Kitobni o'qish: «Врачи двора Его Императорского Величества, или Как лечили царскую семью. Повседневная жизнь Российского императорского двора»

© Зимин И. В., 2016

© ООО «Рт-СПб», 2016

© «Центрполиграф», 2016

Введение

Для любого политика фактор здоровья является важнейшей частью его политической биографии. Совершенно очевидно, что только здоровый, эмоционально устойчивый человек может выдерживать напряженный график лидера страны, по определению связанный с бесконечными стрессовыми ситуациями.

В России с ее традициями персонифицированной власти эта медицинская составляющая всегда была особенно значима вне зависимости от того, как именовались первые лица страны: цари, императоры, генеральные секретари или президенты, поскольку здоровье главы государства не является его личным делом, а становится важнейшим фактором государственной стабильности. Примером тому политические реалии времен «поздних» Л. И. Брежнева, Ю. В. Андропова, К. У. Черненко и Б. Н. Ельцина, когда личные медицинские проблемы лидеров переросли в проблемы политического характера.

Проблема взаимоотношения медицины и власти в ее политико-психологическом аспекте не носит узко национального характера, а является проблемой интернациональной. Ее суть определяется сложившимися или складывающимися традициями передачи власти, моделью самой политической системы, существующей в обществе в тот или иной отрезок исторического бытия. При этом врачи неизбежно и объективно входят в «ближний круг» общения с власть имущими, так как по роду своей деятельности они посвящены в самые интимные тайны, связанные со здоровьем своего «хозяина».

Очевидно, что для политика состояние здоровья является важной составляющей как его политического облика, так и характера его деятельности. Об этом неоднократно писали медики, связанные с сильными мира сего. Например, Е. И. Чазов, который почти два десятка лет возглавлял «Кремлевку» – 4-е Управление Министерства здравоохранения СССР, писал, что это «очень важный участок: здесь хранятся самые сокровенные тайны руководства страны и его окружения – состояние их здоровья, прогноз на будущее, которые при определенных условиях могут стать оружием в борьбе за власть».¹ Подчеркну, что эта цитата вполне применима как к эпохе деятельности Аптекарского приказа XVI–XVII вв. или Придворной медицинской части XIX–XX вв., так и ко дню сегодняшнему.

Проф. Б. Г. Лукичев и проф. И. В. Зимин на совместном заседании СНО кафедр пропедевтики внутренних болезней и истории Отечества ПСПбГМУ им. акад. И. П. Павлова

Профессиональная этика медиков обусловливает их крайнюю немногословность в общении с окружающими именно по профессиональным вопросам, кроме того, в этих структурах всегда действовали особые инструкции, жестко регламентировавшие поведение врачей, круг их знакомств.² Собственно, этим во многом объясняется скудость массива медицинских данных, которые позволили бы уверенно судить о том или ином заболевании первого лица.

Следует иметь в виду, что и для западных политиков проблемы, связанные со здоровьем, являются, безусловно, политически значимым фактором, влияющим на их политическую деятельность. При этом существующие демократические традиции и прецеденты позволяют объективно информировать общественное мнение о состоянии здоровья политических лидеров этих стран. Академик Е. И. Чазов пишет: «Демагогией пронизаны заявления, что обсуждать их (проблемы здоровья. – И. З.) в ходе предвыборной борьбы или при назначении в исполнительные органы несовместимо с моралью и принципами свободы личности».³

Наряду с этими, достаточно общими рассуждениями, следует сказать несколько слов, предваряющих содержание книги. Во-первых, сведения о заболеваниях монархов очень часто носят фрагментарный характер, поэтому определение характера заболевания даже совместными усилиями врачей и историков носит вероятностный характер. Во-вторых, разделение в главах книги врачей на нефрологов, кардиологов, педиатров и проч. носит условный характер, поскольку узкие медицинские специализации формировались в России в разное время, при этом бо́льшая часть из них – во второй половине XIX в. Поэтому об одних и тех же врачах речь идет в разных главах. В-третьих, автор-историк счел необходимым обратиться за консультациями к медицинским генералам Первого Санкт-Петербургского государственного медицинского университета им. акад. И. П. Павлова. Их бесценные советы и консультации позволили уточнить многие позиции, связанные с различными заболеваниями первых лиц Российской империи, поэтому их имена как научных консультантов обозначены в начале каждой главы. В-четвертых, при подготовке книги автор опирался на историографические наработки коллег, историков и врачей, занимавшихся этой проблематикой.⁴ В-пятых, многочисленные детали, интересные далеко не всем, помещены в сноски, поскольку они перегружали текст. В-шестых, представленный текст только отчасти носит историко-медицинский характер, поэтому очень многие вопросы, безусловно, важные для истории медицины, опущены или прослежены пунктиром. В-седьмых, книга построена в виде ответов на вопросы, которые часто задавали автору студенты, коллеги-историки, врачи, телевизионщики и читатели моих книг, посвященных повседневности Российского Императорского двора. Эти вопросы очень разные (есть и «неудобные), но я счел для себя возможным постараться ответить на них.

Еще раз хочу выразить благодарность коллегам по работе в 1-м ЛМИ (ПСПбГМУ им. акад. И. П. Павлова), которые не раз помогали не только в работе над текстом этой книги, но и в пиковых жизненных ситуациях.

Глава I
Кто выполнял обязанности семейных врачей российских монархов⁵

В дворянской среде имелась прочная традиция, предполагавшая наличие при семье врача, десятилетиями лечившего домочадцев от всех болезней. Такой врач, знавший многие семейные тайны, со временем становился почти членом семьи.

Работали ли семейные врачи в императорских резиденциях

Это была давняя и по-человечески понятная традиция, которая в России сохранялась очень долго не только в аристократической среде, но и среди состоятельных мещан. Эти врачи лечили всю семью монарха от различных возрастных и сезонных болячек, прекрасно зная анамнез каждого из своих «штучных» пациентов. Когда по тем или иным причинам у членов императорской семьи появлялись серьезные или «специализированные» болезни, семейный врач приглашал в резиденцию узких специалистов. Обычно семейные врачи жили в тех же резиденциях, в которых «квартировали» их подопечные.⁶ В силу своей должностной привязанности к семье первого лица они, как правило, не занимали больших медицинских должностей, но при этом в материальном и бытовом плане были устроены хорошо. Семейный врач, как правило, занимал свою должность десятилетиями, следя за состоянием здоровья подчас нескольких поколений членов императорской семьи.⁷

Кто из придворных врачей лечил в императорских резиденциях многочисленное окружение монарха

Состояние здоровья слуг, фрейлин и других многочисленных придворных контролировали гофмедики. Сфера ведения гофмедиков определялась инструкцией «О врачебном присмотре при Высочайшем дворе», составленной в 1818 г.

Семейный врач императора Александра I Я. В. Виллие в докладной записке (1818 г.) писал, что для «приведения в порядок врачебного присмотра, как на дежурстве при Высочайшем дворе, так и при посещении пользовании больных Придворных чинов на их квартирах»,⁸ необходимо соблюдать некие правила: при ежедневном дежурстве врачей при Высочайшем дворе «смена дежурного при дворе врача должна быть ежедневная в первом часу пополудни»; при дежурном враче должны находиться «два лекарских ученика, которые так же должны иметь при себе как кровопускательный, так и фельдшерский хирургический карманный набор и бандаж»; если у дежурного врача возникнет необходимость пригласить акушера, дантиста, окулиста, костоправа или мозольного лекаря, то «дежурный имеет право пригласить их, каковому приглашению должны они беспрекословно следовать» и проч. Александр I лично утвердил эту инструкцию.

Если Императорский двор переезжал в пригородные резиденции, дежурство гофмедиков переносилось в эти резиденции. Этот порядок был установлен в 1847 г. Тогда министр Императорского двора, предписывая организовать суточные дежурства гофмедиков, писал из Петергофа руководству Придворной медицинской части: «…иметь здесь на дежурстве одного из гофмедиков, для подания помощи придворным чинам и служителям».⁹ Для этого составили посменный график дежурств гофмедиков, которых доставляли в Петергоф на придворных пароходах. В следующем, 1848 г. «по примеру прошлого года… для подания помощи в случае болезни» было установлено ежедневное посменное дежурство одного из дежурных гофмедиков. Всего таких дежурств в Петергофе за сезон 1848 г. было 48.¹⁰

Как велось наблюдение за состоянием здоровья первых лиц

Наблюдение за состоянием здоровья монарха являлось главнейшей обязанностью семейного врача императорской семьи. Эта практика, сложившаяся еще в период Московского царства, оставалась неизменной вплоть до 1917 г. Кроме того, «прикрепленные» врачи имелись не только у первого лица, но и у остальных членов императорской семьи.

Например, записные книжки будущего Николая I, охватывающие период с 1822 по 1825 гг., свидетельствуют, что его домашний врач В. П. Крайтон¹¹ каждое утро находился среди лиц, с которыми великий князь начинал свой рабочий день. Так же В. П. Крайтон был последним из тех, с кем виделся Николай Павлович, отходя ко сну. Записи, в которых лаконично указывалось: «Крайтон уходит, лег», повторяются почти ежедневно. Если возникала необходимость, то домашний врач постоянно находился рядом с заболевшим пациентом. Если Николай Павлович уезжал в командировку, то В. П. Крайтон сопровождал его или, по ряду причин оставшись в Аничковом дворце, регулярно информировал великого князя о состоянии здоровья домочадцев.

Такой же порядок ежедневного наблюдения действовал и в отношении наследника престола, будущего Александра II, в 1840– 1850-х гг. Дворцовые легенды свидетельствуют, что его домашний доктор И. В. Енохин каждое утро пил с наследником кофе. Когда после восшествия Александра II на престол в феврале 1855 г. И. В. Енохин не пришел к утреннему кофе, нарушив многолетнюю традицию, «Государь немедленно поинтересовался: “Где Енохин?”. Ему отвечают: “Дожидается в прихожей”. Император: “Позвать его!”. Енохин тут же явился. Император: “Зачем ты не велел о себе доложить?”. Енохин: “Не смел, Государь. Я имел счастие каждое утро пить кофе с цесаревичем, но к государю моему без приказания явиться не смею”. Это очень понравилось Александру II, и он велел Енохину сесть с собой и пить кофе. С тех пор по утрам Енохин пил кофе с императором с глазу на глаз и мог говорить с ним, о чем вздумает».¹² Впоследствии утренние визиты Александру II наносил лейб-медик С. П. Боткин.

О том, что такой порядок мониторинга состояния здоровья первого лица являлся некой константой, свидетельствуют и воспоминания И. Соколова, ассистента лейб-медика Н. Ф. Арендта. Мемуарист пишет, что во времена Николая I они «обязаны были являться к Государю к 7–8 часам утра, когда приготовляли чай или кофе, и в это время обыкновенно завязывался не служебный, а простой разговор».¹³ Можно констатировать, что ежедневные или периодические визиты врачей были включены в еженедельный рабочий график российских императоров.

Насколько закрытой являлась информация о состоянии здоровья монарха в случае его заболевания

Подобная информация всегда была либо строго дозированной, либо полностью закрытой. Но при этом имелись и нюансы. Так, в XVIII в. подобная информация носила абсолютно закрытый характер. Даже на малейший интерес к заболеванию первого лица могла последовать самая жесткая реакция. Например, когда зимой 1748/49 гг. в Москве заболела императрица Елизавета Петровна («сильные колики»), то об этом будущей Екатерине II, шепотом сообщил ее камердинер, как она вспоминала, «убедительно прося меня никому не говорить о том, что они мне сказали. Не называя их, я предупредила великого князя, что его сильно встревожило».

Те, кто имел доступ в покои Елизаветы Петровны, делали вид, что ничего не происходит, и молодой двор также не смел спрашивать о заболевании императрицы, «следовательно, и не смели послать узнать, как здоровье императрицы, потому что, прежде всего, спросили бы, как и откуда и через кого вы знаете, что она больна, а те, которые были бы названы или даже заподозрены, наверное, были бы уволены, сосланы или даже отправлены в Тайную канцелярию, государственную инквизицию, которой все боялись пуще огня». Только когда Елизавета Петровна пошла на поправку, «графиня Шувалова¹⁴ первая заговорила со мной об этой болезни, я выразила ей огорчение, которое мне причиняет ее состояние, и участие, какое я в нем принимаю. Она мне сказала, что императрица с удовольствием узнает о моем образе мыслей по этому поводу». В XIX в. Интерес подданных к состоянию здоровья монарха, как правило, удовлетворялся при посредстве официальных медицинских бюллетеней.

И. П. Аргунов. Портрет императрицы Елизаветы Петровны. Конец 1750-х гг.

А. П. Антропов. Портрет статс-дамы графини М. Б. Шуваловой. Конец 1750-х гг.

Г. К. Гроот. Портрет великой княгини Екатерины Алексеевны с веером в руках. 1740-е гг.

Когда появились официальные медицинские бюллетени, в которых подданных начали информировать о состоянии здоровья или причинах смерти монарха

Такие бюллетени начали появляться еще в первой половине XVIII в. Например, когда в марте 1744 г. заболела «лихорадкою от флюса» будущая Екатерина II, то в «Санкт-Петербургских ведомостях» печатались бюллетени о состоянии здоровья невесты наследника российского престола.¹⁵

Вероятно, первым официальным бюллетенем о смерти монарха можно считать «Донесение» лейб-медика Я. Ф. Монсея,¹⁶ опубликованное в прибавлениях к «Санкт-Петербургским ведомостям» 28 декабря 1761 г., после смерти императрицы Елизаветы Петровны: «Еще с прошедшего года монархиня подвержена была болезненным припадкам в груди, опухоли в ногах, вообще оказались все признаки завалов в животе. Простуда, последовавшая 17 ноября 1761 года, имела следствием лихорадочные припадки, которые пресеклись 1 декабря. Но с 12 числа того же месяца в 11 часов вчера началась рвота с кровью, которая с великой силой возобновилась и на другое утро в пять часов. Хотя врачи сначала почитали болезнь сию неправильным волнением крови, происходящим от геммороидов, но при кровопущении весьма изумились, находя в крови воспаление. Последнее явление служит им некоторым образом извинением касательно кровопускания, учиненного ими при опухолях в ногах; и на другой день также отворяли кровь, но без всякой ощутительной пользы для страждущей. 22 декабря последовала новая и сильная противу прежнего рвота с кровью, и императрица скончалась 25-го того же месяца в три часа пополудни. Врачи, пользовавшие монархиню в последней болезни ее, были лейб-медики Мунсей, Шиллинг и Крузе».

Судя по всему, главной причиной смерти императрицы стал портальный цирроз печени, связанный, возможно, с пороком сердца и длительной сердечно-сосудистой недостаточностью («опухоли в ногах») и осложнившимися смертельными кровотечениями из варикозно-расширенных вен пищевода («рвота с кровью») (Б. А. Нахапетов).

Худ. Г. Ф. Шмидт. Лейб-медик Джеймс Монсей. 1762 г.

Бюллетень о состоянии здоровья А. С. Пушкина. 1837 г.

Бюллетень о состоянии здоровья П. А. Столыпина. 1911 г.

Бюллетень о состоянии здоровья Николая II. 1900 г.

В XIX в. медицинская информация о заболевании первых лиц также придерживалась, но уже сложилась практика издания официальных бюллетеней, подписанных лейб-медиками. Эти бюллетени вывешивались в Зимнем дворце и публиковались в газетах. При этом официальные медицинские диагнозы могли совершенно не соотноситься с реальным положением дел, как это было, например, с «диагнозом» о причинах смерти Павла I. Придворные медики при составлении официальных бюллетеней прежде всего отталкивались от того или иного политического заказа, а не от медицинских реалий.

Официальные медицинские бюллетени стали публиковаться и в случае длительных заболеваний первых лиц, как это было зимой 1824 г., когда Александр I серьезно недомогал в результате травмы ноги.

Николай I, системно создававший образ «железного императора», был категорическим противником издания официальных бюллетеней, считая эту информацию исключительной привилегией петербургского бомонда. Например, когда в октябре 1829 г. Николай Павлович заболел, военному генерал-губернатору была направлена информация «о состоянии болезни Государя Императора».¹⁷ При этом пояснялось, что данные сведения подлежат «объявлению публике, не припечатывая однако ж в Ведомостях». Под «публикой» император имел в виду петербургский бомонд. В последующие дни тексты бюллетеней неизменно носили оптимистичный характер («Голова свежа»; императора «можно считать выздоравливающим»), а 14 ноября сообщалось, что бюллетени «более издаваться не будут», поскольку император выздоровел.

В газетах публиковались бюллетени о ходе лечения Николая I, после того как он сломал ключицу осенью 1836 г. Печатались бюллетени во время болезни цесаревича Александра Николаевича в 1845 г. Официальные бюллетени появлялись и во время скоротечной болезни Николая I в феврале 1855 г.: бюллетени, «по образцу прошлых лет», вывешивали в Зимнем дворце с 17 февраля 1855 г.,¹⁸ а публиковать их начали буквально за день до смерти монарха.¹⁹

Решение об информировании общественности принималось первыми лицами. Например, издание медицинских бюллетеней о состоянии здоровья Николая II, тяжело заболевшего в 1900 г. тифом, было дозволено только после одобрения императрицей Александрой Федоровной.

Информировались ли подданные о медицинских обстоятельствах, приведших к смерти монарха

О кончине монарха народу сообщалось в манифестах. Но далеко не всегда в них имелись даже намеки на медицинские обстоятельства, приведшие к его смерти. Например, в манифесте о кончине Петра I (1725 г.) упоминалось только о «двенадцатидневной жестокой болезни»; в манифесте о смерти Екатерины I (1727 г.) от имени Петра II лаконично сообщалось: «Наша любезнейшая Государыня бабка, от сего временного в вечное блаженство, сего месяца 6 числа о 9-м часе пополудни отъиде». В манифесте, посвященном восшествию на трон Анны Иоанновны, говорилось, что «Великий Государь Петр Вторый, Император и Самодержец Всероссийский, болезнуя оспою, генваря от 7 дня от временного в вечное блаженство того же генваря 18 числа, в 1 часу по полуночи отъиде».

Как упоминалось выше, после смерти Елизаветы Петровны (1761 г.), подданных не только проинформировали о факте смерти императрицы, но и сообщили фрагменты из истории ее заболевания. Поэтому, в силу появившегося прецедента, в июле 1762 г., когда император Петр III Федорович был убит²⁰ братьями Орловыми в Ропше, его «безутешная вдова» посчитала необходимым обозначить некие медицинские обстоятельства, приведшие к смерти супруга (7 июля 1762 г.): «В седьмой день после принятия нашего Престола Всероссийского, получили Мы известие, что бывший Император Петр Третий обыкновенным и часто случавшимся ему припадком геморроидическим впал в прежестокую колику. Чего ради… тотчас повелели отправить к нему все, что потребно было предупреждению следств из того приключения, опасных в здравии Его, и к скорому вспоможению врачеванием. Но к крайнему Нашему прискорбию и смущению сердца, вчерашнего дня получили Мы другое, что он волею всевышнего Бога скончался».²¹ Заметим, что европейские корреспонденты Екатерины II²² много иронизировали над этим «припадком геморроидическим».

Манифест о кончине Павла I. 1801 г.

Золотая табакерка, принадлежавшая графу Н. А. Зубову

Аналогичный манифест за подписью Александра I появился 12 марта 1801 г., сразу после гибели Павла I в Михайловском замке от рук убийц. В документе «медицинский диагноз» был оформлен следующим образом: «Судьбам Высшаго угодно было прекратить жизнь любезного Родителя Нашего Государя Императора ПАВЛА ПЕТРОВИЧА, скончавшегося скоропостижно апоплексическим ударом в ночь с 11-го на 12-е число сего месяца». Поскольку об обстоятельствах гибели императора было известно очень многим, то по Петербургу немедленно начала ходить шутка, что император умер «апоплексическим ударом табакеркой в висок».²³

Допускались ли лейб-медиками диагностические ошибки при оценке состояния здоровья первых лиц Империи

Как это ни печально, но от диагностических ошибок не застрахованы даже очень хорошие врачи (вплоть до наших дней, при всем современном медицинском оборудовании). Как говорят, у каждого врача есть свое кладбище, только у хороших врачей оно небольшое. Поэтому диагностические ошибки бывали и у лейб-медиков.²⁴

Но чаще лейб-медиков обвиняли в некомпетентности дилетанты на основании досужих разговоров, поскольку в медицине и истории «компетентны» абсолютно все. Так было после смерти Николая I в феврале 1855 г., когда общественное мнение обвинило в «неправильном лечении» императора его врача М. М. Мандта. Так было и после смерти его супруги, императрицы Александры Федоровны, в 1860 г.

В феврале 1858 г. императрица в очередной раз заболела. Благодаря усилиям медиков, кризис был преодолен, но улучшения не последовало, она медленно угасала. 19 октября 1860 г. Александра Федоровна скончалась, 5 ноября тело ее было предано земле в Петропавловском соборе.²⁵

Вскрытие тела императрицы²⁶ провели в Александровском дворце Царского Села 21 октября 1860 г. В протоколе зафиксировано: «Паталогически-анатомическое распознавание сухожильные пятна на сердце суть останки давно бывшего воспаления околосердечной сумки (Pericarditis). Зернистая печень есть болезнь, существующая уже с давнего времени. Непосредственная причина смерти: изнеможение вследствие катарра слизистой оболочки желудка и тонких и начинавшегося застойного процесса в толстых кишках».²⁷ Протокол подписали профессор практической анатомии В. Л. Грубер, лечащий врач императрицы лейб-медик Ф. Я. Карелль, лейб-медик М. А. Маркус и министр Императорского двора В. Ф. Адлерберг.

Ф. К. Винтерхальтер. Портрет императрицы Александры Федоровны. 1856 г.

Портрет лейб-медика Ф. Я. Карелля. 1866 г.

После этого, естественно, начались «разговоры», в которых в смерти императрицы обвиняли ее лечащего врача Ф. Я. Карелля. Например, близкая к императрице фрейлина М. П. Фредерикс писала: «По вскрытии тела оказалось, что Императрица Александра Федоровна вовсе не страдала болезнью сердца и легких, как предполагали, – эти органы были совершенно невредимы, – но большая кишка была найдена совсем в плохом состоянии. Несчастный доктор Карель пришел в отчаяние от этой грубой ошибки; она положилась всецело на него, так как пользовавший перед ним Императрицу доктор Мандт постоянно утверждал, что у Ее Величества страдание кишок и что ее периодические биения сердца были только нервным явлением. Поступивший после кончины Николая Павловича к его августейшей вдове лейб-медик Карель стал ее пользовать исключительно от сердца и легких. Карель сейчас же после этого добровольно удалился, его честная, добрая душа не могла перенести такого для него удара; он уехал за границу, где прожил несколько лет, углубившись в науку. Когда Карель возвратился в Петербург, Император Александр II пригласил его опять к себе, в качестве личного, постоянного врача».²⁸

Сегодня, на основании имеющегося протокола вскрытия, врачи по-иному оценивают сложившуюся ситуацию. Например, профессор М. Г. Рыбакова считает, что, с учетом медицинских практик середины XIX в., лейб-медик вел лечение верно и «страдание кишок» было вызвано именно проблемами с сердцем.²⁹

Вероятнее всего, врачи квалифицированно объяснили Александру II причины, приведшие к смерти Александры Федоровны. Но с оглядкой на общественное мнение Карелля отправили за границу для того, чтобы все «возмущения» улеглись. Подтверждает эту версию то, что карьеры врачу³⁰ не сломали и он до своей смерти в 1886 г. сохранял звание лейб-медика.³¹

Составлялись ли обязательные ныне истории болезни (скорбные листы) высокородных пациентов

Записи медицинского характера врачами, в той или иной форме, конечно, велись. Например, в 1716 г., накануне поездки Петра I на воды в Бад-Пирмонт, лейб-медик Л. Л. Блюментрост составил документ, который, по большому счету, можно назвать историей болезни императора. В нем врач писал о нарушениях в деятельности желудочно-кишечного тракта, напоминающих хронический колит. При императрице Елизавете Петровне директор Медицинской канцелярии и лейб-медик П. З. Кондоиди составил инструкцию для госпитальных школ, обязав врачей составлять скорбные листы.³²

Однако скорбные листы первых лиц составлялись очень редко. Связано это было с тем, что информация о заболевании монарха считалась секретной, поэтому врачи предпочитали держать ее «в голове». Иногда история болезни велась в виде записей для личного пользования, вне следования всякому стандарту. Как правило, более-менее системные записи медицинского характера начинали вестись врачами только в случае кризисного развития заболевания первого лица. Мотив вполне понятен – прикрыть себя в случае смерти больного.

Так, в январе—феврале 1824 г. доктор Д. К. Тарасов по собственной инициативе вел записи о развитии болезни Александра I, травмировавшего ногу. Когда Александр I умирал осенью 1825 г. в Таганроге, лейб-медик Я. В. Виллие вел дневник. Также фиксировал развитие болезни хирург Д. К. Тарасов. Еще раз отмечу, что это были не формализованные записи медицинского характера, а некие дневниковые записи с медицинскими и эмоциональными «включениями».

Любопытно, что после смерти Александра I эти документы так и остались не востребованными властями среди личных бумаг лечащих врачей. Только в 1844 г., накануне 20-летия смерти Александра I, министр Императорского двора затребовал от руководства Придворной медицинской части все медицинские записи, связанные со смертью императора.

Лейб-медик и управляющий ПМЧ Я. В. Виллие, который являлся семейным врачом Александра I, так характеризовал представленные им документы: «…журнал на латинском языке о последней болезни… Государя Императора Александра Павловича, веденный мною ежедневно до самой кончины Его Императорского Величества и подписанный находившимися тогда в Таганроге докторами: Штофрегеном, Рейнгольдом, Тарасовым и Доббертом. К журналу этому приложены: описание на латинском же языке, произведенного для бальзамирования анатомического вскрытия тела Его Величества и показание на немецком языке придворного аптекаря Прота о выписанных из придворной аптеки лекарствах в продолжение болезни Императора Александра Павловича, вместе с подлинными рецептами моими. Более никаких других актов у меня не имеется. Что же касается до требуемого Вашим Сиятельством акта о болезни блаженныя памяти Государыни Императрицы Елизаветы Алексеевны, то подобного акта у меня нет и никогда не было, ибо я, как Вам известно, и не пользовал Ея Императорское Величество и при кончине Ея Величества в г. Белеве не находился. И никаких сведений по сему я ни от кого не получал, а получил только, кажется, от Статс-секретаря Лонгинова один пакет, в котором заключались донесения Государыне Императрице о болезни Государя Императора Александра Павловича в 1824 г. и о состоянии здоровья Ея Величества в 1825 г. до поездки еще в Таганрог. Пакет этот, сохраненный мною доселе в том самом виде, как он тогда был ко мне доставлен, при сем прилагается».³³

Еще раз подчеркну, что вплоть до конца XIX в. «истории болезни» монархов больше напоминали личный дневник врача с фиксацией происходивших событий, чем официальный документ. Например, такой дневник³⁴ в 1870–1880-х гг. вел С. П. Боткин, начав его после назначения домашним врачом императрицы Марии Александровны.

Важно напомнить, что информация о здоровье монархов носила закрытый характер как по медицинским соображениям, так и с точки зрения государственной безопасности, поскольку в самодержавной империи фактор здоровья первого лица не мог не учитываться в различных политических раскладах. Судя по упоминаниям в архивных документах, значительная часть этой закрытой медицинской информации была по тем или иным причинам уничтожена еще до 1917 г., как связанная с некими династическими «скелетами в шкафу». Тем не менее до нашего времени дошли истории болезни цесаревича Георгия Александровича (1890-е гг., заболевание туберкулезом) и Николая II (заболевание брюшным тифом в 1900 г.).

Существовал ли протекционизм при назначении на должности придворных лейб-медиков

Конечно, существовал (и в советские времена среди врачей «Кремлевки» бытовала поговорка: «Полы паркетные – врачи анкетные»). И даже высочайший уровень ответственности за здоровье первого лица не мог упразднить проявления протекционизма в той или иной форме. Высокопоставленные врачи часто пристраивали своих близких и неблизких родственников в придворную медицину.

Говоря о Придворной медицинской части Министерства Императорского двора, следует иметь в виду, что при подборе лейб-медиков во внимание принимались самые разные факторы. Решающую роль играла, конечно, квалификация врача, поскольку российские монархи по вполне понятным причинам желали лечиться только у самых лучших медиков. Свидетельством тому является придворная карьера основоположника петербургской терапевтической школы лейб-медика С. П. Боткина. Вместе с тем врачи подобного уровня, как правило, были чрезвычайно востребованы и сосредоточиться исключительно на лечении монархов и членов их семьи не могли. Поэтому на роль домашних врачей в XIX в. стали приглашать крепких профессионалов, которые вполне успешно справлялись с сезонными и возрастными заболеваниями.

Кроме профессионализма, при выборе семейного врача всегда принимались во внимание политическая лояльность и неболтливость кандидата, поскольку он, по роду своей профессиональной деятельности, был допущен в «ближний круг» императорской семьи. Особенно весомым становится в начале XX в. фактор политической лояльности, когда Российскую Империю начали сотрясать политические бури.

При замещении вакантных должностей на все придворные должности, включая медицинские, имелась и формальная составляющая, когда во внимание принималось так называемое «старшинство производства» в карьерной линии: врач – главный врач – почетный лейб-медик – лейб-медик. Хотя, как свидетельствует практика, для карьерного роста огромное значение имела и возможность «попасть в случай» – то есть удачно проведенная операция или лечение, приведшее к выздоровлению царственного больного. Однако фундаментом «случая» был опять-таки профессионализм врача.

Примеров тому тьма… Так, удачная катетеризация датского посла хирургом Я. В. Виллие сделала его лично известным императору Павлу I. Позже он не менее успешно прооперировал фаворита Павла I – графа Кутайсова. При Николае I немецкий врач М. М. Мандт «взлетел на придворный небосклон» после излечения императрицы Александры Федоровны. Во время одной из поездок по России Николай I сломал ключицу, и удачно наложивший повязку провинциальный лекарь Ф. Ф. Цвернер впоследствии занял должность гофмедика Зимнего дворца.³⁵ Ближайшее окружение нередко рекомендовало, и подчас искренне, самых различных врачей, которые гарантированно «лечили всё», первым лицам. Например, Николай II записал в дневнике: «утром пришел старик Арсеньев,³⁶ чтобы рекомендовать какого-то доктора для Аликс» (13 января 1910 г.).

Конечно, лейб-медики всячески покровительствовали «своим» и старались притормозить «чужих». Такая практика была одной из граней известного противостояния «немецкой» и «русской» партий в медицине. Например, эстонец лейб-медик Г. И. Гирш, лечивший двух императоров, стартовал на свою должность по протекции родственника, земляка-эстонца лейб-медика Ф. Я. Карелля. И тот, и другой представляли так называемую «немецкую партию».

Н. А. Шестов

Вместе с тем стремительная карьера другого медика, занявшего должность домашнего врача цесаревича Николая Александровича, закончилась неудачно.

Историю назначения на придворную должность Н. А. Шестова так вспоминала фрейлина двух императриц, баронесса М. П. Фредерикс: когда решался вопрос о назначении врача к наследнику, «обратились к нашим медицинским светилам. Собрался ареопаг Лейб, Обер, Штатс, Гоф и проч. и проч. медиков для обсуждения, казалось бы, немаловажного дела, как избрание хорошего медика ко Двору наследника цесаревича. Но, к несчастию наследника всероссийского престола, у двух из Важнейших эскулапов оказались племянники, а именно, у лейб-медика Кареля был племянник доктор Гирш,³⁷ а у Председателя Медико-хирургической академии – Дубовицкого, был племянник Шестов. Старики заспорили, всякому из них хотелось поместить к новому двору своего родственника. Чтоб примириться, решено было ими бросить жребий, которому из племянников быть при наследнике; жребий пал на Шестова, и таким образом, не по учености или какой особенной практике, а по жребию, он был отрекомендован и возведен в звание медика государя наследника цесаревича. Мне жаль, что я должна дать такой неблаговидный отзыв о старом Кареле, который, безусловно, был хороший человек, и я к нему относилась очень дружелюбно; но дружба – дружбой, а правда – правдой».³⁸

О стремительной карьере Н. А. Шестова свидетельствует его формулярный список. Когда в декабре 1859 г. 28-летнего батальонного лекаря Гренадерского короля Фридриха Вильгельма III полка Николая Александровича Шестова назначили на должность домашнего врача цесаревича, великого князя Николая Александровича, за его спиной уже имелся крепко сколоченный карьерный фундамент.

Н. А. Шестов происходил из семьи потомственных почетных граждан г. Москвы. Петербургскую Медико-хирургическую академию он окончил как вольнослушатель,³⁹ получив звание лекаря в 1854 г. В 1855 г. он защитил диссертацию на степень доктора медицины, и его оставили при Медико-хирургической академии «для соискания места адъюнкт-профессора» (1857 г.). Затем Шестов отправился на два года за границу «для изучения новейших специальностей», во время командировки прошел стажировку в ведущих клиниках Берлина, Вены, Лондона и Парижа. Отмечу, что этот научный отпуск был зачтен Шестову в стаж государственной службы. По возвращении из-за границы (1859 г.) Шестов несколько месяцев поработал в должности батальонного лекаря, а затем последовало его назначение на должность домашнего врача цесаревича. 19 декабря 1859 г. состоящий при цесаревиче генерал-адъютант Н. Зиновьев сообщил управляющему Придворной медицинской части, что «Государь Император соблаговолил словесно высочайше повелеть мне: определить доктора медицины, коллежского асессора Шестова доктором Государя Наследника Цесаревича».⁴⁰ Совершенно очевидно, что подобные карьеры сами по себе не складывались…

Добавлю, что после смерти 21-летнего цесаревича Николая Александровича в 1865 г. Н. А. Шестова удалили из дворца, но медицинской карьеры не сломали, и он с 1866-го и до смерти в 1876 г. работал ординарным профессором кафедры частной патологии и терапии Санкт-Петербургской Медико-хирургической академии.

Всегда ли карьера семейного врача первого лица была стабильной и успешной

Конечно, нет. Сам факт близости врача к первому лицу порождал многочисленные соблазны, за которые, в конечном счете, приходилось платить. Кроме этого, бывали врачебные ошибки, которые на этом уровне власти также не прощались. В этом контексте можно вспомнить судьбу придворных врачей Ивана III – итальянцев Леона и Антона, казненных по распоряжению великого князя в 1490 г. Причиной тому стала смерть наследника престола Ивана Младого,⁴¹ заболевшего «камчюгою в ногах». Несмотря на все старания доктора «мистро Леона»,⁴² вызванного Софией Палеолог из Венеции, Иван III посчитал, что врачи должны за эту смерть ответить головой.

Участвовали ли врачи первых лиц в придворных интригах, и насколько значительным было их политическое влияние

Врачи, войдя в «ближний круг» первого лица, как правило, придерживались рамок своих профессиональных обязанностей, поскольку положение придворного медика, причастного к самым интимным тайнам первого лица, особенно в XV–XVII вв., часто определялось формулой «вход – рубль, выход – два».

Следует также иметь в виду и то, что в XV–XVII вв. одним из распространенных методов политической борьбы, что в Европе, что в Московском царстве, являлись яды. Поэтому придворные группировки старались использовать положение домашнего врача первого лица в своих интересах. С учетом этого, лекарство, прежде чем оно оказывалось в руках царственного пациента, проходило многоуровневый контроль,⁴³ а Аптекарский приказ возглавляли либо родственники, либо доверенные сановники первого лица.⁴⁴

Тем не менее история придворной медицины знает имена медиков, далеко выходивших за рамки профессиональной деятельности. Одним из таких врачей стал выпускник Кембриджского университета Елисей Бомель (Бомелий),⁴⁵ лечивший Ивана IV Васильевича.

До нас дошел совершенно демонизированный образ этого врача. Например, «Пискаревский летописец» называл его «лютым волхвом» и приписывал его влиянию зверства царя в период опричнины. О степени влияния Бомелия свидетельствует то, что он участвовал в принятии военных решений стратегического уровня в ходе Ливонской войны. В результате одного из таких «профессиональных» советов Бомелия пал Полоцк (1579 г.), после чего Иван IV, придя в бешенство, приказал Бомелия как «изменника» подвергнуть мучительным пыткам. В записках представителя Английской (Лондонской) Московской торговой компании Джерома Горсея упоминается, что «его руки и ноги были вывернуты из суставов, спина и тело истерзаны проволочным кнутом; он признался во многом таком, чего не было написано и чего нельзя было пожелать, чтобы узнал царь. Царь послал сказать, что его зажарят живьем. Его сняли с дыбы и привязали к деревянному шесту или вертелу, выпустили из него кровь и подожгли; его жарили до тех пор, пока в нем, казалось, не осталось никаких признаков жизни, затем бросили в сани и повезли в Кремль. Я находился среди многих, прибежавших взглянуть на него, он открыл глаза, произнося имя Бога; затем его бросили в темницу, где он и умер».⁴⁶ Говоря о медицинской составляющей этого эпизода, нельзя что, даже используя косметику и лекарства на ртутной основе, 26-летняя женщина не могла бы накопить в своем теле столько отравляющего вещества: «Ртуть зафиксирована не только в волосах, где она оказалась в огромном количестве – 4,8 миллиграмма (в перерасчете на 100 граммов навески), но и в обрывках погребальной одежды (0,5 миллиграмма) и в тлене (0,3 миллиграмма)» (см.: Панова Т. Уж приготовлен яд, пощады не проси // Знание – сила. 1998. № 7). не отметить высокую квалификацию палача, сохранившего искру жизни в подследственном после столь жестоких истязаний.

Портрет графа И. Г. Лестока

Другим придворным врачом, плотно увязшим в дворцовых интригах, был домашний врач императрицы Елизаветы Петровны, хирург Иоганн Герман Лесток (1692–1767). Еще совсем молодым врачом он сопровождал супругу Петра I, Екатерину Алексеевну, во время ее поездки в Голландию в 1716 г. В 1725 г. его назначили гоф-хирургом ко двору 16-летней принцессы Елизаветы Петровны. В этой должности он оставался вплоть до переворота 1741 г., то есть врач находился рядом с Елизаветой Петровной в самые тяжелые для нее годы.

