Kitobni o'qish: «Исправленная мечта (роман о первой любви)»

Пролог. Улыбка из прошлого

Лариса Станиславовна уютно устроилась в мягком кресле и раскрыла альбом со старыми фотографиями. Она доставала его всякий раз, когда наваливалась особенная, свинцовая усталость. Знала: эти застывшие мгновения неизменно отвлекают и успокаивают, а тяжесть в гудящих ногах уходит вместе с дневной суетой. Дочь, мерно ходившая за спиной и укачивавшая никак не желавшего засыпать внука, полушутя называла эти бдения «сеансами аутотренинга». Смех смехом, но старые фото и правда помогали лучше любого «Афобазола», навязчиво мелькавшего в телерекламе. В них была жизнь — настоящая, непричесанная, еще полная надежд.

Она вглядывалась в пожелтевшие карточки, и прожитые десятилетия словно осыпались с плеч сухой шелухой. Вот Ленка Герасимова — лучшая подруга детства и юности, вечная заводила, мотор любой компании. Теперь она давно уже Елена Владимировна, счастливая мать троих детей. Они созваниваются, иногда встречаются, вместе ходят в баню по четвергам. Но у нее своя жизнь: семья, дети, заботы, свои интересы.

Рядом — еще одна подружка, Алла, третья в их некогда неразлучном трио.

— Царствие тебе Небесное, — прошептала Лариса, глядя на улыбчивое лицо подруги, и украдкой перекрестилась.

Алла ушла совсем молодой. Первой из них выскочила замуж за парня на несколько лет старше, и не прошло и года, как он ее убил. Вернулся пьяный, приревновал — безумно, дико и, как потом выяснилось, совершенно безосновательно. Обычная бытовуха, как сказал бы ее покойный муж, три года как ушедший, всю жизнь прослуживший опером в райотделе: несколько ударов кухонным ножом — и Алка навсегда осталась двадцатилетней.

На следующей странице они были втроем — дерзкие, смешные и до смешного уверенные в своей взрослости. Им по семнадцать, и какие же они красивые! Выпускной вечер. Лариса Станиславовна засмотрелась на снимок, вспоминая колючее волнение той ночи: как целый месяц шили платье в ателье по выкройке из дефицитного журнала, как ездили с мамой и отчимом в Москву за заветными «модными» туфлями… Она так погрузилась в воспоминания, что не заметила, как из альбома выскользнуло другое фото и, плавно спикировав, приземлилось прямо под ноги дочери.

Та, стараясь не потревожить только что засопевшего сына, тихонько присела на корточки и подняла находку.

— Мама, — шепотом спросила она, — а с кем это ты здесь? Ты такая… сияющая.

Лариса взяла протянутый снимок, и сердце ее пропустило удар. Сколько же прошло с тех пор? Сорок лет? Целая вечность. На фото они стояли в обнимку с Егором, улыбаясь прямо в объектив, будто спрашивали у нее сегодняшней: «Ну, как ты там, в нашем будущем?» Лариса Станиславовна непроизвольно улыбнулась им в ответ, глаза заблестели, и она словно провалилась в то далекое, залитое солнцем лето. На мгновение даже показалось, что физически ощутила нежное касание его горячей руки на своей талии. Глупости, конечно… но память тела оказалась сильнее логики.

— Его звали Егор, — ответила она дочери после долгой паузы. — Егор Соколов.

— Ты любила его, мама? По-настоящему?

— С чего ты это взяла? — Лариса попыталась придать голосу будничность.

— Я же вижу, как ты на него смотришь. И какая ты счастливая на этой фотографии. По-особенному счастливая.

Лариса вздохнула и, потянувшись, ласково погладила склонившуюся над ней дочь по плечу.

— От тебя ничего не скроешь… Да и что тут скрывать? Это была моя самая первая, самая большая и бесшабашная любовь. Я просто с ума по нему сходила, дышать без него не могла.

