой избранникам Своим то, чем делятся они с нами. Один из угодников Божиих, наделенных дивным даром рассуждения, наш соотечественник святитель Феофан Затворник пишет в своих «Мыслях на каждый день года» о том, что, с его точки зрения, является главным для разумения этой тайны. Если ищет человек, говорит этот святой, не удовлетворения своих страстей и желаний, не выгоды, не славы от людей, а истины, то обязательно найдет Христа. Ибо Он и есть Истина.

Как же это точно, и сколько подтверждений находим мы сему в окружающей нас жизни! Искал Истину, стремился к Ней фарисей, сын фарисея (Деян 23, 6) и встретил Ее на дороге в Дамаск, где думал преследовать и гнать Ее служителей, и сам стал самым ревностным из них. Не искал Истины Пилат, не нуждался в Ней и не узнал, когда стояла Она перед ним в Своем смиренном облике земном, и только вопрошал иронично и горько: Что есть истина? (Ин 18, 38), подразумевая, что много истин и в то же время – ни одной подлинной.

Может ли такое объяснение утешить и успокоить нас, когда речь идет о наших друзьях, родных, о тех, кого мы любим? Когда эта их встреча с Богом все откладывается и откладывается и есть риск, что она так и не состоится? Не всегда… Но объяснение это не дает нам роптать на Бога, не позволяет считать Его пристрастным и несправедливым, сообщает ту ясность, которая так необходима.

И, что еще важней, всегда оставляет место для надежды: если мы находим, за что человека любить, мы – такие скупые на любовь, такие эгоистичные, узкосердечные, то неужели Его благодать не найдет, к чему привиться в его сердце, что побудить в нем к отклику? Просто не надо требовать от Бога сегодня того, что должно произойти завтра, или через год, или много лет спустя. Человек, как плод для стола, должен созреть для встречи со Христом – откуда нам знать день и час этой зрелости, ее меру?

Есть у меня, например, друг, который верит в Бога, молится Ему, на Него уповает, в Нем находит для себя зачастую единственную помощь и поддержку. Но при этом верит по-своему, отрицая и Церковь, и христианство как таковое. А как начнет объяснять, что и как он понимает, так единственной религией, на которую это похоже, оказывается христианство. Скажешь ему – сердится, ворчит… Переживаю за него, спорить с ним не хочу. И понимаю, что в конечном итоге остается лишь одно – молиться. Потому что если он, как мне кажется, так близок ко Христу, что только шаг сделать надо, то, возможно, моя молитва его ровно на этот шаг вперед подтолкнет? А может, и не на один только шаг? А может, и не только моя?

И опять же – вспоминаю свою встречу, какой была она. Много можно о ней сказать, но главное – была она неожиданной, ни за день, ни за час, ни за мгновение никто бы и не предсказал ее, кроме Того, Кто, в отличие от меня, ее ждал. Такой же была она для многих из тех людей, которых довелось мне в жизни знать и за которых мое сердце уже не болит. Такой же, уповаю, будет для тех, за кого тревожусь и молюсь сегодня. С этой надеждой – на их Встречу – и живу.

Место встречи – Крест

Человек всегда одинок. Одинок потому, что никто и никогда не поймет его до конца. Не будет с ним каждое мгновение его жизни. Не пройдет рядом каждый метр пути. Иногда мы ощущаем это с особенной ясностью и силой. Иногда начисто об этом забываем – так вдруг все в жизни становится хорошо и так вокруг много близких, родных людей. Но забываем лишь для того, чтобы вспомнить. И пост, особенно Великий, – то время, когда вспоминаем, волей или не волей. Враг ведь не оставит нас без своей помощи и участия. Даже если мы сами будем предельно нерадивы, ленивы, малоподвижны, он с готовностью предложит нам все потребное к подвигу: искушения и скорби. И сбудутся вновь слова преподобного Макария Египетского, утверждающего, что неизменно «содействует злое благому намерением неблагим»³.

Нуждаемся ли мы в том, чтобы разделить с кем-то радость, которую посылает нам Господь? Если мы не эгоисты до какой-то самой последней меры, то да, разумеется, нуждаемся, как не нуждаться! Но насколько велика эта нужда, насколько остро мы ее ощущаем? Если радость останется лишь нашей и больше ничьей, она немного померкнет, потускнеет, но что-то от нее да сохранится. Что-то утешающее и ласкающее душу.

Другое дело – скорбь. Вот тут точно есть необходимость в поддерживающем, подкрепляющем, а главное – в том, кто именно разделит ее с нами, то есть возьмет на себя какую-то часть ее тяжести, облегчит для нас нашу ношу. Кто? Те же близкие, родные люди? Пусть они будут поблизости, пусть сочувствуют, сопереживают нам. Пусть помогают, утешают… Спасибо им за это! Но где скорбь? Только в обстоятельствах, в каких-то событиях заключена она? Нет. Она глубоко в нашем сердце. Так глубоко, что не сойдет туда, в эту бездну, в этот личный, земной, временный ад с нами никто. Никто, кроме Того, Кто сходил в ад настоящий.

И получается, что Крест – не только орудие нашего спасения, не только святыня, перед которой мы благоговейно преклоняем колени. Это еще и место встречи с Богом. И нигде, ни в одной иной точке не бывает она настолько непосредственной, настолько удивительной, нигде и никак больше не достигается такая близость.

«Днесь Неприкосновенный существом прикосновен мне бывает…»⁴. Днесь – когда распинается за нас. Но днесь – и когда мы распинаемся, не за Него пусть даже, а хотя бы с памятью о Нем и с доверием Ему.

Почему? Неужели в награду за терпение, за мужество, за самоотверженность? И неужели это все есть у нас? Какая награда, если все эти кресты мы сами, своими руками мастерим! Сколачиваем их, когда строим свое личное счастье так, как его сами понимаем, когда пытаемся обойти Необходимого, когда искренне верим, что нарушение Его заповеди – обязательное условие достижения поставленной нами перед собой цели.

Нет, не о заслугах и наградах тут речь. Просто перед крестом отступает многое из того, что обычно мешает. Отступает надежда на кого-либо: ты один на нем. Если кто-то и стоит при подножии, то ведь это лишь твои руки и ноги прибиты к его перекладинам и твое ребро прободает копье уныния и отчаяния. Отступает упование на свои собственные силы: их больше нет, то, что казалось силой, растаяло, стекло и впиталось в землю. Отступают намерения, планы, желания и стремления: уже не до них…

Есть ты – и Муж скорбей, изведавший болезни. Он знает о твоей скорби и болезни все – так, как не знаешь этого и ты сам. Твоя скорбь – крошечная, глазом неразличимая, только сердцем ощущаемая частичка одной всеобъемлющей скорби, Им за тебя и за всех людей подъятой. На Кресте, на Голгофе. И ты – в Его сердце. Только бы и Он был в твоем. Он этого желает. А ты?

Ведь ты все равно можешь от Него отгородиться, закрыться от Его любви – ропотом, ожесточением, злобой. Неверием, наконец.

Можешь не сказать: «Достойное по делом моим приемлю» (см.: Лк 23, 41), а повторять, бессмысленно тряся головой: «За что? За что?! Почему я?!»

Есть за что. Этих «за что» так много, что и не перечислишь всех. И странно, что ты сам их не помнишь. Это беспамятство тоже – из «за что». И «почему» есть. И «для чего». И это все важно понять, смирившись, отдавшись, положившись на Его волю и милость.

Но еще важней, опять же, одно: здесь – место Встречи. Той, которую нельзя пропустить.