Устойчивая легенда приписывает именно ему активные действия по втягиванию Елизаветы Петровны в переворот. В. О. Ключевский упоминает о легенде, согласно которой, Лесток накануне переворота набросал на листе бумаги два рисунка. На одной стороне – Елизавету, сидящую на троне, а на другой – ее же, лежащую на плахе с обритой головой. Показав оба рисунка Елизавете, Лесток произнес: «Если сегодня не это (он показал на Елизавету, сидящую на троне), то завтра будет непременно это (и он указал на Елизавету, лежащую на плахе)». Видимо, врач был очень неплохим психологом, воздействуя прежде всего на эмоциональную составляющую будущей императрицы.

После успешного переворота 1741 г. начался стремительный карьерный взлет Лестока. Оставаясь домашним врачом Елизаветы Петровны в должности лейб-медика, он занял должность директора Медицинской канцелярии (1741–1748 гг.), то есть фактически «министра здравоохранения» Империи. Но самым примечательным в его карьере было то, что на протяжении длительного времени врач оказывал реальное влияние на принятие серьезных политических решений.

Однако столь плотная вовлеченность Лестока в политику лишила его некого иммунитета, который традиционно распространялся на придворных медиков. При этом сам Лесток отнюдь не был ангелом, фактически являясь агентом влияния двух государств – Пруссии и Франции,⁴⁷ получая от послов этих стран крупное содержание за оперативную политическую информацию.

Канцлер Российской империи А. П. Бестужев-Рюмин⁴⁸ в 1748 г. «свалил» Лестока, когда сумел убедить императрицу Елизавету Петровну, что ее домашний врач может совершить покушение на ее жизнь как человек, имеющий «доступ к телу». Кроме этого, сведения о тесных связях Лестока с иностранными дипломатами встревожили мнительную императрицу, поскольку Лесток знал ее тайны, в том числе носящие медицинский характер.

Лестока арестовали в ноябре 1748 г. и пытали на дыбе. На допросе в Петропавловской крепости у Лестока, среди прочего, спрашивали, «не искал ли он лекарством или ядовитым ланцетом или чем другим ее императорское величество священную особу живота лишить».

Екатерина II, вспоминая дни своей молодости при дворе Елизаветы Петровны, упоминает, как ей рассказывали, «будто граф Лесток, будучи заключен в крепость, в течение первых одиннадцати дней своего заключения хотел уморить себя голодом, но его заставили принять пищу. Его обвиняли в том, что он взял десять тысяч рублей от Прусского короля, чтобы поддерживать его интересы, и в том, что он отравил некоего Этингера, который мог свидетельствовать против него. Его пытали, после чего сослали в Сибирь».⁴⁹

Впрочем, приведенные примеры участия придворных медиков в политике являются исключением, поскольку те обычно не выходили за рамки своих профессиональных обязанностей.

Подвергались ли семейные врачи первых лиц каким-либо преследованиям, связанным с их профессиональной деятельностью

Как упоминалось, в период Московского царства врачи за свои ошибки платили головой. В XVIII в. некие репрессии также бывали, но они, как правило, не были связаны с медицинской деятельностью.

Например, при императрице Елизавете Петровне заочно пострадал придворный врач Санхес Антониу Нуньес Рибейра (1699–1782). Он получил блестящее медицинское образование в Саламанкском университете (Испания), занимался медицинской практикой во Франции. Со времен императрицы Анны Иоанновны работал в России «при Сухопутном Шляхетском корпусе, при больницах и при войсках Российских, с которыми неоднократно бывал в походах».⁵⁰ В марте 1740 г. Санхеса назначили гоф-медиком, а вскоре – вторым лейб-медиком с чином действительного статского советника при правительнице Анне Леопольдовне и малолетнем императоре Иване VI Антоновиче. После переворота 1741 г. Санхес не только остался при Императорском дворе, но и сохранил свою должность лейб-медика.

Об этом враче самыми добрыми словами упоминает Екатерина II, которую он вылечил в 1744 г., когда та была еще девчонкой-невестой наследника престола.⁵¹ По одной из дворцовых легенд, Санхес, осматривая выздоравливающую будущую императрицу, часто упоминал какую-то «фомозу». Как позже узнала императрица, это по-португальски означало «прекрасно».⁵²

В 1747 г. Санхес подал в отставку и, получив пенсию, уехал из России. В именном указе Елизаветы Петровны от 4 сентября 1747 г. Санхеса называли «искусным доктором» и «честным человеком». Императорская Академия наук избрала его почетным иностранным членом с ежегодным жалованьем в 200 руб. Но буквально через год уехавший из России врач заочно «попал под указ» Елизаветы Петровны от 16 декабря 1743 г. о высылке всех евреев из России.⁵³ Кто-то из «добрых людей» в 1748 г. донес, что Санхес – скрытый иудей, и врача лишили академической пенсии.

Лейб-медик Санхес Антониу Нуньес Рибейра

Любопытно, что Екатерина II оказалась благодарной пациенткой: придя к власти (28 июня 1762 г.), она вспомнила спасшего ее врача и приказала (12 ноября 1762 г.) вернуть Санхесу диплом почетного иностранного члена Императорской Академии наук, которого он был лишен распоряжением Елизаветы Петровны в 1748 г. Кроме этого, врачу вновь начали выплачивать академическую пенсию уже в 1000 руб. в год «по смерть его». Императрица упоминает, что это она делает «для того, что он меня, за помощью Божию, от смерти спас».⁵⁴ По легенде, Санхес, узнав о возвращении ему пансиона, воскликнул: «Формоза!».

Кто занимался лечением императрицы Елизаветы Петровны после отставки Лестока

После опалы Лестока и отъезда Санхеса из России Елизавету Петровну с 1747 г., в качестве домашнего врача, лечил лейб-медик Герман Бургав Каау, которому платили по 7000 руб. в год. Одновременно Бургав занимал кресло главы Медицинской канцелярии, сменив на этой должности Лестока.

Лейб-медик Герман Бургав-Каау

В сентябре 1760 г. императрица Елизавета Петровна «всемилостивейшее пожаловала докторов Монсе и Шилинга своими лейб-медиками с чином действительных статских советников и с жалованьем по четыре тысячи рублей в год каждому». Этим же указом лечивший императрицу француз лейб-хирург В. Фусадье (1709–1773) был пожалован чином статского советника «с прибавкой к его жалованью по тысяче рублей в год».

Затем начала восходить звезда Карла Фридриха (Карла Федоровича) Крузе (1727–1799).⁵⁵ Начало его придворной карьере положила женитьба на дочери лечащего врача императрицы Елизаветы Петровны – лейб-медика Бургава-Каау. В результате в 1753 г. 26-летнего лекаря сначала назначили главным доктором войск гвардии, а затем, с 18 июля 1761 г. – лейб-медиком с чином действительного статского советника и жалованьем в 4000 руб. в год. Именно К. Ф. Крузе состоял при Елизавете Петровне во время ее последней болезни. Император Петр III уволил Крузе от службы 19 апреля 1762 г. Но уже 16 июля 1762 г. императрица Екатерина II, после успешного переворота (28 июня 1762 г.), приняла Крузе на прежнюю должность, но с определением лечащим врачом к своему маленькому сыну – великому князю Павлу Петровичу. Лейб-медик Я. Ф. Монсей 22 июля 1762 г. был отправлен в отставку с пенсией.

Бывали ли нарушения дисциплины в Придворной медицинской части

В Придворной медицинской части служили десятки специалистов разного уровня, и за многолетнюю историю структуры в ней случалось всякое, поскольку человеческий фактор никто не отменял. Например, в архиве отложилось дело об увольнении лекарского помощника Андреянова «по неблагонадежности и предосудительному поведению» (1873 г.). Причиной тому стало появление лекарского помощника на дежурстве в нетрезвом виде.⁵⁶ Или произошел возмутительный случай, когда аптекарский помощник «не отдал чести Государю императору», проходя мимо Александра II во время его утренней прогулки на Дворцовой площади.⁵⁷

Впрочем, такие происшествия были очень редкими, поскольку за свои места врачи и фельдшера держались. Были и те, кто, даже не имея специального образования, пытался выстроить свою карьеру «рядом с медициной». Так, в августе 1857 г. старший врач Петергофского Дворцового лазарета почетный гофмедик Гильтебрандт подал рапорт на имя управляющего Придворной медицинской частью лейб-медика М. А. Маркуса, в котором просил определить истопника Петергофских дворцов Александра Гаврилова в лекарские ученики. Как следует из рапорта, А. Гаврилов служил при дворцовой аптеке истопником с 1841 г. Мало-помалу он стал помогать аптекарю и «с особенным усердием и пользою заниматься по дворцовой аптеке в течение 16 лет, числясь истопником». Врач просил определить истопника на вакансию аптекарского ученика, поскольку истопник не только ухаживал за больными, но даже проводил малые хирургические операции – оспопрививание, кровопускание местное и общее. Однако законы Империи этого не позволили. Не помогло даже ходатайство управляющего Царским Селом и Петергофом генерала Я. В. Захаржевского.⁵⁸

Кто из придворных врачей лечил Екатерину II

С 1744 г., когда будущая Екатерина II 14-летней девочкой приехала в Россию, и до смерти в 1796 г., то есть за 52 года, ее лечили самые разные врачи. Ко многим из них она относилась с искренней благодарностью.

Лейб-медик И. С. Роджерсон

Самым известным домашним врачом Екатерины II стал И. С. Роджерсон. Шотландец Иоганн Джон Самуил Роджерсон (1741–1823), окончив медицинский факультет Эдинбургского университета в 1765 г., в 1766 г. приехал в Россию, став Иваном Самойловичем. Подтвердив в ходе экзаменов в Медицинской коллегии свой лекарский диплом, Роджерсон получил право на медицинскую практику в России.

Путь Роджерсона в Зимний дворец начался со спасения от дифтерита сына тогда еще подруги императрицы, княгини Е. Р. Дашковой. Через некоторое время, 18 февраля 1769 г., Екатерина II назначила Роджерсона своим придворным доктором и определила выдавать ему, «впредь до сочинения придворных штатов», по 1000 руб. жалованья из сумм Медицинской коллегии.

В архивных документах встречаются счета по пожалованию гонораров И. В. Роджерсону из «комнатной суммы» императрицы. Так, в августе 1775 г. выплатили «доктору Роджерсону – 2000 р.» и «лейб-хирургу Кельхину 1000 р.». Любопытно, что императрица оплачивала и медицинские консультации своего ближайшего окружения. Когда приболел И. Ю. Фредерикс, личный банкир Екатерины II, Роджерсону выплатили «за диспозицию» (то есть за рецепт или консультацию) 300 руб.⁵⁹

Роджерсон вполне оценил открывавшиеся перспективы и усиленно начал заниматься русским языком, которым успешно овладел. При том что многие придворные врачи вплоть до середины XIX в. так и не удосуживались изучить русский язык, хотя десятилетиями жили в России.

Довольно быстро Роджерсон приобрел доверие Екатерины II, не только следя за ее здоровьем, но и контролируя здоровье ее фаворитов. Как известно, в конце царствования Екатерины II кандидаты в фавориты после «тест-драйва» в покоях доверенных камер-юнгфер обязательно проходили «медосмотр» у Роджерсона и только тогда отправлялись в спальню императрицы. Для такого «медосмотра» имелись все основания. Следует отметить, что именно при Екатерине II в Петербурге, близ Калинкина моста, открыли специализированную лечебницу для больных «любострастными болезнями».

Признанием заслуг Роджерсона стало пожалование ему 18 января 1776 г. звания лейб-медика с чином действительного статского советника и жалованьем в 4000 руб. в год. Новоиспеченному «гражданскому генералу» было тогда всего 35 лет.

Говоря о врачах при Императорском дворе, следует иметь в виду, что они относились к обслуге первых лиц. Высококвалифицированной, допущенной в ближний круг, но обслуге. Их далеко не всегда и далеко не всех приглашали к императорскому столу. Такие случаи особо оговаривались в камер-фурьерских журналах. Например, 17 июня 1778 г. «английский доктор Роджерсон» был приглашен в Царском Селе к столу императрицы «сверх свиты».

Со временем у Роджерсона установились внешне вполне «приятельские» отношения с Екатериной II, но умный лейб-медик, конечно, ни на секунду не забывался и четко знал, где идет игра на публику со стороны пациентки, а где серьезные дела, связанные с мониторингом состояния здоровья императрицы. При этом Екатерина II вполне могла заявить, что не верит в его «науку».⁶⁰ В одном из писем императрица упомянула: ««В молодости мне дали читать Мольера и его взгляд на врачей не остался без влияния на меня».⁶¹ Впрочем, Екатерина II как всякий человек имела свои «лекарственные предпочтения». Например, она постоянно употребляла бестужевские капли.⁶² Секретарь императрицы А. В. Храповицкий записал: «Говорено о пользе Бестужевских капель, и что в 80 лет по 80 капель принимать можно»⁶³ (25 апреля 1782 г.). Замечу, что Екатерина II в молодые годы прекрасно знала создателя капель – канцлера Российской империи А. П. Бестужева-Рюмина.

Эти заявления Екатерины II также отчасти были игрой, поскольку у императрицы имелись серьезные основания для того, чтобы верить в «науку» Роджерсона, о чем свидетельствуют прививки оспы в Зимнем дворце. В этих шуточных дискурсах о «медицине» Роджерсон не только не спорил с императрицей, но и подыгрывал ей. Убедив Екатерину II принять лекарство, он мог в хорошо рассчитанном «порыве радости» хлопнуть ее по плечу с криком: «Bravo, bravo, Madame!». Эти придворные «актеры» стоили друг друга, прекрасно понимая, что подобные «случайные» сценки впоследствии войдут в мемуары. Главным было то, что Роджерсон был предан своей хозяйке и Екатерина II об этом знала.

Роджерсон был человеком не без слабостей и странностей, но его медицинской квалификации доверяли, и он лечил весь чиновный и придворный Петербург. Так, княгиня Е. Р. Дашкова упоминала, что ее спасло от смерти только «великое искусство Роджерсона».

Конечно, у Роджерсона имелись враги и завистники, которые стремились поколебать его положение. Так, доктор Вейкарт, получив в середине 1780-х гг. введенный «под него» пост «камер-медика» (буквально – «комнатного медика»), активно интриговал против Роджерсона. Однако, когда заболел и умер фаворит императрицы А. Д. Ланской, то вину за его смерть Екатерина II возложила на Вейкарта, который его лечил. С этого времени императрица не желала видеть других врачей, кроме Роджерсона.

Если говорить о лечении императрицы, то Роджерсон, как правило, ограничивался кровопусканием и другими довольно простыми методами. Например, для возбуждения аппетита Роджерсон советовал Екатерине II выпивать перед обедом рюмку гданьской (данцигской) водки, что, конечно, по сей день считается полезным во всех отношениях. В мемуарной литературе упоминается, что императрица принимала холодные ванны и любила нюхательный табак, который поддерживал «бодрость духа и тела»: «Табак нюхала она рульной, коего при писании много употребляя, часто чувствовала головную боль, для чего лейб-медик Рожерсон присоветовал ей своего табаку не держать, и она требовала уже онаго от камердинеров, которые всегда имели для нея рульной».⁶⁴

Периодически императрица простужалась. В феврале 1767 г., перед отъездом в Москву, она занемогла и в записке к Н. И. Панину сообщала: «…в воскресенье так сильно охрипла, что в понедельник не слышно было к вечеру, что говорю; вчера мало было получше, а сегодня хотя и не совсем еще прошло, однако, после обеденного кушанья поеду в Царское Село и по усмотрении, как по моей простуде можно будет, поеду в четверг или в пятницу прямо в путь. Проезжая по станциям, прикажите, чтоб к моему приезду выстудили дворцы, а то боюсь, голова болеть станет, а вы знаете, как я на то нежна».

А. В. Храповицкий упоминает, что в июле 1788 г. императрица была нездорова: «Роджерсон подмешал в питье слабительное; на него жаловались; в 5-ть часов проснулись».⁶⁵ Видимо, проблемы с пищеварением тогда носили постоянный характер. Храповицкий упоминает фразу императрицы, что ее «слабит 13-й день», а еще через неделю Екатерина II жаловалась, что «после капель Роджерсоновых продолжает слабить; голова не своя».⁶⁶

Следует заметить, что медицинские советы императрица принимала только от врачей, которым доверяла безусловно. Например, Т. Димсдейл в письме (1783 г.) прописал Екатерине II лекарство, «приятное и подходящее при желудочных недомоганиях, в частности при несварении, являясь при этом легким слабительным».

Подчеркну, что записки кабинет-секретаря А. В. Храповицкого, который каждый день видел императрицу, фиксируя малейшие ее недомогания, по сей день остаются важнейшим источником, в том числе рисующим состояние здоровья Екатерины II в последние годы ее жизни (1783–1793 гг.). Судя по этим запискам, Екатерина II предпочитала отлеживаться при недомоганиях и имя Роджерсона Храповицкий упоминает крайне редко.

Д. Г. Левицкий. Портрет А. В. Храповицкого. 1781 г.

Например, императрица, простыв, проболела с 19 по 25 декабря 1788 г.⁶⁷ В качестве лечения врачи предлагали пустить кровь, но Роджерсон предложил отложить эту процедуру.⁶⁸

Надо заметить, что Екатерина II была вполне уверена в своем здоровье и, несмотря на недомогания, намеревалась прожить, по крайней мере, до 80 лет. Так она сказала «за туалетом в разговоре с И. И. Шуваловым: „Я уверена, что имея 60 лет, проживу еще 20-ть с несколькими годами“» (29 января 1789 г.).⁶⁹ В день очередного юбилея коронации императрицы (22 сентября) в 1789 г. А. В. Храповицкий пожелал ей царствовать еще 60 лет, на что императрица ответила: «Нет, буду без памяти, проживу еще лет 20».⁷⁰

Тем не менее периодически Екатерина II недомогала, что неудивительно для 60-летней женщины. В августе 1789 г. она вновь болела, причем А. В. Храповицкий упоминает о «спазмах».⁷¹ В декабре у императрицы случились «колики».⁷² Впрочем, бывали и «болячки», дававшие повод к иронии. Так, когда 25 июля 1790 г. Екатерину II ужалила пчела, императрица расценила это, как покушение, достойное казни «за оскорбление Величества».⁷³ Осенью была вновь простуда и «колика со слабостью».⁷⁴

Д. Г. Левицкий. Портрет Екатерины II

В марте и мае 1791 г. вновь беспокоили «спазмы и колотье с занятием духа», но при этом Екатерина II не желала лечиться и приглашать врачей, «полагаясь на натуру».⁷⁵ Время от времени у императрицы случались депрессивные состояния: «Причесались, убрали голову, но при надевании платья, вдруг жалуются на инохондрию и не могут сносить публики, слезы, не выходили в церковь, ни за стол, ни на бал – не могут выносить шуму»⁷⁶ (24 ноября 1791 г.). За 1792 г. Храповицкий зафиксировал только два факта недомогания императрицы.⁷⁷

В 1793 г. возрастные недомогания стали сказываться отчетливее. Так, в начале февраля тяжелое впечатление на Екатерину II произвело известие о казни Людовика XVI. Она слегла в постель, была «больна и печальна».⁷⁸ А в марте она упала в бане: «Пошед одна в мыльню к женщинам, внизу ея ожидавшим, упала и скатилась с лестницы. По счастию, услышал Захар К. Зотов; с трудом поднял и спас от великой опасности» (8 марта 1793 г.), после чего Екатерине II пустили кровь.⁷⁹ С начала июля и до сентября 1793 г. Екатерина II постоянно недомогала.

Подчеркну, что во взаимоотношениях медиков и императрицы Екатерины II имелась и совершенно конкретная денежная составляющая. Дело в том, что все придворные врачи регулярно получали установленное жалованье, но если они оказывали императрице при ее недомоганиях медицинскую помощь, то за это медикам платился отдельный гонорар сверх жалованья.

Один из первых таких гонораров в истории Зимнего дворца⁸⁰ был уплачен медикам 8 августа 1762 г. Именно тогда состоялось высочайшее повеление «О выдаче вознаграждения лейб-медику Монсию, Шиллингу… по 1500 р., лейб-хирургу Фасад 1000 р., аптекарю Бришорн 600 р. Итого 6100 р.».⁸¹ Выплата этих денег была связана с тем, что в апреле 1762 г. Екатерина II родила бастарда – сына Григория Орлова, и только в августе, после переворота, у нее появилась возможность расплатиться с медиками.

17 февраля 1763 г. состоялось решение «О заплате в расход пожалованных в вознаграждение лейб-медикам Шиллингу и Гион по 1000 р. Презе – 1500 р., лейб-хирургу Фасад 1800 р. Всего 5300 р.».⁸² Как видим, и в то время медицинские услуги были вполне сопоставимы с расходами на бриллианты.

Императрица заботилась о своих врачах и после их смерти. Когда в начале июня 1763 г. умер лейб-медик Гион,⁸³ императрица повелела оплатить его похороны (1040 руб.). Через неделю после похорон Екатерина II распорядилась «о произведении умершего лейб-медика Гиона жене по 1000 р. на год по смерть ея».⁸⁴ Незадолго до смерти Екатерина II пожаловала Роджерсону (19 августа 1795 г.) 1586 чел. крепостных крестьян.

Примечательно, что Роджерсон сохранил свое положение лейб-медика, в отличие от очень многих соратников Екатерины II, и при Павле I. Свидетельством этому стал чин тайного советника, полученный врачом на коронацию Павла I – 5 апреля 1797 г.

Все правление Павла I и первую половину царствования Александра I Роджерсон сохранял должность лейб-медика. Он продолжал лечить членов императорской фамилии, став за несколько десятилетий привычной фигурой в коридорах Зимнего дворца, поскольку сохранял свое положение на протяжении трех царствований (Екатерина II, Павел I и Александр I). Роджерсон прожил в России до 1816 г., то есть более полувека. С разрешения Александра I он периодически отъезжал в Англию в длительные отпуска «на столько времени, сколько его домашние обстоятельства востребуют». При этом 6 апреля 1804 г. Александр I распорядился, что содержание и должность за Роджерсоном должны быть «сохранены, причем навсегда, неотъемлемо».⁸⁵

Роджерсон, имевший колоссальные связи, протежировал многим коллегам-соотечественникам, приезжавшим в Россию за деньгами и карьерой. Именно Роджерсон при Павле I «подсадил» своего соотечественника Я. В. Виллие, дав старт его многолетней успешной придворной медицинской карьере.

Роджерсон вернулся в Англию в 1816 г., где и умер в своем шотландском поместье в 1823 г. В мае 1817 г. придворные хозяйственники подняли вопрос: следует ли платить жалованье в полном объеме по должности лейб-медика окончательно уехавшему в Англию Роджерсону. 4 июня 1817 г. дело доложили Александру I, который «высочайше соизволил: продолжить по прежнему производство денег лейб-медику Рожерсону во все время его отсутствия».⁸⁶

Почему при Екатерине II в иерархии придворных медицинских должностей на короткое время появилась должность камер-медика

Это было личное решение Екатерины II, которая в 1784 г. специально под приглашенного ею в Зимний дворец доктора М. А. Вейкарта⁸⁷ учредила эту должность. Естественно, это решение императрицы стало сенсацией, немало озаботившей придворных врачей, даже такого уровня, как И. С. Роджерсон. Сам Вейкарт вспоминал: «Императрица пожаловала меня камер-медиком и приказала сказать мне, что я могу входить во время ея туалета в переднюю комнату, наравне с ея лейб-медиком и лейб-хирургом. Совершенно еще небывалый в России титул камер-медика вскружил голову и мне, и другим врачам. Оскорбленные лейб-медики говорили: „Камер-медик должно быть выше лейб-медика“; я же думал, что камер-медик нечто среднее между лейб-медиком и гофмедиком. Но мы все ошибались, потому что, как каждый гофмедик заведует особою частью, например фрейлинами, пажами и т. п.; так и мое дело было заботиться о лицах, принадлежавших к камере⁸⁸».⁸⁹

В 1787 г. (с января по июль) М. А. Вейкарт в числе других придворных медиков (лейб-медик И. С. Роджерсон; лейб-хирург И. З. Кельхен,⁹⁰ камер-хирург Мессинг и придворный аптекарь Гревс) сопровождал Екатерину II в ее знаменитой поездке в Крым.

Любопытно, что Вейкарт упоминает о бытовавшем при Императорском дворе «докторском столе». Так называлась категория кухонного стола, кушанья с которого подавались только лейб-хирургу, гофхирургу и придворному аптекарю: «Тут-то я узнал, что это был двор, при котором не знали скупости. Мне приносили каждый день по тринадцати бутылок разных напитков: вина, английского пива, русских питий и еженедельно по штофу данцигского ликера, ежедневно известное количество восковых свечей, кофею, чаю и т. п. Я вспомнил слова Олсуфьева: „Ни при одном дворе, ни в Европе, ни в Азии, ни в Африке не тратится столько, как у нас“».⁹¹

Д. Г. Левицкий. Портрет А. Д. Ланского. 1782 г.

Однако эта сладкая жизнь М. А. Вейкарта продолжалась недолго, поскольку врач не сумел спасти фаворита Екатерины II Ланского. Платой за это стало удаление Вейкарта от двора в 1789 г. и возвращение в Зимний дворец лейб-медика Роджерсона.

Если обратиться к номенклатуре придворных медицинских должностей в их историческом развитии, то, наряду с архивными источниками, следует иметь в виду ежегодно издававшийся «Адрес-календарь»⁹² с перечнем всех официальных лиц Российской империи. Так, в первом «Адрес-календаре» за 1765 г. в номенклатуре придворных медицинских должностей упомянуты лейб-медики,⁹³ лейб-хирурги,⁹⁴ гофхирурги⁹⁵ и придворный аптекарь. В 1770-х гг. к ним добавили «придворных докторов»⁹⁶ и медиков, находящихся «при Его Императорском Высочестве»⁹⁷ Павле Петровиче. При Александре I в номенклатуру должностей отдельной строкой включили «акушера»,⁹⁸ «зубного лекаря»⁹⁹ и «камер-хирурга».¹⁰⁰ Судя по всему, должности узких специалистов появлялись в придворном медицинском штате по мере появления тех или иных проблем у членов императорской семьи. Например, в 1811 г. впервые упомянута должность придворного «мозольного лекаря»,¹⁰¹ а в 1813 г. появился «глазной доктор»,¹⁰² должность которого в 1821 г. переименована в «лейб-окулиста».¹⁰³ Эта номенклатура должностей¹⁰⁴ сохранялась вплоть до 1826 г. С образованием Министерства Императорского двора (1826 г.) в упомянутую номенклатуру включили врачей «для пользования больных придворного ведомства». В середине 1830-х гг. появляются должности «почетных лейб-медиков» и почетных «лейб-хирургов», в начале 1840-х гг. к ним прибавляется «почетный дантист». В 1876 г. Александр II санкционирует появление должностей «придворного гимнаста», «лейб-педиатра» и «лейб-отиатра». Эта номенклатура должностей сохранялась вплоть до 1917 г., что, конечно, не исключало приглашения к Императорскому двору узких специалистов различных медицинских специальностей, которые начали формироваться во второй половине XIX в.

Какое заболевание стало главной причиной смерти Екатерины II

Смерть первого лица в самодержавной империи – это всегда потрясение основ. Эти печальные события оставляют заметный след в душах подданных.

За все время существования Зимнего дворца в качестве главной императорской резиденции в ней умерли несколько первых лиц: императрица Екатерина II (в ноябре 1796 г.), императрица Мария Федоровна (в октябре 1828 г.), император Николай I (в феврале 1855 г.) и император Александр II (в марте 1881 г.). Все эти смерти стали значимыми этапами «жизни» Зимнего дворца, означавшими конец одного царствования и начало другого. Всё, как в чеканной формуле: «Король умер, да здравствует король!».

Как всякий человек, императрица Екатерина II временами задумывалась о своей смерти. Она даже составляла ее «сценарии», планируя преставиться в окружении друзей, под звуки нежной музыки, среди цветов. Сохранилась заметка Екатерины II, написанная чернилами на клочке бумажки: «Ежели умру в городе, положите меня в Александро-Невском монастыре, в соборной церкви, мною построенной. Ежели в Царском Селе, в Софейском кладбище у Казанской Богородицы. Буде в Петергофе, у Сергеевской пустыни. Ежели в Москве, в Успенском монастыре».¹⁰⁵ Примечательно, что Екатерина II не упоминает Петропавловский собор, где находили последнее пристанище монархи начиная с Петра I.

Она не единожды составляла эпитафии на свою могилу. Но старушка с косой, как это и бывает, пришла неожиданно, и смерть оказалась совсем не такой, как ее представляла императрица. Инсульт настиг Екатерину II во время утреннего туалета 5 ноября 1796 г. Современники и очевидцы оставили подробнейшие описания этих часов в стенах Зимнего дворца. Если отбросить «лирику», то произошедшее сводится к следующим «медицинским фактам». Императрице шел 68-й год, она давно болела различными возрастными заболеваниями, включая гипертонию. «Профессия» Екатерины II, связанная с постоянными стрессами, могла не единожды спровоцировать инсульт.

Такой стрессовой ситуацией для 67-летней императрицы оказался скандал, связанный со сватовством шведского короля к внучке императрицы – великой княжне Анне Павловне. Дело в том, что шведский принц прямо в Зимнем дворце (14 сентября 1796 г.) отказался жениться на великой княжне, если она не перейдет в протестантизм. Для императрицы это стало сильнейшим ударом. И в прямом, и в переносном смысле. По свидетельству современников, «она не могла выговорить ни одного слова и оставалась несколько минут с отверстым ртом, доколе камердинер ее Зотов (известный под именем Захара) принес и подал ей выпить стакан воды».¹⁰⁶ Тем не менее императрица оправилась, и окружающие не отмечали ничего тревожного в состоянии ее здоровья.

Императрица бодрилась и желала, чтобы всё было, как всегда. В воскресенье, 2 ноября 1796 г., «императрица Екатерина в последний раз появилась на публике. Казалось, что она и вышла для того только, чтобы проститься со своими подданными. Потом все поражались, вспоминая впечатление, которое она на всех произвела. Хотя публика обыкновенно собиралась по воскресеньям в Кавалергардской зале, а двор – в дежурной комнате, императрица редко проходила по Кавалергардской зале. Чаще всего она прямо шла из дежурной комнаты через столовую в Большой собор. Туда она приглашала также великого князя Павла или Александра, если Павел в тот день не приезжал, и слушала службу с хоров, одно окно которых выходило в алтарь. 2 ноября императрица пошла в церковь через Кавалергардскую залу. Она была в трауре по королеве португальской и выглядела лучше, чем все последнее время. После службы императрица довольно долго оставалась в Тронной зале. Госпожа Лебрен только что окончила портрет во весь рост великой княгини Елисаветы и в этот день представила его императрице. Ее величество велела поместить его в Тронной зале, долго рассматривала, изучала во всех подробностях и высказывала свое мнение о нем в беседе с лицами, приглашенными в тот день к ее столу.

Затем состоялся большой обед, как и всегда по воскресеньям. Среди приглашенных находились великие князья Александр и Константин с их супругами. Это был не только последний день, когда все они обедали у ее величества, но и последний раз, когда она их видела. По распоряжению государыни, вечером они к ней не являлись».¹⁰⁷

4 ноября 1796 г. состоялся традиционный «Малый Эрмитаж». Екатерина II шутила, много смеялась, но, уйдя с собрания раньше обычного, в своих покоях обронила, что у нее «мелькающие мухи в глазах».

Буквально накануне случившегося инсульта императрицу видел лейб-медик Роджерсон. Он обратил внимание на возбужденный вид императрицы, сильно взволнованной после получения важных известий с театра военных действий. Роджерсон, с согласия императрицы, проследовал за ней в спальню, где, выслушав ее пульс, попросил немедленно сделать кровопускание. Но Екатерина лишь посмеялась над его опасениями, заявив, что он успеет пустить кровь и завтра.

Но этого «завтра» у императрицы уже не было. С ней случился, как говорили в XVIII в., удар. Утром 5 ноября 1796 г. императрица упала в туалете, где ее и нашел камердинер. Слуги пытались привести ее в чувство, но глаза ее были закрыты, цвет лица – багровый, а из горла раздавался хрип. Сбежавшиеся слуги с трудом вынесли грузную императрицу из туалета и перенесли в спальню. Поднять императрицу на кровать они уже не смогли и уложили ее на полу, на сафьяновом матрасе, послав за докторами.

В камер-фурьерском журнале произошедшие события изложены следующим образом (5 ноября 1796 г.): «…по утру в 6 часов Государыня изволила проснуться в совершенном здравии, кушала кофий и по обыкновенному своему упражнению села писать, что продолжалось до 9 часов. В 10 часу нашел Ее Величество камердинер Захар Зотов, лежащею в чулане,¹⁰⁸ для чего, призвав товарищей своих Ивана Тюльпина и Ивана Чернова, чтоб перенести в почивальню, которые и начали поднимать, без всякого чувства только взглянула один раз, испустила слабый стон с вздохом, а как они стали переносить, то нашли необъятную тягость и в числе 6 человек едва могли перетащить и положили в почивальной на полу с закрытыми глазами, и только что храпела и утроба вздымалась, а при пришествии медиков отворили кровь из руки, но оная хотя и текла, но тихо, и притом густая и черная, давали рвотное и порошки, клали шпанскую муху, ставили несколько клистиров, но все оное никакой пользы не принесло, почему призван был Отец духовный Сава Исаевич, чтобы по закону христианскому сделать все, что следует, но как невозможно было приобщить Святых Тайн по причине текущей мокроты из рта, то решился отправить Канон при исходе души, а как приехал Преосвященный митрополит Гавриил Новгородский и Санкт-Петербургский, то присоветовал отцу духовному приобщить Святых Тайн, потому что на этот раз мокрота остановилась. В 9-ом часу изволил прибыть из Гатчины наследник Цесаревич…».¹⁰⁹

Лапидарную информацию камер-фурьерского журнала дополняют воспоминания мемуариста: «По утру 7-го ноября 1796 г., проснувшись, позвонила она по обыкновению в 7 часов; вошла Марья Савишна Перекусихина. Императрица утверждала, что давно не проводила так покойно ночь, встала совершенно здоровою и в веселом расположении духа. – „Ныне я умру“, – сказала императрица. Перекусихина старалась мысль эту изгнать: но Екатерина, указав на часы, прибавила: „Смотри! в первый раз они остановились“. – „И, матушка, пошли за часовщиком и часы опять пойдут“. „Ты увидишь“, – сказала государыня, и, вручив ей 20 тысяч рубл. асс., прибавила: „Это тебе“».

Сегодня у врачей есть такое понятие, как «золотой час». Если в течение этого времени, сразу же после инсульта, больному оказывается квалифицированная медицинская помощь, есть серьезные шансы «вытащить» его из болезни. Такого «золотого часа» у Екатерины Великой не оказалось, да и методов тогда соответствующих не было. Вызванный гофмедик собирался пустить кровь императрице, но Платон Зубов не позволил ему это сделать. Ждали лейб-медика Роджерсона, который приехал спустя полтора часа и наконец выполнил эту несложную манипуляцию. Как указано в камер-фурьерском журнале, Роджерсон распорядился приставить к ногам Екатерины II шпанские мушки, но и это не принесло пользы. По мнению врача, «удар по следовал в голову и был смертельным».¹¹⁰

Множество курьеров, независимо друг от друга, были направлены разными сановниками в Гатчину с известием о смертельной болезни Екатерины II. Все торопились отметиться, сообщив наследнику «добрую весть». Зимний дворец постепенно наполнялся «людьми всякого звания, кои, собраны будучи вместе столько же по званиям их, сколько из любопытства или страха, все с трепетом ожидали окончания одного долговременного царствования для вступления в другое, совсем новое».¹¹¹

Как это ни удивительно, но великому князю Александру Павловичу, старшему сыну цесаревича Павла Петровича, позволили войти к умиравшей бабушке только в 6-м часу вечера. Это свидетельствует о напряженной подковерной работе сановников, сделавших ставку на будущего Павла I. Фрейлина В. Н. Головина пишет в воспоминаниях: «Войдя в слабо освещенную спальню, великий князь и великая княгиня видали ее величество, лежавшую на полу, на матрасе, огороженном ширмами. В ногах ее стояли камер-фрейлина Протасова и одна из первых камер-фрау Алексеева. Их рыдания вторили страшному хрипению государыни, и это были единственные звуки, нарушавшие глубокое безмолвие. Александр и его супруга оставались там недолго. Они были глубоко потрясены».¹¹²

Наследник Павел Петрович приехал в Зимний дворец только к вечеру 5 ноября 1796 г. При этом императрицу все уже «списали» и всякий, «кто хотел, подвигнутый жалостью или любопытством, входил в ту комнату, где лежало едва дышащее тело императрицы». Наследник переговорил с докторами, которые подтвердили, что надежды на то, что императрица хоть каким-либо образом оправится, нет.

Графиня В. Н. Головина описывает вечер 5 ноября 1796 г. в Зимнем дворце следующим образом: «Павел приехал к семи часам и, не заходя к себе, отправился с супругой своей в покои императрицы. Он виделся лишь со своими сыновьями, а невестки его получили приказание оставаться у себя. Комната императрицы тотчас же наполнилась лицами, преданными великому князю-отцу. То были, по большей части, люди, взятые из ничтожества, которым ни таланты, ни рождение не давали права претендовать на высокие посты и на милости, о которых они уже мечтали. Толпа в приемных увеличивалась все больше и больше. Гатчинцы (так называли лиц, о которых я только что говорила) бегали, расталкивая придворных, и те спрашивали себя с удивлением, что это за остготы, одни только имеющие право входа во внутренние покои, в то время как прежде их не видывали даже в приемных?».¹¹³

Великий князь Павел Петрович провел ночь в кабинете «рядом со спальней своей матери, поэтому все, кому он отдавал приказания, направляясь в кабинет и обратно, проходили мимо еще дышавшей императрицы, так, словно бы ее уже не существовало. Это крайнее неуважение к особе государыни, это кощунство, недопустимое и к последнему из людей, шокировало всех и представляло в неблагоприятном свете разрешавшего это великого князя Павла».¹¹⁴

В эту ночь в Зимнем дворце не спали, поскольку решался вопрос о власти. Видимо, именно тогда было уничтожено завещание Екатерины II, якобы предполагавшее передачу власти внуку – великому князю Александру Павловичу. Именно тогда великий князь Александр присягнул своему отцу как новому императору. Именно тогда великая княгиня Елизавета Алексеевна рассталась с мыслью стать императрицей.¹¹⁵ Судя по воспоминаниям фрейлины В. Н. Головиной, великую княгиню буквально потряс гатчинский мундир, который ее супруг, великий князь Александр Павлович, надел в эту ночь.¹¹⁶

По воспоминаниям Я. И. де Санглена, в 9 часов утра 6 ноября, войдя в кабинет, где находились великий князь Павел Петрович и великая княгиня Мария Федоровна, Роджерсон объявил им, что удар в голову смертельный и что Екатерина II «кончается». Впрочем, это было уже и так всем понятно. Поэтому 6 ноября Павел Петрович вел себя уже как император, приказав опечатать кабинет Екатерины I, предварительно изъяв все документы.