— Ничего так, симпатичный, — по-своему оценила дочь спутника на фото. — Почему тогда не поженились?

Лариса долго молчала, глядя в окно на огни ночного города.

— Долго рассказывать, дорогая. В жизни не всегда все складывается по законам кино. К тому же, — она хитро подмигнула, стараясь скрыть нахлынувшую грусть, — поженись мы с ним тогда, и тебя бы на свете не было.

— А как же папа?

— Твоего папу я тоже любила, дочка. Ты не думай. Но это было уже совсем иначе. Совсем другая история.

Она аккуратно, почти благоговейно вложила фото в прозрачный уголок альбома и закрыла обложку, словно запечатывая портал в прошлое.

— Давай я уложу внука, а ты иди, умывайся и тоже ложись. Поздно уже.

Через полчаса в квартире воцарилась тишина. Все спали, кроме Ларисы. Она еще долго ворочалась в темноте: фотография с Егором разбередила душу, подняла со дна памяти почти забытые воспоминания юных лет. Они крутились в голове пестрым калейдоскопом и никак не давали забыться. Только под утро, когда небо за окном едва заметно серело, ей удалось задремать.

И был ей сон.

Глава 1. Ультиматум старшеклассниц. Первая странность

Декабрь 1978 года в небольшом провинциальном городке выдался на редкость снежным и кусачим. Мороз под тридцать пробирал до костей, но внутри старой школы жизнь била ключом. Величественное здание еще дореволюционной постройки с толстенными стенами и огромными окнами внутри напоминало растревоженный муравейник. На большой перемене здесь стоял такой гул и топот сотен ног, что порой не было слышно собственного голоса. Воздух в коридорах, пропитанный специфическим школьным запахом — смесью хлорки, мастики для пола, мокрых пальто из гардероба на первом этаже и аромата вкуснейших булочек по восемь копеек, которые привозили в столовую из соседней пекарни, — казался плотным, почти осязаемым.

Егор Соколов, ученик восьмого класса, не спеша шагал к кабинету физики на третьем этаже. Он чувствовал себя вполне уверенно в этой школьной реке. Его мысли были заняты предстоящей тренировкой по боксу в клубе имени Ленина и новостью о вышедшем новом диске группы Smokie: магнитофонную запись которого обещал принести приятель из параллельного класса. Он шел, привычно поправляя на плече длинный ремень спортивной сумки, служившей ему вместо школьного портфеля, когда путь внезапно преградили три девушки.

— Это ты, Егор Соколов? — спросила та, что была в центре.

Егор удивленно поднял голову. Перед ним стояли десятиклассницы — почти взрослые женщины, с его точки зрения: выпускной класс, на целых два года старше. А два года в ранней юности — это не просто разница, это целая вечность. Это как для него сейчас шестиклассницы: какая-то сопливая мелочь, прыгающая через скакалки, на которую он даже не смотрит.

Он видел их и раньше: эта троица всегда держалась вместе, выделяясь среди школьной толпы какимто особым, дерзким лоском. Две были «ничего так», вполне себе симпатичные по его внутренним меркам. Третья — не то чтобы дурнушка, вовсе нет, но совершенно не в его вкусе. Егор вообще был парнем разборчивым в отношении девчонок. На вкус и цвет, как известно, товарищей нет, и он осознал это довольно рано. Бывало, смотрит вся страна по телевизору на какуюнибудь актрису — пацаны слюни пускают, мол, эталон красоты. А Егор равнодушно переводит взгляд на второстепенную героиню, поскольку именно она, на его вкус, в этом фильме самая красивая. Или когда пацаны обсуждают какуюто, с их точки зрения, красивую девчонку, а он опять же не видит в ней ничего особенного: если бы был один — прошел мимо и внимания не обратил. Вот примерно и здесь такая же история: третья подруга была вовсе не уродиной, но и красивой Егор ее никогда бы назвать не решился. Хотя ктото наверняка был в полной уверенности, что именно она и есть единственная красотка среди стоящей перед ним и рассматривающей его с интересом троицы подруг.