Источник жизни вечной и нестареемой

– И еще, батюшка, я очень постарела…

Я смотрю на стоящую у аналоя женщину и ожидаю продолжения. Это ведь не грех, кажется, стареть, это естественно. Другое дело, если неумеренно переживает человек по этому поводу, молодится изо всех сил, поступки совершает, его возрасту не приличествующие. Или если старение это нездоровым образом жизни обусловлено.

Но женщина молчит, задумавшись и, очевидно, загрустив.

Прерываю ход ее мыслей:

– Ну а что греховного-то в этом? Время идет, все мы не молодеем…

Она словно просыпается и вскидывается:

– Да нет! Я не об этом. Я душой постарела. Сильно!

И вот тут я ее понимаю…

Отчего стареет душа? И в чем выражается это старение, какие у него признаки, кроме внешних – погасшего, невыразительного взгляда, опущенных уголков рта, ссутуленных плеч? Когда стареет тело, то тут все ясно: появляется одышка, покалывает сердце, суставы теряют подвижность, волосы седеют, кожа желтеет, сохнет.

А душа? Мы помним, как в детстве, юности познавали этот мир… Удивлялись ему, радовались каким-то мелочам, смешным пустякам, постоянно ждали чего-то хорошего, светлого, счастья. Просто – ждали. Совершали открытия – и отрадные, и прискорбные, но чувствовали себя при этом все богаче, все шире. А потом?

Об этом «потом» и говорит стоящая передо мной прихожанка.

– Все стало серым, скучным, пустым каким-то. И я сама – такой же. Мне ничего не интересно, кажется, что больше никогда уже не будет чего-то хорошего, жизнь кончилась. Она и правда кончилась, теперь только доживать?

– Нет, неправда.

Но может и правдой стать.

Мне так близко все то, о чем она говорит. И я так ей на самом деле благодарен! И мне знакомо это старение, это ощущение того, что жизнь уже кончилась и ничего больше не будет. Однажды я это переживал, дважды, трижды? Многажды!..

И точно скажу – когда. И почему.

Точно – не по времени, по обстоятельствам. Тогда, когда поглощала меня эта жизнь с ее заботами, прискорбностями, когда отягощалось мое сердце печалями житейскими (см.: Лк 8, 5–15), когда прибивали они меня к земле, когда и сам я потому становился землей. Когда, без меры отягощенный всем этим, забывал я о Боге… Или иначе – когда память о Нем переставала быть живой, когда она становилась «просто» памятью.

Но сколько же раз и другое было! Сколько раз сбывалось это чудное, не заслуженное никак обетование: обновится яко орля юность твоя (Пс 102, 5)! Сбывалось, когда хватало сил, решимости сказать всему окружающему: «Подожди!» И словно забыть о нем, обратившись к Тому, в Чьих руках все. И не потому обратившись, что нужно со всем этим «забытым» разобраться, по полочкам его разложить, а потому, что душа по Нему соскучилась, исстрадалась, к Нему наконец устремилась.

Устремилась и – разом помолодела! Словно не было ничего – ни разочарований, ни утраченных иллюзий, ни пережитых предательств, словно сердце от боли, несправедливости, жестокости мира не покрывалось прежде защитным панцирем, коркой, не делалось бесчувственным, холодным – только бы больше не страдать!

И вернулось это удивительное чувство – ты ребенок. Тот самый, один из тех, кому Царство Небесное обещано. А как иначе можно себя ощущать, когда ты снова рядом с Отцом?

Ведь мы стареем вдали от Него, а стоит приблизиться к Нему, и снова – дети. К Нему… К Тому, Кто обещал ученикам и последователям Своим вечную жизнь. Вечную и нестареемую.

Одно из имен Его – Утешитель

Период пения Цветной Триоди очень насыщенный – не так, как Триоди Постной, но по-своему, иначе. Сначала – ощущение пребывающей в наших сердцах пасхальной радости, потом Вознесение, в котором и расставание, и пребывание с нами во все дни до скончания века (Мф 28, 20), затем – ожидание исполнения обетования об облечении силою свыше (см.: Лк 24, 49). И при этом какое-то неуловимое, до конца не понятное скучание. Только когда раздается наконец за всенощной в субботу вечером «Царю Небесный, Утешителю…», когда подхватывает знакомые, такие родные слова весь храм, становится вдруг ясно – вот по чему скучала душа: по этой молитве. По утешению. По нему она на самом деле всегда скучает.

Многое должно нас утешать. Наша вера. Любовь Божия. Молитва как таковая. Чтение Священного Писания. Причащение Святых Христовых Таин. Должно. Но, положа руку на сердце, разве редко бывает так, что мы привыкаем? К вере. К тому, что Господь нас любит. Молимся, читаем Евангелие и святых отцов так же привычно. Так же привычно причащаемся. Человек такое чудное существо: может привыкнуть ко всему. Привыкает к плохому и уже не так им тяготится. Привыкает к хорошему и перестает радоваться и благодарить. И живет очень часто вот так – по привычке, по инерции. И то, что должно быть содержанием бытия, становится фоном.

Но рано или поздно Господь попускает встряску, искушение – внешнее, когда уязвляют и ранят нас какие-то заставляющие испытывать скорбь обстоятельства. Или незаметное глазу постороннему, но изнутри буквально съедающее наше сердце. Тоска, печаль, уныние, доходящее до отчаяния, – кто их из нас, верующих, казалось бы, людей, никогда не испытывал?

И кому не приходилось искать в таком положении и состоянии утешение – в близких людях, в увеселениях, во внешних предметах, в приобретениях каких-то? И нельзя ведь сказать, что эти вещественные утешения (если только не сопряжены они с чем-то откровенно греховным) незаконны, что права у нас на них нет. Ведь даже в церковной, более того, монашеской традиции утешением подчас именуется самое что ни на есть материальное – пища: «на трапезе братии велие утешение»⁵. Все правильно, законно, вот только… Только не утешает!

Нет, утешает, конечно, когда не скорбишь всерьез, а так, взгрустнулось. Но если по-настоящему плохо и тяжело, то не работает! Не помогают тогда ни шопинг-терапия, ни посиделки в кафе, ни чай с друзьями. Вроде бы и вещи купишь такие хорошие, нужные, да посмотришь и сам скажешь себе: «Ну и зачем?» И люди рядом будут близкие, неравнодушные, сочувствующие, а окажется, что нет, не понимают они тебя, и даже обидишься на них… И хочется пятый угол искать или на стенку лезть и по потолку бегать… Да только и это бы не помогло, если б даже получалось.

Это естественно все, нормально. Так, отнимая от нас всякую радость и сладость, сокрытую в земном, напоминает Царь Небесный нам, христианам, что одно у нас на самом деле утешение – Он. Потому и одно из имен Его – Утешитель.

Такая простая мысль! И так трудно доходим мы до нее подчас! И она потом, уже будучи воспринята вполне умом, не скоро порой передается сердцу. Мы делаем рывок вперед, уже ждем: сейчас, сейчас мы наконец успокоимся, душа исцелится… Но не так это оказывается просто. Почему? Та же привычка виной – жить «христианской жизнью» между делами, между прочим, коего так много и так оно разнообразно. И кажется, не пробьешься сквозь него, завязнешь, не пропустит все это тебя. Да и не надо на самом деле пробиваться. Надо просто оставить все это за спиной, упраздниться от него, забыть о нем – хоть ненадолго, на время, которое нужно душе, чтобы вспомнить по-настоящему, всем существом своим о Том Единственном, Который подлинно есть. Почувствовать, что, кроме Него, все бессмысленно, суетно, пусто. Или, если так понятней, то не кроме, а без. И только с Ним все обретает смысл и цельность – тогда, когда не мы тянемся за чем-то, а когда он Сам дает это нам.