Весь день 6 ноября Екатерина II умирала. Фрейлина В. Н. Головина писала об этом дне: «До трех часов дня мы провели самое страшное время в моей жизни. Каждые два часа муж присылал мне записочки; была минута, когда надежда озаряла все сердца, как луч света темноту, но она была очень непродолжительна и сделала еще более твердой уверенность в несчастии».¹¹⁷ Другой очевидец вспоминал: «С трех часов пополудни слабость пульса у императрицы стала гораздо приметнее; раза три или четыре думали доктора, что последует конец; но крепость сложения и множество сил, борясь со смертью, удерживали и отдаляли последний удар. Тело лежало в том же положении, на сафьянном матрасе, неподвижно, с закрытыми глазами. Сильное хрипение в горле слышно было и в другой комнате; вся кровь поднималась в голову, и цвет лица был иногда багровый, а иногда походил на самый живой румянец. У тела находились попеременно придворные лекари и, стоя на коленях, отирали ежеминутно материю, текшую изо рта, сперва желтого, а под конец черноватого цвета».¹¹⁸

В течение дня Роджерсон был с умирающей и присутствовал при последних минутах ее жизни. «Я тотчас же увидел, – писал Роджерсон своему близкому другу графу С. В. Воронцову, – что она скончалась. Преклонные годы и ее тучность (так как в последние годы она очень пополнела и отяжелела) предрасположили ее к апоплексии – этому наследственному припадку, от которого умерли ее братья. Я уверен, однако, что обстоятельства, о которых я сообщал вам через Фратера, еще более ускорили ее кончину». Мы можем только догадываться, о каких «обстоятельствах» упоминает Роджерсон. Впрочем, среди петербургского бомонда самых разных слухов об императрице ходило множество.

Умерла Екатерина Великая 6 ноября 1796 г., в 22 часа 45 минут. В камер-фурьерском журнале имеется следующая запись: «Ее Величество, при беспрерывном страдании храпениями и воздыханиями утробы при изрыгании по временам из гортани гнилой темного цвета мокроты, продолжавшейся до 9 часа вечера, не открывала очей и не чувствуя сего страдания через 36 часов беспрерывно продолжавшегося без всякой перемены… 6 ноября в четверг пополудни 10-го часа и 45 минут скончалась в возрасте 67 лет 6 месяцев и 15 дней…».¹¹⁹

Очевидец вспоминал: «По правую сторону тела императрицы стояли наследник, супруга его и их дети; у головы призванные в комнату Плещеев и я; по левую сторону доктора, лекари и вся услуга Екатерины. Дыхание ее сделалось трудно и редко; кровь то бросалась в голову и переменяла совсем черты лица, то, опускаясь вниз, возвращала ему естественный вид. Молчание всех присутствующих, взгляды всех, устремленные на единый важный предмет, отдаление на сию минуту от всего земного, слабый свет в комнате – все сие обнимало ужасом, возвещало скорое пришествие смерти. Ударила первая четверть одиннадцатого часа. Великая Екатерина вздохнула в последний раз и, наряду с прочими, предстала пред судом Всевышнего».¹²⁰

Удивительно, но все это время супруга Павла I, великая княгиня Мария Федоровна, сохраняла полное спокойствие. Для нее случилось то, чего она страстно желала многие годы: «…императрица Мария, деятельно и с полным присутствием духа, занялась одеванием почившей императрицы и уборкой ее комнаты. Усопшую положили на постель и одели в домашнее платье».¹²¹ В этой же комнате состоялась панихида, а затем все, поцеловав руку почившей, перешли в Большую церковь Зимнего дворца, где Павел I принял у присутствующих присягу на верность. По окончании присяги Павел I «пошел прямо в спальную комнату покойной императрицы, коей тело в белом платье положено было уже на кровати, и диакон на аналое читал Евангелие. Отдав ей поклон, государь, по нескольких минутах, возвратился в свои собственные покои». Так началось новое царствование.

8 ноября состоялось вскрытие и бальзамирование тела усопшей. Во время вскрытия, как указано в камер-фурьерском журнале, «найдена причина смерти от удара в голову и что кровь разлилась в голове на мозгу в двух местах, на одной стороне жидкая кровь от разорвавшейся жилы. В желчи найдены два камня и желчь, разлившаяся в сердце.¹²² По окончании сей операции Их Величества и Их Высочества изволили быть у тела».¹²³

Процессом вскрытия и бальзамирования усопшей руководили лейб-медики К. Ф. Крузе¹²⁴ и И. С. Роджерсон. Они подписали протокол вскрытия, составленный по-немецки и по-английски. То, что «удар» 5 ноября 1796 г. был следствием запущенной гипертонической болезни, – вне сомнений. Этому дню предшествовали преходящие нарушения мозгового кровообращения. Кроме этого, на произошедшем сказался сильный стресс, связанный с провалом запланированной свадьбы, а также привычки молодости, с которыми императрице так не хотелось расставаться (крепчайший кофе по утрам). К тому же 67-летняя императрица не желала прекращать и утехи с 29-летним Платоном Зубовым. Есть еще ряд факторов,¹²⁵ которые ускорили кончину Екатерины II.

9 ноября лейб-медику Роджерсону поручили осмотреть тело умершей и «донести, в каком состоянии он его найдет». Роджерсон высказался за необходимость решительно сократить время прощания с покойной императрицей. Зимний дворец оделся в траур по своей первой хозяйке. Тело поместили в тронной зале под балдахином, положив руку покойной так, чтобы ее было удобно целовать прощающимся.¹²⁶ По свидетельству В. Н. Головиной, «Императрица Мария Федоровна расхаживала взад и вперед, отдавала приказания и распоряжалась церемонией. Ее довольный вид мучил меня… Рядом с Тронной находилась Кавалергардская зала. Здесь все было обтянуто черным: потолок, стены, пол. Блестящий огонь в камине один лишь жалованьем в 4000 руб. в год. Он лечил императрицу Елизавету Петровну во время последней ее болезни. Император Петр III Федорович уволил его от службы 19 апреля 1762 г., но вслед за воцарением Екатерины II Крузе снова приняли на службу на прежнюю должность. освещал эту комнату скорби. Кавалергарды, в их красных колетах и серебряных касках, разместились группами, опираясь на свои карабины, или отдыхали на стульях. Тяжелое молчание царило повсюду, его нарушали лишь рыдания и вздохи».¹²⁷

Через некоторое время по распоряжению Павла I состоялась церемония перенесения в Зимний дворец тела императора Петра III Федоровича из Александро-Невской лавры. Тело императора Петра III, убитого во время переворота 1762 г., выставили в Белом зале (ныне – Гербовый) Зимнего дворца на катафалке, по правую сторону тела императрицы Екатерины II. Вскоре оба гроба перевезли в Петропавловскую церковь «с большою церемониею», где они и были погребены в один и тот же день.

Кто занимал должности лечащих врачей Павла I

Павел I, при всей нетерпимости к окружению своей матери, сохранил без изменений весь штат придворных лейб-медиков и хирургов, обслуживавших Екатерину II. Поэтому лейб-медики Роджерсон, Блок, Бек и лейб-хирург Леблен продолжали работать в Зимнем дворце. Замечу попутно, что когда 16-летний наследник Павел Петрович в 1771 г. заболел, то вылечившие его врачи были щедро вознаграждены Екатериной II. 26 августа 1771 г. императрица распорядилась «об отпуске графу Н. И. Панину для выдачи пожалованных в награждение лейб-медикам и прочим, находившимся при Его Императорском Высочестве во время болезни его 25 000 руб.».¹²⁸

Николай I, вспоминая детство, упоминал, что его с младшим братом «часто посещали доктора: господин Роджерсон, англичанин, доктор Императрицы, господин Рюль, доктор моего отца, господин Блок, другой его доктор, господин Росберг, хирург, господин Эйнборт и доктор Голлидей, который нам привил оспу».¹²⁹

Как мы видим, в качестве домашних врачей Павла I упомянуты: Иван Федорович Рюль (1768–1846) и Иван Леонтьевич Блок (1735–1811). Пожалуй, самым известным из упомянутых врачей был И. Ф. Рюль. Его карьера началась в 1794 г., когда его назначили полковым врачом лейб-гвардии Преображенского полка. 20 марта 1798 г. по прямому указанию Павла I И. Ф. Рюля назначили младшим гоф-хирургом, а в 1802 г. – гофхирургом Зимнего дворца. В 1804 г. он получил должность лейб-медика при Дворе императрицы Марии Федоровны. При этом И. Ф. Рюль не был «паркетным» врачом, поскольку принимал участие в войнах начала XIX в. В 1805–1806 гг. он участвовал в сражениях у городов Вельс, Эмс, Кремс, Штейн и при Аустерлице. В 1810 г. Александр I пожаловал И. Ф. Рюля должностью своего лейб-хирурга, а в 1823 г. – лейб-медика.

Упомянутый лейб-хирург Иван Иванович Рос(з)берг (Iohann Ernst Rosberg, 1734–1806) начал свою службу при Императорском дворе в 1783 г. в качестве гофлекаря, при Павле I в 1796 г. занял должность гофхирурга, звание лейб-хирурга получил при Александре I в 1802 г. В 1803 г. лейб-хирурга высочайше пожаловали потомственным дворянством. В описании его герба упоминается «в меньшей нижней червленой части золотой жезл Меркурия¹³⁰».

Лейб-медик И. Л. Блок начал медицинскую карьеру на русской службе в 1755 г. в качестве армейского врача. При этом выходец из Мекленбурга во время Семилетней войны служил в Новгородском пехотном полку. В 1785 г. Екатерина II подписала указ о назначении Блока лейб-хирургом при великом князе Павле Петровиче. Когда наследник стал императором, И. Л. Блок продолжал лечить семью Павла I.

Характерно, что дворцовая медицинская карьера многих придворных врачей, включая домашних, начиналась в гвардейских полках, где у них появлялась возможность оказаться «в случае» при императоре.

Когда Павел I в ночь с 11 на 12 марта 1801 г. был убит, его тело приводили в порядок и бальзамировали врачи, работавшие при императоре: Я. В. Виллие, И. Ф. Бек, И. С. Роджерсон. Поскольку работа затягивалась, к вышеуказанным врачам присоединились лейб-медики Грив и Н. М. Сутгоф – врач императрицы Елизаветы Алексеевны. У лейб-медиков на подхвате работали гофхирурги Орлай и Филиппов, придворный аптекарский помощник Польман. 10 апреля 1801 г. им выплатили по 1000 руб. По 500 руб. получили лекарские ученики Евстрат Федотов и Петр Васильев. Чуть позже такую же денежную награду выдали аптекарским помощникам Тыхлу и Шефферу.

В результате на приведение в порядок тела Павла I ушло порядка 30 часов. Работы у врачей, действительно, было очень много, поскольку Павлу I заговорщики не только проломили висок, но и выбили из орбиты глазное яблоко. Да и распухший язык императора с трудом поместили в полость рта. Чтобы скрыть травмы, лицо густо покрыли гримом (белилами), треуголку надвинули на разбитый висок, широкую полосу вокруг шеи, появившуюся после удушения шарфом, спрятали за шейным галстуком. Только 13 марта 1801 г. тело Павла I показали жене и детям.

Памятуя о том, что в 1770-х гг. убитый Петр III Федорович воскрес в образе Е. Пугачева, основательно «заштукатуренное» тело Павла I выставили для прощания в Михайловском замке.

Кто занимал должность домашнего врача Александра I

На протяжении многих лет царствования Александра I должность его лечащего врача занимал Я. В. Виллие.

Придворная карьера Виллие началась при Павле I. Как и многие до него, выпускник медицинского факультета Эдинбургского университета доктор медицины Виллие сразу же после окончания учебы в 1790 г. приехал в Россию. Как и многие до него, он ехал за карьерой, чинами и богатством. Как и многие до него, все это он получил честной службой на поприще российской медицины.

После необходимых экзаменов Виллие определили на должность лекаря в Елецкий пехотный полк, где он прослужил 5 лет, выслужив должность штаб-лекаря (1794 г.). Он не единожды участвовал в боевых действиях, например, принял участие в Польской кампании (1793–1794 гг.). Там он провел операцию, принесшую ему известность, высверлив (trepanation) адъютанту А. В. Суворова поясничный позвонок с последующим извлечением пули.

Потом было увольнение из армии и работа частнопрактикующим врачом в Москве¹³¹ и Петербурге.¹³² В 1798 г. Виллие провел операцию, сделавшую его имя известным в придворных кругах. Ему удалось пробужировать мочеиспускательный канал¹³³ датскому посланнику графу Блому. При этом лейб-медики Роджерсон, Блок, Бек и лейб-хирург Леблен оказались бессильны и предполагали вскрыть мочевой пузырь. Поскольку датского посланника хорошо знал Павел I,¹³⁴ императору доложили об успешной операции. Павел I счел необходимым лично поблагодарить Виллие и предложил ему сопровождать его в поездке в Москву и Казань. В результате указом по Придворной конторе от 25 февраля 1798 г. Виллие определили на должность придворного оператора (хирурга) с производством в надворные советники.¹³⁵

Баронет Яков Виллимович Виллие

Катетеризация мочевого пузыря металлическим катетером. Гравюра из книги по хирургии XVI в.

Положение Виллие в придворной медицинской иерархии окончательно укрепляется после успешной операции (ларинготомия) графу П. И. Кутайсову. Хирург удачно вскрыл нарыв («простудная жаба») глубоко в горле у любимца Павла I.¹³⁶ За эту операцию он получил 23 марта 1799 г. должность лейб-хирурга при Императорском дворе. В этом же 1799 г. Виллие пожаловали в лейб-хирурги, назначив также домашним врачом к наследнику – великому князю Александру Павловичу. В марте 1800 г. Медицинская коллегия «за искусство и знание во врачебной науке и оказание в пользовании болезней отличных успехов» утвердила Виллие в звании доктора медицины и хирургии.

Портрет И. П. Кутайсова

Портрет Я. В. Виллие

Нельзя не упомянуть и о том, что именно Я. В. Виллие подписал заключение о смерти Павла I, убитого заговорщиками в Михайловском замке в ночь с 11 на 12 марта 1801 г., зафиксировав «апоплексический удар», а затем был среди тех, кто приводил в порядок изуродованное лицо Павла I.

Несомненно, знание таких семейных «скелетов в шкафу» Романовых делало Виллие непотопляемым. Кроме этого, Виллие прошел через все важнейшие сражения эпохи наполеоновских войн (1805–1814 гг.).¹³⁷ 20 мая 1814 г. в Париже Александр I пожаловал Я. В. Виллие в лейб-медики. В этом же году – во время пребывания Александра I в Лондоне – его врач сначала получил от принца-регента достоинство кавалера (sir).¹³⁸ Вскоре принц-регент пожаловал Виллие титул баронета. Любопытно, что герб для своего домашнего врача нарисовал сам Александр I. Следует добавить, что Я. В. Виллие при Александре I проявил себя не только как талантливый хирург, но и даровитый администратор.¹³⁹

Герб Я. В. Виллие. По рисунку Александра I

Герб Я. В. Виллие на постаменте памятника в ВМА

Как врачи оценивали состояние здоровья Александра I

Император физически был очень крепок. Видимо, педагогические новации Екатерины II принесли свои плоды, поскольку закаливающие процедуры начались буквально с рождения Александра I. В 1823 г. император, большой любитель купания в холодной воде, приказал установить в Баболовском дворце (Царское Село) огромную ванну из полированного гранита (5 м высотой и 6 м в диаметре). Ванну вытесали из гранитного монолита мастера известной петербургской артели С. К. Суханова.

Хорошее здоровье позволяло Александру I совершать длительные поездки по стране, добираясь до Урала и Оренбурга («кочующий деспот», по словам А. С. Пушкина). Император даже бравировал своим здоровьем. Например, 6 января 1807 г. он принимал крещенский парад при 16-градусном морозе в одном мундире. Зимой он ездил, согласно традиции, заложенной Павлом I, только в открытом возке. Сезонные недомогания, конечно, случались, но в целом император не доставлял больших хлопот своим врачам.

Человек и ванна

Гранитная ванна в Баболовском дворце

Схема установки гранитной ванны

Кто лечил императрицу Елизавету Алексеевну

Поначалу лечащим врачом императрицы Елизаветы Алексеевны являлся врач ее супруга – лейб-медик Я. В. Виллие. С 1805 по 1808 г. о здоровье императрицы заботился известный австрийский клиницист ректор Медико-хирургической академии (1805 г.), И. П. Франк (1745–1821). Смещение И. П. Франка с должности было связано со смертью второй дочери Александра I, умершей в апреле 1808 г. Освободившуюся должность врача императрицы в 1808 г. занял Кондратий (Конрад) Кондратьевич фон Штофреген (Стофреген).¹⁴⁰ В этой должности он проработал в Зимнем дворце с 1808¹⁴¹ по 1826 г.¹⁴²

Астеническое телосложение императрицы, переходящее в болезненную худобу, заставляло ее врачей подозревать развитие столь частой тогда чахотки. Она часто простужалась и болела всеми положенными сезонными заболеваниями.¹⁴³ Видимо, с целью закаливания врачи периодически предписывали императрице купания в холодной Балтике. Впервые Елизавета Алексеевна выехала на балтийское побережье (местечко Плёне близ Ревеля (Таллина)) в июле 1810 г.

В июне 1823 г. Елизавета Алексеевна в письме к матушке упомянула имя своего лечащего врача: «Как и вы, милая маменька, я принимаю соляные ванны,¹⁴⁴ каковые предписала от слабости сама себе. Заменяющий Штофрегена Триниус¹⁴⁵ дополняет сие еще и укрепляющей хинной настойкой, которая, как я чувствую, мне необходима».¹⁴⁶ Когда императрица серьезно заболевала, наряду со Штофрегеном к ее лечению подключался лейб-медик Я. В. Виллие.

Серьезно заболела императрица осенью 1824 г. Об этом упоминает великий князь Николай Павлович. 19 ноября 1824 г. он записал, что Виллие «опасается аневризмы¹⁴⁷ у императрицы». Что это за аневризма, из контекста неясно.¹⁴⁸ Однако из посмертного протокола вскрытия известно, что часть сердца императрицы «была до такой степени растянута и ослаблена, что не могла уже выполнять свою функцию, а именно проталкивать далее полученную кровь посредством сокращений. Деструкция стенок сделала, в конце концов, эту функцию невыполнимой», и значит диагноз Я. В. Виллие был правильным. В последующие дни Николай Павлович упоминает только двух встречавшихся в приемной Елизаветы Алексеевны врачей – Виллие¹⁴⁹ и Штофрегена.¹⁵⁰ Великий князь был допущен к императрице только 29 ноября: «к Императрице… нахожу ее лучше, но худая».

Сама Елизавета Алексеевна в письме к матушке (26 декабря 1824 г.) упомянула, что, по словам Виллие, она «должна приспособиться к растительному существованию… Прилагаю к сему, любезная маменька, письмо Штофрегена, написанное для вас по моей просьбе. Надобно, чтобы вы лучше других знали обо всем, относящееся до моего здоровья, и верно понимали состояние оного. Мне очень жаль, что пока этого нет, а я сама не могу описать все с медицинской точки зрения… я попросила Штофрегена послать вам историю моей болезни, на что он весьма любезно согласился».¹⁵¹

Об особенностях заболевания Елизаветы Алексеевны свидетельствуют строки ее письма к матери, написанного незадолго до смерти. 10 февраля 1826 г. она сообщала из Таганрога: «Последние три месяца я часто чувствовала тяжесть в груди, а также сердцебиения и по ночам такие конвульсии в груди, что боялась, как бы не повредить кровать. Но уже две недели ночи стали легче, хотя прежде постоянное стеснение и удушье заставляли временами вспоминать о бедном нашем Карле¹⁵²».¹⁵³

Кто лечил Николая I и членов его семьи

Император Николай Павлович стоял во главе огромной страны беспрецедентно долгое время – 30 лет (с декабря 1825 г. по февраль 1855 г.). За это время его лечили самые разные врачи.

Когда будущий император был маленьким, за ним присматривали врачи родителей, сначала – императора Павла Петровича, а после его смерти – врачи матери, императрицы Марии Федоровны, прежде всего лейб-медик И. Ф. Рюль.¹⁵⁴

Портрет И. Ф. Рюля

Спустя много лет великий князь Николай Павлович вспоминал о «медицинских проказах» своего детства. Беседуя в 1824 г. с придворным врачом Д. К. Тарасовым, он рассказал ему один такой детский эпизод: «Когда маменька и мы с братом Михаилом жили в Гатчине, то я как-то испортил желудок и доктор Рюль крайне надоедал мне своим несносным рвением и не даванием мне есть, сколько хотелось. У меня возродилась мысль отомстить ему. Однажды, в 12-м часу ночи, когда все уже спали, я написал рецепт, разумеется, самый нелепый, которого теперь не упомню, и подговорил дежурного лакея тотчас отнести в придворную аптеку, взяв с него честное слово отнюдь не выдавать меня в этой проделке. Рецепт я написал, сколько мог, под руку И. Ф. Рюля и подписал его фамилию, точно так, как он подписывается на рецептах.¹⁵⁵ Аптекарь, получив рецепт и усмотрев в нем неправильности, тотчас обратился к доктору Рюлю, давно уже спавшему, разбудил его и показал рецепт». Разумеется, великий князь был разоблачен и наказан арестом, но, по уверению уже взрослого Николая Павловича, «с того времени я исправился, и по сие время постоянно уважаю доброго И. Ф. Рюля».¹⁵⁶

Когда Николай Павлович вырос, к нему был определен собственный домашний врач – Василий Петрович Крайтон. Он был назначен на должность в мае 1816 г., а в июле 1817 г., после женитьбы великого князя, «записан в Придворный штат доктором». В декабре 1825 г. он стал лечащим врачом императора Николая I, оставаясь в этой должности вплоть до 1837 г.

Аверс: «Муж любимый вельможами и простолюдинами»; «бедным лишенным телесного и душевного здравия надежда и помощь. В Санкт-Петербурге 16 июля 1837 года».

Реверс: «Его Превосходительство, доктора медицины и хирургии, тайного советника, лейб-медика, учреждений блаженных памяти Императрицы Марии инспектора по медицинской части больницы всех Скорбящих попечителя, Медико-Филантропического комитета председателя, Медицинского Совета Санкт-Петербургской Медико-Хирургической Академии и многих ученых Обществ члена и орденов: Св. Анны 1-й степени, украшенной Императорской короной, Св. Владимира 2-й степени и Прусского Красного Орла 2-й степени кавалера, Иоганна Рюля с торжеством 50-летней жизни, посвященной врачебному искусству приветствуют сослуживцы, друзья и почитатели»

К 1816 г. выпускник медицинского факультета Эдинбургского университета Арчибальд-Вильямс Крайтон, ставший Василием Петровичем, занимал серьезные медицинские должности в заграничном походе русской армии и даже участвовал «в деле против неприятеля под местечком Фер-Шампенуаз и под городом Парижем».¹⁵⁷

Н. Ф. Арендт

Стремительный карьерный взлет английского врача, перешедшего на русскую службу в 1810 г., в немалой степени был связан с женитьбой В. П. Крайтона на дочери лейб-медика и акушера действительного статского советника Н. М. Сутгофа, Софии.¹⁵⁸ Кроме этого, Василий Петрович был племянником лейб-медика Александра Крайтона.¹⁵⁹

В январе 1822 г. Николай Павлович, «желая вознаградить находящегося при нем доктора коллежского советника Крейтона, за оказанные им Их Высочествам особенные услуги в течение пяти лет, как здесь, так и в бывших вояжах за границею», просил Александра I пожаловать его в лейб-медики.¹⁶⁰ Однако тогда Крайтон эту должность не получил. В документе указывалось, что при Высочайшем дворе положено иметь по штату лейб-медиков 4 человек, а «ныне по списку состоит оных 15 и сверх того в должности лейб-медиков 2».

Вторым лечащим врачом Николая I был военный хирург Николай Федорович Арендт. Его впервые привлекли для лечения Николая I в ноябре 1829 г., когда Николай Павлович сильно простудился, получив, видимо, воспаление легких.¹⁶¹ После успешного лечения Н. Ф. Арендт получил престижную должность лейб-медика. С его именем связано три эпизода лечения императора – в упомянутом 1829-м, в 1836-м и 1839 гг. Третьим домашним врачом Николая I стал М. М. Мандт. Эту позицию Мандт сохранял до смерти Николая I. С 1849 г. Николая Павловича в поездках начал сопровождать ученик Мандта Ф. Я. Карелль, который в 1850-х гг. следил за состоянием здоровья императрицы Александры Федоровны (супруги Николая I).

М. М. Мандт

Ф. Я. Карелль

В своем завещании, составленном в 1844 г., император отдельным пунктом перечислил своих врачей: «24. Благодарю также лейб-медиков Арендта, Маркуса, Мандта и Рейнгольда за их труды и попечение обо мне». Также он поблагодарил «всех меня любивших, всех мне служивших. Прощаю всех меня ненавидевших» и попросил прощения у «всех, кого мог неумышленно огорчить… Я был человек, со всеми слабостями, коим людям подвержены; старался исправить в том, что за собой худого знал. В ином успевал, в другом нет – прошу искренно меня простить. Царское Село 4 мая 1844 года».¹⁶²

Каково было состояние здоровья Николая I, и если он болел, то какие заболевания его беспокоили

Миф о «железном здоровье» Николая Павловича, сознательно им культивируемый, был настолько устойчив, что очень многие современники и потомки находились под его обаянием. На самом деле император был подвержен всем возрастным и сезонным заболеваниям. При этом следует иметь в виду, что за его здоровьем пристально следили домашние врачи, которые при малейшем недомогании появлялись с ним рядом. И Николай Павлович отнюдь не пренебрегал их помощью.

Говоря о заболеваниях императора, следует иметь в виду некоторые личностные особенности Николая Павловича, которые довольно четко разделяются на великокняжеский и императорский периоды. Так, будучи великим князем, Николай Павлович самым внимательным образом относился к лечению своих «болячек», безукоризненно выполняя все предписания врачей, не делая из своих недомоганий особой тайны.

Если перечислить недомогания Николая Павловича только за 1825 г., то картина будет следующей. В апреле был стандартный сезонный «набор» – простуда,¹⁶³ на которую наложились привычные проблемы с пищеварением.¹⁶⁴ В начале мая заболевание обостряется так, что врачи укладывают Николая Павловича в постель.¹⁶⁵ В июне 1825 г. у великого князя появляется такой нарыв на боку, что он требовал ежедневных неоднократных перевязок.¹⁶⁶ В сентябре 1825 г. у Николая Павловича – огромный нарыв на спине, который опять-таки требовал ежедневных перевязок.¹⁶⁷ С конца сентября 1825 г. великий князь начинает почти ежедневно принимать серные ванны.¹⁶⁸

О. А. Кипренский. Портрет великого князя Николая Павловича. 1814 г.

А. Поляков. Портрет великого князя Николая Павловича. 1820 г.

В. Д. Сверчков. Портрет императора Николая I. 1856 г.

После 1825 г. император Николай I совершенно сознательно скрывал от окружающих свои недомогания, стараясь переносить их на ногах. Собственно, это и положило начало формированию мифа о «железном» здоровье императора.

Впрочем, император, жестко замкнув на себя огромный бюрократический механизм Империи, был буквально погребен валом самых разных дел, что неизбежно сказывалось на его здоровье, в том числе на психическом состоянии. Например, в мае 1838 г. Николай I писал князю А. Н. Голицыну: «Любезный княже, здравствуй. Я замучился от глупцов, от маневров, визитов, чмоков, одеванья, ужинов, дураков, умных людей, скучных, любезных и проч. и проч.».¹⁶⁹

В постель доктора могли уложить царя только тогда, когда ему было действительно очень плохо. Примечательно, что нежелание Николая I залеживаться в постели и «перемогаться» на ногах до последней возможности имело свое объяснение. Так, барон М. А. Корф упоминал, что в 1845 г. «государь говорил близким, что болезнь его непременно требовала бы лечь в постель. Но он не ложится единственно вследствие убеждения, что если ляжет раз, то, наверное, уже не встанет».¹⁷⁰ Надо сказать, что легенда о том, что никто из Романовых не умрет в своей постели, бытовала в императорских резиденциях до начала XX в.¹⁷¹

Великая княгиня Ольга Николаевна свидетельствовала, что когда у императора начинались головные боли, то в его кабинет ставилась походная кровать, все шторы опускались, и он ложился, прикрытый только шинелью. При этом никто не смел войти в кабинет императора. Как правило, приступ длился «12 часов подряд». После того как приступ проходил, «он вновь появлялся, только по его бледности видно было, как он страдал, т. к. жаловаться было не в его характере».¹⁷²

Отмечу и то, что с юных лет и до самой смерти Николай Павлович, подражая Александру I, действительно спал на походной деревянной кровати-раскладушке, на которую укладывали матрас, набитый сеном. Например, в декабре 1822 г. он записал: «ужинал, лег, кровать ломается, смеялся, спал на полу». На деревянной раскладушке, укрытый шинелью, Николай I и умер в феврале 1855 г. Российские либералы относились к этому как к позерству, но мне кажется, что это совсем не было позой.

Возвращаясь к периоду жизни «до 1825 г.», повторю, что великий князь был по возрасту здоров, но с возрастом «болячки», конечно, накапливались. В числе постоянных заболеваний можно упомянуть сильные головные боли, беспокоившие Николая Павловича с молодых лет.¹⁷³ Периодически он жаловался на боли в сердце,¹⁷⁴ носовое кровотечение¹⁷⁵ и запоры.¹⁷⁶ Часто головная боль соединялась со рвотой и болями в сердце.¹⁷⁷

Походная кровать-раскладушка Николая I

Как и все, Николай Павлович был подвержен сезонным простудам, которые переносил довольно тяжело. Например, в мае 1823 г. такая болезнь началась с того, что он заметил, что у него «болят глаза» (1 мая 1823). На следующий день он почувствовал себя в Зимнем дворце настолько плохо, что его осмотрел домашний врач Александра I – Я. В. Виллие, отправивший великого князя домой, в Аничков дворец, где В. П. Крайтон поставил ему пиявки: «Мне почти что плохо, жена, к ней, лег… разделся, ножная ванна с горчицей¹⁷⁸ в туалетной комнате моей жены, лег в отдельную постель, затем лекарство, потом потел» (2 мая 1823). Великий князь проболел еще три дня, при этом рядом с ним постоянно находились три врача: лейб-медики Я. В. Виллие, Я. И. Лейтен и домашний врач В. П. Крайтон.

Жизнь Николая I «после 1825 г.» зафиксирована в различных мемуарах и эпистолярных источниках. В них рассеяно множество упоминаний о его «взрослых» недомоганиях. В 1844 г. Николай I посетил Англию. Внимательная королева Виктория отмечала, что царь страдал приливами и отливами крови к голове, связанными, как можно предположить, с перепадами кровяного давления.¹⁷⁹ В 1847 г. в документах лечащих врачей встречаются упоминания о головокружениях и «приливах крови». По мнению современных исследователей, возможно, это было проявлением вегетососудистой дистонии (нарушением мышечной регуляции сосудистой стенки).¹⁸⁰ Кроме этого, в связи с расстройством вестибулярного аппарата император плохо переносил медленную езду по ухабистым дорогам, тогда у него начинались головокружения, а иногда и рвота. На море он жестоко страдал от морской болезни. В 1849 г., поскольку у него болела голова, ему ставили «рожки», то есть пиявки.¹⁸¹

С середины 1840-х гг. царя начали беспокоить приступы подагры.¹⁸² В документах с 1847 г. зафиксированы сведения о «болезненности и опухании суставов», серьезные приступы появились с 1849 г. Например, 18 октября 1849 г. Николай Павлович жаловался барону М. А. Корфу, что «начинает чувствовать припадки подагры, прежде совершенно ему незнакомой, и которая на днях ночью так ущипнула его за ногу, что он, проснувшись, вскочил с постели».¹⁸³ Хорошо информированный начальник штаба Отдельного корпуса жандармов и одновременно управляющий III Отделением Л. В. Дубельт записал в дневнике в январе 1854 г.: «Его Величество страдает ногою и лежит в постели. Мандт говорит, что у него рожа, а другие утверждают, что это подагра».¹⁸⁴ Через неделю Дубельт отмечал, что болезнь пошла на убыль и царь уже прогуливается.

В последние годы жизни Николай Павлович, видимо, страдал остеохондрозом. У него периодически болела спина. В воспоминаниях фрейлины А. Ф. Тютчевой упоминается ее разговор с Николаем Павловичем, состоявшийся в декабре 1854 г.: «Он подошел ко мне и спросил, почему вид у меня больной. Я ответила, что у меня болит спина. „У меня тоже, – сказал он, – для лечения я растираю себе спину льдом и советую вам делать то же“».¹⁸⁵

Таким образом, Николай I болел так же часто, как и все обычные люди, обладающие крепким здоровьем. Его не обходили ни сезонные, ни возрастные заболевания, но говорить о каких-либо хронических болезнях по отношению к Николаю Павловичу не приходится. При этом распространенный миф о «железном здоровье» Николая I является результатом его сознательных усилий, вписывавшихся в общий «сценарий власти» харизматичного императора.

О каких недомоганиях супруги упоминает в записной книжке Николай Павлович в 1822–1825 гг

Свою супругу Николай Павлович любил, именуя «Белой розой» или «Птичкой». Поэтому он всегда с большим вниманием относился к недомоганиям Александры Федоровны, которые со временем привели к созданию образа постоянно болеющей императрицы. С 1818 по 1832 г. супруга Николая Павловича была беременна 11 раз,¹⁸⁶ что не могло не сказаться на ее самочувствии. Кроме этого, на состоянии здоровья императрицы тяжелейшим образом отразился пережитый ею стресс, связанный с событиями 14 декабря 1825 г. Тогда рано утром Николай I фактически попрощался со своей супругой и просил ее, если случится, встретить смерть мужественно. К тому имелись все основания, поскольку у молодого императора были убиты дед и отец и для него не были секретом планы декабристов по «ликвидации» его семьи, включая детей. После трагических событий на Сенатской площади у Александры Федоровны при волнении стала конвульсивно подергиваться голова.

Дж. Доу. Портрет великой княгини Александры Федоровны с детьми Александром и Марией. 1821 г.

У Александры Федоровны случались недомогания, которые купировались хирургическими методами. Например, в декабре 1822 г. у нее появилась опухоль на руке (ранее был нарыв на ноге). В. П. Крайтон сначала (16 декабря 1822 г.) поставил на опухоль пиявки, а через несколько дней (22 декабря 1822 г.) вырезал нагноение: «Ей было больно, с ней, к себе… письмо от Ангела из Венеции, счастье… жена, к ней, Крайтон, смотрит ее руку, ей больно». Замечу, что постановка пиявок была тогда обычной процедурой: «Крайтон ставит жене пиявки в туалетной комнате» (4 января 1824 г.).

Естественно, Александра Федоровна периодически простужалась.¹⁸⁷ Довольно часто ее посещали проблемы с желудком: «Ночью у жены случилась диарея и возбуждение, послал за Крайтоном, дал ей успокоительное, встал в 8 1/4» (1 октября 1823 г.); «Мою жену пронесло много раз за ночь, спала очень плохо…» (26 ноября 1823 г.). Периодически Александру Федоровну беспокоили различные колики: «в 1 1/2 посылаю за Крайтоном для жены, у нее колика, лекарство, уходит, лег отдельно, встал в 9» (7 мая 1823 г.). Встречаются упоминания о явлениях остеохондроза: «Пошел к жене, страдает от ревматизма в шее и голове… Лейтон, Крайтон» (3 января 1824 г.). Иногда бывали и женские «нервы»: «Сели за стол, у жены обморок, ложится, послали за Крайтоном, приписываю это нервам, у нее три дня были регулы, проходит, обедал» (1 май 1824 г.). Так или иначе, но при любых недомоганиях супруги Николай Павлович проявлял к ней самое трогательное внимание.

Почему имя лейб-медика консультанта М. М. Мандта стало символом «врача-отравителя»

Имя М. М. Мандта в основном известно в связи с последней болезнью императора Николая I в феврале 1855 г. Однако Мандт¹⁸⁸ прожил в России более 20 лет, и его медицинская деятельность, которая до настоящего времени вызывает противоречивые оценки, гораздо шире, чем деятельность только как лейб-медика. При этом его карьера характерна и вместе с тем необычна для России первой половины XIX в. Характерна тем, что он был не первым иностранцем-медиком, добившимся блестящего положения в медицинском сообществе Петербурга. Необычна тем, что во многом определялась его связями при Императорском дворе.

Судьбоносный перелом в карьере Мандта произошел в 1835 г., когда он получил возможность сопровождать великую княгиню Елену Павловну в поездке на минеральные воды, после чего его пригласили на должность врача великой княгини. Вслед за Еленой Павловной он переехал в Россию. Близость ко двору великой княгини Елены Павловны сделала его имя известным в аристократической среде Петербурга. Однако вершины карьеры Мандт достиг, после того как его пригласили для оказания медицинской помощи к императрице Александре Федоровне. Видимо, он в буквальном смысле «пришелся ко Двору», поскольку сумел понравиться императрице. В свою очередь, круг императрицы был весьма влиятельным при Дворе, поскольку Николай I с большим вниманием относился к своей жене. За оказанные императрице медицинские услуги в 1839 г. Николай I сделал Мандта почетным лейб-медиком, а в 1840 г. – почетным лейб-медиком и консультантом.¹⁸⁹

То, что Мандт в 1840 г. получил чин действительного статского советника, прожив в России всего пять лет, вошел в круг медиков занимавшихся лечением царя, получив место лейб-медика и консультанта при Николае I,¹⁹⁰ свидетельствовало о впечатляющем карьерном росте. При этом даже в официальных документах Мандта называли просто лейб-медиком, опуская определение «почетный». В 1851 г. Манд уже тайный советник. Надо заметить, что этот чин, соответствующий IV классу, среди медиков имели единицы калибра баронета Я. В. Виллие. Карьера же Мандта, сохранившего прусское подданство, строилась исключительно на близости к Императорскому двору и притом очень успешно.