Девушка пониже, остановившая его, несмотря на то что вместе с каблуками и взбитыми волосами на макушке была ему чуть выше плеча, както умудрялась (чуть прищуренные подведенные глаза, чуть сморщенный носик, чуть подернутые в усмешке уголки губ) смотреть на него сверху вниз, словно снисходя со своих заоблачных высот и одаривая редким орденом. Она кивнула на свою подругу, стоявшую рядом и рассматривавшую свою обувь, и вызывающе объявила:

— Это Ольга. Ты ей нравишься, понял?

И опять, с этой плохо скрываемой насмешкой, прищурившись, уставилась на него, ожидая реакции. Наглая, как танк, за словом в карман не полезет — сразу видно. Но сама ничего так, ничего… Стоп! Она чтото ему сказала?

— Эээ… — протянул Егор, восстанавливая в памяти ее слова, тут же удивляясь им и не в силах сообразить, что ответить: настолько все случилось неожиданно. Он взглянул на ту, о которой ему сказали, что он ей нравится, и…

Вот лично вы верите в любовь с первого взгляда? Наверняка верите. Все в глубине души верят, хотя взрослые скептики называют ее «гормональным всплеском», а психологи — «достраиванием образа». Но что происходит в ту секунду, когда твой взгляд сцепляется со взглядом другого человека и внутри чтото с щелчком встает в пазы, словно для этого и предназначенные? Это уже любовь или просто химия, которая выветрится к следующему уроку? Автор не знает. Но с Егором случилось именно это. Классика жанра: тотальное поражение когнитивных функций мозга.

Едва взглянув на представленную ему Ольгу, Егор сразу поплыл. До этого мгновения он считал себя парнем не промах: на ринге не пасовал перед тяжами, на районе его знали как человека, который за словом в карман не лезет и может ответить за базар. Но тут словарный запас восьмиклассника Соколова схлопнулся до уровня питекантропа.

Ольга была прекрасна той особенной красотой, которая стоит выше любой моды. По внутренней шкале Егора она мгновенно выбила максимальный балл. «Самая красивая в школе», — успела пронестись здравая мысль, но ее тут же перекрыл другой голос: громкий и уверенный, взрослый, словно пробившийся сквозь толщу лет: «Бери выше, пацан! Самая Совершенная Во Времени и Пространстве. Сокращенно — ССВВиП. Твоя единственная. Не смей ее терять снова!»

Егор тряхнул головой. «Это что сейчас было?» — панически вскрикнул здравый смысл. «Это судьба, тормоз», — издевательски хохотнул внутренний суфлер. И Егор не стал спорить. Он с жадностью исследователя осматривал дар Божий, сам падавший ему в руки. Странная мысль для восьмиклассника, согласитесь? Но именно так он и подумал — ничего не могу с этим поделать.

Ольга была выше своей бойкой подруги, но все же значительно ниже Егоровых ста восьмидесяти шести сантиметров. Каштановые волосы, вьющиеся по плечам, — блестящие, живые. Коричневое платье школьной формы с накрахмаленным белым воротничком, подол которого был чуть короче школьных правил (что поделать — мода!), открывало стройные ноги. Не такие, чтобы прям запредельно длинные, но идеально пропорциональные. А грудь… Грудь была: глаз радовала и сердце волновала — это все, что он мог сказать по этому поводу. Размер Егора не то чтобы совсем не интересовал, но не был он и фанатом «больших мячей», если вы понимаете, о чем речь. Однако сам факт наличия форм у этого небесного ангела вызывал в нем сладкое и пугающее волнение.

Лицо Ольги ставило восьмиклассника в тупик. Если бы его попросили описать ее внешность, он бы не смог, твердя лишь одно: «Просто очень красивая». Надо сказать, что потом ни один из его знакомых так и не смог придраться к внешности девушки. Лишь пара придурков намекала, что грудь могла бы быть и побольше, но кому интересно мнение придурков, верно?