Познаешь опытом истину эту – и почувствуешь свободу. Ту, ни с чем не сравнимую, которую лишь Дух Истины и подает, ведь где Он, там свобода (см.: 2 Кор 3, 17), а где противятся Ему или, еще страшней, не замечают Его, там всяческое рабство, зависимость, плен.

Какой же кроткий и смиренный Он! «Везде Сый и вся исполняяй». И все содержа и властвуя всем, Он и правда позволяет нам Его не замечать… Напоминает о Себе тихо, тонко, удивительно деликатно – дыханием хлада тонка (ср.: 3 Цар 19, 12). И очень редко дыханием огненным, бурей – лишь тогда, когда мы уже готовы к отклику всецело и нужно нас только чуть-чуть подтолкнуть. Или когда, наоборот, настолько бесчувственны, что ничем другим нас не пробудить.

И стоит откликнуться, как познается это дивное «Сокровище благих». Сокровище – в смысле величайшей, не сравнимой ни с чем ценности Своей. И Сокровище потому, что сокровенно оно – от мудрых и разумных, а дается лишь младенцам (см.: Мф 11, 25).

И жили мы вроде до этой поры, но вот ощутили такую жизнь, что поняли: то, что было прежде, – какой-то сон, забытье, и только эта – настоящая, бессмертная и бесконечная, как и ее Податель, невместимый всем созданным Им миром, но приходящий и вселяющийся в нас, в эти глиняные, такие хрупкие и смиренные, огнем благодати Его обожженные сосуды.

Обожженные… Потому что как иначе очистить от всякой скверны? Огонь. Сначала великий – любви и ревности Божественной Его. Потом малый, едва затеплившийся – нашей к Нему любви.

В этом отклике – любви на любовь, свободном, не вынужденном, естественном и неожиданно простом – угадывается, узнается вдруг то, чего мы так ищем, так просим, так жаждем и в чем отчаиваемся иногда… Спасение наших душ.

Он являет нам все это, когда мы этого действительно ищем – не по заслугам, не по подвигам, не по трудам нашим, а только по одной благости Своей. И этим явлением, опытом, знанием подлинно живы мы. И потому так дороги нам эти удивительные слова: «Царю Небесный, Утешителю, Душе истины…» – и когда ощущаем мы вполне силу их, и когда сами бессильны, но силы Его взыскуем. И когда утешения требуем. То есть когда нуждаемся в нем.

Будет счастье

«Жизнь не задалась… Все не так! Вот другие… Почему у них все получается, все планы реализуются, все спорится? Чем хуже я, чем лучше они? Отчего все так несправедливо? Почему Господь мне не помогает?»

Знакомые вопросы? Часто приходится их слышать? А отвечать на них? А самому задавать?.. Не вслух, может быть, про себя только. Но случается ведь…

А и правда – отчего? Почему?

Ведь Господь всегда близ призывающих Его (ср.: Пс 144, 18). Ведь нет никого, кто был бы Им нелюбим, бесповоротно отвергнут. И нет, не может быть у Него никакого лицеприятия. Что же тогда?

Верит человек, в храм ходит, исповедуется, причащается, молится. А все одно – как об стену горох: те же неудачи, то же кручение на одном месте, та же бестолковость жизни, бесплодность всех усилий. И то же непроходящее недоумение, до скорби, до боли, до обиды: «Да почему?!»

Есть один ответ… Очень внятный, очень ясный, единственно верный. Одновременно и на поверхности лежащий, и предельно глубокий, серьезный. И вместе с этим – умом и сердцем не просто не принимаемый, а прямо отторгаемый ими.

Как же часто мы просим Господа о помощи и одновременно противимся Ему – всеми силами, всем существом своим! Как просил некогда блаженный Августин: «Господи, даруй мне целомудрие. Но только не сейчас!»⁶. И больше того: «Помоги, но не так и не так… Этого не отбирай! То – оставь! Спаси, но дай свободу грешить…»

Ищем счастья и бежим от Того, Кто один – не только его источник, но и само счастье. Пытаемся украдкой от Всевидящего (!) что-то урвать от жизни, насладиться тем, что противно Ему.

И искренне обижаемся… на Него. И жалуемся. И ропщем. И от всего этого – еще хуже.

А состояться-то подлинным образом можно лишь одним способом. Скажи мне, Господи, путь, воньже пойду, яко к Тебе взях душу мою (Пс 142, 8). А еще лучше: «Сам меня, Господи, этим путем поведи, даже если не захочу потом этого, если вырываться буду, биться в Твоих руках. Сейчас, когда мой ум хотя бы отчасти ясен, когда страсти не помрачают его, приношу молитву мою. Вонми ей, не дай пропасть мне вдали от Тебя».

Поразительно, как мы боимся сказать, что называется у отцов «в чувстве сердца»: «Да будет воля Твоя!» или проще: «Делай со мной, что хочешь, только спаси!». По Его воле приходим в этот мир, по Его же воле его покидаем, от Его решения и вечная участь наша зависит всецело. И Ему не доверяем? Никто не любил и не полюбит нас так, как Он. И Его боимся?

Господь мой еси Ты, яко благих моих не требуеши (Пс 15, 2). Ничего, что для нас на самом деле благо, полезно, спасительно, не отнимет у нас Христос. Он отсекает лишь вредное, чуждое, болезненное, то, с чем невозможно идти вслед Его и войти никак нельзя – туда, где Он, придя прежде, все устроил для нас (см.: Ин 14, 2–3). Больно, страшно? Иногда очень. Но без этого – как?

Кому охота ложиться на операционный стол? И вместе с тем – как быть, если иначе нельзя? И можно ли ожидать от хирурга, что он справится со своей задачей, если мы будем хватать его за руки, дергаться и брыкаться, спрыгивать с этого стола на пол, а то и вовсе из клиники сбегать?

Да, конечно, Господь не врач земной, всё в Его власти и всё Ему возможно. Но без нашей воли ничего не сделает с нами и Он, ибо какой в этом смысл?

Спасает ведь не одна лишь Его любовь сама по себе, иначе не было бы никого не спасшегося. Спасает нас способность откликнуться на нее, спасает способность довериться. Не противиться, не бороться, не мешать Ему творить с нами дивные и великие Его чудеса.

Откликнешься – и не будет чувства, что жизнь не задалась. Доверишься – и не будет недоумений, вопрошаний, роптаний. Будет счастье.

Скрытая радость

Попалось где-то у архимандрита Софрония (Сахарова): «Благодать приходит в сердце, которое исстрадалось». Кажется, в одном из писем иеромонаху Димитрию (Бальфуру) пишет⁷. А у апостола Павла не просто попалось – раз за разом читаю и перечитываю: Ибо по мере, как умножаются в нас страдания Христовы, умножается Христом и утешение наше (2 Кор 1, 5).

И вот в субботу, за всенощным бдением, на полиелее смотрю на икону святителя Григория Паламы и думаю об удивительной его жизни, том Фаворском свете, природу которого он так премудро изъяснил и в котором пребывал сам – изменяясь, просветляясь, устремляясь горе́. В какой же благодати он жил! И словно острие какое-то сердце кольнуло: но как же он тогда и исстрадался!

Да и не только он, а и вообще любой из тех, кто со временем из раба соделался другом Божиим, Его угодником, Ему, насколько возможно это для человека, уподобился. О ком бы ни говорили мы: о мучениках и страстотерпцах, о святителях и преподобных, о праведных женах и Христа ради юродивых, всем им пришлось пострадать. Просто страдания эти были очень различными: иногда телесными, иногда душевными, иногда от людей неблагонамеренных доставляемыми, а иногда от бесов, злобных и бесчеловечных.