Архивные документы свидетельствуют, что Мандт постоянно жил в Зимнем дворце. Так, в конце 1850 г. Мандту личным распоряжением Николая I отвели «в нижнем этаже Зимнего дворца те самые комнаты, которые он занимал в прошлом году», но при этом оговаривалось, что он должен быть готов «очистить оные» «в случае надобности в сих комнатах».¹⁹¹ В декабре 1851 г., когда Мандт возвращался из Германии, распоряжением императрицы ему было позволено воспользоваться экипажем Придворного ведомства для проезда от Варшавы до Петербурга.¹⁹²

Такая близость к императорской семье вызывала ревность со стороны придворных, оставивших описания внешности и характера Мандта, весьма противоречивые. Так, внук директора Медицинского департамента МВД А. В. Пеликан писал, что «Мандт был человек весьма привлекательный, с изящными манерами, которые так часто встречались тогда у врачей иностранного происхождения», что «говорил он исключительно по-французски и по-немецки».¹⁹³ Баронесса М. П. Фредерикс подчеркивала, что «Мандт был любимец и доверенное лицо государя».¹⁹⁴ Исследователи-врачи конца XIX в. отмечали, что «Мандт был, несомненно, талантливый человек, с независимым и сильным характером… Н. И. Пирогов, познакомившийся с ним еще до его приезда в Россию и потом встречавшийся с ним в Петербурге, считает его недюжинным человеком, отмечая вместе с тем нелестные стороны его характера: тщеславие, карьеризм, несправедливую резкость в суждениях о других».¹⁹⁵

Современники связывали карьерный взлет Мандта целиком с его личностными качествами. Так, баронесса М. П. Фредерикс излагала свою версию возвышения врача: «Он своим умом сумел обратить на себя внимание Императора Николая Павловича. Сперва Мандта позвали лечить императрицу; как оказалось, его пользование оказалось удачно, этим он приобрел доверие государя, как медик, и был взят к Высочайшему двору лейб-медиком государыни императрицы. Потом, мало-помалу, стал давать медицинские советы и государю, перешел в лейб-медики его величеству и, в конце концов, сделался необходимым лицом у государя, сопровождал его величество в путешествиях, заменив уже престарелого Н. Ф. Арендта. Доверие государя к Мандту все более и более росло, и, наконец, своим умением вкладываться в человека он достиг звания друга государя. Мандт был действительно нечто необыкновенное. Ума был редкого выдающегося, что и привлекало к нему Николая Павловича. Но хитрость его была тоже выходящая из ряду вон, и умение ее скрывать было тоже необыкновенное. Он был один из таких людей, которых или ненавидели, или обожали. Он вторгался положительно в людей и делал из своих поклонников и поклонниц – особенно из тех, которые могли приносить ему личную пользу – свои инструменты для разных интриг».¹⁹⁶

Говоря о внешности Мандта, М. П. Фредерикс писала: «Наружность Мандт имел совершенно мефистофельскую; голова его была маленькая, продолговатая, змеевидная, огромный орлиный нос и проницательный взгляд исподлобья, смех его был неприятный – при всем этом он хромал, ну, ни дать, ни взять – Мефистофель, да и только. Для меня эта личность имела всегда что-то отталкивающее, я просто-напросто боялась его. Но во мне это возбуждало тяжелое чувство… В настоящее время ему бы приписали силу внушения, но тогда об этой силе еще не было и речи. Припоминая внушительный взгляд Мандта и своеобразное ударение пальцем по столу, когда он хотел что-нибудь доказать, смотря несколько секунд упорно вам в глаза, то невольно приходишь к мысли, что действительно Мандт обладал громадною силой внушения, притом он был и магнетизер. Странная загадочная личность был этот человек».¹⁹⁷

Наряду с придворной медицинской деятельностью, Мандт занимался преподаванием. В ноябре 1840 г. гр. П. А. Клейнмихель сообщил президенту Медико-хирургической академии, что император пожелал, чтобы М. М. Мандт занимался практически с 12 студентами 5-го курса. По мысли Мандта, они должны были распространять на практике учение своего наставника, так называемую «атомистическую теорию»,¹⁹⁸ которую современные исследователи называют «сочетанием гомеопатии и явного шарлатанства».¹⁹⁹ В результате в стенах Академии, благодаря покровительству императора, М. М. Мандт занял совершенно независимое от Конференции академии положение. В апреле 1841 г. М. М. Мандт назначается профессором госпитальной терапевтической клиники Медико-хирургической академии, причем ассистентом к нему, по его пожеланию, назначен лекарь Н. Ф. Здекауер, ординатор Военно-сухопутного госпиталя, впоследствии лейб-медик императора Александра II. Отметим, что еще одним протеже Мандта являлся Ф. Я. Карелль, ставший при Александре II лейб-медиком. Таким образом, Мандт «дал старт» придворной карьере двух будущих лейб-медиков.

Н. Ф. Здекауер

Преподавательской и лечебной деятельностью Мандт занимался периодически. В Медико-хирургической академии преподавал с конца 1840 по 1 декабря 1841 г. В 1846 г. возобновил преподавательскую деятельность, но уже только «некоторым врачам».²⁰⁰ Свои профессорские обязанности Мандт исполнял бесплатно, получая из казны колоссальное жалованье по должности лейб-медика в размере 19 тыс. руб. ассигнациями. В лекциях по терапии Мандт излагал свою «атомистическую систему» лечения болезней и, по сути, был первым лейб-медиком гомеопатом.²⁰¹ Занимал Мандт и административные должности.²⁰²

М. М. Мандт настолько убедил императора в действенности своей «атомистической теории», что, по высочайшему повелению, военные врачи должны были на смотрах и учениях носить на перевязи особые сумки с «атомистическими» лекарствами для подачи первой помощи заболевшим нижним чинам.²⁰³ Брошюру Мандта на немецком языке, в которой он излагал «атомистическую теорию», по приказанию императора Николая Павловича перевели на русский язык и разослали при циркуляре Генерального штаба для руководства во все военные госпитали.²⁰⁴ После смерти императора Николая I атомистическая теория Мандта была немедленно «похоронена».²⁰⁵

Принято считать, что Мандт покинул Россию в феврале 1855 г., сразу же после смерти Николая I. Однако это не соответствует действительности. Как следует из архивных документов, Мандт получил заграничный паспорт только 30 июня 1855 г. Поводом для отъезда за границу стало желание Мандта посетить «на несколько времени Германию, Австрию и Италию». При этом поездка предпринималась с личного разрешения вдовствующей императрицы Александры Федоровны, поэтому Мандту выдали не только заграничный паспорт, но и дорожный экипаж от Конюшенного ведомства.²⁰⁶

Обложка архивного дела о выдаче М. М. Мандту заграничного паспорта

Таким образом, никакого бегства «отравителя» Мандта из России не было. Речь шла только о поездке «на несколько времени», при этом и речи не было об увольнении Мандта из Военного ведомства. Однако было, совершенно очевидно, что придворная карьера Мандта закончилась. К этому времени началось развенчание «атомистической теории», ключевые посты при Дворе заняли новые люди, а темные слухи вокруг имени Мандта продолжали множиться. Поэтому после возвращения в Россию в конце 1855 г. Мандт быстро «сворачивает дела». Видимо, с Мандтом достигли компромисса. Он оставался числиться по Военному ведомству, получая жалованье и сохраняя все свои должности, но при этом навсегда покидал Россию.

В апреле 1856 г. обер-гофмаршал граф А. П. Шувалов направил рапорт на имя министра Императорского двора В. Ф. Адлерберга, в котором сообщал, что Мандт «возвратил прошлогодний свой заграничный паспорт, выданный из Министерства иностранных дел» и просил выдать ему новый загранпаспорт. 12 апреля 1856 г. Мандт²⁰⁷ получил загранпаспорт и навсегда покинул Россию. Умер Мандт в 1858 г.²⁰⁸

Таким образом, негативные оценки Мандта в основном связаны с событиями февраля 1855 г. Благодаря им в научной и мемуарной литературе сформировался негативный образ врача-отравителя. В настоящее время наметилась тенденция к большей объективности в оценке деятельности Мандта как квалифицированного врача и опытного диагноста, на протяжении 20 лет удерживавшегося при Дворе, где конкуренция за «близость к телу» была необычайно велика и каждая ошибка могла стоить карьеры. О Мандте можно говорить как об одном из представителей клинического направления в медицине, внесшем свой вклад в развитие русской терапевтической школы.

Правда ли то, что Николай I отравился в феврале 1855 г

18 февраля 1855 г. император Николай I скончался от отека легких («паралича легких»). При этом следует иметь в виду, что поляризация мнений относительно обстоятельств смерти императора сложилась уже во второй половине 1850-х гг. и отчасти сохраняется до настоящего времени.²⁰⁹ Например, представители либеральной «прогрессивной интеллигенции» считают, что монарх-деспот «с оловянными глазами» не вынес «позора» поражения²¹⁰ России в Крымской войне и отравился при пособничестве М. М. Мандта. Другие пишут, что это полная ерунда, поскольку император был человеком долга, офицером и христианином и просто не мог принять яд, как слабонервная институтка. Характер у монарха был не тот. Об этом много написано²¹¹ и, наверное, еще будет писаться. Только сегодня, благодаря многолетним исследованиям доктора медицинских наук профессора Ю. А. Молина,²¹² опираясь на архивные документы, можно с полной уверенностью сказать, что никакого отравления не было, поскольку документы не оставляют места для каких-либо дискуссий.

Как следует из документов, первое бальзамирование без вскрытия тела²¹³ Николая провели 19 февраля 1855 г. «в девять часов пополудни» прозекторы Медико-хирургической академии В. Грубер и Г. Шульц в присутствии министра Императорского двора В. Ф. Адлерберга. Протокол подписали «доктор Ф. Карелль, лейб-хирург (И.) Енохин, лейб-медик М. Мандт, лейб-медик Э. Рейнгольд, лейб-медик М. Маркус». Рапорт о проведенном бальзамировании оформили 21 февраля 1855 г.²¹⁴ Анализ этого документа позволяет заключить, что «вскрытия тела государя не было потому, что у консилиума врачей (из них 4 профессора), осматривавших тело государя, не было никаких сомнений в причине смерти – воспаление легких. Это обосновывалось, во-первых, типичностью развития постгриппозной пневмонии с классической клинической симптоматикой и, во-вторых, подробным наружным осмотром тела государя после смерти».²¹⁵

Император Николай I на смертном одре в нижнем кабинете Зимнего дворца

Но проведенное 19 февраля 1855 г. бальзамирование оказалось неудачным, тело императора покрылось пятнами, что стало основанием для различных слухов. Поэтому после проведенного консилиума, с санкции Александра II, было проведено повторное бальзамирование под руководством проф. П. А. Нарановича. Ю. А. Молин констатирует, что, «суммируя всю информацию из документов… можно утверждать следующее. Совершенно очевидно, что угнетенное состояние императора, о котором так много писали современники, совсем не свидетельствует в пользу версии о суициде. Такие психические реакции постоянно наблюдаются при заболеваниях, сопровождающихся общей интоксикацией, например при вирусных инфекциях, в том числе гриппе, осложнившемся воспалением легких, которое, судя по симптомам, незадолго до смерти, несомненно, перенес Николай I. При этом яркие и бесспорные признаки тяжелой, закономерно прогрессировавшей пневмонии описаны настолько четко и образно, что не могут вызвать сомнение в диагнозе у любого, даже начинающего профессиональный путь врача. Быстрое развитие гнилостной трансформации трупа также характерно для смерти от заболевания с массивным микробным поражением внутренних органов (в данном случае легких). Таким образом, с обнаружением новых архивных документов дискуссию о причине и роде смерти императора можно считать завершенной».²¹⁶

Прозектор Медико-хирургической академии В. Грубер

Профессор анатомии Медико-хирургической академии П. А. Наранович

Кто выполнял обязанности домашнего врача Александра II

За время жизни Александра II (1818–1881) в Зимнем дворце у него было несколько домашних врачей. До совершеннолетия за ним присматривали лечащие врачи Николая I. Так, в раннем детстве заболевания Александра Николаевича лечил доктор В. П. Крайтон.

В 1837 г. домашним врачом к будущему Александру II определили И. В. Енохина. Это было решение Николая I,²¹⁷ который лично подбирал придворный штат наследника, сопровождавшего его в длительном путешествии по России: «Доктору Енохину собственноручно присылать мне донесения о здоровье Е. В. и сопровождающих теми же фельдъегерями. Ежели чего, Боже упаси, Е. В. сделается нездоров, то по требованию Енохина остановиться, где нужно будет, или продлить пребывание по его усмотрению, мне же немедля донести с нарочным».²¹⁸

Медицинский штат, обслуживавший семью Александра II, сложился в начале 1840-х гг., когда он пребывал еще в статусе наследника. После того как наследник женился, был образован «Медицинский штат Двора Его Императорского Высочества», в который вошли: доктор И. В. Енохин, доктор Франкенштейн,²¹⁹ лекарь Вележев и лекарский ученик Козьмин.²²⁰ Примечательно, что И. В. Енохин получил должность лейб-медика только после коронации Александра II в 1855 г.²²¹

После смерти И. В. Енохина в 1863 г. за здоровьем Александра II следил лейб-медик Филипп Яковлевич Карелль (1806–1886). Биография лейб-медика не самая типичная для Императорского двора, поскольку Карелль происходил из бедной семьи эстонского крестьянина. Это был человек, который сделал себя сам.²²² Впрочем, своей карьерой Карелль обязан не только успешной медицинской практикой в элитных гвардейских полках, но и близостьи к лейб-медику М. М. Мандту. Карелль оказался в числе первых слушателей Мандта, когда тот начал читать лекции, популяризируя свою «атомистическую теорию». Рвение молодого врача было замечено и отмечено.

В 1849 г. Николаю I понадобился врач для сопровождения его в поездках по стране. Поскольку Мандт сам частенько болел, то он предложил императору кандидатуру Карелля. Когда Николай I узнал, что его новый врач не немец, а эстонец, то есть уроженец Империи да еще из крестьянской семьи, он принял решение приблизить его к себе, даровав ему в 1853 г. звание гоф-медика.²²³ Ф. Я. Карелль сопровождал Николая I в его поездках с 1849 по 1855 г. Буквально в последние недели жизни Николая I Карелля пожаловали должностью лейб-хирурга,²²⁴ а затем, после восшествия на престол Александра II, Ф. Я. Карелль занимает должность лейб-медика.²²⁵ Главной его пациенткой стала вдовствующая императрица Александра Федоровна. После ее смерти в 1860 г.²²⁶ лейб-медик Ф. Я. Карелль становится домашним врачом Александра II. На этой должности Карелль оставался вплоть до гибели императора в марте 1881 г.

С. П. Боткин

С 1870 г. домашним врачом семьи Александра II стал С. П. Боткин. Сначала он лечил императрицу Марию Александровну,²²⁷ затем и всю семью Александра II, а впоследствии и Александра III, вплоть до своей смерти в 1889 г.

Придворная служба, безусловно, отнимала много времени от преподавательской деятельности,²²⁸ и «число лекций, прочитанных Боткиным в течение учебного года было очень невелико… не превышало 30, максимум 40… Бывало, открывал курс в начале ноября, а закрывал их (вынужденно) в половине февраля»,²²⁹ но вместе с тем именно придворная служба поставила С. П. Боткина в особые условия и позволила создать терапевтическую клинику, пользующуюся особенными привилегиями (ни в какой иной клинике Академии не числилось столько ассистентов и не было замещающего директора в лице экстраординарного профессора).²³⁰ Ему удалось создать собственную терапевтическую школу, ведшую продуктивную исследовательскую деятельность. Из терапевтической клиники С. П. Боткина вышло 60 докторских диссертаций²³¹ и около 400 научных работ.²³²

Памятник С. П. Боткину перед клиникой Императорской Военно-медицинской академии

Подчеркну, что С. П. Боткин тяготился придворной службой. Пожалуй, во второй половине XIX в. это единственный случай упорного нежелания быть связанным с придворной медициной и постоянных просьб об увольнении с этой должности. 11 ноября 1877 г. С. П. Боткин обратился к графу А. В. Адлербергу с просьбой отпустить его в Петербург:²³³ «Сколько раз входил я к Вам в кабинет с твердым намерением облегчить мое нынешнее положение, и, каждый раз, у меня не хватало мужества сделать признание в моем нравственном бессилии. Измученный окончательно последними месяцами, вчера я решил высказать то, что уже давно сознаю внутри себя, что я не на высоте своего положения. Неся в продолжение пяти лет обязанности лейб-медика, горячо относясь к моему священному долгу, в силу сложившихся обстоятельств, я был поставлен в необходимость расходоваться нравственно и невыполнение других обязанностей, продолжая преподавание в академии, продолжал также заниматься медицинскою практикою, случившиеся за это время несчастье в моей семье, устройство новой семьи при целой куче детей от первого брака, наконец, тревоги болезни жены и непрерывные разлуки с женой и семьей – все же, конечно, не могло подействовать на меня благотворно и, в свою очередь, увеличило трату сил. Теперь, придя к горькому сознанию моего бессилия, я решил обратиться к Вам с просьбою, предопределить решение моей судьбы Его Всемилостивейшим благорассмотрением».²³⁴

Через три дня он писал жене: «Мои нервы слишком натянулись за это время, чтобы сносить далее мое тяжелое положение лейб-медика. Обязанность врача мне никогда не может быть тяжела, но она иногда делалась невыносимой в моем положении. В 45 лет лишиться самостоятельности, свободы действий, отчасти свободы мнений, слушать все, видеть все и молчать – все это не только бесполезно, но и вредно не для одного меня, но и в отношении моего медицинского дела. Пишу об этом слегка: переговорим на словах при свидании».²³⁵ Следствием его настроений была просьба к царю о позволении уехать в Петербург. 16 ноября 1877 г. Д. А. Милютин записал в дневнике: «Вообще настроение у нас в Главной квартире подавленное; никто уже не предается розовым надеждам, и все завидуют доктору Боткину, который прямо объявил, что не в силах далее выносить нашу здешнюю жизнь и отпросился уехать в Петербург».²³⁶

Лечились ли российские императоры в каких-либо медицинских клиниках

В клиниках императоры не лечились, только дома. Врачи всегда приезжали в те резиденции, где на тот момент находились болевшие цари. Во второй половине XIX в., если возникала необходимость использования медицинского оборудования, то его разворачивали прямо «на квартире» царя. Самый значительный проект подобного рода был реализован в Зимнем дворце в 1876 г. для Александра II, с юношеского возраста страдавшего бронхиальной астмой.²³⁷

Начиная с 1876 г. ближайшее окружение отмечало постепенное ухудшение здоровья царя.

Министр внутренних дел П. А. Валуев записал в своем дневнике в феврале 1876 г.: «Государь мне вчера показался весьма легко утомляющимся и вообще в неблагоприятном санитарном состоянии. Есть минуты почти полного упадка сил. Мне показалось также, что он сам сознает свое состояние, но скрывает это сознание и, быть может, притворяется более равнодушным ко многому, что около него происходит, чем он равнодушен на деле… Он²³⁸ разделяет мое мнение о состоянии государя и говорил, что он простудился в Лисине и вчера во время обедни почувствовал себя так дурно, что был вынужден сесть. Это произвело сенсацию. Естественно».²³⁹

В июне 1876 г. военный министр Д. А. Милютин отмечал, что доктор Боткин намекал ему, что состояние государя может быть обусловлено «…излишествами в отношении к женщинам».²⁴⁰ Отмечу, что императору тогда шел 59-й год и, судя по переписке Е. М. Долгоруковой и Александра II, отношения между ними продолжали оставаться достаточно бурными.

Судя по всему, именно тревожные симптомы в состоянии здоровья подвигли Александра II в сентябре 1876 г. составить завещание.²⁴¹ Тогда же император распорядился и о месте своего захоронения: «Прошу похоронить меня в Петро-Павловском Соборе у ног столь нежно любимой мною покойной дочери моей Александры близ стены… Оставить так же на мне браслет с портретом Лины, который никогда меня не покидал».²⁴²

Ухудшение здоровья императора повлекло за собой попытки использовать новейшие достижения медицины. Сложность заключалась в том, чтобы лечение царя не вызвало общественного резонанса и о медицинских процедурах знало как можно меньшее число лиц. Поэтому для лечения астмы Александра II непосредственно в Зимнем дворце построили «пневматический аппарат (колокол) для лечения сгущенным воздухом», то есть то, что сегодня мы называем барокамерой.²⁴³

Раннюю осень 1876 г. Александр II провел в Ливадии, и, видимо, там состояние его здоровья резко ухудшилось. Поэтому лечение решили продолжить прямо в стенах Зимнего дворца, где соорудили «кислородную комнату». Подобные кислородные комнаты появились в лучших европейских клиниках в начале 1870-х гг. На этот метод лечения, предполагавший помещение больного в комнату с повышенным содержанием кислорода, возлагались большие надежды. Однако впоследствии практика показала сравнительно низкую эффективность подобного метода лечения астмы. Тем не менее история строительства кислородной комнаты в Зимнем дворце является наглядным примером того, как решались подобные проблемы.

19 сентября 1876 г. из Ливадии в Петербург министром Императорского двора А. В. Адлербергом направляется телеграмма, предписывавшая срочно «приступить к работам по устройству аппарата согласно присланному чертежу».²⁴⁴ В качестве главного подрядчика работ определили давнего и надежного партнера – петербургский завод Сан-Галли.

Строящаяся машина была внушительна и располагалась на нескольких уровнях Зимнего дворца. В подвале установили 15-сильную паровую машину на 4 котла. «Останки» этого механизма сохранились по сей день. Обслуживали паровую машину два машиниста и кочегар. Из подвала протянули трубы в гардеробную комнату Александра II. Именно там для амбулаторного лечения императора смонтировали «пневматическую лечебницу», или «кислородную комнату». Гардеробная комната Александра II находилась в надворной части западного корпуса Зимнего дворца, рядом с камер-юнгферской лестницей, ведущей на антресоль и третий этаж. Ныне это зал № 165 Государственного Эрмитажа.

План Зимнего дворца с отмеченным залом № 165

Барокамера Поля Бера. 1868 г.

Гардеробную разделили на два помещения. В первом находился металлический цилиндр из котельного железа диаметром около 3 метров. Поскольку «колокол» весил 1609 пудов (25 745 кг), потребовалось заменить деревянные балки на антресольном этаже на балки из рельсов. Внутри цилиндра («колокола») находились столик и диван, стены его оклеили материей. Предусмотрели и средство связи: внутри колокола установили «телеграфный передаточный аппарат».²⁴⁵ Снаружи находился принимающий телеграфный аппарат. Для управления паровой машиной проложили 20-метровую телеграфную линию, соединившую «лечебницу» и машинное помещение в подвале. Другое помещение гардеробной служило тамбуром-входом (шлюзовой камерой) с тремя герметичными дверьми и с механизмом для нагнетания кислорода в колокол.

Э. П. Гау. Гардеробная Александра II

Архивное дело «По устройству в Зимнем Дворце пневматического аппарата для лечения сгущенным воздухом, и о сумме на ремонт и содержание оного»

На 27 ноября 1867 г. было намечено испытание установки в присутствии министра Императорского двора и одного из лейб-медиков. Поскольку завод не укладывался в установленные сроки с монтажом оборудования, то заведующий Зимним дворцом генерал-майор А. П. Дельсаль настоятельно просил хозяина завода Ф. К. Сан-Галли «принять самые энергические меры к усилению работ… так чтобы к вечеру 26 ноября было бы все готово».²⁴⁶ 13 декабря 1876 г. все работы по устройству «колокола» закончили. Медики заявили, что они готовы приступить к началу регулярных «сеансов».²⁴⁷ Видимо, император Александр II использовал эту машину вплоть до своей смерти в 1881 г. Трудно сказать насколько она оказалась эффективна, поскольку никаких других документов или мемуарных упоминаний о ней обнаружить не удалось.²⁴⁸

Кто выполнял обязанности домашнего врача Александра III

Вплоть до начала 1890-х гг. Александр III, будучи здоровым человеком, неоднократно говорил своему окружению, что медицина – «бабье дело». Отчасти это отношение поддерживала и императрица, которая, впрочем, сама внимательно следила за своей внешностью и здоровьем.²⁴⁹ Кроме этого, Александр III, как и его дед Николай I, считал болезнь слабостью, поэтому до последнего старался «переходить болезнь», но не обращаться к врачам. Как вспоминал князь В. П. Мещерский, Александр III «героически выносил самые нестерпимые страдания, ни на минуту не прерывая занятий и даже шутя с собеседниками, но к доктору обратиться для него было мучительнее и тяжелее всякой сильнейшей боли».²⁵⁰

С 1866 и до смерти в 1894 г. у Александра III был только один домашний врач – Густав Иванович Гирш. Г. И. Гирш родился в 1828 г. в Эстонии, в мещанской семье, лютеранского вероисповедания. Родным его языком был немецкий.²⁵¹ В 1848 г. он поступил в Петербургскую Императорскую Медико-хирургическую академию на казенное содержание, которую окончил в 1853 г. После этого началась его карьера военного хирурга. Он служил в разные годы в Костромском егерском и Муромском пехотных полках.

Многолетняя придворная карьера Г. И. Гирша началась в 1855 г., после того как его прикомандировали к гофмаршалу князю Кочубею для сопровождения принца и принцессы Нидерландских. В этом же году начинается его медицинская служба в различных лейб-гвардейских полках: в Конном полку ординатором, в лейб-гвардии Семеновском полку, в лейб-гвардии Гренадерском, в лейб-гвардии Московском.

Г. И. Гирш принимал участие в Крымской войне, участвуя (с 7 мая по 1 августа 1855 г.) в обороне Севастополя. В 1863 г. он был в Польше при подавлении восстания, участвовал в Русско-турецкой войне 1877–1878 гг. в качестве старшего врача Главной Квартиры Рущукского отряда, которым командовал цесаревич Александр Александрович. С 1865 г. Гирш стал главным лекарем Красносельского военного госпиталя.

Для своего времени это был вполне квалифицированный врач. Вместе с тем следует иметь в виду, что немалую роль в придворной карьере Гирша сыграл его дядя, лейб-медик Александра II Филипп Яковлевич Карелль, по протекции которого он был назначен врачом к наследнику-цесаревичу.

В 1866 г. Гирша прикомандировали к цесаревичу Александру Александровичу, с которым он не расставался до самой смерти Александра III. Официально его статус как доктора наследника цесаревича был закреплен по Министерству Императорского двора 16 сентября 1866 г. с оставлением его в Военном ведомстве. В 1868 г. Гиршу присвоили звание почетного лейб-хирурга Двора Его Императорского Высочества по случаю крещения будущего императора Николая II.²⁵² В 1875 г. Г. И. Гирша пожаловали в лейб-хирурги.

Следует иметь в виду, что должность лейб-медика (лейб-хирурга) было получить весьма непросто. При появлении соответствующей вакансии среди столичных врачей немедленно начинались настоящие сражения при поддержке «тяжелой артиллерии» в лице великих князей и самых влиятельных чиновников. Когда в январе 1874 г. умер лейб-медик П. А. Наранович, в Придворную медицинскую часть немедленно посыпались рапорты от уважаемых врачей²⁵³ с просьбами о замещении вакантной должности. В результате, спустя год после смерти лейб-медика, вакантную должность получил Г. И. Гирш: «Высочайшим указом в 13 день сего января, данным при Придворной конторе, почетный лейб-хирург Двора Его Императорского Величества, доктор Его Императорского Высочества Государя Наследника Цесаревича действительный статский советник Гирш Все милостивейше пожалован в лейб-хирурги Двора Его Императорского Величества».²⁵⁴

Говоря о конкуренции врачей «вокруг тела» первого лица, упомяну, что, когда в начале 1866 г. будущий Александр III заболел тифом, «добрые люди» попытались убрать Г. И. Гирша с его должности, возложив на него ответственность за это заболевание. На цесаревича буквально «напирали со всех, даже с семейных, влиятельных сторон», но будущий монарх «сказал свое решительное слово, и оно было бесповоротно! Все поняли, что он Гирша не выдаст, и что положение Гирша никогда не будет лично поколеблено как человека, быть может, как врача и не искусного, но лично Цесаревичу приятного и верного».²⁵⁵

Такая привязанность цесаревича к Гиршу была связана с твердостью во взглядах на людей, которых Александр III приближал к себе. С другой стороны, цесаревич тогда действительно считал, что сумеет обойтись без квалифицированных медиков, ну а поскольку они были положены по штату, предпочитал иметь рядом лично приятных ему людей. По воспоминаниям С. Д. Шереметева, Гирш был «добряк, хотя себе на уме, он пришелся Цесаревичу по нраву, который ходил с ним на охоту и любил с ним поговорить. Русский немец, практик, конечно, но с добрыми намерениями и чувствами, любил он русскую баню и был приятнейшим спутником, человеком покладистым и приятным».²⁵⁶

После воцарения Александра III Г. И. Гирша в 1883 г. назначили лейб-хирургом его императорского величества с зачислением на службу при Императорской Главной квартире. В феврале 1887 г., через 20 лет после начала службы Г. И. Гирша Александру III, выходец из семьи эстонских крестьян получил потомственное дворянство.²⁵⁷

После смерти Александра III Г. И. Гирш сохранял свою должность вплоть до смерти в 1907 г.²⁵⁸

По свидетельству Н. А. Вельяминова, в царской семье Г. И. Гирша любили как человека доброго, покладистого, хорошего и терпеливого, но как с врачом с ним никто особенно не считался; на него смотрели как на старого преданного слугу, больше как на старую удобную мебель, к которой привыкли. Он был очень удобен потому, что никогда не обижался и с консультантами всегда соглашался. Сам император дал ему такую аттестацию: «он знает, когда нужно позвать врача».²⁵⁹ Отзывы современников о Г. И. Гирше в основном подчеркивают его замечательные человеческие качества и невысокую врачебную квалификацию.

Г. И. Гирш (стоит, второй слева) в свите цесаревича Александра Александровича

Герб Г. И. Гирша. 11 февраля 1887 г.

Кто еще из медиков был близок к семье Александра III

Такие медики, конечно, были, при этом их профессиональный статус был очень разным: академик и начальник Военно-медицинской академии Н. А. Вельяминов – и простой фельдшер Военно-медицинской академии Х. Н. Чекувер.

Николай Александрович Вельяминов (1855–1920) закончил медицинский факультет Московского университета в 1877 г. Как военный медик Вельяминов участвовал в пяти войнах. Он познакомился с Александром III в 1886 г., будучи консультантом-хирургом в Красносельском военном госпитале во время летних лагерных сборов. Фактически царь сам выбрал и приблизил Вельяминова к себе, так как имел возможность убедиться в преданности и безукоризненной честности этого человека. Н. А. Вельяминова с санкции Александра III назначили инспектором Придворной медицинской части. В 1911–1912 гг. он стал начальником Императорской Военно-медицинской академии, в январе 1913 г. избран академиком. С. Ю. Витте в «Воспоминаниях» доброжелательно отозвался о деятельности Вельяминова в октябре 1894 г., когда в Ливадии умирал Александр III. Он писал: «Кроме Лейдена, который видел его величество не особенно часто, при императоре постоянно был лейб-медик, довольно известный хирург, Вельяминов, теперешний начальник Военно-медицинской академии. К этому Вельяминову император относился очень сочувственно. Вообще у государя к некоторым лицам были особенные симпатии и привязанности, и большей частью в своих симпатиях и привязанностях он не ошибался. Так вот и к Вельяминову император Александр III питал это чувство особой привязанности. Вельяминов постоянно ходил к государю в его помещение».²⁶⁰

В Аничковом дворце постоянно проживал фельдшер Хрисанф Николаевич Чекувер (1831–1888). Когда в 1866 г. формировался придворный штат будущего Александра III, весьма влиятельные генералы Военно-медицинской академии²⁶¹ настоятельно рекомендовали Х. Н. Чекувера на вакантную должность придворного фельдшера. Непосредственный начальник по хирургической клинике Академии докладывал о Чекувере: «Состоя на службе фельдшером 11 год в это время он заведовал сперва терапевтическим отделением проф. Вейса, потом хирургическою госпитальною клиникою проф. Заболоцкого, откуда с начала учебного курса 1859 г. перешел в академическую хирургическую клинику, где до сих пор при всех трудных операционных больных находился единственным больничным помощником, сперва у проф. Рклицкого, Беккерса и Фаворского, а потом уже четвертый год при мне… О его опытности и знании дела, по сущей справедливости я могу только сказать, что слишком в 10 лет обширных служебных занятий я не знаю другого фельдшера, кто бы мог воспользоваться таким множеством уроков для практики и притом уроков клинических… что подобного Чекуверу больничного слугу нельзя не ценить во всех ведомствах».²⁶² За 10 лет службы Чекувер получил 11 наград. В ноябре 1866 г. Г. И. Гирш утвердил кандидатуру 31-летнего Х. Н. Чекувера²⁶³ на вакантную должность придворного фельдшера. В 1868 г. Чекувер сдал экзамен на звание дантиста, а в годы Русско-турецкой войны (1877–1878 гг.) работал в госпитале Красного Креста, который курировала Мария Федоровна.²⁶⁴

Н. А. Вельяминов

Фельдшер Х. Н. Чекувер погиб в октябре 1888 г., во время крушения императорского поезда близ станции «Борки». По свидетельству современников, «это был человек старого преданного типа… к которому Государь оказывал более доверия, чем Гиршу, и “в тайне” с ним советовался».²⁶⁵

Правда ли то, что Александр III был алкоголиком

По прочно утвердившейся в общественном сознании легенде, именно пьянство императора якобы стало причиной его преждевременной смерти. В немалой степени мифотворчеству способствовал роман В. С. Пикуля «Нечистая сила». Этот алкогольный миф своими корнями уходит во времена Февральской революции 1917 г., когда в либеральной прессе началась кампания по дискредитации правящей династии. Проще говоря, ее поливали грязью.²⁶⁶ Тогда и опубликовали откровения начальника охраны Александра III генерала П. А. Черевина, который, действительно, крепко пил.²⁶⁷

В основной же массе мемуарной литературы, изданной как до 1917 г., так и после, упоминаний о пьянстве царя либо нет, либо такие слухи всячески опровергаются. Но, наверное, мы так устроены, что доказать, что ты не верблюд, – самое сложное. Ну и сам образ бородатого, могучего, подчеркнуто русского императора хорошо вписался в миф о его якобы алкоголизме…

Серебряная фляжка Александра III. 1865 г.

Один из современных биографов Александра III подчеркивает, что «Александр III никогда не злоупотреблял алкоголем, а про него пустили сплетню, ставшую непременным атрибутом многих… сочинений. Он иногда выпивал рюмку-другую водки, настойки или наливки, но ни разу в жизни не был пьян. На официальных приемах почти всегда пил шампанское, разбавленное водой. Из всех напитков больше всего любил квас». Очень спокойно пишет об этом один из друзей молодости Александра III – граф С. Д. Шереметев: «Он был воздержан и в питье, но мог выпить много, очень был крепок и, кажется, никогда не был вполне во хмелю».²⁶⁸ Думается, что второе свидетельство ближе к действительности, поскольку все мы, по крайней мере, хоть раз в жизни были пьяны…

Серебряная фляжка Николая II. 1888 г. «Хорошо подкрепиться вовремя. Мама. Гатчино. 1889»

Пожалуй, наибольшего доверия в этой разноголосице заслуживают воспоминания лейб-хирурга Александра III академика Н. А. Вельяминова. С одной стороны, это воспоминания врача, который профессионально разбирался в этих проблемах, а с другой – написаны в 1919 г. в голодной и холодной Москве, когда было уже не столь трепетное отношение к монархам. Он пишет, что «во время болезни Государя распустили сказку, будто Государь очень любил курить и злоупотреблял вином, чем и стремились объяснить его болезнь. Должен сказать, что это совершенная неправда… пил ли он водку за закуской – не помню, кажется нет, а если и пил, то никак не больше одной маленькой чарочки: за столом он пил, больше квас, вина почти не пил, а если пил, то свой любимый напиток – русский квас пополам с шампанским²⁶⁹ и то очень умеренно: вечером ему подавали всегда графин замороженной воды и пил такой ледяной воды действительно очень много, всегда жалуясь на неутолимую жажду. Вообще Государь вел очень умеренный образ жизни и если чем-то себе вредил, так это непосильной работой в ущерб сну».²⁷⁰ Если собрать мемуарные свидетельства по этой теме в связи с Александром III, то вырисовывается образ типично русского человека, который время от времени «употреблял», особенно в кругу близких ему людей, но алкоголиком, конечно, не был.

Кто выполнял обязанности домашнего врача в семье Николая II

За 23 года правления Николая II у него было два домашних врача – унаследованный от отца Г. И. Гирш, занимавший должность лейб-хирурга с 1894 по 1907 г., и лейб-медик Е. С. Боткин – с 1907 по 1917 г. Конечно, наличие домашнего врача предполагало приглашение необходимых узких специалистов.

Если говорить о Г. И. Гирше в последние годы его профессиональной деятельности, то старого врача держали, как в дворянских семьях держали на покое старых слуг, ставших почти членами семьи. Гирша только изредка привлекали к его прямым обязанностям, поскольку Николай II и его супруга предпочитали использовать опыт узких специалистов, преимущественно Императорской Военно-медицинской академии. Г. И. Гирш определял гонорары своих коллег, мог порекомендовать того или иного узкого специалиста, он подписывал официальные медицинские бюллетени. В 1900-х гг. Г. И. Гирш воспринимался в обществе как «вечная фигура» придворной медицины.

Когда в 1907 г. Г. И. Гирш в силу возраста фактически не смог исполнять обязанности домашнего врача, некоторое время в этой роли подвизался врач Дворцового госпиталя – Фишер.²⁷¹ Однако в силу ряда причин его придворная карьера не сложилась. И виной тому совсем не его профессиональные качества. Просто императрице требовался другой по складу характера врач.