«Хорошо, что она, а не та, третья», — отстраненно подумал Егор, пытаясь разблокировать речевой аппарат. В голове бурлил винегрет из книжной классики и дворовых прибауток. Он еще раз выдал «Эээ» и окончательно завис.

Девушки продолжали смотреть в упор. Подругапереговорщица щурилась — видимо, зрение было никудышное, а очки носить статус не позволял. (Да и откуда, между нами, красивые очки в провинциальном городке конца 70х? Их и в Москвето днем с огнем не отыщешь.)

Ольга же смотрела с вызовом, за которым пряталось слишком явное смущение. Скулы напряглись и порозовели: она наверняка боялась, что губы задрожат. И Егор вдруг парадоксально подумал, что он уже видел все это тысячи раз, откудато припоминая вкус ее губ. Да что за чертовщина?

Пауза между тем затянулась. Звонок на урок бабахнул над ними, как выстрел из стартового пистолета. Бойкая девица, поняв, что Егор временно недоступен, произнесла внушительно:

— Она тебе напишет записку. Жди!

И, решив, что парень совсем затупил, на всякий случай уточнила:

— Ты понял меня или нет?

— Да, — Егор наконецто услышал собственный голос, но так, словно со стороны, будто это не он говорил. — Я понял.

А потом — и это было абсолютно на него не похоже — сделал решительный шаг к Ольге. Чуть улыбнулся, глядя ей прямо в глаза, и произнес то, от чего его собственное «я» гдето глубоко внутри забилось в панике:

— Тогда, может, поцелуемся, раз такое дело?

Ольга в шоке замерла, подруги за спиной синхронно охнули. А Егор сделал еще один маленький шажок и ловко чмокнул ее в полыхнувшую жаром щеку — даже не в щеку, а в самый уголок приоткрывшихся в удивлении губ. Запах ее волос, знакомый с детства, ударил в нос. Что это опять, с какого еще детства?

— А… — только и смогла выдохнуть Ольга, поднося руку к губам, и лицо ее сравнялось с цветом пионерского галстука. Которого, впрочем, на ней не было: лишь комсомольский значок поблескивал на лямке черного повседневного школьного фартука.

Егор продолжал улыбаться, не сводя с нее глаз, внутренне пребывая в полнейшем шоке от содеянного. Но раз уж сделал такое, то надо держать марку.

— Ого, какой наглый мальчик! — задумчиво протянула «переговорщица», в глазах которой надменность сменилась искренним интересом. — Ладно, посмотрим, что из этого получится. Пошли, девчонки, а то на литру опоздаем.

Троица развернулась и зацокала каблучками к лестнице. Отойдя на несколько метров, они одновременно обернулись, посмотрели на него и дружно засмеялись. Егор остался в почти уже пустом коридоре. Уши горели, сердце выпрыгивало из груди. Он не понимал, как он это сделал. Как посмел? Это было невероятно. Это было поведение не Егора Соколова, восьмиклассника, а какогото опытного ловеласа. Словно в него на минуту вселился дух взрослого мужчины, знающего, что девушкам нравятся смелые парни, особенно в этом возрасте.

— Соколов, тебя за руку в класс заводить? — раздался насмешливый голос учительницы химии, Валентины Александровны. В ее интонации явно слышалось одобрение: «Ишь ты, каков наглец, а?!»

Егор поплелся в класс, чувствуя: мир никогда не будет прежним.

Глава 2. Синдром восьмиклассника

Бухнувшись на свое место на задней парте, Егор на автомате вытащил тетрадь по физике. Его лучший друг, Вовка Кузьмин, в миру просто Кузьма, тут же попытался вцепиться в него мертвой бульдожьей хваткой.

— Сокол, а чего это было-то, а? Чего они от тебя хотели? — жарко зашептал Кузьма, брызгая слюной от возбуждения.