Но никто, решительно никто, как говорит преподобный Исаак Сирин, «не восходил на небо, живя прохладно». И из того познавалось и познается, свидетельствует он же, что человек особенно промышляем от Бога, когда посылает Господь ему непрестанные печали. И еще к этому прибавляет авва Исаак, что нет другого пути приближения ко Христу, кроме пути скорбей.

Вот только что чудно: говорит он обо всем этом с радостью, а не с грустью, точно празднует и ликует. Ну не может же быть, чтобы он не чувствовал, как жало печали уязвляет его сердце! Не чувствовал бы, не рассуждал бы так точно и так мудро о страстях уныния и отчаяния. Не может быть, чтобы не удручала его совсем слепота, которая отняла навсегда способность чтения Священного Писания и творений других отцов!

И иные святые – ведь и им всем как доставалось в этой жизни! Но если водворялся вечером плач, то заутра следовала радость (см.: Пс 29, 6). Радость… Откуда рождалась она? Не из понимания ли той истины, о которой так убедительно говорит святой Исаак? Не из ее ли всем разумением, всей душой усвоения? Наверное, так оно и есть.

Вот только снова чудно: и мы ведь его «Слова подвижнические» читаем, и «Душеполезные поучения» преподобного аввы Дорофея, и «Лествицу», и Новый Завет тем более. И все вроде бы знаем. В чем же дело-то? Почему нас скорби не радуют, а печалят, если они – лекарство, подаваемое рукой искуснейшего и мудрейшего Врача? Почему такое отличие между нами и святыми? Потому что они святые, а мы грешные? Но ведь и они, и мы – люди, по всему подобные друг другу, с примерно одинаковыми, как говорят теперь, стартовыми условиями.

Не раз приходилось мне бывать в различных лечебницах – не духовных, а обычных, земных. И видеть случалось, как одни больные радовались операции или процедуре, могущей им помочь, а другие готовы были драться с врачом, лишь бы только избежать той боли, без которой исцеление оказывалось недостижимым. И вот кажется мне, что так же и мы отличаемся от святых, когда изнемогаем от того малого, что попускает нам потерпеть Господь. Сдираем пластырь, отталкиваем заботливую руку, бежим из больницы куда-то в ночь – в холод, дождь, темноту.

Дивно ли, что так трудно приходится нам? Господь борется за каждую душу, за каждого человека – со страстями его борется, с диаволом, с ним самим. Святые в этой борьбе за самих себя воевали с Господом на одной стороне. А мы слишком часто воюем… против Него.

Так хочется, чтобы закончилась эта борьба, так хочется решиться наконец не перед кем-то – перед Ним – капитулировать. Принять без ропота, без нелепого, беспорядочного сопротивления все то, что Он для нас приготовил, смириться, подклониться под тяжкое иго скорбей. И вдруг, неожиданно для самих себя почувствовать скрытую в них радость. Им скрытую…

Цена объятий

«Объятия Отча отверсти ми потщися, блудно мое иждих житие, на богатство неиждиваемое взираяй щедрот Твоих, Спасе, ныне обнищавшее мое да не презриши сердце. Тебе бо, Господи, умилением зову: согреших на Небо и пред Тобою»⁸.

Раз в году звучат на богослужении эти слова, в Неделю о блудном сыне, за всенощной. Где-то поются, трогая душу, проникая до самой глубины ее, где-то читаются, скоро и невнятно, никак не обращая на себя внимание, не давая понять заключенный в них смысл. Кому случалось бывать на постриге монашеском, тому в этом смысле больше повезло: там этот тропарь поется трижды, пока ползет из притвора храма к алтарю постригаемый, от мира грешного, куда удалился он, к объятиям сим любезным.

Евангелие о блудном сыне (см.: Лк 15, 11–32) читается, конечно, за литургией, но в нем много всего, что требует внимания нашего, что заставляет нас задуматься (или должно). Неразумие и наглость одного сына. Самомнение и жестокосердие другого. Пища свиней. Любовь отца. Его дары.

Наверное, каждый задумывается о том, что в этот момент ближе лично ему, что почему-либо находит отклик в его сердце. Или не задумывается даже, потому что кажется, что именно сейчас эта притча для него уже не актуальна. Хотя актуальна, конечно, и как раз сейчас, просто тот, кто не слышит ее, на страну далече отошел – на какую-то из тех, что поблизости суть, стоит лишь шаг ступить. Уверенность в своей праведности, нечувствие сердечное, слепота душевная – мало ли стран этих?..

А я вот задумался на этот раз о том, о чем не думалось как-то прежде – так не думалось. Трудно ли сыну заблудившемуся собраться в обратный путь? Да ясно, что нелегко. И путь неблизкий, и стыдно, и страшно, да и прежде того «в себя прийти» надо, как сказано в притче, потому что до того и не помыслишь о нем, о возвращении. А легко ли, сыном по естеству будучи, до звания наемника унизиться? И не в порыве лишь каком-то сиюминутном, а сознательно решить проситься в дом родной лишь в таком качестве, не смущаясь ни трудностью подобного положения, ни позорностью его для того, кто в доме этом одним из совладельцев должен был стать!

Трудно сыну… А отцу, отверзающему свои объятия, легко? Или точнее так – Отцу. Мы знаем, что с сыном было, как он сначала веселился, потом бедствовал, мучился, голодал. А что с Отцом? Тайна это… Да и как сами объятия эти выглядят, как именно отверзает Он их – каждому по-разному или одинаково для всех? Что они такое, объятия эти? Непростой вопрос? Может, даже лишний, праздный?

Но только в каждом храме есть на него ответ – вряд ли случайный, вряд ли напрасный. В каждом храме – икона этих объятий, единый их и ничем более не заменимый образ.

Я не про гравюры с изображением отдельных эпизодов из этой притчи – их-то в храмах нет как раз. Я про Распятие…

Вот они – «объятия Отча». Руки, пронзенные гвоздями и ко Кресту прибитые, струйки Крови, стекающие на землю. Руки, весь мир объять готовые и весь мир обымающие.

Ради чего именно так все? Почему по-другому нельзя – без гвоздей, Крови, Креста? Никто ведь и из святых отцов, учителей церковных не дает единого ответа, почему такие страдания, почему такая смерть…

…Кажется, для того, чтобы мы заметили. Заметили и поверили, что Любовь, Которая и такую цену за возлюбленных заплатить не усомнилась и таким образом для всех объятия Свои открыла, ни от кого, и от нас в том числе, не отвратится. Это для того, чтобы мы страх преодолеть могли, стыд, отчаяние. Чтобы решились поверить: Он всегда ждет нас, что бы мы ни наделали, что бы ни натворили, как бы далеко ни ушли.

Для того Отец на это идет, чтобы детям Его, блудным и грешным, легче было. Он ведь знает, как трудно им, и не может их не жалеть…

Отцовская ли это вина?

Как же по-разному можно читать, слышать Евангелие, да и вообще Священное Писание как таковое!

Можно – со всяким тщанием, при любой возможности, напитывая и врачуя им свою измученную лукавством мира, алчущую и жаждущую насущного хлеба истины душу.

Можно – по долгу, по необходимости, в составе однажды и навсегда или, по крайней мере, надолго благословляемого правила.

Можно – скользя по его поверхности взглядом равнодушным и холодным.

А можно – придирчиво и испытующе, выискивая в нем нестыковки и противоречия, позднейшие вставки и исправления.

А еще можно… использовать его как некую оценочную шкалу, как вернейший метод, позволяющий разобраться в окружающих нас людях, выявить поразившие их духовные заболевания, поставить им точный диагноз. А себе? Ну и себе, конечно, тоже, в случае, если на это останется время и будет желание.