Что касается Евгения Сергеевича Боткина, то о его медицинской карьере написаны десятки книг. В еще большем числе книг о нем пишут как о верном слуге императорской семьи, разделившим ее судьбу до самого конца… Собственно, именно поэтому Е. С. Боткин, вполне обычный для своего времени врач, остался в памяти потомков.

После смерти Г. И. Гирша в марте 1907 г. должность домашнего врача большой семьи Николая II стала вакантной.²⁷² Вопрос замещения этой должности был весьма непрост. С одной стороны, в медицинской среде продолжалась подспудная борьба между представителями «русской» и «немецкой» партий, а с другой стороны, в самой императорской семье существовали медицинские тайны, носившие политический характер. Поэтому человек, назначаемый на эту должность, должен был быть, безусловно, лоялен по отношению к царской семье.

О накале борьбы «за должность» наглядно свидетельствует письмо старшего врача Гатчинского госпиталя Придворной медицинской части Г. Г. Надеждина, направленное обер-гофмаршалу князю А. С. Долгорукову. Обвиняя инспектора Придворной медицинской части Н. А. Вельяминова в покровительстве «инородцам, особенно жидам», он пишет: «Я знаю, Вельяминов хочет посоветовать Государю лейб-хирурга, на место Гирша, своего протеже шведа Дидерихса, ничем ровно себя не заявившего. Тогда Вельяминов будет еще более властным, и уже без стеснения будет выгонять русских и заменять их жидами и поляками. Ваше Сиятельство! В этом великая опасность для русского дела! Не говоря о том, что влияние инородцев, жидов при Дворе усилится, может быть такой момент, когда это может кончиться страшной катастрофой для Царя, России и для русских! Неужели не возможно найти на эти, в высокой степени важные, посты русских врачей, преданных Царю и Родине? Несомненно, можно и даже должно! Ваше Сиятельство! Вы столь близко к престолу, у Вас обширные связи между сильнейшими русской аристократии: употребите все Ваши усилия, чтобы не совершилось это ужасное по своим последствиям дело». Что любопытно, кандидатом на вакантное место царского врача Г. Г. Надеждин предлагал себя и в качестве одного из аргументов приводил свою черносотенную деятельность: «В частности, я прошу о себе. За мою черносотенную деятельность и направленность, которая, конечно, известна пронырливым жидам, мне грозит серьезная опасность уже не от пули революционера, а от слуги Государя Инспектора».

Окончательный выбор домашнего врача был сделан императрицей Александрой Федоровной осенью 1907 г., когда у нее начались серьезные проблемы с сердцем. Вот как об этом вспоминала С. И. Тютчева: «Ко мне пришла очень взволнованная Анна Александровна Вырубова, впоследствии стяжавшая такую печальную известность в связи с Распутиным. Но в то время я была еще с ней в хороших отношениях. Она сказала мне, что императрица чувствует себя плохо, что к ней необходимо пригласить опытного врача и что она рекомендует Евгения Сергеевича Боткина (сына знаменитого клинициста), лечившего ее за год перед тем от брюшного тифа. „Вызовем его к императрице телеграммой за нашими подписями“, – предложила она. Я ответила, что без ведома и разрешения государя мы не имеем на это права, но что есть другой выход. Пусть Вырубова вызовет его к себе (она жила в Царском Селе), а когда он приедет, то спросим императрицу, не желает ли она его принять. Так и было сделано. С тех пор Боткин стал лечить императрицу, а через некоторое время был назначен лейб-медиком. Евгений Сергеевич был, безусловно, хороший врач, опытный и знающий, но ему недоставало твердости и решительности. Когда императрица не хотела исполнять его предписания, он не настаивал, а говорил как многие придворные: „Как будет угодно вашему величеству“».

Сама А. А. Вырубова писала об этом в мемуарах несколько иначе: «Выбор ее (императрицы. – И. З.) остановился на Е. С. Боткине, враче Георгиевской общины, которого она знала с Японской войны, – о знаменитости она и слышать не хотела. Императрица приказала мне позвать его к себе и передать ее волю. Доктор Боткин был очень скромный врач и не без смущения выслушал мои слова. Он начал с того, что положил Государыню на три месяца в постель, а потом совсем запретил ходить, так, что ее возили в кресле по саду. Доктор говорил, что она надорвала сердце, скрывая свое плохое самочувствие».

Е. С. Боткин

Дочь Е. С. Боткина излагает этот эпизод, определивший всю последующую жизнь и даже смерть врача, следующим образом: «Императрицу Александру Федоровну спросили, кого она желает пригласить, она сказала: „Боткина… Того, который был на войне“».

Надо отметить, что семейный врач был нужен прежде всего императрице, у которой к этому времени накопился ряд хронических заболеваний, и ей требовалось постоянное медицинское наблюдение. В числе прочих протежировала Е. С. Боткину его родственница, фрейлина императрицы О. Е. Бюцова. Николаю II, который физически был очень крепок, видимо, импонировало участие Е. С. Боткина в боевых действиях во время Русско-японской войны (1904–1905 гг.), а также то, что он был сыном знаменитого С. П. Боткина, который лечил царя в детстве и был лидером «русской» партии в медицине. Нельзя сбрасывать со счетов также то, что царь покровительствовал черносотенному движению в России. Видимо, сочетание этих, достаточно разнородных, причин привело к назначению Е. С. Боткина на должность домашнего врача семьи Николая II.

6 апреля 1908 г. обер-гофмаршал П. К. Бенкендорф направил министру Императорского двора В. Б. Фредериксу извещение, в котором сообщал, что императрица «желает, чтобы ко дню Св. Пасхи почетный лейб-медик Е. С. Боткин был бы назначен лейб-медиком, на место покойного Г. И. Гирша». 8 апреля 1908 г. В. Б. Фредерикс наложил резолюцию: «Высочайшее повеление исполнить». Назначение Е. С. Боткина состоялось 13 апреля 1908 г., содержание было определено в 10 000 руб. в год (5000 руб. жалованья и 5000 руб. столовых) при квартирном довольствии. До этого назначения жалованье Е. С. Боткина составляло 2280 руб. в год.

Записка П. К. Бенкендорфа с распоряжением императрицы Александры Федоровны назначить Е. С. Боткина на должность лейб-медика. 6 апреля 1908 г.

Обязанности Боткина сводились к ежедневному контролю за состоянием здоровья членов императорской семьи и, прежде всего, за здоровьем императрицы. «Ее Величество принимала моего отца в начале 10 часа в спальне», – писала дочь Боткина. О том, что Е. С. Боткин «предназначался» для императрицы, косвенно свидетельствуют дневниковые записи Николая II, в которых домашний врач, как правило, фигурирует в качестве спутника императора в его пеших прогулках и купаниях.²⁷³ Впрочем, иногда помощь домашнего врача требовалась и Николаю II: «Утром за чтением бумаг Боткин делал мне массаж левого плеча, у меня сделался прострел» (11 августа 1910 г.).

Записная книжка Е. С. Боткина

Несколько слов о предшествующей карьере Е. С. Боткина (1865–1918). Он был четвертым ребенком в семье основоположника петербургской терапевтической школы С. П. Боткина. После окончания II Петербургской гимназии поступил на физико-математический факультет Петербургского университета, но, проучившись там некоторое время, перешел в Военно-медицинскую академию, которую окончил в ноябре 1889 г. «лекарем с отличием», третьим в выпуске. В январе 1890 г. Е. С. Боткин стал ассистентом-интерном Мариинской больницы, в конце этого же года перевелся в Придворную медицинскую часть и был отправлен за границу. В 1897 г. он получил звание приват-доцента ВМА и стал сверхштатным врачом амбулаторной лечебницы Свято-Троицкой общины сестер милосердия, сохраняя за собой и должность сверхштатного врача Мариинской больницы. 1 января 1899 г. Е. С. Боткина назначили главным врачом Св. – Троицкой общины сестер милосердия. Императорской семье он стал известен по Русско-японской войне 1904–1905 гг., где в ходе боевых действий проявил себя с самой лучшей стороны.²⁷⁴

Если говорить о каждодневной работе Е. С. Боткина с царственными пациентами, то некоторый материал дает сохранившаяся записная книжка доктора за 1913 г., в которой он ежедневно фиксировал результаты утренних осмотров. Как правило, записи отмечали неважное состояние императрицы: «Спала всего 1,5 часа, хотя ничего не болело» (19 января); «Государь вернулся из Берлина. С утра болела голова, к 4 часам стало так худо, что рвало. Затрудненное дыхание» (13 мая); «Боли в спине и ногах. Спала плохо, все больше на правом боку, очень болел крестец» (28 сентября). Наряду с этим, Е. С. Боткин записывал показания пульса, отмечал тоны сердца и результаты анализов.

Записи с 24 по 29 августа 1913 г. о состоянии здоровья членов императорской семьи

Е. С. Боткин неоднократно прибегал к горячим грязевым ваннам, которые назначал как императрице Александре Федоровне, так и наследнику. В 1913 г. Александра Федоровна прошла несколько курсов грязевых ванн. Следует подчеркнуть, что грязевые ванны были очень горячими.²⁷⁵ Так, проходя курс грязевых ванн в августе 1913 г., Александра Федоровна с трудом выдерживала по 12–14–17 минут и даже отказалась от одной из ванн. Как следует из записей, после одной из грязевых ванн врач зафиксировал учащение пульса, «малиновое» лицо. После первой ванны императрице стало так плохо, что потребовался холодный компресс на лоб, у неё начались головные боли. При этом в записной книжке Е. С. Боткина описываются тоны сердца, границы сердца, наполнение пульса (то есть подозревается сердечное заболевание), в записях даётся оценка психоэмоционального состояния и ночного сна (однократно назначался люминал).²⁷⁶ В качестве терапии императрица получала гранулы горицвета (адониса).²⁷⁷ На основании вышеизложенного современные врачи ставят вероятный диагноз: истерия, кардионевроз.²⁷⁸

Присматривал Е. С. Боткин и за больным цесаревичем. В записях за 1913 г. отмечаются успешные результаты грязевых ванн «на левое бедро и колено», проведенных в августе 1913 г.

Тогда же, в августе 1913 г., Е. С. Боткину пришлось заниматься дочерьми императора. Как следует из записной книжки врача, у великой княжны Марии Николаевны в очередной раз болело ухо, с покраснением барабанной перепонки и болями в лобной пазухе, что характерно для наружного катарального отита, осложнившегося фронтитом (воспалением лобных пазух). В качестве лечения использовался раствор карболовой кислоты в глицерине, закапывавшийся в ухо.

У великой княжны Анастасии Николаевны²⁷⁹ была острая кишечная инфекция, сопровождавшаяся поносом и обезвоживанием. Видимо, обезвоживание организма оказалось настолько серьёзным, что ребёнок принуждён был выпивать 6 1/2 чашек воды (приблизительно 1500 мл) за день. Это называется регидротацией – восполнение жидкости при ее потере.²⁸⁰ Как видим, должность домашнего врача не была синекурой, работы у Е. С. Боткина хватало.

Е. С. Боткин быстро стал своим в семье, его имя постоянно упоминается в переписке царя и царицы за 1914–1917 гг. И если до его назначения к императрице приглашалось достаточно много самых разных медиков, то, начиная с 1907–1908 гг., их визиты носят единичный характер. Приближение Е. С. Боткина к императорской семье повлияло и на его политические взгляды. Лили Ден свидетельствует, что «это был умный, либерально настроенный господин, и, хотя его политические воззрения расходились с идеологией монархистов, он настолько привязался к его Величеству, что позабыл свои прежние взгляды». Протопресвитер русской армии и флота о. Георгий Шавельский замечает, что при Е. С. Боткине в Ставке не вели разговоров, могущих каким-либо образом задеть царскую семью.

Надо отметить, что и Боткин избегал разговоров о состоянии здоровья своих пациентов, поскольку это была закрытая информация. Начальник канцелярии Министерства Императорского двора генерал А. Мосолов упоминает в мемуарах, что «Боткин был известен своей сдержанностью. Никому из свиты никогда не удалось узнать от него, чем была больна государыня и какому лечению следуют царица и наследник. Он был, безусловно, преданный их величествам слуга». Императрица, в силу особенности своего характера, была «закрытым» человеком и свои личные проблемы не стремилась выносить на всеобщее обсуждение. Она следила за собой, хорошо выглядела, и поэтому ее внешний вид вводил в заблуждение тех, кто не сталкивался с ней ежедневно. Дворцовый комендант В. Н. Воейков, описывая события марта 1914 г., писал, что, «благодаря цветущему виду императрицы, никто не хотел верить в ее болезнь сердца, и острили по поводу этого диагноза над лейб-медиком Е. С. Боткиным».

Правда ли то, что Николая II оперировали после покушения на него в Японии

29 апреля 1891 г. цесаревича Николая Александровича дважды ударил по голове японец-полицейский,²⁸¹ стоявший в оцеплении. Сабля скользящим ударом дважды прорубила фетровый котелок на голове цесаревича. Кровь залила рубашку цесаревича.²⁸²

Лейб-медик В. К. Рамбах, сопровождавший цесаревича в путешествии, немедленно промыл²⁸³ и перевязал рану, после чего цесаревича под охраной вывезли на русский корабль, где на обе рубленые раны наложили швы. Японцы вскоре прислали своих врачей, но их не допустили к цесаревичу. На их просьбы осмотреть цесаревича последовал категорический отказ.²⁸⁴ В ходе следствия оказалось, что орудием покушения стала стандартная полицейская сабля, с длиной лезвия около 58 см. Как это ни удивительно, но два удара по голове, нанесенные цесаревичу японцем-самураем, не привели к фатальным последствиям. Обе раны находились на правой стороне головы. После покушения врач эскадры удалил с костной ткани тонкий слой площадью приблизительно семь на три миллиметра. Вторая рана была длиной в семь сантиметров. Кость там не была задета.²⁸⁵

Поскольку произошедшее заняло буквально несколько секунд, то и у самого Николая Александровича не было ясности о произошедшем. В письме к отцу 7 мая 1891 г. он пишет: «На голове у меня оказались две раны, но до сих пор спорный вопрос о том, получил ли я два удара или один, причем сабля соскользнула, не разрешен. На шляпе один разрез, но я потерял ее после первого удара и, по-моему единственного, и затем тот час же выскочил из дженрикши, потому что увидел, что этот замахнулся во второй раз. Самое неприятное было бежать и чувствовать того подлеца за собой… в первую минуту кровь брызнула фонтаном. После обмывки и первой перевязки тут же на улице, кроме головы оказались еще порезанными правое ухо и рука, но это были просто царапины!».²⁸⁶

Цесаревич Николай на рикше в Нагасаки. 1891 г.

Рубашка Николая II, залитая кровью в Японии в 1891 г.

Сабля «японского городового» и окровавленный платок, со следами крови цесаревича

Таким образом, на голове цесаревича имелись две рубленые раны,²⁸⁷ небольшая рана на правой ушной раковине²⁸⁸ и поверхностно-поперечная рана (длиной около 1 см) на тыльной стороне кисти правой руки, между указательным и большим пальцами.

Произошедшее было серьезным дипломатическим скандалом. В императорском дворце немедленно собралась вся политическая элита Японии. По свидетельству японских исследователей, там царила атмосфера, которую можно охарактеризовать одним словом – паника. Все с трепетом ожидали реакции Петербурга на это событие.

В Петербурге известие о покушении на наследника было получено в тот же день (понедельник 29 апреля 1891 г.) поздно вечером. Причем информация к Александру III поступила из перехваченной телеграммы нидерландского посла в Токио.²⁸⁹ В. Н. Ламздорф немедленно сообщил полученную информацию министру иностранных дел России Н. К. Гирсу. Вслед за этим, через несколько часов, к Гирсу от японского посланника в России поступило официальное сообщение о произошедшем инциденте: «Токио, 8 часов 30 минут вечера 11 мая. На русского наследного принца было сегодня в полдень в Отсу совершено нападение фанатиком Нигекеном: принцу нанесена была рана в голову. Все подробности еще не получены. Рана довольно серьезна, но наследник находится в полном сознании».²⁹⁰ Через полчаса после получения этого известия, в час ночи 30 апреля 1891 г., Н. К. Гирс отправил фельдъегеря в Гатчину с полученной информацией к Александру III. И только после этого была получена телеграмма русского посланника в Токио. В ней сообщалось, что «рана до кости, но, по словам наших докторов, и благодаря Богу, не опасна».²⁹¹

В день покушения в Россию начали поступать депеши, отправляемые из Японии князем В. А. Барятинским, который сопровождал цесаревича в его поездке. В депешах конкретизировалась и медицинская сторона произошедшего: «рана около 2 дюймов длины, кожа рассечена до кости. Опасности нет». И несколько позже пришла вторая телеграмма: «Цесаревич встал сегодня утром, проспав непрерывно 9 часов, температура и пульс нормальны, головных болей нет, ни на что не жалуется… повязка на ране не беспокоит… общее состояние очень хорошо».²⁹² Позже генерал-майор Свиты князь В. А. Барятинский, отвечавший за безопасность цесаревича, писал Александру III: «На одной из главных улиц, полицейский нижний чин, в форме, внезапно подбежал сзади к экипажу Николая Александровича и нанес ему удар саблею по голове. Цесаревич выскочил вперед к стоявшей толпе; злодей обежал экипаж кругом с видимою целью догнать великого князя. В это время принц Георг и ударил злоумышленника палкою по голове. Николай Александрович стоял посреди улицы, без шляпы, держась правою рукою за голову, из которой сильно лилась кровь: на правой стороне довольно высоко над ухом была, как всем показалось, глубокая рана…».²⁹³

Официальная информация о произошедшем была опубликована в «Правительственном вестнике» 1 мая 1891 г. Японский император, обеспокоенный случившимся, «почти ежедневно» сообщал по телеграфу Александру III сведения о состоянии здоровья наследника. 19 мая 1891 г. состоялся визит японского императора на русский корабль к Николаю. Это был первый прецедент подобного рода.²⁹⁴ Николай Александрович, следуя привычке, зафиксировал случившееся в дневнике: «В это время я получил сильный удар по правой стороне головы, над ухом… Рамбах сделал первую перевязку и, главное, – остановил кровь».²⁹⁵ Позже он так писал об этом эпизоде родителям: «И, держа саблю обеими руками, ударяет меня сзади по голове».

Через несколько лет после произошедшего по Петербургу начали ходить слухи о том, что молодого императора мучают головные боли и причина их – последствия рубленой раны на голове, полученной Николаем II в Японии. Например, А. В. Богданович записала в дневнике в декабре 1896 г.: «Завтракал адмирал Шмидт. Говоря про головные боли, которыми страдает царь, Шмидт сказал, что это явление у царя опасное, что в Японии после сабельного удара у царя было сотрясение мозга и что это никогда не проходит бесследно».²⁹⁶ Информированный издатель «Нового времени» А. С. Суворин также записал практически одновременно с А. В. Богданович в декабре 1896 г.: «Говорят, что у государя головные боли, что на затылке образовалась шишка вследствие японского удара. Вздор. Государь сегодня был на охоте. Больной он не поехал бы».²⁹⁷ Не прошли мимо этих слухов и революционеры. В нелегальной революционной прессе эти недомогания отнесены к 1897 г. Лидер партии эсеров В. М. Чернов писал: «В 1897 г. у Николая стали в угрожающих размерах усиливаться головные боли, повергавшие его в состояние полной душевной депрессии. Припадки апатии граничили с душевным расстройством. Это были форменные галлюцинации: царь всюду видел паутину, сметая ее…».²⁹⁸ Как видим, слухи приобрели форму черного пиара.

Видимо, этот слух в декабре 1896 – начале 1897 гг. носил устойчивый характер, и небезосновательно. Николай II не единожды в дневнике в 1895–1896 гг. фиксировал сильные головные боли.²⁹⁹ Подчеркну, что царь был всегда лаконичен и сдержан в своих дневниковых записях, и сам факт фиксации головных болей свидетельствует о том, что проблема имелась.

Мемуаристы впоследствии писали об этом достаточно разноречиво. А. П. Извольский³⁰⁰ упоминал: «Рана была очень глубока, но не серьезна. Говорилось, что умственные способности Николая II были ослаблены вследствие этого удара, но в действительности нет никакого основания для такого утверждения. Наоборот, император сам сказал мне, что после этого несчастного случая его перестали беспокоить частые головные боли, которыми он страдал с детства».³⁰¹ В противоположность этому утверждению, М. Кшесинская вспоминала, что «след от нее остался у Наследника на всю жизнь, и он говорил, что у него бывают головные боли на этом месте».³⁰²

Ходили слухи об этом и в социал-демократических кругах. Некто Антон Горемыка писал: «От удара у него образовался на голове нарост, который до сих пор причиняет ему великие мучения, так что он часто страдает головными болями, доводящими его почти до бешенства. Правда, впоследствии проф. Павлову благодаря удачной операции удалось устранить нарост».³⁰³ Собственно, именно в этой книжке, изданной в 1906 г. в Лондоне, впервые прозвучала информация об операции. В своей крайней форме слухи о последствиях ранения в Японии представлены в книге В. П. Обнинского: «Хотя, по-видимому, сотрясение мозга не последовало, но в черепной кости, слегка треснувшей от удара, началось разращение костного вещества. Процесс шел в обе стороны, и теперь Николай всегда испытывал в левой половине мозга давление, которое должно отразиться и на психических функциях. Продолжаясь годами, такой болевой эффект приводит к основательному расстройству или, во всяком случае, изменению интеллекта и нарушает психическое равновесие».³⁰⁴ Именно эти слухи активно муссировались в либеральной среде накануне революции. Общепризнанным фактом является то, что Николай II после этого эпизода негативно воспринимал все, что было связано с Японией.

Следует добавить, что отсутствие костной мозоли, сформировавшейся на месте ранения Николая, на черепе «№ 4», стало одним из веских аргументов противников захоронения царских останков в усыпальнице Петропавловского собора в 1998 г. Во время судебно-медицинской экспертизы, проводившейся Республиканским центром судебно-медицинской экспертизы Российской Федерации, этот вопрос был выделен особым пунктом. В официальной справке было зафиксировано, что «при условии получения повреждений, описанных в медицинском акте 1891 г., такие повреждения носили поверхностный характер и не могли сохраниться на черепе из-за того, что верхний слой черепа № 4 подвергся разрушению в результате неблагоприятных условий (воздействие серной кислоты, влаги и др.)».³⁰⁵

Фото 1

Впоследствии полученные архивные документы позволили уточнить ряд важных позиций, связанных с расположением ран на голове Николая II. Как пишет судебно-медицинский эксперт С. А. Никитин, «все имевшиеся на нём повреждения были давно и подробно описаны: и разрушение наружной костной пластинки на всей поверхности черепа, и сквозные дефекты в наиболее тонких частях правой височной кости, и сквозной дефект правой половины лобной кости вблизи венечного шва, и поверхностный полосовидный дефект правой теменной кости позади наружного слухового отверстия» (см. фото 1).

Образование этих повреждений правильно было объяснено воздействием сильнейшего химического реагента – концентрированной серной кислоты (кстати, изготовленной в Японии). Правда, образование дефекта правой теменной кости не было объяснено никак.

Никто из экспертов, включая автора данной статьи, не подумал тогда о том, почему серная кислота, помимо воздействия на всю поверхность черепа, на лобную кость действовала столь локально?!. Ведь никакой ямки или анатомического истончения в этой части лобной кости нет… И откуда взялся этот полосовидный дефект теменной кости?

И относительно недавно с автором произошло то, что определяется тезисом «большое видится издалека». Предельно ясным стало: истончение лобной кости у Николая II здесь было! И образовалось оно на месте первого удара японского меча.

Фото 2

Фото 3

Фото 4

Отсюда, из «лобно-теменной» раны, доктор В. Барятинский³⁰⁶ и извлек 12 мая 1891 г. тот самый осколок наружной костной пластинки, обнаживший губчатый слой (см. фото 2).

И именно здесь серная кислота «проела» кость насквозь. Расположение и длина имеющегося дефекта лобной кости точно соответствуют расположению и длине извлечённого осколка, а полосовидный дефект теменной кости по уровню точно соответствует ране на краю ушной раковины (см. фото 3).

Кроме того, стала понятна и наиболее вероятная последовательность причинения ран. Первым ударом меча была образована «лобно-теменная» рана, и цесаревич рефлекторно закрыл её кистью правой руки. В результате второго удара одномоментно на одной линии образовались три раны: «Затылочно-теменная, на краю правой ушной раковины и тыле правой кисти между указательным и большим пальцами (см. фото 4). Полагаю, что третьим ударом меча японец намеревался отрубить Николаю Александровичу голову».³⁰⁷

Как повели себя врачи после отречения Николая II в марте 1917 г

После отречения Николая II в марте 1917 г. врачи, как и многие из окружения императора, повели себя по-разному. Тут не было ничего нового, поскольку и высококлассные врачи остаются просто людьми. Если, конечно, не учитывать того, что «просто люди» не дают клятву Гиппократа.

Прецеденты, когда врачи оставляли неудачливых императоров, случались и раньше.³⁰⁸ С другой стороны, всегда были врачи, верные своему профессиональному долгу, да и просто порядочные люди. Примером чему является судьба Е. С. Боткина, который остался в Александровском дворце вместе с семьей Николая II в марте 1917 г. Тогда все было очень зыбко и смутно,³⁰⁹ тем не менее врач Е. С. Боткин за основу своего поведения выбрал верность долгу и порядочность русского интеллигента. Собственно, он, вероятно, и не выбирал, поскольку эти черты – верность долгу и порядочность – были для него так же естественны, как дыхание.

Когда 1 августа 1917 г. семью Николая II отправили из Царского Села в Тобольск, ее сопровождал лейб-медик Е. С. Боткин. В. С. Панкратов, комиссар Временного правительства в Тобольске, проведший 14 лет в одиночке Шлиссельбурга, отмечал, что «он был очень расположен к Александре Федоровне и часто являлся ко мне с разными от нее просьбами». И эта привязанность и верность долгу заставила Е. С. Боткина сопровождать своих царственных пациентов буквально до могилы, и совершенно справедливо, что его прах ныне покоится в усыпальнице Петропавловского собора.

Имелись ли у российских императоров вредные привычки,³¹⁰ которые могли бы повлиять на состояние их здоровья

Безусловно, вредные привычки имелись, поскольку все они были живыми людьми со всеми присущими им слабостями. Но все вредные привычки российских императоров, как правило, не выходили за рамки относительной «нормы». Они курили, пили очень в меру, не употребляли наркотики.

Если говорить о курении, то это, действительно, было главным «пороком» Романовых. Причем как мужчин, так и женщин. С мужчинами все понятно. Среди монархов³¹¹ первым курящим царем был Петр I, чья трубка стала своеобразным символом его прозападных реформ. Курил трубку Александр I,³¹² курил сигары и кальян Александр II,³¹³ сигары и папиросы предпочитал Александр III, курила его супруга – императрица Мария Федоровна, очень много курил папирос Николай II, курила его супруга – императрица Александра Федоровна. Курили их старшие дочери – Ольга и Татьяна, покуривала даже Анастасия.

Трубка Александра I. Пенька, серебро, кожа

Александр II с сигарой в правой руке

Александр III с трубкой. На охоте в Спале. Конец 1880-х гг.

Николай II с папиросой. Крым. 1916 г.

Татьяна дает прикурить Ольге. Александровский парк. Царское Село. 1916 г.

Николай II дает затянуться Анастасии. Ливадия. 1914 г.

Николай II и Татьяна (папироса у Татьяны в левой руке). 1916 г.

Следует подчеркнуть, что практика курения при Императорском дворе во многом способствовала развитию ювелирного искусства в России. По сей день Галерею драгоценностей Государственного Эрмитажа и Оружейной палаты Московского Кремля украшают драгоценные табакерки – обязательный аксессуар галантного XVIII в. Во время царствования Александра III, когда расцвел талант К. Фаберже, в аристократической среде входит в моду коллекционирование портсигаров, спичечниц, гильотинок для сигар и прочих аксессуаров работы его мастеров.

Золотой портсигар. Мастерская К. Фаберже

Табакерка с портретом великого князя Павла Петровича. 1774 г.

Серебряный портсигар с вензелем великого князя Владимира Александровича. К. Фаберже

Табакерка с вензелем Петра II. 1727–1730 гг.

Кстати, кальян для Александра II был по большей части способом решения проблем его пищеварения. Эти проблемы нашли свое отражение и в придворной мемуаристике, породив байку о «кальянщиках» Зимнего дворца: «Расположение дня у государя следующее. Встает он часов в восемь, одевается и совершает пешком, при какой бы то ни было погоде, прогулку в Петербурге около Зимнего дворца по тротуару, а в Царском Селе около пруда в саду; возвратившись во дворец, пьет кофе глаз на глаз со своим доктором Енохиным; потом отправляется в ретирадное место, где заседание происходит оригинальным образом. Его Величество наследовал от своих отца и деда тугость на пищеварение, и в бытность свою на Кавказе в 1850 году, попробовав курить кальян, заметил, что кальян много способствует его пищеварению. Итак, Его Величество, воссев, где подобает, начинает курить кальян и курит, доколе занятие это не увенчается полным успехом. Перед государем поставлены огромные ширмы, и за этими ширмами собираются лица, удостоенные по особой царской милости высокой чести разговором своим забавлять государя во время куренья кальяна и совершения прочего». Судя по воспоминаниям, узкий круг лиц, присутствовавших за ширмами, «получил в Петербурге прозвание „кальянщиков“, и множество генерал-адъютантов, флигель-адъютантов и придворных добивается всевозможными интригами высокой чести поступить в почетный круг кальянщиков. Неуспех их благородных, возвышенных стремлений глубоко огорчает этих достойных сановников, наполняет горечью их полезную жизнь, благу отечества посвященную».

Подтверждает эту историю множество архивных дел под названием «О выписке из Тавриды кальянного табаку для Государя Императора». Так, в январе 1857 г. граф А. П. Шувалов через заместителя министра иностранных дел распорядился о закупке «для Его Императорского Величества кальянного табаку первого сорта».³¹⁴ Тогда же уплатили таможенные пошлины за «персидский табак, доставляемый для Государя Императора в июле 1856 г.». О том, насколько большое значение придавалось этому вопросу придворными, свидетельствует следующее замечание А. П. Шувалова: «…во время пребывания здесь персидского посла я заметил, что табак, куримый им, гораздо лучше того, который продается Его Величеству и, как я слышал, здоровее для курения», поэтому он выписал из Персии «…некоторое количество табаку куримого Шахом. Табак этот я осмелился поднести Государю Императору».³¹⁵

М. Зичи. Передняя императора Александра II в Зубовском флигеле Екатерининского дворца Царского Села. 1865 г. (на переднем плане – придворный арап готовит кальян)

0 том, каков был расход³¹⁶ кальянного табака, свидетельствует распоряжение о покупке и немедленном «отправлении сюда, для Его Императорского Величества, трех пудов Ширазского кальянного табаку» и преписание «продолжать на будущее время высылку оного в том же количестве, через каждые полгода». Три пуда – это 48 кг, и этот вес только на полгода! Судя по всему, и проблемы с пищеварением были серьезные, и помогал табак изрядно.

Попутно упомяну, что Николай II, находясь в Японии в 1891 г., сделал себе татуировку. Татуировку, конечно, нельзя отнести к вредным привычкам, но это было совершенно нетипично для императорской семьи.³¹⁷ Николай II, обратившись к японским чиновникам с такой нетривиальной просьбой, буквально вверг их в шок.³¹⁸ Кроме этого, японцы опасались, что родители цесаревича будут недовольны поступком сына. В конечном итоге было принято решение дать возможность цесаревичу сделать наколку, но держать это втайне. Однако эта история просочилась в газеты, и в одной из них появилось сообщение, что цесаревич «сделал на левой руке татуировку в виде дракона размером более 1 сяку,³¹⁹ каковую с удовольствием демонстрировал своим приближенным».³²⁰ Впоследствии великий князь Константин Константинович Романов, командовавший Преображенским полком во время службы там цесаревича, упоминал, что «на руке у него несколько ниже локтя, заметили изображение дракона, художественно нататуированного в Японии».³²¹ Не мог пройти молодой Николай и мимо другой экзотической стороны японского быта: японские авторы упоминают о встрече цесаревича с гейшами.

Что качается наркотиков, то фактов, свидетельствующих об их употреблении первыми лицами Российского государства, просто нет. Хотя в аристократическо-богемной среде морфий и кокаин, безусловно, присутствовали и были даже в моде. Впрочем, можно упомянуть о строках из письма Николая II к супруге, в которых он пишет, что «подсушивал» свой насморк кокаином. Эта фраза нуждается в пояснениях. Дело в том, что на рубеже XIX – начала XX вв. кокаин широко использовался в ЛОР-практике для местной анестезии³²² и как сосудосуживающее при насморке.³²³

Заканчивая главу, можно констатировать, что традиция приглашения домашнего врача в семью первого лица Империи документированно восходит ко временам Московского царства. Среди этих врачей были медики различной квалификации, но их всех объединяла безграничная преданность своим высокородным пациентам.

Глава II
Как рожали при Императорском дворе³²⁴

Наиболее востребованными врачами российских императриц всегда были акушеры, поскольку важнейшей обязанностью супруг первых лиц являлось рождение детей, желательно мальчиков, что обеспечивало стабильность преемственности власти. Вследствие этого рождение ребенка в императорской семье было не только обычной семейной радостью, но и важнейшим государственным событием. Поэтому императорские семьи, как правило, были многодетными.

Сколько детей рождалось в семьях первых лиц Московского царства и Российской империи

Если обратиться к официальной статистике родов в царских и императорских семьях, то картина будет следующей (см. табл. 1).

Эта данные сами по себе представляют некий «акушерский интерес». Во-первых, даже в период Московского царства, когда юный возраст царицы был самым обычным делом, первые роды у московских цариц, а затем и императриц ранними не были. Самые ранние роды пришлись на трех 18-летних цариц (супруга Федора Алексеевича – Агафья, супруга Павла I – Мария Федоровна и супруга Александра II – Мария Александровна). Большая часть цариц рожала в самом благоприятном для женщины возрасте – 20–30 лет. Но были и такие, как царица М. И. Милославская, родившая свою последнюю дочку Евдокию (прожила 2 дня) в 45 лет.

Таблица 1

Во-вторых, частота родов даже в XIX в. оставалась весьма высокой, а в XVII в. роды у цариц следовали практически ежегодно. Частые роды и послеродовые осложнения, безусловно, сказывались на здоровье и были одной из главных причин смерти цариц (императриц). Например, 45-летняя Мария Милославская умерла через пять дней после тяжелейших родов. Через три для после рождения сына от родильной горячки умерла 18-летняя царица Агафья Грушецкая – жена царя Федора Алексеевича. Поэтому в Московском царстве обычным делом был второй брак 40–45-летнего царя (на момент смерти первой жены царю Алексею Михайловичу было 40 лет).

Еще раз подчеркну, что такая частота родов была связана не только с гармонией в личной жизни супругов, но и с желанием монарха обеспечить устойчивую династическую преемственность, поскольку детская смертность даже в царской семье была просто ужасающей. Поэтому отношение к смерти детей в царской семье носило фаталистический оттенок. Конечно, можно говорить о личностных особенностях, но, например, Петр I совершенно спокойно относился к смерти своих новорожденных детей, особенно девочек. Так, на следующий день после похорон дочери Натальи (3 марта 1713 г. – 27 мая 1715 г.) император отправился в Петергоф и пригласил многочисленных спутников в «увеселительный домик», где все напились, принимая венгерское из рук царицы.³²⁵

Царица Евдокия Стрешнева

Царица Мария Милославская

Царица Наталья Нарышкина

Выход царя Михаила Федоровича и царицы Евдокии Лукьяновны Стрешневой после бракосочетания

Царица Марфа Апраксина

Царица Прасковья Салтыков а

Царица Евдокия Лопухина

Умирали дети императоров и в XIX в. Поэтому супруги первых лиц рожали детей без всяких ограничений, столько – «сколько Бог давал». При этом главной задачей жен монархов всегда было рождение здоровых мальчиков, которые обеспечивали династическую стабильность правящей фамилии.

Оценивалась ли придворными медиками способность невест к деторождению. Проводился ли осмотр невест повивальными бабками

С XVI и вплоть до начала XVIII в. эта процедура была обязательной, поскольку, как уже было сказано, главной задачей цариц, а затем императриц, было рождение здоровых детей. В период Московского царства акушерский осмотр повивальными бабками кандидаток в царские невесты штатно входил в процедуру их допуска пред очи царя или наследника, при этом «самые сокровенные части тела не оставались без подробного рассмотрения». Способность потенциальной невесты к деторождению оценивалась наряду с красотой, высоким ростом и нормальным сложением таза.³²⁶ Также первостепенное значение придавалось наличию «девичества» у кандидатки, чтобы «царской чести порухи не было».³²⁷ Смотрели и на то, многодетна ли семья потенциальной невесты, нет ли у будущих царских родственников каких-либо наследственных заболеваний.

В XVIII в. было по-всякому. Понятно, что когда Петр I сошелся со своей Золушкой – Екатериной Алексеевной, там ни о каких акушерских осмотрах и речи не было, поскольку о типичной «женской карьере» будущей императрицы Екатерины I Алексеевны, прошедшей «Крым и рым», было известно очень многим. Позже, начиная с Елизаветы Петровны, сбор сведений акушерского характера о потенциальных невестах возобновляется, но ни о каких предварительных гинекологических осмотрах уже и речи не было, поскольку невест стали привозить из Европы. Поэтому сбором сведений о европейских принцессах занимались российские дипломаты. В свою очередь, когда русские великие княжны выходили замуж за европейских принцев, конфиденциальная информация об их «женском здоровье» всячески приветствовалась.

Впрочем, достоверность этой информации была весьма относительной и с той и другой стороны, поскольку владетельные семейства карликовых государств Германии готовы были на все, лишь бы их дочки оказались в огромной России на положении императриц или великих княгинь.³²⁸ Примером тому – смерть во время родов первой жены Павла I.