— Отлезь, — Егор досадливо отмахнулся. — Потом расскажу. Не до тебя сейчас.

Кузьма обиженно засопел, но Егор не обратил на его недовольство никакого внимания. Ему нужно было срочно разложить по полочкам только что случившееся с ним — и при этом никак не укладывающееся в рамки привычного.

Кем Егор Соколов точно не был, так это идиотом. Коекакой опыт общения с противоположным полом у него имелся, и он не был таким уж примитивным, как у большинства одногодок, вроде хождения за ручку по улицам города. Егор знал, что обычно парни постарше гуляют с девчонками помладше, но не наоборот. И чтобы десятиклассница, которой наверняка уже семнадцать, которой скоро получать аттестат зрелости и уходить во взрослую жизнь, заинтересовалась им, восьмиклассником, — сопляком, с ее точки зрения… Разве так бывает?

«Розыгрыш, — упрямо твердил здравый смысл. — Сто процентов поспорили на что-то. На коробку конфет или на помаду». Девчонки, они такие — коварные, Егор это уже знал. Могли выбрать самого заметного восьмиклассника и устроить цирк, чтобы потом всей толпой посмеяться. Может такое быть? «Ну, не знаю, — обдумав, сам ответил себе, — сложно как-то, но все равно странно».

Егор вспомнил, как часто его сумка оказывалась спрятанной в женском туалете. Девчонки вечно подшучивали над ним таким странным образом. Он уже привычно заходил туда под возмущенные визги и крики, чтобы забрать свою сумку, обычно сиротливо лежавшую на трюмо с большим зеркалом. Хорошо еще, туалетные кабинки находились в следующей комнате, а эта была чемто вроде прихожей, где девчонки прихорашивались.

Зачем они прятали его сумку? Он терялся в догадках. Завуч, дородная женщина с мудрыми глазами, только посмеивалась, когда Егор поначалу приходил к ней с просьбами вызволить сумку. Кажется, она знала какуюто тайну о женской природе, до которой он еще не дорос. Впрочем, скорее всего, таким образом проявлялась подростковая заинтересованность. Так, может, вот эта троица его так разыгрывала?

«А если не розыгрыш?» — сердце вновь екнуло. И в памяти услужливо всплыла совсем недавняя история. Да, Надька же, елы-палы! Десятиклассница из третьей средней их небольшого провинциального городка. Он гулял с ней осенью, совсем недавно — месяца не прошло, как расстались. Или чуть больше уже? Как он мог забыть: там ведь тоже инициатива исходила именно с ее стороны! Егор расстался с ней довольно резко, соврав, что полюбил другую, хотя на самом деле Надька просто начала его утомлять своей навязчивостью. То есть прецедент был! Значит ли это, что он, Соколов Егор, представляет собой тот самый тип парня, который почемуто выбивается из общего ряда и притягивает тех, кто старше? Ну, наверное, да, раз уж это второй случай. Да и выглядит он постарше своих лет на фоне одноклассников…

Эта мысль его немного успокоила и даже польстила самолюбию. Каждый подросток втайне мечтает быть «не таким, как все», быть особенным. И если одна десятиклассница уже западала на него, то почему бы и другой не втюриться? Он поморщился. Само слово «втюриться» применительно к Ольге Егору не понравилось. Оно отдавало чемто дешевым, школьным, детским. А ему хотелось верить, что это то самое чувство — взрослое, глубокое, настоящее, которое на всю жизнь. Хотя, конечно, в пятнадцать лет верить в «вечную любовь» — занятие наивное, но именно в этом возрасте в нее и верят, разве не так? Опять этот внутренний голос, словно бы взрослого человека внутри…

Объективно говоря, Егор знал себе цену. Рост — метр восемьдесят шесть, телосложение спортивное, лицо, на которое девчонки заглядываются даже на улице. Нет, он не был самовлюбленным нарциссом, если ктото вдруг так подумал. Наоборот, Егор уже успел подметить одну неприятную закономерность: те из девчонок, кто ему нравился до безумия, обычно оставались к нему холодны как лед, а липли те, к кому он не испытывал ровным счетом ничего. Жизнь вообще казалась ему несправедливой штукой в плане распределения симпатий. И вот теперь — такая удача: девушка невероятной красоты, с лицом ангела, сама делает первый шаг. Должен же быть хоть какойто подвох! Или нет?