Много есть разных еще способов чтения Евангелия, и нет, наверное, нужды перечислять их все – мы ведь знаем по большей части свои ошибки. Чужие – тем более. Могу только поделиться личным убеждением: мне кажется, что правильным способом чтения является лишь тот, согласно с которым мы воспринимаем Евангелие не только как то, что «было», но и как то, что есть, и более того – находим в нем самих себя.

Какое нам, в сущности, дело до всех, о ком говорит в Своих притчах Господь, кто встречает Его, как самарянка у колодца или Закхей на дереве? Кто эти люди, зачем нам что-либо знать о них? Затем, чтобы в одном случае умилиться, в другом вознегодовать, кого-то осудить, кого-то оправдать? Мне кажется, нет.

Они – то зеркало, в которое, по милости Божией, мы можем заглянуть и увидеть… себя. И больше того: в каком-то смысле они – это мы сами. И в этом же смысле Евангелие тоже о нас. Оно ведь о Боге, ради людей ставшем Человеком, и о людях, и об их отношении к этому. Поэтому – и о нас…

Просто иногда это бывает трудно понять, и мы, читая Евангелие, возмущаемся, недоумеваем, скорбим – о чьей-то жестокости, чьей-то подлости, чьей-то низости… Мы никак не отождествляем всего этого с собой. Нам кажется: фарисей – это фарисей, мытарь – мытарь, Пилат – Пилат, Иуда – Иуда, а мы – это мы. Но то, что есть в одном человеке, есть и в любом другом – в зародыше, зачатке, просто один это в себе подавляет, а другой взращивает. И именно поэтому рассказывает нам Евангелие, а точнее – Сам Господь, о людях самых разных – потому что это имеет непосредственное отношение лично к нам.

Рассказывает нам Евангелие о людях, имена которых известны и жизнь их отчасти тоже нам известна; это, как правило, те, кто встретился с Господом на путях Его земного служения и либо последовал за Ним, либо враждовать с Ним же, Создателем и Спасителем своим, принялся. Рассказывает Евангелие и о других людях, имен которых мы, скорее всего, никогда не узнаем, потому что они суть образы собирательные, в назидание лишь нам предложенные. Из нас, опять же, собирательные…

Вот и в чтении этой Недели подобный образ нам явлен. Причем такой, в котором, пожалуй, трудно каждому себя не увидеть, не признать. Блудный сын…

Так все, кажется, ясно: все мы дети, сыновья и дочери одного Отца. Какие дети? Бесконечно Им любимые, но, однако же, блудные. Есть ли из нас кто-то, кто не отлучался бы от Него на страну далече, не тратил бы там имение свое, живя распутно? И много ли таких, кто отлучался лишь однажды, дважды, трижды, а не многажды, не то и дело, не постоянно?

У меня лично блудный сын из притчи восхищение вызывает – не жалость, не удивление, а именно восхищение. Чего стоит это решение – вернуться к отцу, когда, казалось бы, связь с ним расторгнута, отношения разорваны уходом от него, дерзким и безрассудным. Это какую же надежду на него надо иметь, как глубоко понимать, какой он, чтобы решиться вновь обратить к нему стопы свои! И какое смирение должно было таиться в этой неразумной, казалось бы, мятежной душе, чтобы додуматься до этого: прими меня, как одного из наемников твоих (см.: Лк 15, 19). Ведь куда логичней было бы заявить: «Вот он я, сын твой! Будь уж добр, прими меня обратно под свой кров. Да, ты отдал мне все, что мне причиталось, но разве исчерпывается этим отцовский долг?»

Решился, додумался… и оказался в итоге не среди свиней, с которыми вместе питался, не среди наемников несчастных и рабов, а в объятиях отца, почувствовал их силу и тепло и, может быть, ощутил соленость и горечь отцовских слез на своих губах.

Этот блудный сын – идеальный. Лучший, какой только может быть. Думаю даже – святой. Потому что остальные либо так и не возвращаются, либо возвращаются и не просят, а требуют, либо возвращаются и снова уходят, и опять идут назад, и так до бесконечности. А точнее – до смерти.

А еще есть такие, как «верный сын» из той же притчи. Которым кажется, что они всегда при отце, которые никогда бы не помыслили и не помыслят, что место им среди тех же наемников в лучшем случае. Да, телом этот сын всегда был с отцом. Но сердце-то его где было, оно от отца не отлучалось ли? Отлучалось… Столько лет служу тебе и никогда не преступал приказания твоего, но ты никогда не дал мне и козленка, чтобы мне повеселиться с друзьями моими (Лк 15, 29). Тут и обида, и мелочность какая-то поразительная, и убежденность в своей праведности и в своем праве. У младшего-то ничего этого уже не осталось, и потому нет между ним и отцом никакой преграды. Воистину – «за одного битого двух небитых дают», а можно и больше было бы: настолько небитый не понимает еще ничего, как должно.

Хотя… Может, и неправда это. Ведь мы все, наверное, битые. Все не раз отлучались – кто телом, кто сердцем, кто умом – и шли потом, понурив голову, обратно, к родному очагу. Отлучались и отлучаемся. И мечемся – туда и сюда. И даже привыкли в большинстве своем к такому образу бытия и ничего предосудительного в нем не находим, столь естественным и единственно возможным он представляется.

Не потому ли это, что Отец наш столь милосерд, что ни разу не дал нам задержаться в наемниках надолго, так, чтобы нам показалось даже, что навсегда? Не потому ли, что всякий раз находили и находим мы распахнутыми Его объятия? И знаем уже, что всегда на тельца упитанного, и перстень на руку, и одежду первую (см.: Лк 15, 22–23) рассчитывать можем?

Если и так, то лишь безумный усмотрит в этом Отцовскую вину и не признает своей…

Образ путешествующего

Слушая порой, что говорят, пишут в наши дни про верующих людей, заслуженно или нет, неважно, – ощущаешь иногда вдруг непреодолимое желание узнать: а как лично ты выглядишь в глазах других людей? Нет, не потому, что так зависишь от постороннего мнения. И не оттого, что ищешь от людей славы. И не в силу каких-то неизжитых комплексов. И не из корысти… Совсем по другой причине.

Когда же приближались дни взятия Его от мира, Он восхотел идти в Иерусалим; и послал вестников пред лицем Своим; и они пошли и вошли в селение Самарянское; чтобы приготовить для Него; но там не приняли Его, потому что Он имел вид путешествующего в Иерусалим (Лк 9, 51–53).

Самарянам, жившим в этом селении, не понадобилось в этот раз слышать слова Христа, видеть дела Его. Им оказалось достаточно лишь Его внешнего облика, чтобы признать в Нем путешествующего в Иерусалим и на этом основании отказать в приюте и ночлеге.

И если посмотреть на историю Церкви Христовой, то нетрудно заметить, как похожи были на Господа и Учителя своего все Его истинные ученики – от апостолов до новомучеников ХХ столетия. У каждого из них был вид путешествующего в Иерусалим. В горний, небесный, разумеется. В Иерусалим, град земной, сегодня путешествуют многие и с разными целями. И среди них, к слову, далеко не всегда различишь паломников – разве что по внешним каким атрибутам и признакам.

Вот и хочется понять поэтому: как видят тебя другие люди? Угадывается ли и в тебе образ путешествующего? Или ты похож на кого угодно, только не на того, кто, по слову апостола, не имеет здесь пребывающего града, но грядущего взыскует (см.: Евр 13, 14)?