Екатерина II сама подбирала невест своим внукам Александру и Константину, имея довольно подробные представления о состоянии здоровья и наследственных особенностях потенциальных невест. Сбор такой конфиденциальной информации являлся штатной обязанностью всех русских посланников при европейских дворах.³²⁹

Так, когда будущему Александру I было еще только 14 лет, его бабушка была буквально оскорблена тем, что неаполитанский король Леопольд II предложил в невесты Александру Павловичу свою младшую дочь: «Неаполитанскому двору пришла охота весьма некстати наградить нас одним из своих уродцев. Я говорю уродцев, потому что все их дети дряблые, подвержены падучей болезни, безобразные и плохо воспитаны… Что касается до меня, то я бы не желала видеть моего внука женатым, пока он совсем не образуется, тем более, что ему теперь всего 14 лет, и он еще не развился вполне. Покамест, их величества могут выдавать принцесс, дочерей своих за кого им вздумается».³³⁰

Когда в начале 1894 г. решался вопрос о невесте наследника Николая Александровича, мнения медиков о состоянии здоровья невесты не запрашивали вообще. Все решения принимались на высочайшем уровне. При этом и врачам, и царственным особам было заведомо известно, что дочери и внучки королевы Виктории являются носителями мутантного гена, и в Европе даже бытовал термин «викторианская болезнь». Конечно, термина «гемофилия» тогда не знали, но уровень риска вполне осознавался. Решающую роль в этом браке сыграла обычная любовь наследника к своей Аликс, а на руках Марии Федоровны были умирающий муж и больной туберкулезом сын, поэтому, вероятно, в ситуации семейного форс-мажора Николаю Александровичу и дали добро на помолвку.³³¹

Имелись ли у Романовых наследственные заболевания

Естественно, имелись, поскольку в семье, правившей Россией более 300 лет, нередкими были близкородственные браки,³³² поэтому такие проблемы были отчасти неизбежны.

Наследственные заболевания проявились у Романовых довольно рано, уже в детях от первого брака царя Алексея Михайловича. Его дочери от брака с М. И. Милославской были умны и энергичны (царевна Софья), а мальчики – болезненны и даже слабоумны (соправитель Петра I – Иван V Алексеевич). Также в литературе встречается предположение, что первые Романовы – цари Михаил Федорович (1613–1645), Алексей Михайлович (1645–1676) и Федор Алексеевич (1676–1682) – страдали наследственной неусвояемостью витамина С. Только этим можно объяснить появление у них цинги.³³³ Так, именно хронически протекавшая цинга стала одной из причин преждевременной смерти царя Михаила Федоровича (1613–1645). Позже, видимо, в силу возраста, у юного царя Федора Алексеевича (1676–1682) эта проблема проявилась гораздо острее, чем у его отца и деда.

Говоря о цинге среди Романовых в XVII в., следует иметь в виду, что в подмосковных имениях в оранжереях и зимой вызревали овощи, фрукты (в том числе лимоны) и ягоды, которые подавались к царскому столу. Также травники Аптекарского приказа прекрасно знали о том, что дефицит витамина С прекрасно восполняется зимой квашеной капустой. Все это в Московском Кремле было, но и цинга тоже была.

0 наследственном характере заболевания свидетельствуют материалы консилиума шести врачей, состоявшегося 14 февраля 1682 г., буквально за полтора месяца до кончины царя Федора Алексеевича. Врачи тогда констатировали, что «его государсткая болезнь не от внешнего случая и ни от какой порчи, но от его царского величества природы… та де цинга была отца его государева… в персоне». Врачи отмечали, что вылечить Федора можно «только исподволь, а не скорым временем», с помощью внутренних и внешних укрепляющих средств, «сухой ванны», мазей «на ножки».³³⁴

В XVIII в. наследственные патологии ярко проявились в детях так называемого Брауншвейгского семейства. Когда правительница Анна Леопольдовна была сослана с мужем принцем Антоном Ульрихом Брауншвейгским в Холмогоры, у супругов родилось четверо нездоровых детей³³⁵ – с нарушениями слуха, зрения, обмена веществ, патологией костно-суставной системы. Вероятная причина – близкородственный брак, поскольку супруги были троюродными братом и сестрой.

Видимо, наследственный характер имели периодические эпилептические припадки, отмечавшиеся у некоторых из Романовых. Имеются смутные указания на некие признаки эпилепсии у матери Петра I – Н. К. Нарышкиной. О «конвульсиях», периодически случавшихся у Елизаветы Петровны, упоминает в мемуарах Екатерина II.³³⁶ По мнению доктора медицинских наук Ю. А. Молина, можно говорить о наличии у Елизаветы Петровны эпилепсии с редкими, но продолжительными судорожными припадками.³³⁷

С некоторой долей вероятности возможна родовая эпилепсия и у Павла I, который унаследовал «припадки» прадеда Петра I с его раскоординированными движениями, закатывающимися глазами и тиком. Русский Гамлет, по свидетельству современников, при малейших стрессах приходил в состояние неконтролируемого «царского гнева», бледнел, черты лица искажались, ему начинало давить грудь, он выпрямлялся, закидывая голову назад. Таким же приступам был подвержен и великий князь Константин Павлович, который вообще отличался большими поведенческими странностями.

Отмечу, что наследственные заболевания были разного уровня – от «пустяков» до серьезных заболеваний. К «пустякам» следует отнести наследственную «тягость желудка» (Павел I, Александр I, Николай I, Александр II) и близорукость (Мария Федоровна, Александр I, Константин Николаевич). Высказываются также предположения, что проблемы с ногами³³⁸ у старшей дочери Николая I – великой княгини Марии Николаевны – имеют наследственный характер, унаследованный еще от Екатерины II, с 25 лет страдавшей тромбофлебитом.

Наследственной предрасположенностью объясняются частые в роду Романовых заболевания почек. По утверждению специалистов, стартовым моментом этой патологии стала четвертая беременность (1788 г.) императрицы Марии Федоровны, когда у нее в 18–20 недель возникла некая «лихорадка», которую можно идентифицировать как проявление тяжелого гестоза, развившегося на фоне почечного заболевания. В связи с этим вспоминаются патология почек у Николая I (одна почка), тяжелейшее поражение этого органа у Александра III.³³⁹ К серьезным проблемам наследственного характера можно отнести и упомянутую гемофилию цесаревича Алексея.

Действительно ли московские великие князья и цари проводили «конкурсы красоты», выбирая себе супругу

С большим или меньшим размахом процедура выбора царской супруги на своеобразных «конкурсах красоты» просуществовала почти 180 лет (с 1505 по 1684 г.). О том, насколько масштабным был отбор кандидаток в невесты, говорит тот факт, что на смотрины невест царя Василия III Ивановича (1479–1533) в 1505 г. со всей страны в Москву доставили несколько сотен кандидаток (в разных источниках приводятся цифры от 500 до 1500).

Феномен массовых смотрин потенциальных царских невест в начале XVI в. был делом совершенно не случайным, поскольку Василий III был сыном византийской принцессы и второй супруги великого князя Ивана III – Софии Палеолог, привезшей в Москву многие традиции Византийского императорского двора. В том числе и традицию масштабных выборов невест.

Г. Седов. Выбор невесты царем Алексеем Михайловичем. 1882 г.

Смотр невест трижды проводил Иван IV.³⁴⁰ Историк С. Соловьев приводит текст грамоты времен Ивана IV: «Когда к вам эта грамота придет, и у которых из вас будут дочери девки, то вы бы с ними сейчас же ехали в город к нашим наместникам на смотр, а дочерей девок у себя ни под каким видом не таили бы. Кто же из вас девку утаит и к наместникам не поведет, тому от меня быть в великой опале и казни». Об устойчивости этой практики³⁴¹ свидетельствуют последующие смотрины невест при московских царях в XVII в.³⁴²

Использовалась ли «медицинская составляющая» в придворных интригах при выборе царских невест

Практически подготовка к каждой царской свадьбе сопровождалась ожесточенной борьбой различных боярских кланов, отлично понимавших, что все родственники невесты, так или иначе, будут приближены к трону. Не одна царская невеста была оклеветана конкурентами или отравлена. Среди самых серьезных аргументов конкурентов были заявления о мнимых или действительных заболеваниях невесты.

Однако в тщательно просчитанные матримониальные планы подчас вмешивалась обычная любовь. Такое случалось даже у царей. Например, царь Михаил Федорович долго страдал по девице Марии Хлоповой, которую интригами устранили от смотрин, когда у нее внезапно началась спровоцированная конкурентами рвота. Тем не менее после осмотра невесты лекари (Валентин Бильс и Балсырь) пришли к заключению, что царскому «плоду и чадородию от того порухи» не будет. Но жесткая позиция матери царя, инокини Марфы, не дала свершиться этому браку, и на Земском соборе (оцените уровень!!!) бояре приговорили, что «Мария Хлопова к царской радости непрочна».³⁴³

H. B. Неврев. Невеста царя Михаила Федоровича Мария Ивановна Хлопова. 1884 г.

Занимались ли врачи накануне свадьбы «просветительской работой» с очень подчас юными женихами и невестами

Необходимость в такой «просветительской работе» время от времени возникала, поскольку ранние браки были довольно частыми не только в период Московского царства, но и в императорской России (см. табл 2).

Во времена Московского царства «просветительской работой» занимались многочисленные мамки и няньки, которые непосредственно перед первой брачной ночью проводили с новобрачными соответствующий «инструктаж». Если, конечно, в этом была необходимость. В раскрепощенном «галантном» XVIII в. даже юные женихи³⁴⁴ и невесты³⁴⁵ теоретически, а подчас и практически часто были осведомлены обо всех нюансах начала супружеской жизни. Возможно, кто-то из придворных «пробир-дам» той же Екатерины II по приказанию императрицы мог провести «практические занятия» с юным великим князем Александром Павловичем.³⁴⁶ «Теоретические занятия», вероятно, проводил с Александром Павловичем и его воспитатель – генерал Н. И. Салтыков. Только этим можно объяснить наивно-детальный «отчет» юного мужа, направленный своему воспитателю после первой брачной ночи, который я приведу ниже.

Таблица 2

М. Зичи. Венчание цесаревича Александра Александровича и великой княжны Марии Федоровны. 1866 г.

Накануне свадьбы с будущим Александром III беседу «весьма интимного характера» провел лейб-медик Н. Ф. Здекауер. Возможно, что жениха и невесту не оставили своими советами и родители молодых. Об этом же писал врач Александра II лейб-хирург Н. А. Вельяминов: «…до женитьбы он был чист, как девушка (так утверждали самые близкие к нему люди)».³⁴⁷

Что касается сверстников, то при Александре II жесткие морально-нравственные нормы николаевской эпохи ушли в прошлое. Великие князья стали начинать свою интимную жизнь с дамами полусвета. Например, когда двоюродному брату будущего Александра III, великому князю Николаю Константиновичу, исполнился 21 год (год совершеннолетия), то, как вспоминал современник, к нему в Мраморный дворец начали водить девиц «табунами».

Друг юности Николая II, великий князь Александр Михайлович, который начинал свою службу как моряк, вспоминал, что его «приобщили» товарищи, отведя в публичный дом в Гонконге: «Ни один юноша моего возраста не мог бы противостоять сосредоточенным атакам моих искусителей-товарищей. Накануне нашего прибытия в Гонконг я выразил согласие принять участие в их похождениях. <…> и вот наступило время, когда меня оставили наедине с самой хорошенькой из трех. Она предложила мне показать свою комнату – и то, что было неизбежно, произошло…».³⁴⁸

Что касается самого Николая II, женившегося в 26 лет, то все необходимые знания на момент женитьбы у него уже имелись, поскольку он прошел через добрачный роман (с 1892 по 1894 г.) с балериной Императорского Мариинского театра М. Ф. Кшесинской. Добавлю, что родители цесаревича смотрели на эту связь сквозь пальцы, поскольку в это время внебрачные связи с балеринами были не только неким «великокняжеским стандартом», но и прививкой против так называемой «гвардейской болезни».³⁴⁹

Как проходила первая брачная ночь

Собственно, все свершалось, как у всех. Ну, может быть, ситуация осложнялась тем, что часто молодожены были девственниками и подчас очень юными. Поэтому именно в силу возраста так отличаются записи о первой брачной ночи 16-летнего Александра I, 21-летнего Александра III и 26-летнего Николая II.

Так, совсем юный будущий Александр I наивно отчитывался перед своим воспитателем: «Ваше сиятельство, у нас дело изрядно шло. Я пробовал раза три впускать туды, а оно довольно глубоко входило, и ей больно немножко было, но еще не прорвало кожицу».³⁵⁰ В этой записи нет и следа настоящего чувства, а есть отчет о выполнении обязательного домашнего задания, да и то не очень успешном.

Совсем по-другому об этом пишет будущий Александр III, который уже пережил расставание со своей первой платонической любовью – фрейлиной М. Э. Мещерской и которого отец буквально вынудил жениться на официальной невесте умершего старшего брата.

Итак, на следующий день после своей свадьбы, 29 октября 1866 г., Александр III прочувствованно писал в дневнике: «Папа и Мама остались одни. Тогда мы с Минни пошли раздеваться. Папа был у меня в кабинете, а Мама осталась с Минни. Когда я был готов и надел свой серебряный халат,³⁵¹ то пошел в кабинет. Сидел с Папа и разговаривал в ожидании конца туалета моей душки Минни. Такого чувства уже никогда не будет, как в этот вечер. У меня была совершенная лихорадка, и я насилу стоял на ногах. В 3/4 1 Мама взошла в кабинет. Я встал, крепко обнялись с Папа, просил еще раз его благословения; потом обнялись с Мама, которая тоже со слезами на глазах благословила меня и сказала, что могу идти к Минни, что она готова, и все уже вышли. После этого, окончательно простившись с ними, пошел к Минни и запер за собою дверь. В ее комнатах уже все было потушено. Взошел в уборную, запер дверь и потом взялся за ручку двери в спальню. Сердце просто хотело выскочить. Потом запер за собою обе двери в уборную и пошел к Минни, которая уже лежала в постели. Нельзя себе представить чувство, которое овладело мною, когда я подошел к своей душке и обнялся с нею. Долго мы обнимали друг друга и целовали. Потом я помолился, запер дверь в кабинет на ключ, потушил свечку и пошел к постели. Снял халат и туфли и лег в постель. Первое чувство было непонятное, когда я очутился в постели и почувствовал все члены моей душки на моем теле, которая так и обвилась кругом меня. Здесь дальше я не буду распространяться… Много и долго разговаривали. Много было вопросов и ответов с обеих сторон. И так мы ночь провели больше в разговоре и почти совсем не спали…».

Цесаревич Александр Александрович и великая княгиня Мария Федоровна. 1866 г.

Цесаревич Николай Александрович и принцесса Гессенская Аликс. Апрель 1894 г.

Отмечу, что мать невесты – королева датская королева Луиза не приехала на свадьбу (!?) своей средней дочери, поскольку находилась в Англии в гостях у старшей – Александры (Аликс), супруги принца Уэльского. Тем не менее она сподобилась написать дочери письмо,³⁵² которое Дагмар передали в день свадьбы, перед самой брачной ночью. Судя по всему, мать переоценила незнание «вопроса» со стороны «Минни», поскольку писала, что невесте не следует противиться «даже самым невероятным вещам» и «отдаться на волю своего мужа во всем». Судя по записям цесаревича, это он боялся до дрожи в ногах («я насилу стоял на ногах»), а потому так медленно шел к невесте, тщательно закрывая все, какие только возможно двери. А волевая «душка Минни» моментально, ничего не боясь, «так и обвилась кругом» супруга. Так было положено начало самому прочному и любящему брачному союзу за всю 300-летнюю историю Романовых.

Свадебный серебряный халат Александра III. Серебряный глазет, шелк, кожа, пух лебяжий

Пеньюар великой княгини Марии Федоровны

В отличие от отца, Николай II оставил в дневнике на утро после первой брачной ночи насквозь прагматичную запись: «Завалились спать рано, т. к. у нее сильно разболелась голова!». Сама же Александра Федоровна наутро писала в дневнике супруга:³⁵³ «Я никогда не верила, что в мире может быть такое полное счастье – такое чувство общности между двумя смертными. Больше не будет разлук. Соединившись, наконец, мы связаны на всю жизнь, а когда эта жизнь закончится, мы встретимся снова в другом мире и навечно останемся вместе».

Впрочем, в правящей семье бывало по-разному. «Скелетов в шкафу» у Романовых было много. Младшую сестру Николая II, великую княжну Ольгу Александровну, в 1901 г. выдали замуж за принца П. А. Ольденбургского (1868–1924), имевшего вполне определенную репутацию.³⁵⁴ В первую брачную ночь 33-летний принц оставил 19-летнюю Ольгу, отправившись к своим приятелям в клуб. По словам великой княгини, супругами они так и не стали.

Великая княгиня Ольга Александровна и принц Павел Ольденбургский

Записка Николая II к императрице Марии Федоровне по поводу известия о помолвке Ольги Александровны

Случались ли сложные «медицинские обстоятельства» у молодоженов

В этом контексте можно вспомнить непростые отношения юных Петра III Федоровича и Екатерины II Алексеевны. Как следует из записок Екатерины II, она, выйдя замуж (1745 г.) в 16 лет, оставалась в девицах до 21 года (1753 г.), поскольку супружеских отношений между супругами не было. Считается, что причиной тому был фимоз³⁵⁵ Петра Федоровича.³⁵⁶ Якобы после того, как наследнику престола сделали соответствующую хирургическую операцию,³⁵⁷ супруги успешно родили в 1754 г. будущего Павла I.

Тема фимоза совершенно недвусмысленно всплывает и в записных книжках великого князя Николая Павловича. После того как 8 февраля 1824 г. великого князя Михаила Павловича и великую княжну Елену Павловну обвенчали на половине Александра I у походного иконостаса императора,³⁵⁸ Николай Павлович отправился раздевать брата для брачной ночи.

Г.-К. Гроот. Портрет великого князя Петра Федоровича и великой княгини Екатерины Алексеевны

Портрет великого князя Михаила Павловича. До 1826 г.

К. Брюллов. Портрет великой княгини Елены Павловны. 1829 г.

На следующий день, 9 февраля, когда Николай Павлович появился в Зимнем дворце, там царила тихая паника. Вдовствующая императрица Мария Федоровна сидела у несостоявшейся молодой жены, поскольку выяснилось, что Михаил Павлович «страдает от парафимозиса,³⁵⁹ сделал 4 раза, но наполовину».³⁶⁰ Надо сказать, что меры были предприняты немедленно, и в этот же день лейб-хирург сделал великому князю «три надреза», после чего молодой супруг некоторое время воздерживался от интимных отношений. Когда все зажило, супружеские отношения между супругами возобновились, что немедленно отметил в записной книжке Николай Павлович, лаконично записав, «Елена – дама».

Имеются ли какие-либо сведения об интимной жизни монархов, кроме досужих мемуарных сплетен

Семьи монархов, начиная с Павла I, были, как правило, многодетными, поскольку супруги понимали, что это не просто интимная забава, а важное государственное дело, укрепляющее фундамент династии, и относились к «делу» со всей ответственностью, вне зависимости от наличия или отсутствия взаимной симпатии. Также следует иметь в виду, что почти у всех монархов с некоторого времени появлялись внебрачные связи и, соответственно, внебрачные дети.³⁶¹

Подобная информация по понятным причинам крайне скудна, поскольку никто рядом с императорской спальней «со свечкой не стоял». Тем не менее сведения об интимной жизни монархов время от времени откладывались в дневниках, поденных записных книжках и личной переписке.

Так, графиня Шуазель-Гуфье приводит довольно откровенные слова, оброненные Александром I в светской беседе: «После этой интересной серьезной беседы государь вдруг перешел к колким шуткам по поводу нежных чувств французского короля к одной придворной даме. „Как! – воскликнул он, – в шестьдесят семь лет у его величества Людовика XVIII – любовницы!“ – „Ваше величество, – возразила я, – это любовь платоническая“. – „Я и этого не допускаю. Мне сорок пять лет, тогда как королю шестьдесят семь, а я все это бросил“. Действительно, за последние годы Александр вел примерный образ жизни, и г-жа Н³⁶² давно находилась в изгнании в Париже».³⁶³

Некий «материал» имеется в опубликованных записных книжках великого князя Николая Павловича (будущего Николая I), охватывающий период с 1822 по 1825 гг. В «телеграфном» тексте поденных записей будущий император, отличавшийся не только феноменальной памятью, но и немецкой пунктуальностью, тщательно фиксировал все свои дела, встречи и события. Среди них довольно часто встречаются некие шифрованные аббревиатуры на французском языке. При этом бо́льшая часть аббревиатур так или иначе связана с его супругой – великой княгиней Александрой Федоровной, которая рожала 11 раз. Например, с 1 по 18 января 1822 г. Николай Павлович 8 раз вписывает в записную книжку загадочные аббревиатуры.³⁶⁴ После его отъезда в очередную командировку шифровка исчезает и возобновляется только по возвращении великого князя к жене.³⁶⁵ Исходя из этого можно предположить, что по-немецки педантичный 26-летний великий князь тщательно фиксировал все свои «интимности» с супругой. Буквенные вариации аббревиатур довольно разнообразны («f.l.t.d.», «f.l.s.», «f.l.t.», «f.l.m.f.p.m.», «g.b.t.d.» и т. д.), но чаще всего в упомянутом контексте встречается аббревиатура «f.l.t.d.».

Записка Марии Федоровны к Павлу Петровичу

Записка великого князя Николая Павловича. 1818 г.

Так, 28 июня 1822 г. великий князь среди прочего записал в дневнике: «…вернулся, ужинал, раздел жену (f.l.t.d.), работал, лег». В это время супруга великого князя была беременна третьим ребенком, и через несколько часов после того, как 29 августа у супругов случилось очередное «f.l.t.d.»,³⁶⁶ – уже 30 августа 1822 г. – у нее начались роды, в ходе которых она, без особых проблем, родила девочку – великую княжну Ольгу Николаевну.

Е. М. Долгорукова и Александр II с их детьми Георгием и Ольгой

Письмо Е. М. Долгоруковой к Александру II. 1870 г.

Но в семейной жизни молодых супругов не обходилось без сложностей. С одной стороны, великий князь 28 сентября 1823 г. записал: «…в одиннадцать с половиной приехал в Гатчину, выпрыгнул из коляски, бежал, разделся, вошел к жене (f.l.s.) (f.l.t.d.)». С другой – 31 декабря 1823 г. появилась запись: «…у жены, слезы, успокоил, тяжелое решение воздерживаться от F., пока она не захочет!».

В ГАРФ хранятся почти 5 тысяч писем,³⁶⁷ написанных друг другу Александром II и Е. М. Долгоруковой (с 1880 г. в замужестве – светлейшей княгиней Юрьевской). Время от времени часть переписки всплывает на различных аукционах. В этой личной переписке множество интимных деталей, например, постоянно упоминается французское слово bingerle («бенжерль», в некоторых переводах – «бингерле»), которым император и его любовница обозначали интимную близость.

Эти письма буквально переполнены страстью. При этом следует иметь в виду, что в 1868 г. Александру II было 50 лет, а Е. М. Долгоруковой – 21 год: «Мы опять едва удержались, чтобы не броситься друг на друга. Скажи мне, что ты со мной сделала?.. вчера нам еще как-то труднее было расставаться и прерывать наше бингерле» (6 января 1868 г.). И такие упоминания имеются буквально в каждом письме. Например, только в одном письме от 28 января 1868 г. император поминает «бингерле» четырежды.³⁶⁸ Также об этом часто писала Е. М. Долгорукова: «…что же касается наших бингерле, они были волшебными» (13 ноября 1871 г.). К этому времени Екатерина Михайловна была беременна³⁶⁹ и не раз говорила о том, что желает рожать «по императорскому стандарту», то есть в присутствии Александра II: «Бог не оставит меня в моих родах, которые пугают меня ужасно… именно твое присутствие придаст мне смелости и поможет терпеливо вынести ожидающую меня боль…».³⁷⁰

Е. М. Долгорукова. 1866 г.

Предположительно рисунок Александра II Е. М. Долгоруковой

Надо сказать, что столь активная интимная жизнь монарха вызывала беспокойство лейб-медика С. П. Боткина. О проблемах Александра II упоминает и сама Е. М. Долгорукова: «Если ты думаешь, что мы слишком утомляемся и именно из-за этого ты почувствовал себя плохо, я первая согласна с этим и советую тебе дать нам отдых на несколько дней, ибо нам надо рассчитывать свои силы, а твой долг – сохранить себя для меня, которая является твоей жизнью… Сегодня вечером, признаюсь, я желала тебя, но ты не заметил или пожелал этого, ибо ты устал, а я должна ухаживать за тобой» (13 ноября 1871 г.).

В июне 1876 г. военный министр Д. А. Милютин писал в дневнике: «До приезда государя ходили самые зловещие слухи о расстроенном его здоровье и упадке нравственном; с прибытием же его несколько успокоились; однако же нашли его сильно исхудавшим. Доктор Боткин (осматривавший государя во вторник) говорил мне, что не нашел в нем никаких симптомов опасных и намекнул, что истощение его может отчасти происходить от излишеств в отношении к женщинам. Говорят, что, кроме постоянных сношений с кн. Долгорукой, бывают и случайные „любовные“ авантюры».³⁷¹

Через сорок дней после смерти императрицы Марии Александровны (май 1880 г.) Александр II женился морганатическим браком на Е. М. Долгоруковой. Несмотря на накапливающиеся болезни и стрессы, связанные с бесконечными покушениями, император по-прежнему вел активный образ жизни. С. П. Боткин, посвященный в самые интимные стороны жизни своего пациента, считал, что столь бурная интимная жизнь царя как молодожена и не прекращающиеся любовные интрижки не идут на пользу его здоровью. В дневнике издателя газеты «Новое время» А. С. Суворина записана достаточно пикантная подробность: «С. П. Боткин рассказывал мне, что Александр II, отправляясь на смотр 1 марта, с которого он вернулся мертвым, повалил Юрьевскую на стол и… Она Боткину это сама рассказывала».³⁷² Кроме этого, Е. М. Долгорукая упоминала, что у нее в комнатах была аптечка с лекарствами, которые она «сама назначала своему супругу».³⁷³

Довольно много информации подобного рода содержится в переписке Николая II и императрицы Александры Федоровны. Исследователи не раз отмечали, что переписка супругов явно не предназначались ни для истории, ни для чтения чужим глазом: в них слишком много личного и даже интимных подробностей.

Еще в апреле 1894 г. Аликс писала жениху: «Как я безумно тебя хочу». Впоследствии в письмах к мужу она регулярно упоминала о приходе «критических дней», которые в переписке назывались либо «инженером-механиком», либо «мадам Беккер». Например, в начале января 1916 г. императрица писала: «Инженер-механик явился неожиданно и лишил меня возможности принимать лекарства, это очень неприятно».³⁷⁴ 11 июня 1916 г. императрица благодарит супруга: «Спасибо, шалун мой, за вату!!!». 28 июня 1916 г. Александра Федоровна сообщала: «Будет восхитительно приехать к тебе туда. Беккер будет около 3-го, а потому лучше несколько дней спустя, чтобы быть с тобой 11-го… Прощай, мой дорогой, возлюбленный мой, которого я жажду!». На следующий день – 29 июня – Александра Федоровна вновь вернулась к этой теме: «Беккер прибыла ко мне сегодня, так мило, раньше времени, – тем лучше для нашей поездки»; 3 июля 1916 г.: «Приеду к тебе, оставив Беккер позади!»; 16 сентября 1916 г.: «Беккер приехала».

Когда летом 1915 г. Николай II принял на себя обязанности Верховного главнокомандующего и переехал в Ставку, количество интимностей в переписке увеличилось на порядок. Так, 1 октября 1915 г. императрица пишет: «Ах, как грустно без твоих ласк, которые для меня все!». После посещения Ставки в мае 1916 г. она писала: «Так дивны воспоминания о твоей любви и нежных ласках, я так буду тосковать по ним в Царском!».

Николай II был более сдержан в своих письмах, но иногда и у него прорывалось ответное чувство. 16 июня 1916 г. он писал из Ставки в Александровский дворец: «Как я тоскую по твоим сладким поцелуям!

Да, любимая моя, ты умеешь их давать! О, какое распутство!.. трепещет при воспоминании». Добавлю, что к этому времени семейный стаж Николая II и Александры Федоровны составлял 21 год, а им самим было, соответственно, 48 и 44 года.

Насколько «общественность» была осведомлена об интимных проблемах в императорской семье и как «общественность» на эти проблемы реагировала

Как известно, слухами земля полнится, а уж императорская семья всегда была не только объектом самого активного мифотворчества, но и самых безжалостных сплетен. Поэтому если возникали какие-либо заминки с рождением ребенка, то на цесаревну или императрицу немедленно обрушивался вал самых злобных сплетен.

Обложка архивного дела «Письма разных лиц с предложениями средств способствующих рождению наследника англ. немец. и франц. яз. 1899–1914 гг.»

Одно из писем с «рецептом» зачатия мальчика

Подпись под письмом «Гинекологический совет чтобы иметь мальчика из Франции». Луи

Так было с Марией Федоровной, супругой Александра III, которая сначала не могла забеременеть, а потом у нее случился выкидыш. Немедленно «общественность» поставила диагноз – бесплодна. А когда у Николая II чередой пошли девочки, «общественность» реагировала не менее бурно. Впрочем, отсутствие наследника мужского пола действительно было проблемой государственной, поэтому супругу Николая II «готовили к родам» буквально всем миром.

Дело в том, что начиная с 1899 г. в Министерство Императорского двора начали поступать письма из различных стран: Англии, Франции, Бельгии, США, Латинской Америки и Японии – с предложениями сообщить секрет, гарантирующий рождение наследника. Советы были небескорыстны. Суммы назывались разные, в некоторых письмах – в несколько десятков тысяч долларов. Большинство советов основывалось на известной в то время теории австрийского эмбриолога профессора Венского университета Шенка. Он опубликовал целый ряд расследований по развитию яйца и органов чувств у низших позвоночных и стал известен своими опытами по определению пола зародыша у млекопитающих и человека при помощи соответствующего кормления родителей.³⁷⁵

Писали также и жители Империи. Среди авторов – командир 2-й роты 8-го понтонного батальона Адам-Генрих Гласко из Тирасполя, отставной подполковник Ф. Ф. Лихачев из Могилевской губернии, помощник для ведения судебных дел из Владивостока И. В. Мясников, контролер-механик службы телеграфа Л. Зандман из Омска, таганрогский мещанин И. В. Ткаченко, жена генерал-лейтенанта Энгельгарта, мещанин Давид Сацевич из Ковенского уезда, земский фельдшер Н. Любский из Новгородской губернии и многие другие.

Для того чтобы представить содержание этих советов, обратимся к одному из них, написанному относительно сведущим в медицине человеком – фельдшером Н. Любским: «Можно предсказать, какого пола отделяется яйцо у женщины в данную менструацию, и, следовательно, можно иметь ребенка желаемого пола. Такую строгую последовательность в выделении яичек у женщин я осмеливаюсь назвать законом природы».³⁷⁶ Были советы и попроще: «Попросите Государя, Вашего Супруга, ложиться с левой стороны, или, иначе сказать, к левому боку Вашего Величества, и надеюсь, что не пройдет и года, как вся Россия возликует появлением желанного наследника».³⁷⁷

Вследствие обильного потока подобных писем (архивное дело насчитывает более 260 листов) сложился определенный порядок работы с ними. Заведующий канцелярией Министерства Императорского двора полковник А. А. Мосолов писал, что «по установленному в Министерстве Императорского Двора порядку письма и ходатайства, заключающие в себе подобного рода советы, оставляются без ответа и без дальнейшего движения».³⁷⁸ Однако, как следует из этого же дела, некоторые письма все же принимались во внимание. 28 апреля 1905 г. крестьянин Тульской губернии деревни Хотунки Д. А. Кирюшкин написал В. Б. Фредериксу: «…в 1902 г., 7 января я имел счастие быть во дворце у Вашего Высокопревосходительства по поводу рождения наследника престола. Я ходатайствовал перед Вашим Высокопревосходительством о допущении меня и доклада Его Императорскому Величеству Всемилостивейшему Государю Императору». В 1907 г. он вновь письмом напомнил о себе: «…я был во вверенном Вам дворце, для объяснения, почему рождаются мальчики и девочки».³⁷⁹

Правда ли что семья последнего императора обращалась за содействием в рождении мальчика к различным шарлатанам или святым

Николай II и его супруга были глубоко верующими людьми, причем в религиозности Александры Федоровны было ярко выражено мистическое начало вплоть до уклонения в оккультизм. Кроме этого, она глубоко переживала свою неспособность подарить мужу и стране наследника.³⁸⁰ Поэтому ей часто приходилось хвататься буквально за соломинку.

Низье Антельм Филипп (1849–1905)

Одной из таких соломинок стал французский экстрасенс Филипп. 26 марта 1901 г. Николай II записал в дневнике: «Вечером виделся с одним замечательным французом Mr. Philippe! Долго разговаривал с ним. Аликс его тоже видела».³⁸¹ Об истории его появления рядом с семьей Николая II подробно пишет в «Воспоминаниях» С. Ю. Витте:³⁸² «С этим Филиппом познакомилась за границею жена великого князя Петра Николаевича, черногорка № 1 или жена принца Лейхтенбергского, черногорка № 2… через черногорок.³⁸³ Филипп влез к их великим князьям Николаевичам и затем к их величествам».³⁸⁴ В другом эпизоде Витте уточняет этот эпизод, говоря о черногорках: «…она потребовала к себе заведовавшего там нашей тайной полицией Рачковского (глава российской заграничной агентуры, обычно упоминается „в Париже“, но он курировал всю Европу. – И. З.) и выразила ему желание, чтобы Филиппу разрешили практиковать и дали ему медицинский диплом. Конечно, Рачковский объяснил этой черномазой принцессе всю наивность ее вожделения, причем недостаточно почтительно выразился об этом шарлатане… вопреки всем законам при военном министре Куропаткине ему дали доктора медицины от Петербургской Военно-медицинской академии³⁸⁵ и чин действительного статского советника. Все это без всяких оглашений. Святой Филипп пошел к военному портному и заказал себе военно-медицинскую форму».³⁸⁶

Канонизация Серафима Саровского 1 августа 1903 г.

Информация об экстрасенсе поступала в Зимний дворец из различных источников. Заведующий парижской и женевской агентурой Л. И. Рачковский по просьбе Дворцового коменданта П. П. Гессе собирает на Филиппа досье, где представляет его шарлатаном. Великий князь Александр Михайлович в «Воспоминаниях» писал, что «французский посланник предостерегал русское правительство против этого вкрадчивого иностранца, но Царь и Царица придерживались другого мнения… Он утверждал, что обладает силой внушения, которая может оказывать влияние на пол развивающегося в утробе матери ребенка. Он не прописывал никаких лекарств, которые могли бы быть проверены придворными медиками. Секрет его искусства заключался в серии гипнотических сеансов. После двух месяцев лечения он объявил, что Императрица находится в ожидании ребенка».³⁸⁷ «Результатом» гипнотических пассов Филиппа стала беременность императрицы в 1902 г., речь о которой пойдет ниже.

Образ Серафима Саровского (слева) в Новом кабинете Николая II в Царскосельском Александровском дворце

Другой соломинкой для Николая II и его супруги стал почитаемый в народе Серафим Саровский. При этом следует иметь в виду, что традиции паломничества по святым местам, в том числе и для благополучного зачатия детей, имеют давние корни.³⁸⁸ Поэтому и Николай II с женой время от времени посещали монастыри. Самое известное его паломничество состоялось летом 1903 г., когда члены императорской фамилии посетили Дивеевскую обитель в Нижегородской губернии.

Поездка была связана не только с почитанием Серафима Саровского. После истории с неудачной беременностью (август 1902 г.) императрица не утратила веры в Филиппа. В конце 1902 г., перед отъездом во Францию, Филипп объявил императрице, что она родит сына, если обратится к покровительству Серафима Саровского. Несмотря на возражения обер-прокурора Синода К. П. Победоносцева, Серафим Саровский был срочно канонизирован. В конце июля 1903 г. царская семья посетила Саровскую пустынь, где Александра Федоровна омылась в святом источнике.

С. Ю. Витте писал в мемуарах: «Говорят, что были уверены, что Саровский святой даст России после четырех великих княжон наследника. Это сбылось и окончательно и безусловно укрепило веру их величеств в святость действительно чистого старца Серафима. В кабинете его величества появился большой портрет – образ святого Серафима».³⁸⁹

Как протекала беременность у супруг монархов

Как у всех, очень по-разному. Естественно, материалов, для того чтобы ответить на этот вопрос детально, – крохи. Но тем не менее, если обратиться к записным книжкам великого князя Николая Павловича, ответ может проясниться.

Согласно его записи от 4 сентября 1824 г., великая княгиня Александра Федоровна сообщила супругу, что «подозревает, что беременна, поддержи ее Бог, и дай нам счастье видеть ее счастливо разрешившейся». Однако супруга не разделяет воодушевление мужа, поскольку непрерывные беременности ее буквально измотали. Поэтому Николай Павлович записал, что жена плачет и жалуется. Видимо, у великой княгини был токсикоз, поэтому 21 декабря «во время службы жена чувствует себя плохо и уходит». От врача В. П. Крайтона супруг узнал, что «с ней произошло уже нечто новое». Видимо, это «новое» заставило врачей отказаться от стандартной процедуры пускания крови.

22 января 1825 г. к Александре Федоровне впервые пригласили акушерку. Токсикоз продолжался, поэтому великая княгиня периодически выходила «из-за стола прежде окончания обеда» (30 января 1825). 26 марта 1825 г. у Александры Федоровны начались «боли в низу живота». Эти боли муж называл «коликой», но 27 марта, наряду с коликами, началось кровотечение. Поэтому рядом с беременной неотлучно находятся лейб-медик Лейтен и семейный врач Крайтон. В середине апреля недомогания продолжаются, и Николай Павлович периодически вызывает лейб-медика Лейтона, отмечая, что «жена очень тяжела».

Где рожали императрицы и великие княгини

Все императрицы и великие княгини рожали дома, точнее, в той резиденции, где оказывались на момент родов.³⁹⁰ В Зимнем дворце российские императоры жили только зимой, в апреле они переезжали в Царское Село (или Павловск), чтобы в конце июня отправиться в Петергоф и осенью вновь вернуться в Царское Село или Гатчину. В конце осени круг переездов замыкался Зимним дворцом. Когда роды отчетливо обозначались, поблизости от императрицы селили лейб-акушера с повивальной бабкой, которые ожидали начало родов.