А еще этот его поцелуй, словно ктото другой в нем управлял его телом… Словно на минуту он потерял управление, и за руль сел посторонний… Нет, не посторонний: будто бы он сам, только старше. Егор не стал на этом зацикливаться, в глубине души откудато зная, что не надо здесь копаться — какнибудь само рассосется. Наверное.

В голову зачемто полезли мысли о деньгах. Родители Егора были простыми работягами, бюджет семьи рассчитывался до копейки. Мать выдавала ему двадцать копеек в день на школьные обеды.

«А вдруг она в ресторан захочет?» — мелькнуло в сознании. В ресторанах Егор еще не бывал, только в кино видел.

«Тьфу ты, бред какой», — Егор тряхнул головой. Какие рестораны, он же в восьмом классе! Будут по парку гулять под ручку, как все. Если вообще будут…

Урок тянулся невыносимо медленно. Учительница несколько раз бросала на него строгие взгляды, явно подозревая, что мысли Егора парят гдето далеко за пределами законов физики. Кузьма рядом суетился, горя от любопытства, то и дело толкал локтем, пытаясь подсмотреть, что там Егор чертил на полях тетради. А Егор чертил букву «О». Слушайте, ему всего пятнадцать лет — что вы от него хотите!

Заткнись! — мысленно ответил Егор подшучивающему внутреннему голосу.

На перемене его перехватила пятиклассница в наглаженном школьном платье. Девочка выглядела крайне важной, будто доставляла секретный пакет в ставку главнокомандующего. Она сунула ему в руку сложенный вчетверо листок бумаги, хихикнула и быстро скрылась за углом.

Егор почувствовал, как пальцы начали мелко дрожать. Он развернул записку. На четвертинке тетрадного листа в клеточку красивым, чуть наклоненным вправо почерком было выведено: «У нас сегодня вечер в 6 часов. Приходи, если хочешь. О.»

Мир в глазах Егора покачнулся, сердце отчаянно заколотилось. Егор дважды перечитал текст и, аккуратно сложив записку, задумчиво убрал ее в карман. Он знал, что сегодня у десятиклассников вечер, посвященный предстоящему Новому году, и там будет играть школьный вокальноинструментальный ансамбль. Объявление об этом висело на первом этаже. Вот только как он, восьмиклассник, будет чувствовать себя среди десятиклассников? С Надей, например, они только по улицам гуляли, иногда заходя к ней домой, когда родаков не было, чтобы нацеловаться всласть в тепле и уюте.

Однако мысли о том, чтобы игнорировать приглашение, у Егора даже не возникло. Но надо было когото взять с собой для храбрости: все же одному както стрёмно. Пожалуй, как ни крути, лучше всего подойдет Кузьма, его самый преданный друг, поскольку остальные могут на такое дело и не подписаться.

— Вован, — Егор схватил Кузьму за плечо, когда тот уже собрался бежать в столовую. — Слушай, ты мне друг или нет?

— Друг, конечно, — подозрительно прищурился простодушный Кузьма. — А чего надото? За тебя покурить сходить?

И он заржал собственной нехитрой шутке.

— Сегодня в шесть вечера я иду на вечер к десятиклассникам. Ты со мной?