И это не праздный вопрос, потому что очень редко мы, современные христиане, «узнаваемы», «отличны». Мы ходим в храм, молимся, постимся, читаем Евангелие и святых отцов и… остаемся такими же, как и те люди, которые ничего не знают об открывшейся нам жизни, не вкушали этой духовной пищи, но живут по-прежнему во тьме и сени смертной (см.: Ис 9, 2).

У нас те же реакции – ветхого, а не нового человека, мы так же быстро теряем душевное равновесие, стоит нас слегка задеть, так же поддаемся раздражительности, гневу, зависти. Так же косны в том, чтобы прийти на помощь нуждающемуся, тем паче – пожертвовать чем-то ради него или предпочесть пользу ближнего своей. В нас не видно смирения и той любви, по которой когда-то так хорошо узнавали христиан язычники – даже из числа их преследователей и гонителей. Не видно… И самаряне, скорее всего, не стали бы чинить нам препятствий, чтобы войти в их селение и заночевать в нем.

И – вот беда! Нас это, судя по всему, не очень и беспокоит. А с другой стороны, и правда – что нам суд внешних! Мы ведь знаем, кто мы. Знаем, во имя Кого крестились, Чье Тело и Кровь принимаем во Святом Причащении, Кому молимся. И потому мы свободны. Свободны в той мере, что можем не думать о том, как поступаем с этими самыми внешними в своей повседневной жизни, честны ли, порядочны, любовны ли с ними. Можем не думать и о том, как поступаем друг с другом у всего мира на глазах, можем ссориться, спорить со «своими по вере», предаваться взаимным насмешкам, обвинениям, оскорблениям, осуждению… И при этом все так же твердо знать, что мы – христиане.

И конечно, мы можем не беспокоиться о том, что не похожи на путешествующих в Иерусалим. И быть уверенными в том, что именно туда идем. Можем… Мы вообще многое можем. Кроме одного, пожалуй: так живя, и вправду его достичь…

Как важно – услышать ответ

Этот юноша… Или некто из начальствующих, как именует его апостол Лука… Почему он все-таки подошел ко Христу, с какой целью обратился к Нему? Учитель благий! что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную? (Лк 18, 18). Разные на этот счет есть толкования, версии, объяснения.

Возможно, что юноша сей и правда хотел узнать, что ему необходимо, чтобы не остаться вне врат Царствия Небесного, не оказаться отлученным от лица Божия. Что может заставить в этом усомниться? Наверное, последующий диалог, в котором Господь напоминает молодому человеку заповеди, коими всяк верующий спасается, а тот, в свою очередь, говорит, что не только знает и помнит эти заповеди, но и неукоснительно исполняет их.

Так и хочется выразить недоумение: зачем же тогда спрашивает, если и ведает, и творит?

Может быть, не буквально он все же эти заповеди исполняет, не без упущений? Или, что еще верней: чувствует, что чего-то еще недостает, что дела его – словно тело без сердца? И потому хочет уточнить, что же это такое, это недостающее? Похоже больше на второе…

И вот задает он свой вопрос. Задает не первому встречному, а Христу. И называет Его при этом Учителем благим. Вряд ли он на самом деле понимает, Кто перед ним, но одно точно: он верит, что это Тот, Кого должно спросить, у Кого есть ответ.

И слышит ответ, и… отходит с печалью.

Не хочу его судить – и жаль мне его.

Он поверил в истинность сказанного: Еще одного недостает тебе: все, что имеешь, продай и раздай нищим, и будешь иметь сокровище на небесах, и приходи, следуй за Мною (Лк 18, 22). Потому что если бы не поверил, то обязательно возразил бы, стал спорить, доказывать, настаивать на абсурдности этого наставления и предложения. Не стал. Значит, принял услышанное, не усомнился в нем. Но – отошел. И предельно ясно объясняется, почему: потому что был очень богат (Лк 18, 23). А кто не знает, как трудно расстаться с богатством? Чем больше оно, тем крепче держится за него человек, точно и правда – в богатстве и жизнь, и самая душа его.

И все же не о юноше как таковом речь. К тому же ведь и не знаем мы: отойти-то он отошел, а кому ведомо – может, после вернулся? И продал, и раздал, и сокровище на небесах стяжал, и за Христом последовал? Вполне такое возможно.

Речь – о нас. Мы ведь тоже много всяких вопросов задаем. И Евангелие читаем, и заповеди знаем, и со святоотеческим наследием, кажется, знакомы не понаслышке. А все равно то и дело ищем ответ: «А как тут поступить? А как здесь? А если так, то как?.. И прочая, и прочая…»

И вот снова хотелось бы уточнить, как и в отношении юноши евангельского: с какой целью мы спрашиваем – себя, духовника, Бога? Если спрашиваем оттого, что действительно не знаем еще ответа, если ищем пути прямого, верного и не находим, то это одно дело, законен и праведен такой вопрос. Но может быть и по-другому.

Я помню, как часто бывало: приедешь к отцу Кириллу⁹, поисповедуешься, а потом – вопросы. Один, другой, третий… И он терпеливо на них отвечает. Отвечает, а потом вдруг вместо ответа – на какой-либо из них – тебя спрашивает:

– Ну а ты-то сам что об этом думаешь?

Запнешься на мгновение, задумаешься, а потом и ответишь. Причем как? Дашь ответ единственно возможный и услышишь тут же:

– Вот, правильно, правильно ты сказал! И я так думаю!

И хотя ни слова укора, ни взгляда обвиняющего, ни насмешки заслуженной, да сам себя уже простить не можешь; ну чего батюшке голову морочил, чего спрашивал о том, что и так ясно было? Надеялся, что батюшка тебе ответ даст мягче и дипломатичней, чем твоя совесть? Ну вот – дал, мягче и дипломатичней, но в полном с ней согласии. Иди и выполняй.

Так бывает, когда духовника спросил. Хотя, конечно, кто-то и с духовником может поспорить, не принять его слов, но что об этом говорить: если есть духовник, то слушайся его, а если не слушаешься, то, скорее всего, у тебя его уже нет…

Но вот если и правда нет духовника, если только с самим собой советуешься да к Богу в молитве обращаешься, то опасность смалодушествовать еще больше. Ответ Божий, даже самый явный, можно не услышать, внушения совести – не разобрать. И часто так бывает, потому что малодушен и слаб человек.

Только… Только стоит в чем-то одном Господа не послушать… Нет, не так. Не в чем-то одном, а именно в том, что мы сами на данный момент ощущаем как самое важное, самое болезненное. И всё – мы уже не можем идти за Ним, как шли до того, это торможение, вынужденная остановка, простой. Остановка и простой в духовной жизни, да и просто в жизни как таковой.

И когда мы видим христианина, который уныл, безрадостен, расслаблен духом донельзя, то, скорее всего, причина именно в этом – в сознательно не услышанном ответе, в попытке обмануть и Господа, и самого себя и в последующем за этим угасании. И когда в подобном состоянии пребываем мы сами, то причина опять-таки та же.

И что особенно опасно: и этого не заметить, и тут, в отношении немощи своей, спрятать голову по-страусиному в песок. И так, по-страусиному же, и жить, превращаясь постепенно лишь в напоминание о себе прежнем.

Лучше уж, столкнувшись с чем-то, что кажется нам не по силам, задавшись вопросом: «Что сделать мне в этой ситуации, чтобы наследовать жизнь вечную?» и не понеся тяжести ответа, поступить, как юноша евангельский, – отойти с печалью и явственно, честно сказать себе: «Не могу!»