Таким образом, самодержцы Романовы рождались либо в Петербурге, либо в его окрестностях. Лишь будущий Александр II родился в Чудовом монастыре Московского Кремля, что было совершенно не случайно. Супруга великого князя Николая Павловича забеременела буквально сразу же после свадьбы.³⁹¹ Все были счастливы, Александр I писал: «Великое знаменательное предназначение! Если бы она порадовала нас сыном, то я желал бы, чтобы младенец родился в стенах Москвы, в городе царей, в древней столице нашей святой Руси!». Когда Александре Федоровне пришло время рожать, супруги отправились в Москву, где 17 апреля и появился на свет Александр II. Напомню, что Александр I (1777 г.) и Александр III (1845 г.) родились в Зимнем дворце, Николай I (1796 г.) и Николай II (1868 г.) – в Царскосельских Екатерининском и Александровском дворцах.

В марте 1825 г., за три месяца до родов супруги великого князя Николая Павловича, императрица Мария Федоровна начала обсуждать с сыном, где будет рожать его жена. Дело в том, что в апреле императорская семья традиционно переезжала в Павловск или Царское Село. Николай Павлович записал в дневнике: «на ее вопрос сообщил ей, что хочу, чтобы моя жена рожала здесь; неудовольствие» («здесь» – это в Аничковом дворце). Такое решение нарушало все традиции, поэтому Мария Федоровна, закованная в броню нерушимого дворцового этикета и «примеров прошлых лет», и выражала «неудовольствие». В результате Мария Федоровна пару недель «дулась» на сына и невестку.

Когда в 1845 г. беременная цесаревна Мария Александровна собиралась рожать, то повивальную бабку еще 18 февраля поместили «на время» поблизости от ее Синей спальни, «в антресолях Второй запасной половины Зимнего Дворца над камер-юнгферскою комнатой».³⁹² Акушерка прожила там до 26 февраля 1845 г., пока цесаревна не родила будущего императора Александра III.

Детей от морганатических браков (связей) старались рожать вне территории Империи. Так, дочь Николая I, великая княгиня Мария Николаевна, вышедшая замуж за графа Григория Александровича Строганова, рожать уезжала в Италию, в свою виллу Кварто. От второго мужа Мария Николаевна родила двоих детей – Георгия и Елену. Причем Елену – в своем Мариинском дворце, нарушив все писаные и неписаные правила.

Как готовились к родам супруги императоров

Течение беременности, естественно, курировалось в ходе периодических осмотров лейб-акушерами.³⁹³ Когда до родов оставались считаные недели, в резиденции селили врачей и повивальную бабку, которые в случае начала родов готовы были немедленно начать действовать.

Конечно, накануне родов могли возникнуть разные ситуации, которые отслеживались как домашними врачами, так и акушерами. Когда до родов великой княгини (будущей императрицы) Александры Федоровны оставалось несколько недель (2 августа 1822 г.), ей стало плохо и врачи Крайтон и Лейтен решили пустить беременной кровь из руки. Эта операция продолжала считаться универсальной, способной помочь даже беременным… Однако на следующий день врачи отказались от этой идеи и с 8 августа допустили к Александре Федоровне акушерку, «госпожу Гесс». 23 августа 1822 г., как пишет Николай I, «жена разбудила меня утром, в 3 часа, у нее колики, посылаю за Крайтоном, дает ей промывание и микстуру, посылаю за Лейтеном и г-жой Гесс, разбудили в 7 1/2, г-жа Гесс, сообщает, что это не страшно, затем Лейтен с тем же». Ребенок родился 30 августа 1822 г.

Следующие роды Александры Федоровны прошли в 1825 г. Конец апреля и весь май 1825 г. Александра Федоровна продолжала страдать «от колики».³⁹⁴ Поэтому в Аничков дворец 3 мая 1825 г. вновь пригласили акушерку Гесс, которая констатировала, что «это ничего». Судя по всему, Николай Павлович сильно нервничал, поскольку в этот день у него пошла носом кровь. После этого Гесс приглашали еще несколько раз.³⁹⁵ К этому времени в Аничковом дворце уже были подготовлены «комнаты для будущего младенца».

24 мая 1825 г. семья Николая Павловича в полном составе переехала в Царское Село, в Новый дворец.³⁹⁶ Семью сопровождали лейб-медик Лейтен, домашний врач Крайтон и акушерка Гесс. Буквально через несколько дней, 27 мая 1825 г., Александра Федоровна почувствовала было близость родов: «Встал в 7, жена чувствует боли, послал за госпожой Гесс, находит, что это может быть разрешение, посылаю за Лейтеном… иду написать матушке, приезжает, жена на террасе, матушка ей читает, Императрица приходит пешком, говорил, уходит… ужасная жара… жена идет в свою спальню отдохнуть, боли совершенно прошли… чай вместе в колоннаде… жена раздевается и ложится, матушка легла в моей комнате».

Это была ложная тревога, и Александра Федоровна чувствовала себя настолько хорошо, что супруги не только много гуляли пешком по Александровскому парку,³⁹⁷ но и возобновили интимную жизнь.³⁹⁸ Роды прошли 12 июня 1825 г.

В качестве еще одного примера приведу историю подготовки к первым родам супруги Николая II – императрицы Александры Федоровны – осенью 1895 г. Естественно, будущий отец волновался, отсюда фиксации в дневнике каждого недомогания императрицы: «Дорогая А[ликс] жаловалась на боль в животе, она пролежала из предосторожности целый день в постели. Обедал в спальне у постели [Аликс]. Потом читал немного. Отт³⁹⁹ и г-жа Гюнтц⁴⁰⁰ приехали осмотреть мою душку!» (26-го сентября); «Вечером читал; Аликс себя чувствовала хорошо, изредка появлялись боли. Отт и Гюнц довольны» (30-го сентября).

Беременная императриц а Александра Федоровна в траурном платье. 1895 г.

Бо́льшую часть времени императрица оставалась в своих комнатах, где все свободное время старался находиться и император: «Аликс, к счастью, чувствовала себя хорошо и провела весь день на кушетке в комнате „mauve“.⁴⁰¹ Завтракал у Аликс» (28-го сентября).

В сентябре 1895 г. в Екатерининском дворце поселилась старшая сестра императрицы – великая княгиня Елизавета Федоровна, приехавшая поддержать младшую сестру и много времени проводившая в комнатах Александры Федоровны: «Элла провела целый день с Аликс, они рисовали вдвоем» (2-го октября); «Сидели у Аликс; она и Элла пели и играли на пианино» (4-го октября).

5 октября 1895 г. Елизавета Федоровна перебралась в комнаты первого этажа левого флигеля Александровского дворца, поскольку со дня на день ожидали начала родов. В этот день император и акушерка на втором этаже правого флигеля в детской комнате развешивали вдвоем картинки. Назавтра всем показалось, что роды начались: «С вечера у Аликс опять появились боли, которые она чувствовала ночью, когда просыпалась. Так как утром они продолжались, я отказал охоту и остался дома. Около 10 час. Аликс встала и провела весь день на ногах, как ни в чем не бывало; так вот, а я думал, что эти боли начало конца».

7 октября Николай II с нотками разочарования констатировал: «Весь день моя душка жена чувствовала себя отлично – дело застряло, а мы так надеялись, что к воскресенью известное событие произошло бы. Завтракали с д. Павлом в первой комнате Аликс». 25 октября 1895 г. по распоряжению Александры Федоровны «сделано письменное предложение проживающей в Лондоне мисс Инмэн (Unman) занять должность англичанки к будущему ребенку Их Императорских Величеств с вознаграждением по 150 руб. в месяц при готовом помещении, столе и всем остальном содержании».

Для императора происходящее было удивительно, все сроки прошли, а ребенка нет. Тем более что тогда УЗИ не было и интрига сохранялась до последнего момента. При этом Николай II ожидал, конечно, мальчика: «Каждый день ждем желанного прибавления семейства, даже каждый час, а между тем сутки проходят за сутками и опять то же ожидание! Это уже тянется с начала октября» (27 октября). Наконец 3 ноября 1895 г. императрица родила девочку.

Использовалась ли в императорских резиденциях кресла для родов

Царицы, императрицы и великие княгини рожали в постели, а потому такие кресла не использовались.

Впрочем, в одном из документов упоминается, что в апреле 1762 г. Екатерина II родила в Летнем дворце Елизаветы Петровны сына от Г. Г. Орлова в «креслах». Современник сообщал: «Между тем Екатерина боялась, чтобы заговор не открылся и чтобы не заключили Ее навек в тюрьму; к тому же она терзалась припадками беременности и близостию разрешения. Как ни старалась она скрыть свое положение, но Петр, уверенный о времени, когда должно последовать разрешение, хотел уловить Ее. Вошел к ней и был обманут: Екатерина сидела уже в креслах, на которых за два часа пред тем родила сына⁴⁰²».⁴⁰³ Контекст приведенного отрывка предполагает, что это было самое обычное, а не акушерское кресло.

Акушерские кресла

Присутствовали ли при родах цариц (императриц, великих княгинь) мужья или какие-либо другие лица

В отличие от Европы, где в средние века⁴⁰⁴ существовала устойчивая традиция публичных родов на глазах всего аристократического бомонда, в Московском царстве, а позже в Российской империи, все проходило гораздо камернее.

В Московском царстве практики публичных родов не было вообще, и не только мужчин, но и всех посторонних держали от роженицы подальше.⁴⁰⁵ При Петре I традиции начали меняться, появились заимствования из Европы и в этой деликатной сфере. Когда в июле 1714 г. рожала невестка Петра I, кронпринцесса Шарлотта,⁴⁰⁶ в православии – Наталия Петровна, ее роды принимала ученая повитуха, специально выписанная из Германии. Сами же роды обставили по европейским стандартам, то есть они носили отчасти публичный характер. Для пресечения слухов о подмене ребенка в комнату к роженице пригласили трех придворных дам: князь-игуменью Д. Г. Ржевскую,⁴⁰⁷ генеральшу Брюс⁴⁰⁸ и жену канцлера Г. И. Головкина.⁴⁰⁹ Утром 12 июля принцесса родила дочь.

Неизвестный худ. Шарлотта Кристина София Брауншвейг-Вольфенбюттельская. 1711 г.

Что касается мужей, то они находились либо рядом с рожавшей супругой, либо за дверьми, поблизости. В этой ситуации не все зависело от взаимоотношений супругов. Например, на момент первых родов великой княгини Екатерины в комнате присутствовали как императрица Елизавета Петровна, так и супруг роженицы – будущий Петр III Федорович. Все всякого сомнения, к этому Петра Федоровича принудила грозная тетушка.

Когда рожала вторая супруга Павла I, великая княгиня Мария Федоровна, Екатерина II непременно присутствовала при родах. Секретарь императрицы записал, что 9 июля 1792 г. «в 2 часа по полуночи Великая Княгиня начала мучиться родами, в 11 июля по полуночи в исходе 2 часа родилась Великая Княжна Ольга Павловна. Во все время Ея Величество безотлучно там быть изволила, и, не спав две ночи, много беспокоилась».⁴¹⁰

Следует подчеркнуть, что это были седьмые роды великой княгини Марии Федоровны, и, судя по тому, что они продолжались двое суток, проблемы у роженицы имелись серьезные. Имя ребенку, как и в предыдущих случаях, давала бабушка, совершенно не советуясь с родителями.⁴¹¹ Пять внучек подряд совершенно не радовали Екатерину II, и, когда 12 июля ее секретарь А. В. Храповицкий, поздравлял Екатерину II с рождением очередной внучки, та ответила: «„Много девок, всех замуж не выдадут“. Я заметил, что императрица Мария-Терезия все союзы с разными державами замужеством дочерей своих утвердила! Ответ: „Я не так союзы делаю“».⁴¹²

Когда в 1822 г. великая княгиня Александра Федоровна рожала, ее держал за руку муж – будущий Николай I. В своих записках он упоминает, что во время родов он был «один с Гесс». Видимо, Николай Павлович так переживал, что после успешных родов у него разболелась голова и начало давить сердце («у меня болит голова и в сердце боли… чувствую себя плохо»), врачи дали великому князю рвотное, и его стошнило «четырежды очень сильно». Тем не менее, судя по всему, он присутствовал и при всех последующих родах супруги.

При первых родах (6 мая 1868 г.) супруги Александра III – цесаревны Марии Федоровны – присутствовал не только ее муж, но и свекор. Замечу, что у молодых супругов не было выбора, поскольку они были обязаны немедленно сообщить императору о начале родов цесаревны.

Судя по письму молодого отца, великого князя Александра Александровича, его жену совершенно не радовало присутствие свекра во время родов: «Дорогие родители, порадуйтесь вместе с нами нашему великому счастью, ниспосланному добрым Господом, подарившим нам дорогого маленького сыночка, составляющего всю нашу радость… Минни ужасно боялась из-за присутствия при родах моего отца, но потом она была рада этому, поскольку он весьма помог ей».⁴¹³ Впрочем, Мария Федоровна записала в дневнике, что присутствие при родах свекра «жутко смущало» ее.

При последующих родах Мария Федоровна старалась сделать так, чтобы сообщить Александру II о начавшихся родах как можно позже, надеясь, что свекор не успеет приехать к этому захватывающему действу. Свидетельством этому письмо Марии Федоровны, написанное матери накануне родов Михаила (22 ноября 1878 г.). Тогда Александр II вернулся в Петербург и собирался навестить своего сына в Аничковом дворце, а у Марии Федоровны уже начались схватки. Кроме того, следует учитывать, что к 1878 г. отношения между Аничковым и Зимним дворцами были уже категорически испорчены, поскольку Александр II почти открыто жил на две семьи.

Мария Федоровна писала: «Единственная – и большая – неприятность состоит в том, что император прибыл к нам на обед. И это, по-моему, будет более чем ужасно. Ибо если ему скажут, что я нездорова, а я не выношу все эти увещевания… Наступает время обеда, он придет, и ведь мы ему ничего не сказали, а боли продолжаются и учащаются. Только бы я смогла продержаться, пока он будет здесь – я, в сущности, просто в отчаянии из-за того, что он придет».

После состоявшегося семейного обеда Мария Федоровна продолжила прерванное письмо: «Обед завершился. Слава Богу, все разъехались, но меня за столом не было – сослалась на мигрень. Все, больше не могу! Прощай, мама, только бы ты была сейчас здесь!». Буквально через час с четвертью после того как Мария Федоровна написала эти строки, она родила третьего сына – великого князя Михаила Александровича.

Что касается Николая II, то он продолжил семейную традицию. Когда его супруга рожала в ноябре 1895 г. первую дочку, царь записал в дневнике, что в спальне «находились неотступно при Аликс», кроме акушера и повивальной бабки, он, императрица Мария Федоровна и сестра Александры Федоровны – великая княгиня Елизавета Федоровна.

Имелись ли какие-либо придворные традиции, связанные с рождением детей

Венценосные Романовы впитали как народные, так и аристократические традиции, столетиями бытовавшие в России. Во-первых, после первой брачной ночи молодой супруге было принято дарить ювелирные украшения. В августе 1745 г., после первой брачной ночи будущей Екатерины II и Петра III, императрица Елизавета Петровна передала молодому мужу «превосходнейший и полнейший, какой только можно видеть, прибор из сапфиров и бриллиантов. От себя Государыня послала ей (Екатерине. – И. З.) подобный же прибор из изумрудов и, кроме того, все, что нужно для утренней одежды, огромное и великолепное приданое из белья, кружев и платьев, какие когда-либо были виданы».⁴¹⁴

Во-вторых, у Романовых имелась традиция завертывать родившегося младенца в рубашку отца. В 1822 г., сразу же после рождения дочери, Николай Павлович, завернув в свою рубашку крошечную Ольгу Николаевну, понес ее на первый этаж Аничкового дворца, чтобы показать своим старшим детям – будущему Александру II (4 года) и княжне Марии Николаевне (3 года). В записках он упоминает, что после этого «поменял сорочку».

Великий князь Александр Михайлович вспоминал: «Каждый раз, при рождении ребенка, я считал своим долгом следовать старинному русскому обычаю. Он заключался в том, что при первом крике ребенка, отец должен зажечь две свечи, которые он и его жена держали во время обряда венчания, а потом он должен завернуть новорожденного в ту рубашку, которую он надевал предыдущей ночью. Это, быть может, глупое суеверие, но мне казалось, что это придавало больше уверенности Ксении».

В-третьих, после благополучных родов благодарный супруг одаривал жену безумно дорогими ювелирными украшениями. Так, после рождения 30 августа 1822 г. дочери Николай Павлович 28 сентября подарил супруге бирюзовую диадему с грушевидными жемчужинами. Его «птичка» очень любила и ценила роскошные ювелирные изделия. Впрочем, наряду с банальной «ювелиркой», благодарный супруг 10 октября посадил в саду Аничкова дворца «дуб для Ольги».⁴¹⁵ В 1831 г., после рождения подряд трех дочерей, Александра Федоровна родила мужу третьего сына – великого князя Николая Николаевича (Старшего). За это супруга получила в подарок бриллиантовое с опалами ожерелье стоимостью в 169 601 руб. Эта цифра оставалась рекордной вплоть до 1894 г.⁴¹⁶

В-четвертых, младенческое «приданое» готовили до родов, но старались этого не афишировать и держать подготовленные и опечатанные сундуки с бельем подальше от резиденции, в которой предполагалось рождение царственного ребенка.⁴¹⁷

Говоря о народных традициях, связанных с родами первых лиц, можно упомянуть и о предсказаниях судьбы родившихся царственных младенцев. Самым известным из них является пророчество московского юродивого Федора. После рождения в Чудовом монастыре Московского Кремля будущего Александра II в 1818 г. юродивый предрек: «Новорожденный будет могуч и силен, но умрет в красных сапогах». Как известно, 1 марта 1881 г. Александра II привезли в Зимний дворец после покушения с раздробленными залитыми кровью ногами.

Как проходили роды

О ходе нормальных родов императриц материалов очень мало. Как правило, некая фрагментарная информация появлялась только в случае какой-либо патологии.

Свои первые роды подробно описала в мемуарах Екатерина II. Напомню, что она 16-летней девчонкой в 1745 г. вышла замуж за наследника – великого князя Петра Федоровича.⁴¹⁸ Как всякая молодая женщина, Екатерина Алексеевна боялась осложнений во время родов. Вряд ли ее спокойствию способствовали вещи графини Шуваловой, пережившей патологические роды: «Между моими пожитками находились пожитки графини Шуваловой; Владиславова из любопытства показала мне юбки этой дамы, которые все были подбиты сзади кожей, потому что она не могла держать мочи, эта беда случилась с ней после ее первых родов и запах от нее пропитал все юбки; я поскорее отослала их по принадлежности».

М. И. Махаев. Летний дворец императрицы Елизаветы Петровны. 1756 г.

В августе 1754 г., когда Елизавета Петровна с молодой семьей вернулась в свой Летний дворец на Фонтанке, там уже приготовили две комнаты для родов, расположенные рядом с комнатами императрицы. Схватки, как водится, начались ночью, немедленно послали за акушеркой, в комнаты роженицы пришли Елизавета Петровна и великий князь Петр Федорович. Екатерина пишет: «Я очень страдала; наконец, около полудня следующего дня, 20 сентября, я разрешилась сыном. Как только его спеленали, императрица ввела своего духовника, который дал ребенку имя Павел, после чего тотчас же императрица велела акушерке взять ребенка и следовать за ней».

Именно тогда Екатерина Алексеевна отчетливо ощутила себя некой суррогатной матерью, у которой сразу после родов забрали ребенка: «Как только удалилась императрица, великий князь тоже пошел к себе, а также и Шуваловы, муж и жена, и я никого не видела ровно до трех часов. Я много потела; я просила Владиславову сменить мне белье, уложить меня в кровать; она мне сказала, что не смеет. Она посылала несколько раз за акушеркой, но та не приходила; я просила пить, но получила тот же ответ.

Наконец, после трех часов пришла графиня Шувалова, вся разодетая. Увидев, что я все еще лежу на том же месте, где она меня оставила, она вскрикнула и сказала, что так можно уморить меня. Это было очень утешительно для меня, уже заливавшейся слезами с той минуты, как я разрешилась, и особенно оттого, что я всеми покинута и лежу плохо и неудобно, после тяжелых и мучительных усилий, между плохо затворявшимися дверьми и окнами, причем никто не смел перенести меня на мою постель, которая была в двух шагах, а я сама не в силах была на нее перетащиться.

Шувалова тотчас же ушла, и, вероятно, она послала за акушеркой, потому что последняя явилась полчаса спустя и сказала нам, что императрица была так занята ребенком, что не отпускала ее ни на минуту. Обо мне и не думали. Это забвение или пренебрежение по меньшей мере не были лестны для меня; я в это время умирала от усталости и жажды; наконец, меня положили в мою постель, и я ни души больше не видала во весь день, и даже не посылали осведомиться обо мне».

Первые роды не прошли бесследно: «Со следующего дня я начала чувствовать невыносимую ревматическую боль, начиная с бедра, вдоль ляжки и по всей левой ноге;⁴¹⁹ эта боль мешала мне спать, и притом я схватила сильную лихорадку. Несмотря на это, на следующий день мне оказывали почти столько же внимания; я никого не видела, и никто не справлялся о моем здоровье; великий князь, однако, зашел в мою комнату на минуту и удалился, сказав, что не имеет времени оставаться».

На шестой день после родов в дворцовой церкви окрестили будущего Павла I (имя дала Елизавета Петровна), при этом Екатерина Алексеевна добавляет, что младенец «уже чуть не умер от молочницы». Своего сына молодая мать увидела буквально на несколько минут только через 40 дней после родов: «Сына моего принесли в мою комнату: это было в первый раз, что я его увидела после его рождения. Я нашла его очень красивым, и его вид развеселил меня немного; но в ту самую минуту, как молитвы были закончены, императрица велела его унести и ушла».

Впрочем, спустя годы Екатерина II поступила так же, как с ней обошлась Елизавета Петровна. Она так же сама давала имена своим внукам и фактически забрала у сына и невестки их первенцев – великих князей Александра и Константина.

В дневниках Николая I и императрицы Александры Федоровны осталось много акушерских фиксаций. Свои первые роды императрица описывала следующим образом: «На Святой неделе, когда колокола своим перезвоном славословили праздник Воскресения… в чудный весенний день я почувствовала первые приступы родов в 2 часа ночи. Призвала акушерку, затем вдовствующую Государыню; настоящие боли начались лишь в 9 часов, а в 11 часов я услышала крик моего первого ребенка!⁴²⁰ Никс целовал меня и плакал, и мы поблагодарили Бога вместе, не зная даже еще, послал ли он нам сына или дочь, но тут подошла к нам Maman и сказала: „Это сын“».

Родив будущего Александра II в апреле 1818 г., Александра Федоровна в октябре 1818 г. вновь забеременела.⁴²¹ Беременность проходила тяжело – ноги опухали, Александра Федоровна много лежала: «После долгого ожидания 5 августа я почувствовала наконец некоторые боли, но решила об этом не говорить и каталась даже два раза в линейке; вечером, когда я ужинала вдвоем с m-me Вильдермет, вдовствующая Императрица прислала мне камер-пажа сказать, что она разложила большой пасьянс и по тому, как он сошелся, я должна разрешиться в ту же ночь. Я приказала ответить, что чувствую себя превосходно. Действительно, я легла и немного задремала; но вскоре наступили серьезные боли. Императрица, предупрежденная об этом, явилась чрезвычайно скоро, и 6 августа 1819 года в третьем часу ночи я родила благополучно дочь». Это была великая княжна Мария Николаевна.

30 августа 1822 г. в семье будущего Николая I родилась девочка, названная Ольгой. Сам Николай Павлович описывал роды супруги следующим образом: «Жена разбудила в 2 часа, у нее боли, посылаю за Крайтоном, г-жой Гесс, Лейтеном, встаю, оделся, Крайтон, боли становятся сильнее, пишу к Матушке, приезжает Гесс, жена, встав, приводит себя в порядок, прибирают спальню, Матушка и Лейтен, жена возвращается и ложится в большую постель, боли усиливаются, Матушка выходит, я один с Гесс, в 4 ч. 1/4 разрешилась, без сильных болей и криков, маленькой Ольгой… маленькая кричит, как лягушка, молитва в спальне, жена целует малютку, все выходят».⁴²²

12 июня 1825 г. в Александровском дворце в семье Николая и Александры родилась третья девочка. Императрица Елизавета Алексеевна отметила, что все роды были легкими: «Вчера около полуночи Александрина разрешилась девочкой, о чем я узнала только на утро… Роды опять прошли быстро и с удивительной легкостью: схватки начались только в одиннадцать часов после обильного ужина, а в половине двенадцатого дитя уже появилось на свет».⁴²³ Сам Николай Павлович буквально в день родов жены проинспектировал отремонтированные детские комнаты в Аничковом дворце, а когда вернулся в Царское Село, у супруги начались боли: «…жена говорит мне, что у нее боли, у детей, иду туда, с ней в большом кабинете, говорил, Матушка, иду встречать, с Пашей, ужинали втроем, Михаил, иду встречать, у себя, Флам, работал, жена присылает за мной, отходят воды, уду уведомить Матушку, у себя, у жены, страдает, послал уведомить Матушку и Лейтена, приходят, в 11.30 жена одним большим мучением производит на свет милую малютку Александрину, полчаса спустя».⁴²⁴

Как и в прошлые роды, Николай Павлович не отходил от супруги, держал ее за руку, а после родов дежурил у кровати жены («много раз вставал ночью»). Послеродовый период у Александры Федоровны был не самым простым – мучали постоянные мигрени и «нервические боли»: «очень нервна, ей прикладывали горчичники в виде пластырей к икрам ног, потом нарывные пластыри» (20 июня 1825 г.).

18 августа 1842 г. цесаревна Мария Александровна в Зубовском флигеле Царскосельского Екатерининского дворца родила свою первую девочку Александру Александровну. В начале родов с невесткой побыл некоторое время император Николай Павлович, затем он ушел в спальню Екатерины II, «где на столе был приготовлен образ и теплящаяся лампадка», там Николай Павлович на коленях усердно молился о благополучном разрешении невестки.

Л. Премации. Зубовский флигель Большого Екатерининского дворца. 1855 г.

А. М. Горностаев. Александровский дворец в Царском Селе

Говоря о последующих многочисленных родах в императорской семье, повторю, что, периодически в родильной комнате (спальне) присутствовал не только муж, но и свекор со свекровью. Например, когда 6 мая 1868 г. в Царскосельском Александровском дворце в 4 часа утра начались схватки у цесаревны Марии Федоровны, немедленно вызвали акушерку Михайлову, дали знать императору Александру II, который примчался из своего Зубовского флигеля. Несколько позже в Александровский дворец приехала и императрица Мария Александровна.⁴²⁵

Спальня императрицы Марии Федоровны в Александровском дворце

Спальня императрицы Александры Федоровны в Александровском дворце

В 12 ч. 50 мин. Мария Федоровна перешла в специально подготовленную для родов спальню и легла на кушетку. Подчеркну еще раз, что при родах Марии Федоровны присутствовали свекор – император Александр II, свекровь – императрица Мария Александровна и муж – наследник-цесаревич Александр Александрович.⁴²⁶ Мужчины с двух сторон держали Марию Федоровну за руки, когда она родила (в 14 ч. 30 м.) своего первого мальчика – будущего императора Николая II.

Счастливый молодой отец записал в дневнике (6 мая 1868 г.): «Наконец пришла последняя минута и все страдания прекратились разом. Бог послал нам сына, которого мы назвали Николаем. Что за радость была, это нельзя себе представить, я бросился обнимать мою душку жену, которая разом повеселела и была счастлива ужасно. Я плакал как дитя, и так было легко на душе и приятно. Обнялись с Папа и Мама от души».⁴²⁷

Имя мальчику родители придумали заранее, назвав его в память об умершем в 1865 г. цесаревиче Николае Александровиче, который должен был стать Николаем II. Трудно сказать, насколько удачной была такая идея, да и родился Николай II в день Иова Многострадального…

Спустя 27 лет, 3 ноября 1895 г. (пятница), уже император Николай II записал в дневнике: «Вечно памятный для меня день, в течение которого я много-много выстрадал! Еще в час ночи у милой Аликс начались боли, которые не давали ей спать. Весь день она пролежала в кровати в сильных мучениях – бедная! Я не мог равнодушно смотреть на нее. Около 2 ч. дорогая Мама приехала из Гатчины; втроем, с ней и Эллой,⁴²⁸ находились неотступно при Аликс. В 9 час. ровно услышали детский писк, и все мы вздохнули свободно! Богом нам посланную дочку при молитве мы назвали Ольгой! Когда все волнения прошли и ужасы кончились, началось просто блаженное состояние при сознании о случившемся! Слава Богу, Аликс перенесла рождение хорошо и чувствовала себя вечером бодрою. Поел поздно вечером с Мама и когда лег спать, то заснул моментально!».

Как следует из дневниковой записи, роды продолжались почти сутки – с часа ночи и до позднего вечера. Рожала Александра Федоровна в своей спальне в Александровском дворце Царского Села, где врачи «развернули» родильное отделение. Бюллетень о рождении великой княжны подписали лейб-акушер А. Крассовский, проф. Д. Отт и лейб-хирург Г. Гирш.

Подчеркну, что первые роды 23-летней императрицы, которые продолжались 20 часов, простыми не были (по впечатлению Николая II – «ужасы»). Ребенок был очень крупным, и Д. О. Отту пришлось накладывать на головку младенца щипцы,⁴²⁹ а у самой императрицы были разрывы,⁴³⁰ ушитые Д. О. Оттом. Через неделю император упомянул в дневнике: «У дорогой Аликс сняли швы и все шло хорошо» (9 ноября).

Все последующие роды⁴³¹ императрицы Александры Федоровны проходили без особенных проблем. Вторые роды начались у императрицы 28 мая после обеда и продолжались до 10.40 утра 29 мая 1897 г. (Петергоф, Фермерский дворец).⁴³² Третьи роды в 1899 г. заняли еще меньше времени (14 июня 1899 г., Петергоф. Нижняя дача).⁴³³ Четвертые в 1901 г. продолжались три часа (5 июня 1901 г., Петергоф. Нижняя дача).⁴³⁴ Пятые в 1904 г. заняли чуть более получаса (31 июля 1904 г., Петергоф, Нижняя дача). Императрица тогда обедала и едва успела подняться в спальню, где и родила долгожданного сына.⁴³⁵

Использовались ли обезболивающие средства во время родов

19 апреля 1847 г. Н. И. Пирогов в стенах акушерской кафедры Санкт-Петербургской Медико-хирургической академии впервые⁴³⁶ в России применил эфирный наркоз для обезболивания родов, в конце 1847 г. использовал хлороформ при наложении акушерских щипцов.

Что касается великих княгинь и императриц, то со второй половины XIX в. лейб-акушеры (как правило, профессора-акушеры МХА, с 1881 г. – ВМА) периодически прибегали к обезболиванию. Великий князь Александр Михайлович, у которого один за другим рождались сыновья, вспоминал, что во время родов супруги, великой княгини Ксении Александровны, он «неизменно оставался при Ксении, пока все не было благополучно окончено. Чтобы облегчить ей родовые муки, придворный доктор давал ей обычно небольшую дозу хлороформа.⁴³⁷ Это заставляло ее смеяться и говорить разные забавные вещи, так что наши дети рождались в атмосфере радости». Такой же наркоз был применен Д. О. Оттом 3 ноября 1895 г., во время первых родов императрицы Александры Федоровны.

Умирали ли супруги монархов от послеродовых осложнений

За 300-летнюю историю династии Романовых такое случалось не единожды, но, как правило, «высочайшие роды» носили стандартный характер. Если говорить о послеродовых осложнениях, закончившихся смертью матери, то в XVII в. от них скончалась 3 марта 1669 г. супруга царя Алексея Михайловича – 45-летняя царица Мария Ильинична Милославская. Если использовать современную медицинскую терминологию, то смерть последовала от послеродового атонического кровотечения, обусловленного плохим сокращением матки, с присоединением инфекции, вызвавшей гнойный метроэндометрит (воспаление матки), и, наиболее вероятно, сепсис («заражение крови»).⁴³⁸

В XVIII в. так же закончилась вторая беременность кронпринцессы Шарлотты,⁴³⁹ супруги царевича Алексея. Накануне родов она, споткнувшись на лестнице, упала, сильно ударившись левой стороной тела, поэтому последнюю неделю перед родами кронпринцесса провела в постели. 12 октября 1715 г. кронпринцесса, промучившись с 1 часа ночи, «пополуночи в 6-м часу в 22-й минуте» родила сына – будущего Петра II. Первые три дня она чувствовала себя хорошо и даже кормила сына. Но потом начались боли в животе, резко поднялась температура, сопровождавшаяся бредом. Собравшийся 20 октября 1715 г. консилиум признал ее положение безнадежным. 22 октября в возрасте 21 года кронпринцесса Шарлотта умерла. 23 октября состоялось вскрытие тела умершей. Подчеркну, что Петр I сам «смотрел анатомии принцессы», то есть участвовал во вскрытии ее тела.⁴⁴⁰ В документе, отправленном родителям кронпринцессы Шарлотты, сообщалось, что она умерла от «поимевшейся кратковременной болезни». Предположительно причиной смерти стал послеродовый перитонит.⁴⁴¹

Надгробие Анны Леопольдовны в Благовещенском соборе Александро-Невской лавры

Дочь Петра I – 20-летняя великая княгиня Анна Петровна, родив в феврале 1728 г. сына – будущего императора Петра III Федоровича, умерла в марте 1728 г. от родильной горячки.⁴⁴² Такая же родильная горячка стала причиной смерти великой княгини Анны Леопольдовны в Холмогорах Архангельской губернии.⁴⁴³

Случались ли патологические роды

Самым известным эпизодом, приведшим к смерти роженицы, были патологические роды супруги цесаревича Павла Петровича – великой княгини Наталии Алексеевны⁴⁴⁴ в 1776 г.

Забеременела великая княгиня только через два года после начала супружеской жизни. Императрицу такая ситуация очень беспокоила,⁴⁴⁵ чего нельзя сказать о ее невестке – великой княгине Наталии Алексеевне, которая 1 февраля 1774 г. писала матери: «О моем состоянии нельзя сказать ни „да“, ни „нет“. Здесь думают, что „да“, потому что хотят этого. Я же боюсь, что „нет“, но веду себя как будто „да“». Наконец в августе 1775 г. Екатерина удостоверилась в беременности невестки.⁴⁴⁶ Вскоре в окрестностях Царского Села начались поиски кормилиц. С марта 1776 г. Наталия Алексеевна перестала покидать свои покои в Зимнем дворце. 10 апреля 1776 г. в 4 часа утра у 22-летней Натальи Алексеевны начались родовые схватки. Рядом с роженицей постоянно находились придворный врач И. Ф. Бек, повивальная бабка Екатерина Зорич, Екатерина II и великий князь Павел Петрович. К вечеру 10 апреля схватки так усилились, что все ожидали рождения ребенка, но этого не случилось. У Натальи Алексеевны потуги чередовались со сном, затем измученная роженица «заснула так крепко, что храпела». К этому времени вокруг роженицы собрались приглашенные врачи – К. Ф. Крузе и Тоди. Кто-то из врачей предположил, что положение угрожающее, но его мнение не приняли во внимание. Таким образом, уже вечером 10 апреля среди врачей не было единого мнения о перспективах развития родов.

А. Рослин. Портрет (беременной?) великой княгини Наталии Алексеевны. 1776 г.

Надгробная плита на могиле великой княгини Наталии Алексеевны в Благовещенском соборе Александро-Невской лавры

11 апреля действиями повивальной бабки руководили привлеченные придворные врачи К. Ф. Крузе и Тоди. Последний предложил использовать акушерские щипцы, но Крузе и Бек не согласились с этим.

12 апреля повивальная бабка заявила о своем бессилии что-либо сделать для роженицы. В этой ситуации врачи Тоди и Роджерсон настаивали на необходимости хирургического вмешательства, то есть кесарева сечения, для спасения жизни великой княгини, так как врачи считали, что ребенок уже погиб. Однако кесарево сечение проведено не было. Такое решение могла принять только Екатерина II, фактически это был приговор Наталье Алексеевне, в теле которой находился мертвый ребенок. Тем не менее в этот день Екатерина II, встречаясь с дипломатами, уверяла их, что все идет как должно и поводов для беспокойства нет. Трудно поверить, что кто-то из медиков, а их было несколько, скрыл от Екатерины II объективную информацию о состоянии роженицы, тем более что она все время находилась рядом с роженицей.⁴⁴⁷

13 апреля утром Екатерина II, точно зная, что ребенок умер, предполагала, что вслед за ребенком умрет и Наталья Алексеевна.⁴⁴⁸ Дело в том, что хирург Тоди в 4 часа утра (по другим сведениям, в 8 часов утра) провел плодоразрушающую операцию. Эта операция прошла в присутствии Екатерины II и наследника Павла Петровича.⁴⁴⁹ Однако с операцией безнадежно затянули, к этому времени у великой княгини началась гангрена от разложения умершего младенца.⁴⁵⁰

За жизнь Натальи Алексеевны врачи боролись еще два дня. 14 апреля для консультаций был приглашен французский врач Моро. Утром 14 апреля прибыл врач прусского принца Генриха, но все уже было предопрелено. Вечером этого дня епископ Платон приобщил умиравшую великую княгиню Святых Тайн, а затем соборовал.

15 апреля «в высочайшем Ея Императорского Величества присутствии» великая княгиня Наталия Алексеевна скончалась.⁴⁵¹ Это случилось на восьмой день после начала родовой деятельности. Показательно, что великая княгиня скончалась в 16 часов 42 минуты, а уже в 17 часов 20 минут Екатерина II с сыном выехала из Зимнего дворца в Царское Село. Там, несмотря на объявленный трехмесячный траур, Екатерина II отметила свой 47-й день рождения, сопровождавшийся парадной трапезой с пальбой из пушек, на которой придворные были «в цветном платье».

После проведенного вскрытия усопшей медики составили официальное заключение, подписанное 13 врачами, в котором констатировалось, что смерть была связана с врожденной патологией организма (искривление позвоночника).

Екатерина II сама писала о произошедшем следующим образом: «Богу так угодно было. Что делать! Но то сказать могу, что ничего не было проронено, что только человеческий ум и искусство придумать могли к спасению ее. Но тут было стечение различных несчастных обстоятельств, кои казус сей сделали почти единственным в свете. Великий князь в Фомино воскресенье поутру в четвертом часу пришел ко мне и объявил, что великая княгиня мучится с полуночи; но как муки были не сильные, то мешкали меня будить. Я встала и пошла к ней, и нашла ее в порядочном состоянии, и пробыла у нее до десяти часов утра, и видя, что она еще имеет не прямые муки, пошла одеваться, и паки к ней возвратилась в 12 часов. К вечеру мука была так сильна, что всякую минуту ожидали ее разрешения. И тут при ней, окромя лучшей в городе бабки, графини Катерины Михайловны Румянцевой, ее камер-фрау, великого князя и меня, никого не было; лекарь же и доктор ее были в передней. Ночь вся прошла, и боли были переменные со сном: иногда вставала, иногда ложилась, как ей было угодно. Другой день паки проводили мы таким же образом, но уже были призваны Круз и Тоде, совету коих следовала бабка, но без успеха оставалась наша благая надежда. Во вторник доктора требовали Роджерсона и Линдемана, ибо бабка отказалась от возможности. В среду Тоде был допущен, но ничего не мог предуспеть. Дитя уже был мертв, но кости оставались в одинаковом положении. В четверг великая княгиня была исповедана, приобщена и маслом соборована, а в пятницу предала Богу душу.

Я и великий князь все пять суток и день и ночь были безвыходно у нее. По кончине при открытии тела оказалось, что великая княгиня с детства была повреждена, что спинная кость не токмо была как S, но та часть, которая должна быть выгнута, была вогнута и лежала на затылке дитяти; что кости имели четыре дюйма в окружности и не могли раздвинуться, а дитя в плечах имел до девяти дюймов. К сему соединялись другие обстоятельства, коих, чаю примера нету. Одним словом, таковое стечение не позволило ни матери, ни дитяти оставаться в живых. Скорбь моя была велика, но предавшись в волю Божию, теперь надо помышлять о награде потери».⁴⁵² В другом письме императрица вновь подчеркивает, что поскольку невестка «не могла иметь живого ребенка или, лучше сказать, не могла совсем родить его, то приходится перестать об этом думать».⁴⁵³

Естественно, смерть внука и невестки Екатерины II породила множество слухов. Как водится, говорили о невежестве придворных врачей, о неопытности акушерки Екатерины Зорич,⁴⁵⁴ о том, что по приказу Екатерины II иностранцы-врачи своим бездействием уморили строптивую невестку. В народе толковали, что великая княгиня умерла «не своей смертью», что «молодые женщины умирают, а старые бабы живут». В Германии ходили слухи, будто у принцессы был «неестественный нарост хвостца, который увеличился с ростом и становился весьма тревожным». Как упоминали мемуаристы-современники, когда великая княгиня была девочкой, ее прооперировали и «хвостец переломился и провалился внутрь тела… при первых же родах ребенок был остановлен внутренним препятствием, о котором никто не знал и которое нельзя было устранить».⁴⁵⁵

Оценки произошедшего очень разные.⁴⁵⁶ Имеются конспирологические версии, связанные с якобы имевшимся прямым желанием Екатерины II «ликвидировать» строптивую невестку.⁴⁵⁷ Имеются более взвешенные мнения, указывающие на то, что Екатерина II, постоянно находившаяся при невестке, впервые столкнулась с такой неординарной ситуацией и поэтому могла элементарно растеряться. При этом врачи, предлагавшие различные тактики действий, не прибавляли ясности.

С другой стороны, императрица, прекрасно понимая, что ей нужен не один внук, своей пассивностью косвенно способствовала смерти невестки, к которой она не испытывала никаких теплых чувств. Иногда, чтобы получить желаемый результат, следует просто наблюдать за развитием событий. Вероятно, последняя версия ближе к истине, хотя как оно было на самом деле, мы можем только предполагать…

В последующем у супруг первых лиц периодически бывали трудные роды, которые ставили их на грань жизни и смерти. Так, в сентябре 1891 г. умерла великая княгиня Александра Георгиевна (1870–1891). К этому времени она уже родила девочку – великую княжну Марию Павловну (Младшую). В августе 1891 г. Александра Георгиевна, находившаяся на седьмом месяце беременности, неудачно прыгнула с берега в лодку, ударилась и от сильной боли потеряла сознание. Пока ожидали опытного врача, великая княгиня впала в кому. Это произошло в селе Ильинском под Москвой. Рядом с беременной находился муж – великий князь Павел Александрович и брат мужа с женой – Сергей Александрович и Елизавета Федоровна. Врачам удалось провести кесарево сечение, и из тела умиравшей матери достали недоношенного младенца – великого князя Дмитрия Павловича. 12 сентября 1891 г. великая княгиня Александра Георгиевна скончалась, не приходя в сознание.

Использовались ли акушерско-гинекологические проблемы супруг первых лиц в XVIII–XIX вв. в качестве основы для придворных интриг

Крайне редко, но бывало и такое. Например, прекращение интимных отношений между Павлом I и императрицей Марией Федоровной связывают с заключением акушера – барона Иосифа Якоба Моренгейма.⁴⁵⁸

Следует пояснить, что роды Марии Федоровны (она родила 6 дочерей и 4 сыновей) протекали, как правило, тяжело.⁴⁵⁹ Бо́льшую часть родов, по крайней мере в период с 1784 по 1797 гг., принимал именно И. Я. Моренгейм. Об этом свидетельствует запись статс-секретаря Екатерины II А. В. Храповицкого: «В 11-ть часов утра пошли к Великой княгине: по полудни в 4-м часу родилась Великая Княжна Екатерина Павловна; возвратились с той половины в 6-ть часов» (10 мая 1788 г.); «Гнев на Медведева за неполное приготовление нужного для новорожденной… По утру приходил Цесаревич благодарить: сказано по сему случаю, что „жизнь Великой Княгини висела на нитке; я ее спасла, в 4-м часу родила, но место больше двух часов оставалось, бабка и бледнела, и краснела; я решилась употребить Моренгейма и он кончил. Votre Majestre, ne manqué jamais de resolution. Великая княгиня всегда тяжело родит“» (11 мая 1788 г.).⁴⁶⁰

Барон Иосиф Якоб Моренгейм

Считается,⁴⁶¹ что после рождения в январе 1798 г. великого князя Михаила Павловича акушер заявил, что новые роды опасны для жизни 39-летней Марии Федоровны.⁴⁶² В результате официальной фавориткой императора стала Анна Лопухина, а Мария Федоровна с 1798 г. пребывала в положении, напоминавшем опалу. Но она не сдавалась, и по ее настоянию собрали консилиум врачей, на котором императрица попыталась вернуть Павла I на брачное ложе. Однако император прямо заявил, что не испытывает более никаких желаний и что он, в конце концов, «совершенно парализован в этом отношении». Так или иначе, совершенно точно известно, что во время покушения на Павла I в марте 1801 г. дверь на половину его супруги была прочно закрыта.

И. Б. Лампи-старший. Портрет великой княгини Марии Федоровны. 1792 г.

В. Л. Боровиковский. Императрица Мария Федоровна

В. Л. Боровиковский. Княгиня А. П. Гагарина (урожд. Лопухина). 1801 г.

Аналогичная ситуация сложилась в 1860 г. после рождения императрицей Марией Александровной великого князя Павла Александровича. Поскольку роды прошли очень тяжело, врачи заявили, что следующая беременность убьет императрицу. Поэтому супружеские отношения между Александром II и Марией Александровной полностью прекратились.⁴⁶³ В результате после ряда «умилений»⁴⁶⁴ Александр II в 1866 г. обзавелся постоянной любовницей Е. М. Долгоруковой, которая летом 1880 г. стала его женой.

Упомяну и о сложных отношениях супруги будущего Александра I Елизаветы Алексеевны со свекровью – императрицей Марией Федоровной и свёкром – Павлом I. Одной из причин была ее задержавшаяся первая беременность. Выйдя замуж в 1793 г., Елизавета Алексеевна родила свою первую девочку только в мае 1799 г. Поэтому в мае 1798 г. она писала матушке о свекре: «Он почитает меня лишь за ремесленника, призванного сюда для изготовления детей, а поскольку я не исполняю предназначенного мне долга, то в скором времени вообще перестанет обращать на меня внимание».⁴⁶⁵

Случались ли послеродовые психозы

Изредка бывало и такое. Например, у императрицы Марии Федоровны после рождения подряд четырех дочерей развилась депрессия. Екатерина II писала Гримму: «10 мая Великая Княгиня родила, Слава Богу, четвертую дочь, мать в отчаянии, и, чтобы ее утешить, я дала девочке свое имя» (1778 г.). Отчаяние Марии Федоровны, видимо, было связано с желанием рожать сыновей, необходимых для укрепления династии, а не дочерей.

Когда в мае 1857 г. крестили великого князя Сергея Александровича, императрица Мария Александровна места себе не находила, поскольку боялась, что младенца «утопят или задушат во время крестин».⁴⁶⁶

Бывали ли выкидыши или мертворожденные младенцы

Еще императрица Екатерина II упоминала, что ее первые две беременности закончилась выкидышами. Первая беременность наступила в конце 1752 г.: «Я отправилась из Петербурга с кое-какими легкими признаками беременности. Мы ехали очень быстро и днем, и ночью; на последней станции эти признаки исчезли при сильных резях. Приехав в Москву и увидев, какой оборот приняли дела, я догадывалась, что могла легко иметь выкидыш». В мае 1753 г. у великой княгини «появились новые признаки беременности. На следующий день я почувствовала боль в пояснице. Чоглокова призвала акушерку, и та предсказала выкидыш, который у меня и был в следующую ночь. Я была беременна, вероятно, месяца два-три; в течение тринадцати дней я находилась в большой опасности, потому что предполагали, что часть „места“ осталась; от меня скрыли это обстоятельство; наконец, на тринадцатый день место вышло само без боли и усилий; меня продержали по этому случаю шесть недель в комнате, при невыносимой жаре». После этих эпизодов императрица Елизавета Петровна запретила Екатерине Алексеевне ездить верхом.

У супруги Николая I, Александры Федоровны, четырежды рождались мертвые младенцы. Первый мертвый ребенок (девочка) родился 10 июля 1820 г.: «Волнение, причиненное мне… маленькими сценами, было, однако, настолько сильно, что оно подействовало на мое здоровье; и мне пришлось пустить кровь гораздо ранее, нежели за время прежних беременностей… Император однажды вечером навестил меня и поцеловал мою ногу, когда я лежала в кровати, и это весьма меня рассмешило. Две ночи спустя я была при смерти; судороги, случившиеся со мною 27 июня, в то время как впала в бесчувствие, были, по-видимому, причиной смерти ребенка, который родился в Павловске 10-го июля». Тогда великой княжне для того, чтобы утешить ее горе, пообещали поездку в Берлин: «Действительно, три года прошло уже со времени моего замужества, и было вполне естественно сделать маленький визит отцу и предпринять, если возможно, летом 1821 года лечение для восстановления моего здоровья. За два года я родила троих детей…».

Второй мертвый ребенок родился осенью 1823 г., когда великая княгиня была на уже 9-м месяце беременности. Это была ее пятая беременность. Как писала великая княгиня Ольга Николаевна, Александра Федоровна так переволновалась великосветским дебютом своей невестки Елены Павловны, что «стала нервно плакать. Золотой пояс, усеянный камнями, бывший в тот день на ней, не успели достаточно быстро распустить, и он причинил ей сильное ущемление. В ту же ночь она разрешилась от бремени мертвым сыном и тяжело захворала⁴⁶⁷ (мальчик, 12 октября 1823 г.).

В записной книжке Николай Павлович записал, что 11 октября 1823 г., будучи в Гатчинском дворце, он с супругой пошли в Арсенал обедать, и Александра Федоровна начала жаловаться «на небольшую боль в желудке». Этому не придали значения, однако после трапезы боли возобновились. Николай Павлович послал за домашним врачом В. П. Крайтоном, с которым пришел и лейб-медик императрицы Марии Федоровны И. Ф. Рюль. Далее в «телеграфном стиле» Николай I пишет: «…доктора, раздевается, Крайтон, похоже на преждевременные роды… иду предупредить Матушку… у жены, жена ложится, кровь, решено пустить жене кровь, делают, боли усиливаются, послал за Лейтеном и г-жой Гесс из города, и повитухой из Гатчины, боли усиливаются».⁴⁶⁸ На следующий день великий князь записал: «В час жена родила мертвого мальчика, с недолгими, но сильными болями, не кричит, делают все, чтобы вернуть ребенка к жизни, бесполезно! – успокоил жену, все идет хорошо, дремал, утром видел г-жу Гесс и потом Лейтена, чувства жены успокаиваются… Крайтон дает мне лекарства, рисовал силуэты, сменил на ночь, у жены».⁴⁶⁹

Ребенка отвезли в Александро-Невскую лавру, где и похоронили. По мнению современных акушеров, причиной рождения мертвых детей у Александры Федоровны стала эклампсия.⁴⁷⁰ Отмечу попутно, что Николай Павлович все последующие дни не отходил от жены.⁴⁷¹

Что за загадочная история произошла с супругой Николая II летом 1902 г

Говоря о патологии развития беременности, следует упомянуть историю, произошедшую в 1902 г. с императрицей Александрой Федоровной. Как следует из документов, императрица забеременела в ноябре 1901 г. Поскольку наступление беременности с непременным рождением мальчика супруги связывали с воздействием французского экстрасенса Филиппа, факт беременности скрывали даже от ближайших родственников.⁴⁷²

Императрица не допускала к себе медиков,⁴⁷³ однако все заметили, что она сильно потолстела, перестала носить корсет. О ее беременности было объявлено официально в «Правительственном вестнике».⁴⁷⁴ Как пишет С. Ю. Витте, «Императрица перестала ходить, все время лежала. Лейб-акушер Отт со своими ассистентами переселился в Петергоф, ожидая с часу на час это событие. Между тем роды не наступали. Тогда профессор Отт стал уговаривать Императрицу и Государя, чтобы ему позволили исследовать Императрицу. Императрица по понятным причинам вообще не давала себя исследовать до родов. Наконец она согласилась. Отт исследовал и объявил, что Императрица не беременна и не была беременна, что затем в соответствующей форме было объявлено России».⁴⁷⁵

После того как лейб-акушер Д. О. Отт расставил все точки, Николай II записал в дневнике: «Тяжелый день по ниспосланному нам Господом испытанию: дорогая моя Аликс должна была объявить мама и родственникам о том, что она не беременна. После этого на душе стало легче. Погуляли вдвоем; было очень холодно и серо. Обедали одни и поехали в Знаменку. „Наш друг“ говорил чудесно, заставляя забыть про всякое горе!»⁴⁷⁶ (18 августа 1902 г.). Это просто поразительно! Акушер поставил диагноз, долгожданного ребенка нет и не было, супруги тихо грустят, а вечером едут к Филиппу в Знаменку, где он их утешает, и они «забывают про всякое горе»!!!

Ксения Александровна в письме от 19 августа 1902 г. к княгине А. А. Оболенской, ближайшей фрейлине и подруге императрицы Марии Федоровны, писала: «Мы все ходим, как в воду опущенные со вчерашнего дня… бедная А. Ф. оказалась вовсе не беременна – 9 месяцев у нее ничего не было и вдруг пришло, но совершенно нормально, без болей. Третьего дня Отт ее видел в первый раз и констатировал, что беременности никакой нет, но, к счастью, внутри все хорошо. Он говорит, что такие случаи бывают и что это происходит вследствие малокровия».⁴⁷⁷

Закончилась эта история 20 августа 1902 г., когда у императрицы произошел выкидыш. Об этом эпизоде упоминает великая княгиня Ксения Александровна в письме от 20 августа 1902 года: «Сегодня утром у А. Ф. произошел маленький выкидыш (если только можно это назвать выкидышем!), т. е. просто вышло крошечное яйцо! Вчера вечером у нее были боли и ночью тоже, а утром все кончилось, когда эта история вышла! Теперь, наконец, можно будет объявить об этом, и завтра в газетах появится бюллетень – с сообщением о том, что произошло. Наконец найден единственный выход из этого грустного случая».⁴⁷⁸ 20 августа 1902 г. Николай II записал в дневнике: «Утром у Аликс случился выкидыш при совершенно нормальных условиях. После этого грустного события окончилась естественным образом та неизвестность, в которой мы жили за последнее время. Она себя чувствовала хорошо. Завтракал и обедал в спальне. Много сидел с Аликс. Погода была холодная и серая».⁴⁷⁹

Любопытно, что, фиксируя происходившее, Николай II ни разу не упомянул имени Д. О. Отта. Возможно, виновато было раздражение действиями врача, разрушившего «сказку», выстроенную французским экстрасенсом. При этом император с неудовольствием упоминает, что его родственники пытаются уяснить для себя произошедшее, расспрашивая о Филиппе: «К ней приставали с расспросами о „нашем друге“. Вообще о нем разносят такой вздор, что тошно слушать, и не понимаешь, как люди могут верить чепухе, о кот. сами болтают»⁴⁸⁰ (21 августа 1902 г.).

«Объяснения лейб-медика акушера Гирша о причинах ложной беременности Александры Федоровны» (РГИА. Ф. 468. Оп. 46. Д. 194. Л. 21 об.)

Почему родственники задавали вопросы, было понятно, поскольку в официальном «Правительственном вестнике» 21 августа 1902 г. был опубликован следующий бюллетень: «Несколько месяцев назад в состоянии здоровья Ея Величества Государыни Императрицы Александры Федоровны произошли перемены, указывающие на беременность. В настоящее время благодаря отклонению от нормального течения, прекратившаяся беременность окончилась выкидышем, совершившимся без всяких осложнений при нормальной температуре и пульсе. Лейб-акушер Д. О. Отт. Лейб-хирург Гирш. Петергоф 20 августа 1902 г.».⁴⁸¹ 27 августа 1902 г. вышел еще один бюллетень, в котором сообщалось, что «Ея Величество находится на пути к полному выздоровлению, вследствие чего дальнейших бюллетеней не будет».⁴⁸²

Это событие породило в народе множество слухов о том, что царица родила «неведому зверушку». Государственный секретарь А. А. Половцев в дневнике 30 августа 1902 г. писал, что «во всех классах населения распространились самые нелепые слухи, как, например, что императрица родила урода с рогами»,⁴⁸³ и он называет произошедшее «постыдным приключением императрицыных лжеродов». В аристократической среде эта информация также вызвала самые различные толки. 22 августа 1902 г. великий князь Константин Константинович записал в дневнике: «Вчера за подписями лейб-акушера Дм. Отта и лейб-хирурга Гирша объявлен в газетах бюллетень… Текст бюллетеня критикуют, особенно слово „благодаря“».⁴⁸⁴

В результате этой, в общем-то трагической для семьи Николая II, истории, за императрицей окончательно закрепляется диагноз истерички, прежде всего в великосветской среде. Великий князь Александр Михайлович писал об «остром нервном расстройстве»,⁴⁸⁵ С. Ю. Витте называл императрицу «ненормальной истеричной особой».⁴⁸⁶

Однако назвать произошедшее выкидышем, наверное, нельзя, так как царица выносила положенное время, не было это и ложной беременностью. Современные специалисты, анализируя имеющиеся документы, утверждают, что все произошедшее можно диагностировать, как «пузырный занос».⁴⁸⁷

Объективная медицинская информация содержится в архивном деле Кабинета Его Императорского Величества Николая II: «Объяснения лейб-медика акушера Гирша о причинах ложной беременности Александры Федоровны». На конверте стоит гриф «совершенно секретно» и «Высочайше повелено хранить не распечатывая в Кабинете Его Величества». Из документа следует, что «Ея Величество последний раз имела месячные крови на первый день ноября месяца. С этого времени крови больше не появлялись, что заставило Ея Величество считать себя беременной с этого времени, ожидая разрешения в первых числах августа, т. е. к нормальному сроку беременности. Хотя в этот раз беременность по своему течению и отличалась от предыдущих незначительным размером живота, тем не менее, чувствуя Себя вполне хорошо и не испытывая никаких болевых или неприятных ощущений, Ея Величество считала, что беременность протекает правильно и не находила поэтому нужным обращаться за врачебным советом до ожидаемого разрешения от бремени. Между тем установленный срок прошел и к тому же 16 августа с утра показалось кровотечение по своему количеству и характеру появления не отличавшегося от обычных месячных очищений (незначительное кровоотделение было, впрочем, отмечено Ея Величеством еще в июле месяце). Указанные выше обстоятельства побудили Ея Величество обратиться за медицинским советом к состоящему при Ея Величестве Лейб-акушеру профессору Отту, который, будучи приглашен к Ея Величеству около 10 часов утра 16 августа, осмотрел Ее Величество в присутствии повивальной бабки Гюнст и установил, что на основании данного исследования исключается всякая мысль о беременности, и не только в конечном ее сроке, но и вообще в такой стадии развития которая признается акушерской наукой поддающейся распознаванию. К такому заключению давал право весь комплекс объективных исследований и в особенности почти не измененный противу нормы размер самой матки. В течение последующих дней: 17-го, 18-го, 19-го августа кровотечения Ея Величества продолжались в очень умеренной степени, причем к вечеру 19-го числа Ея Величество почувствовала боли, по характеру напоминавшие собою родовые схватки, которые к утру следующего дня утихли, причем во время утреннего туалета обнаружено было произвольно вывалившееся из половых органов мясистое образование величиной с грецкий орех, сферически-продолговатой слегка сплюснутой формы и с относительно гладкой поверхностью. По внешнему виду описанное образование (что подтверждено и микроскопическим исследованием) можно принять за отмершее плодовое яйцо не более 4-х недельного развития. По вскрытии разрезом выделенного яйца в его полости ясных признаков зародыше обнаружить не удалось, водная и ворсистая оболочка достаточно хорошо выражена; последняя сильно утолщена и в одном отделе пропитана кровоизлиянием. Все яйцо носит признаки мацерации и некоторой отечности, представляя собой так называемый Мясистый занос (Mole carnosum). Выделившееся яйцо, вскрытое профессором Оттом показано было лейб-хирургу Гиршу и госпоже Гюнст.

На основании всего вышеизложенного следует признать, что задержка в месячных кровях у Ея Величества была обусловлена произошедшим зачатием, причем беременность прекратилась в ранней стадии развития плодового яйца, а обмершее яйцо в качестве так называемого „запаса“ оставалось в полости матки вплоть до его выделения из нея произошедшее лишь 20-го августа.

Помимо указанного нахождения в полости матки обмершего яйца на продолжительную задержку месячных отделений не могло не повлиять малокровие и связанное с ним нарушение обмена веществ в организме Ея Величества.

Петергоф августа 26 дня 1902 г. Лейб-акушер Двора Его Императорского Величества, профессор Дм. Отт; Лейб-хирург, Его Величества Доктор Медицины Гирш».⁴⁸⁸

Как проходил послеродовый период

Если в XVII–XVIII вв. это был очень тяжелый период, нередко грозивший смертельными осложнениями, то в XIX в., как правило, с послеродовыми проблемами научились справляться. Все это сложное время рядом с супругами монархов безотлучно находились акушер и повивальная бабка.

После того как великая княгиня Александра Федоровна 30 августа 1822 г. родила вторую дочку, акушерка «г-жа Гесс» находилась рядом с великой княгиней с середины августа до 17 сентября 1822 г. Безусловно, очень важным было внимание супруга. Николай I, всегда внимательно относившийся к жене, не единожды отмечал в дневнике, как он по ночам вставал, ухаживая за Александрой Федоровной в послеродовый период: «ночью несколько раз вставал помогать» (31 августа 1822 г.); «Г-жа Регенсбург плохо себя чувствует, сменяю ее, снова лег» (6 сентября 1822 г.).

Или другой пример: когда 3 ноября 1895 г. Александра Федоровна (супруга Николая II) родила свою первую девочку, то на следующий день молодую мать перевезли в соседнюю комнату («в „mauve room“, для перемены воздуха»). В спальне, где проходили роды, остались младенец, кормилица и акушерка. Лейб-акушер Д. О. Отт приезжал в Александровский дворец время от времени. После родов 3 ноября 1895 г. императрица Александра Федоровна встала «на ноги» только 18 ноября, переместившись из кровати в «подвижное» кресло: «Сидел у Аликс, которая каталась в подвижном кресле и даже побывала у меня».⁴⁸⁹ Только 4 декабря Николай II и Александра Федоровна совершили первую пешую прогулку по аллеям Александровского парка.⁴⁹⁰ При этом акушерка Е. К. Гюнст безотлучно находилась в Александровском дворце Царского Села с октября по конец декабря 1895 г.

Кто принимал роды императриц и великих княгинь

В конце правления Ивана IV в Московском царстве началось формирование Аптекарского приказа. Как полноценная структура Аптекарский приказ сложился при первом Романове – царе Михаиле Федоровиче. Врачи Аптекарского приказа, как правило иностранцы, осуществляли всю необходимую медицинскую помощь, включая акушерскую, членам царской семьи. При Петре I поток европейских лекарей в Россию усилился. Тогда же в придворном штате появились лейб-медики, специализировавшиеся в акушерстве. В 1754 г. в Москве и Петербурге открыли две повивальные школы, в которых готовились присяжные повитухи. В Петербурге преподавал проф. Линдеман, в Москве – проф. Эразмус. Учебный курс предполагал теоретические лекции по акушерству и практические занятия на муляжах.⁴⁹¹

В 1801 г. в Придворный штат ввели должность придворного акушера, повивальной бабки и ее помощницы. Отмечу, что к этому времени в Санкт-Петербургской Медико-хирургической академии имелась «кафедра повивального искусства и судной медицинской науки», образованная в 1798 г. в числе первых семи кафедр указом Павла I. В 1842 г. в Академии открыли клинику для «родильниц, больных женщин вне беременности и детей больных». В 1843 г. медицинские подразделения Министерства Императорского двора свели в Придворную медицинскую часть. В ее штате значились должности лейб-акушера и четырех повивальных бабок.

Если царственные младенцы рождались вне Петербурга, то во время родов могли быть приглашаемы и местные акушеры. Когда в апреле 1818 г. в Чудовом монастыре Московского Кремля родился будущий Александр II, то к роженице, наряду с лейб-медиком А. А. Крайтоном, был приставлен известный московский акушер В. М. Рихтер.⁴⁹²

Должность лейб-акушера, как правило, получали крепкие практики, специализировавшиеся в области акушерства. Например, с 1844 по 1855 г. должность лейб-акушера занимал Василий Богданович Шольц (1798–1860), который с 1840 г. выполнял обязанности гоф-акушера.⁴⁹³ Еще до своего назначения на должность лейб-акушера, он в 1842 г. принял роды у цесаревны Марии Александровны. Кроме указанной должности, он являлся профессором Повивального училища при Воспитательном доме.⁴⁹⁴ В 1845 г. лейб-акушер В. Б. Шольц был назначен лечащим врачом цесаревны, великой княгини Марии Александровны.⁴⁹⁵

Лейб-акушер А. Я. Крассовский

С 1859 по 1874 г. должность лейб-акушера занимал Яков Яковлевич Шмидт (1809–1891). Выпускник медицинского факультета Дерптского университета, он три года специализировался в лучших европейских университетах и клиниках. В 1857 г. последовала вторая командировка, предполагавшая посещение акушерских клиник Германии, Франции, Бельгии и Италии. Наряду со своей придворной должностью Я. Я. Шмидт занимал должность директора Родовспомогательного заведения Воспитательного дома.

Лейб-акушер Д. О. Отт

На момент увольнения Я. Я. Шмидта имелся квалифицированный кадровый резерв на должность лейб-акушера в лице профессора А. Я. Крассовского, который с 1858 по 1876 г. возглавлял кафедру акушерства Санкт-Петербургской Медико-хирургической академии. О профессиональном уровне А. Я. Крассовского свидетельствует то, что именно он 23 декабря 1862 г. в стенах Академии выполнил первую в России операцию удаления опухоли яичника с благоприятным исходом. Также о квалификации А. Я. Крассовского говорят несколько рапортов, направленных летом 1866 г. Главным доктором Царскосельского городского госпиталя Ф. Ф. Жуковским-Волынским на имя управляющего Придворной медицинской частью. В рапортах сообщалось о виртуозной работе молодого хирурга-акушера Крассовского. Например, в ходе 45-минутной операции он удалил 40-летней княгине Энгалычевой опухоль правого яичника, причем «вырезанный мешок содержал до 60 фунтов водянистой жидкости». Подобных операций было проведено семь, и только одна закончилась летально. Даже для лучших клиник Европы это был невероятный успех.⁴⁹⁶ Блестящего акушера⁴⁹⁷ отправили за границу для усовершенствования, одновременно назначив «почетным лейб-акушером Двора Его Императорского Величества» с указанием состоять «консультантом по акушерству и гинекологии в больницах Придворного ведомства».⁴⁹⁸

Когда 18 апреля 1874 г. Я. Я. Шмидта высочайшим указом уволили «по домашним обстоятельствам», уже 27 апреля на его место назначили почетного лейб-акушера Антона Яковлевича Крассовского⁴⁹⁹ (1821–1891).⁵⁰⁰ Именно он с 1874 по 1895 г. принимал все роды великокняжеского и императорского уровня.⁵⁰¹

Преемником А. Я. Крассовского в должности лейб-акушера стал Д. О. Отт, который проработал «на высочайшем уровне» с 1895 по 1917 г. Он принимал все роды императрицы Александры Федоровны в паре с акушеркой Евгенией Конрадовной Гюнст.

Рождение крупных младенцев на протяжении XIX в. систематически приводило к родовым травмам, что, в конечном счете, вызвало деградацию династии, а затем и ее падение в 1917 г

Полный бред, хотя младенцы, действительно, рождались крупными. Заметим, что эта сплетня, запущенная «либеральной общественностью» в 1890-х гг., была подхвачена большевиками в 1920-е гг. И те и другие всячески изыскивали аргументы, свидетельствовавшие о «деградации династии».⁵⁰² Удивительно, но и сегодня можно услышать это утверждение как аргумент, подтверждающий, что Россией правили «ненормальные личности». По мнению некоторых «специалистов», именно родовые травмы привели (!) к Отечественной войне 1812 г., восстанию декабристов (1825 г.) и поражению в Крымской войне (1853–1855 гг.) (?!).

Что касается крупных младенцев, то эта «традиция» пошла от супруги Павла I – императрицы Марии Федоровны, дамы гвардейских статей. Когда она в 1796 г. родила будущего Николая I, Екатерина II совершенно искренне называла младенца богатырем. Действительно, переводя в современную метрическую систему, рост девятого ребенка Марии Федоровны составил 62 см, что соответствует весу под 6 кг.

Даже когда миниатюрная супруга Александра III «подпортила породу», то и у невысокого Николая II (168 см) рождались крупные дети (см. табл. 3). Но если на головку первого ребенка лейб-акушер Д. О. Отт был вынужден наложить щипцы, то все последующие, не менее крупные дети рождались без проблем. Например, своего пятого ребенка, царевича Алексея, императрица Александра Федоровна родила буквально за 20 минут.

Таблица 3

Оценивалось ли врачами состояние здоровья родившихся царственных младенцев

Как известно, в наше время для быстрой оценки состояния новорожденного используется шкала Апгар.⁵⁰³ В XVIII в. врачи после рождения очередного младенца также составляли официальный документ, в котором прежде всего фиксировалось его «здоровое сложение».

Метрическое свидетельство Александра I. 13 декабря 1777 г. (ГМЗ «Павловск»)

На следующий день после рождения будущего Александра I (12 декабря, в 9 часов 45 мин. 1777 г., Зимний дворец) петербургские нотариусы Ш. Ф. Крупс и Ж. Бек заверили метрическое свидетельство великого князя, составленное лейб-медиками К. Ф. Крузе⁵⁰⁴ и И. Ф. Беком:⁵⁰⁵ «После внимательного изучения телосложения Его Императорского Высочества, новорожденного Великого Князя Александра мы обнаружили, что у него все члены прямые и здоровые, без каких бы то ни было следов искривления или природных дефектов, и все природные функции находятся в прекрасном состоянии здоровья. И этот ребенок крупнее обычного, поскольку мы обнаружили, что его рост – тринадцать вершков с небольшим, а окружность головы – восемь с половиной вершков.⁵⁰⁶ В подтверждении чего мы и подписали настоящий документ в Санкт-Петербурге 13 декабря 1777 года».⁵⁰⁷ В апреле 1779 г. лейб-медики составили метрическое свидетельство великого князя Константина Павловича.⁵⁰⁸ Кроме этого, сохранилось свидетельство, подписанное теми же лейб-медиками К. Ф. Крузом и И. Ф. Беком от «1784 г. декабря 13 о здоровом сложении великой княжны Елены Павловны».⁵⁰⁹

Добавлю, что состояние родившихся младенцев самым тщательным образом оценивалось и ближайшими родственниками. Когда 13 декабря 1784 г. появилась на свет упомянутая великая княжна Елена Павловна, бабушка-императрица Екатерина II писала: «Малютка эта – чрезвычайной красоты, вот почему я назвала ее Еленой, то есть в честь троянской красавицы Елены Прекрасной».

Кто занимал должности повивальных бабок

Как известно, основные манипуляции у родильного стола выполняют повивальные бабки (акушерки). Врачи-акушеры вмешиваются, когда течение родов переходит в патологическую плоскость.

Одной из первых ученых акушерок, практиковавших в России, стала ученая повитуха-немка, приехавшая в свите брауншвейгской принцессы Кристины Софии Шарлотты. В брачный контракт принцессы был включен специальный пункт, в котором прописывалась эта возможность. Эта акушерка приняла в 1714 г. будущую великую княжну Наталью Алексеевну. Некая повивальная бабка Мария фон Гуссе оказалась среди арестованных в Петербурге в 1718 г. по делу царевича Алексея. Когда в летом 1740 г. пришло время рожать племяннице императрице Анны Иоанновны – великой княгине Анне Леопольдовне, императрица специальным указом повелела доктору медицины Блюментросту отыскать в Москве повивальную бабку «капитаншу Енгельбрехт».⁵¹⁰ Эта акушерка обучалась в Амстердаме, практиковала в Петербурге и Москве. Роды прошли успешно.

Акушерка Адриана Карловна фон Дершарт принимала роды будущей Екатерины II осенью 1754 г. в летнем дворце императрицы Елизаветы Петровны. Позже, при Екатерине II, в Зимнем дворце работали различные повивальные бабки. Екатерина Зорич⁵¹¹ принимала роды первой супруги великого князя Павла Петровича. Когда в декабре 1777 г. Мария Федоровна рожала будущего Александра I, в документах упоминается некая «мадам Гелд».⁵¹² Великую княжну Екатерину Павловну (род. 1788 г.) принимала повивальная бабка Штилх (?); великую княжну Ольгу Павловну (род. 1792 г.) и будущего Николая I (род. 1796 г.) – повивальная бабка Авдотья Рейнтмейстер.

Судя по всему, в самом конце XVIII в. началась придворная карьера повивальной бабки Гессе. Исходя из документов, упомянутая повивальная бабка принимала царственных младенцев четверть века, вплоть до середины 1820-х гг. Так, в книге «О пожалованных подарках» из Кабинета императора Александра I упоминается, что в июле 1801 г. повивальной бабке Гессе выдали «перстень бриллиантовый с сапфиром» стоимостью в 1100 руб.⁵¹³ (Попутно упомяну, что известному акушеру Н. М. Максимовичу-Амбодику, поднесшему императору Александру I все свои сочинения в октябре 1801 г., выплатили деньгами 500 руб. и подарили перстень стоимостью в 950 руб.⁵¹⁴)

Именно повальная бабка Гессе принимала всех детей Николая I. В 1818 г. она сопровождала беременную Александру Федоровну из Петербурга в Москву, где в Чудовом монастыре великая княгиня родила будущего Александра II.⁵¹⁵ Она принимала великих княжон – Марию Николаевну (1819 г.), Ольгу Николаевну (1822 г.)⁵¹⁶ и Александру Николаевну (1825 г.).

Известен такой курьезный эпизод: когда Александр I в 1824 г. совершал поездку по стране, то в Уфе, на балу, устроенном губернатором, императора пригласила на танец местная акушерка. Галантный Александр I не смог отказать даме, но впоследствии выговорил губернатору, указав, что «уфимские дамы не знают приличий и вежливости», поскольку «обыкновенно кавалеры приглашают дам на танцы».⁵¹⁷

С 1843 г. в Придворной медицинской части работали на штатных должностях повивальные бабки. Далеко не все они были допущены «к телу» высочайших рожениц. Как правило, этой чести удостоивались акушерки, которые годами работали в паре со своими шефами – лейб-акушерами. Так, принимавшая будущего Александра III Анна Даниловна Чайковская была главной акушеркой Воспитательного дома.

Когда накануне первых родов цесаревны Марии Александровны в 1842 г. ее акушер Шольц представил роженице «акушерку, которой суждено было принять новорожденную великую княжну Александру, то, по уходу ее, великая княгиня сказала: „Бедное дитя! Как только оно появится на свет, сейчас же должно испугаться, так ужасно выглядит повивальная бабка!“. Действительно, Анна Даниловна Чайковская, главная акушерка Воспитательного дома, была маленького роста, широкоплечая, подслеповатая, со страшно обезображенным оспой лицом».⁵¹⁸

Придворные акушерки, обслуживая придворных чинов, были распределены по округам, на которые был разделен Петербург. В их обязанность входило принимать роды в семьях придворнослужителей. На такой должности более 25 лет отработала повивальная бабка Елена Ивановна Эдельберг (Helena Edelberg), обслуживая роды в 1-м и 2-м придворных округах. В своем прошении она писала, что, сдав экзамен в 1824 г. на звание повивальной бабки, она в 1825 г. «по повелению покойной императрицы Марии Федоровны» была определена помощницей повивальной бабки при Родильном институте императрицы Марии Федоровны, откуда в 1831 г. ее перевели на службу при 1-м округе Придворного ведомства. Кроме того, в 1841 г. ее определили повивальной бабкой в штат наследника цесаревича.⁵¹⁹

Об «акушерской связке» в составе лейб-акушера Д. О. Отта и акушерки Е. К. Гюнст, принимавших роды у последней императрицы Александры Федоровны, упомянуто выше.