Но только не далеко отойти, а до следующих буквально слов Спасителя: невозможное человекам возможно Богу (Лк 18, 27). Потому что юноша не знал этой простой и удивительной истины: когда не можешь сделать того, что ожидает от тебя Бог, и это причиняет твоей душе скорбь, то не малодушествуй, не унывай, а открой и немощь, и скорбь свою перед Господом, и Он, если смиришься, все сделает Сам. Может, не сразу, может, придется еще помучиться и потерпеть себя. Но – сделает. И самое главное: следование твое за Ним по-прежнему будет возможно.

Наши планы и Господни слезы

У каждого из нас есть какие-то планы. Мы о чем-то думаем, на что-то рассчитываем и, соответственно, что-то планируем. Планы бывают грандиозные, от которых буквально захватывает дух, и весьма скромные, такие, что и близким друзьям не расскажешь – ввиду их мизерности. Есть свои планы у тех, кто владеет этим миром, у политиков и олигархов, и есть они у отогревающихся где-нибудь у теплотрассы бомжей. Разные у тех и у других, конечно. Но одна их общая отличительная особенность заключается в том, что все они носят личный характер.

Нет, планы, конечно, могут касаться многих людей, они могут быть глобальными, наполеоновскими, могут иметь своей целью – ни много ни мало – переустройство целого мира. Но они все равно будут личными – рождающимися из личности планирующего, из обстоятельств его жизни, из тех возможностей, которыми он располагает или надеется располагать. И если человека проявляют, показывают его мысли, слова, поступки, то планы – тем более: ведь именно в них находит свое воплощение нечто самое главное и в то же время сокровенное, таящееся в душе.

Поэтому, пытаясь разобраться в себе и в жизни своей – кто мы, чего сто́им, – не в последнюю очередь стоит спросить себя: «А каковы мои планы? Чего я хочу, к чему стремлюсь, какие перспективы – и отдаленные, и ближайшие – влекут меня к себе?» Я не уверен, правда, что ответ на этот вопрос будет легким. Не потому, разумеется, что большинство людей этого не знает. Просто очень часто, что-то планируя и рассчитывая, человек превращается в некий придаток, в преданного служителя своих собственных намерений. Не он уже управляет ими, а они им. Они становятся для него главной, основной реальностью, он искренне уверен, что именно они и есть жизнь как таковая, а другой просто и быть не может. И оттого подчас так трудно бывает дать как кому-то со стороны, так и себе самому этот ответ.

А есть ведь и другой вопрос. Гораздо более сложный. Ты планируешь, рассчитываешь… Но уверен ли ты, что в этом есть смысл, что ты не обманешься в своих ожиданиях, не пожалеешь о потраченном времени? Что в какой-то момент не окажешься похожим на бегуна, который только взял разгон, только набрал скорость, как врезался вдруг в неожиданно выросшую перед ним стену? В ту стену, которой оказывается для человека то, чем все кончается здесь, – смерть?

И на него ответить непросто. И, кроме того, страшно. Ведь задумываться об этом, значит подвергать все – и себя самого, и жизнь свою в целом – ревизии, допускать возможность того, что и сделанное, и планируемое может оказаться напрасным, не стоящим в действительности ни средств, ни усилий, ни, тем паче, времени, которое уходит, и его не вернешь.

И еще есть вопрос, который и важней, и в то же время сокрушительней двух предыдущих. Вопрос, которым вряд ли задастся человек, от Бога далекий, и которым вместе с тем поразительно редко задаются люди, в Бога, казалось бы, верующие: «А есть ли в моих планах и расчетах Господь? Что думает Он о том, чего я хочу и чего добиваюсь? Угодно ли это Ему?»

Это вопрос, с которого вообще все надо было бы начинать. Без него любые планы, цели и свершения – словно строение без фундамента, которое и до бурных порывов ветра, и до разлития рек (см.: Мф 7, 25, 27) может рухнуть под собственной тяжестью, не имея скрепляющей его основы. Такое здание – это, по сути, весь окружающий нас сегодня мир, построенный людьми, которые меньше всего озабочены тем, что думает о них Господь. Вот отчего в нем так неуютно жить, почему он так неустойчив, так нестабилен. И каждый кризис, переживаемый им, экономический или военный, при всей своей «рукотворности» служит побуждением к тому, чтобы задуматься об Основе – для тех, кто в принципе к этому способен. Много ли еще таких? Наверное, нет. По крайней мере, мир становится еще неустойчивей и еще нестабильней.

И все равно люди планируют! Их планы не совпадают друг с другом, приходят в состояние конфликта, конфликтуют между собой и сами люди, и не только люди, но и целые их сообщества, и целые страны, и международные коалиции. И все это находится в движении – кажется, нескончаемом, неостановимом. Но это только кажется.

Есть сегодня такая расхожая фраза, ее разве что на заборе не увидишь, а так – везде: «Хочешь насмешить Бога, расскажи Ему о своих планах». Однако мало кто рассказывает. А если и рассказывает, то не ждет их оценки.

Господь же над планами людскими не смеется. Он, скорее, плачет. Точно так же, как плакал, взирая на Иерусалим, предвидя его падение и гибель (см.: Лк 19, 41). Плакал, стоя у врат города, в котором тысячи людей жили, чего-то хотели, чего-то искали, но только не Его. Плакал об этом городе и о всех подобных ему городах, обреченных, но обреченности своей не ведающих.

Есть, конечно, и другие планы… Такие, над которыми не плачет Господь. Такие, которые Он благословляет и за исполнением которых следит, подобно отцу, с улыбкой глядящему на сначала неуверенные, а потом все более и более твердые шаги своего недавно вставшего на ноги малыша.

Это планы тех, кто и не планирует в общем-то ничего. Кто просто стремится во всем и всегда исполнять Его волю. Кто любит мир и людей, подобно Ему. Кто понимает ограниченность всего земного и бесконечную ценность вечного. Кто ради этой вечности живет и к ней обращает сердца тех, с кем встречается на путях жизни своей. Кто принимает Божии планы и становится их участником…

Благодарность за искушение

Все, наверное, знают, какое непростое время Страстная. Именно в эту пору горечь, еюже нас сопротивник напоевает¹⁰, особенно горька, скорбь особенно скорбна, боль – болезненна. Думаю, у каждого есть какой-то свой, особый опыт подобных искушений – не исключительный, но личный. Что-то такое, что врезалось в память, прочно заняло в ней место и никогда не забудется…

В 1995 году я отправился на Страстной седмице в Оптину пустынь. Не помню даже, как это получилось: в работе выдалось окно, начальство отпустило, никакие препятствия не помешали. Для меня это вообще была первая Страстная, прожитая вполне сознательно от начала до конца, да еще и в монастыре.

Все было в целом как обычно: ранним холодным утром короткий и радостный путь из Предтеченского скита в монастырь на полунощницу, служба, потом до вечера разные, не требующие особой квалификации и особых познаний послушания. Усталость, совсем не похожая на ту, что осталась дома, в Москве. Чувство, что вот-вот заснешь прямо на ходу. И – вечернее богослужение.

В первый раз я услышал там, как поется «Чертог». Наверняка и раньше слышал. Но не так, а как-то иначе, так, что сердце не откликалось, не забывалось, не отступало все, вообще все, кроме одного: ощущения, что ты и правда стоишь перед этим удивительным, прекрасно украшенным чертогом. Видишь его великолепие, его неизреченный свет… Но он не освещает тебя, и ты не войдешь внутрь: у тебя нет сотканной из него одежды, и там, внутри, нечего тебе такому, обнаженному, делать. И такая боль… Все уже определено, взвешено, ясно: не войдешь! Хотя нет… Есть надежда. Надежда на то, что Сам просветит Господь «одеяние души моей» и так же Сам введет в этот чертог, спасет. Почему? Ни почему, просто, туне, по милости Своей, такой утешительной, такой непонятной, такой все преодолевающей.

И чувствовалось, как замираешь на этой грани, тонкой полоске, струнке между страхом и надеждой, отчаянием и упованием…

И не до сна уже было. И усталость больше не прижимала к земле. И дышалось так полно, так чисто, как никогда прежде, – не грудью, не легкими, а чем-то еще.

Но вот наступила Среда. А вместе с ней пришло какое-то странное, ни до, ни после не переживавшееся в такой мере состояние. Словно какая-то плита меня, душу мою, раздавила. Ощущение погибели. Точно на веки вечные определилась уже моя участь – погиб! Такой мрак, такая тяжесть навалилась… Ни просвета, ни утешения. Все напрасно, все бесполезно, все уже решено.

Я не думал так, я так чувствовал. И что-либо оценивать, анализировать был абсолютно не способен. Я все равно пошел на службу, потом побрел на послушания, с кем-то о чем-то говорил, но казалось, это все был не я. Эта мгла безнадежности окутала меня, а вместе со мной и всех близких и дорогих для меня людей, которых, конечно, не было рядом, но за которых я и там молился… Точно и они, как и я, заодно со мной все погибли.

Никакие мысли – о любви Божией, о том, что пока человек находится в этом мире, он не должен терять надежды, о том, что это враг так утесняет и омрачает душу – не то чтобы не имели силы… Их просто не было.

Это было какое-то чрезвычайно сильное переживание оставленности, обреченности. Не решусь сейчас сказать – ада, но тогда, пожалуй, именно так бы и выразил.

И длилось это весь день.

А вечером, в скиту, все, кто готовился причащаться наутро, собрались читать правило – не вместе, каждый сам по себе, но в одно и то же время. Молился, если правильно будет так это назвать, и я. Вопреки состоянию, вопреки ощущению, вопреки даже самому себе.

А потом пошел попить из колодца, что в скиту, воды. И тут со мной заговорил один из давно живших там трудников, Кирилл. О чем – даже не помню, ни о чем особенном. Просто. Но так тепло и сердечно, что казалось, он понимал, что со мной. И стало легче. Немного. Так что удалось заснуть.

Утром – все тот же мрак, тяжесть, совершенно невыносимые. Исповедь, какая-то невнятная, будто через вату. Литургия. Единственное, что удалось тогда услышать и на чем остановиться, – слова из проповеди по запричастном стихе, о том, какова любовь Божия, но какова и ревность…

Причастие. И вдруг – опять без мыслей, без рассуждения, такая радость! Мир изменился, ожил, весь осветился ярким, по-весеннему праздничным солнцем, и вместе с ним я. Хотелось обнять, прижать к сердцу каждого человека в храме, с каждым поделиться этим захватившим душу весельем. Я не ждал этой перемены, не рассчитывал на нее. Вообще ни на что не рассчитывал. И тем более чудесной она была.

Я уезжал в тот день в Москву. Добирался от Козельска на каких-то перекладных. Физически должен был вымотаться. Но нет, усталости не было. И радость, и ощущение того, что светит ласковое солнце и я купаюсь в его лучах, не пропадало, хотя наступал уже вечер…

Многое потом изменилось, после этого Четверга. Пришло понимание того, какой лютой может быть эта брань – утраты надежды, отчаяния. И как важно ее просто пережить, перетерпеть, продолжая делать все то, что до́лжно. И как в одно мгновение может Господь все изменить – и изменит. И как может утешить – и утешит, если не побежишь, конечно, искать утешений других, бесполезных, пустых.

Оно, то искушение Страстной седмицы, и правда было очень тяжким – словами этого никак не передашь: они вообще очень несовершенны, а когда нужно говорить о скорби или о радости – особенно. Но я за него очень благодарен и по сию пору Богу. Даже больше, чем за утешение…

Слабость как сила

Нам часто кажется, что святые шли к Богу путем прямым, безостановочным, шли шагом скорым, не спотыкающимся. Кажется, что вся их жизнь с момента обращения ко Христу (или с момента решения посвятить Ему себя) представляла собой одно непрестанное восхождение – от силы в силу, от земли к Небу. Строгая, четко выверенная вертикаль.

Мы читаем о святых в книгах, видим их на иконах, слышим в храме прославляющие их подвиги песнопения, молимся им. За редким, редчайшим, пожалуй, исключением, ни у кого из нас не было святых – друзей, которых мы знали бы многие годы, видели день изо дня или хотя бы встречали время от времени. Или – однажды…

И поэтому мы, скорее всего, ошибаемся. Не может путь человека к Богу быть совершенно прямым, не может быть безостановочным. Все на нем будет – и свои изгибы, и следы торможения. Просто не все заметно на расстоянии в века и тысячи километров. А что-то вообще не рассмотреть человеческому глазу, лишь Божиему оку это возможно…

Мы ошибаемся… Ошибаемся, когда думаем, что наше повседневное барахтанье, бесконечные падения – восстания – и вновь падения бесцельны, напрасны, что толку в них нет. А потому нечего барахтаться, нечего трепыхаться, живи, как живется, не трать попусту сил, которых и так немного. На самом деле, скорее всего, лишь эти трепыхания и есть то единственное, что в действительности является жизнью. Или дает надежду на нее.

Есть глубочайшая истина, не познав которой, святым точно не станешь. А может, даже и не спасешься… Пока ты надеешься на себя, пока на себя, свои силы, способности, подвиги, труды уповаешь, ты бесконечно далек от Бога. Начало подлинного приближения – момент отчаяния во всем вышеперечисленном, убеждения в том, что само по себе все это тщетно: не спасает, не исцеляет, не приближает. Одно спасает – любовь Божия. А все остальное – только лишь доказательства того, что мы ее чувствуем и откликаемся. Не для Господа доказательства, не для людей вокруг, конечно, а для себя самих.

Но вот горе… Святые быстрее нас, немощных, но дерзостно гордых, доходили до этого спасительного отчаяния. И жили, радуясь ему и храня его, как драгоценный дар от Подателя всех даров. И прилагали труды к трудам. И если бы кто-то сказал им совершенно точно и определенно: «Не трудитесь, все равно не спасетесь!», они все равно бы жили так же и так же трудились, потому что по-другому не могли, не надо им было по-другому. В этом-то и заключался залог их спасения и их святости. И они не могли не чувствовать, что обладают им. И будучи нищими, были вместе с тем богачами.

Нам же отчаяние в себе дается трудно. Еще трудней переживается. Не помогает прозреть, умудриться, просветиться, укрепиться единой надеждой на Единого, а прибивает к земле, ломает.

И подавленный, прибитый и сломленный думаешь: «Что я могу? И в чем, если я таков, есть вообще смысл?»

Попалось как-то давно в письмах у игумена Никона (Воробьева): «Хоть ползком… стремись в Горний Иерусалим»¹¹. Лучший совет, который приходилось когда-либо читать. Или слышать. Лучшее наставление. Лучшая программа действия.

Да, именно так. Если нет сил, то ползти – на карачках, четвереньках или даже по-пластунски. Совсем нет сил – хотя бы лежать, вытянувшись в том же направлении. Потом снова ползти. И когда-нибудь, с Божией помощью, Божией милостью все же встать и идти.

Когда?

Тогда, наверное, когда будет это безопасно. Когда не будешь гордиться уже лишь тем, что идешь, а больше не ползешь, не лежишь. Тогда, когда до конца познаешь свою бесконечную слабость и дашь наконец свободно действовать Тому, Кому никто, кроме нас же самих, не может помешать нас спасти. Когда твоя слабость, одновременно смиряющая и рождающая желание ее преодолеть, станет твоей силой.