Вовка Кузьмин, пацан надежный, но в любовных делах фатально невезучий, задумался. Единственный его опыт с противоположным полом закончился крахом, когда староста класса Фомушкина пыталась «взять его на буксир» по учебе через имитацию свиданий. Вовка в тот раз, помнится, только раз глянув на пионерскую грудь старосты, выдающуюся на фоне всех без исключения сверстниц и являвшуюся предметом их тайной зависти, был сражен сразу и наповал. Счастье его, однако, продлилось недолго, как и быстро потерпевшие полное фиаско планы эту грудь хотя бы потрогать. Фомушкина гулять с ним вечерами гуляла, до дома провожать себя дозволяла, разговоры разговаривала, помощь свою в усвоении учебного материала предлагала, но не то что до груди своей допустить — она даже и поцелуев с Кузьмой, похоже, не планировала. Ну, или рассчитывала на более длительный и упорный приступ со стороны ошалевшего поначалу Вована. Он же дураком не был: довольно быстро раскусил ее хитрые пионерские планы и, разочарованный до глубины души женским коварством, отношения с ней прекратил, с видом опытного ловеласа рассказывая всем вокруг, что она ему, дескать, надоела — прилипла к нему, понимаешь, как банный лист! Народ слушал, кивал, но в основном в его версию не верил, зная его в этом плане совсем с другой стороны.

— Ладно, идем, — решительно кивнул Кузьма. — Хоть посмотрю, что у них там интересного. А если что — я схвачу стул и буду прикрывать твой отход.

— Стул не понадобится, — усмехнулся Егор, чувствуя, как внутри разливается азарт охотника. — Главное — не дрейфить. Забыл, кто идет в девятый? Одни ботаны, нормальные пацаны уходят после восьмого.

Егор еще не знал, что этот декабрьский вечер станет точкой невозврата, за которой его детство закончится, а начнется нечто такое, о чем позже, спустя сорок с лишним лет, он будет вспоминать как об упущенном волшебном шансе, подобного которому в его жизни ничего и близко не было. Первая любовь подкралась незаметно, со всей ультимативностью переходного возраста.

Глава 3. Метафизика женской жалости

Оля Лаврентьева, которой, вопреки твердой уверенности Егора Соколова, семнадцать лет еще не исполнилось (хотя до заветного дня рождения оставалось всего ничего), невзирая на этот формальный факт, полагала себя человеком достаточно взрослым и вполне самостоятельным. А кто, скажите на милость, в этом возрасте думает о себе как о ребенке? В шестнадцать-семнадцать лет ты уже кажешься себе сложившейся личностью с богатым жизненным багажом, а тридцатилетние тетеньки и дяденьки видятся глубокими стариками, чей поезд давно ушел.

Однако случилось так, что Ольга никогда ранее не слышала о том странном и необъяснимом серьезной академической наукой феномене, когда женщины влюбляются в тех, кого искренне жалеют. Объяснениями такой «несерьезной» дисциплины, как психология, в позднем СССР никто особо не заморачивался, а о людях с эмоциональной амплитудой зрительного вектора и знать не знали. Потому особенности сложной, противоречивой и порой совершенно алогичной женской природы Оля постигала исключительно опытным путем, методом проб, ошибок и внезапных озарений.

Ни в школе, ни дома об интимных движениях души не распространялись, ограничиваясь целомудренными пестиками и тычинками на уроках ботаники. Мамы и учительницы, видимо, разумно полагали: раз их самих в юности никто ничему «такому» не учил, то нечего и ребенку голову всякой пошлой ерундой забивать. Придет время — сама все поймет, переболеет и разберется, набивая собственные шишки, как физические, так и сердечные. Так оно, в общем, испокон веков и получалось — через тернии чувственного опыта к звездам житейской мудрости.

Но помимо школы 1 имени того самого, вечно живого Владимира Ильича Ленина, которую Оля уже заканчивала, была еще и другая школа — школа жизни. Уроками в ней служили собственные оплошности, из которых по умолчанию предполагалось извлекать выводы. Схема классическая, озвученная еще «нашим всем» Александром Сергеевичем: «опыт — сын ошибок трудных». Или, как иронично подметил один известный американский писатель: «Кошка, однажды усевшаяся на горячую плиту, больше никогда не сядет на горячую плиту. И на холодную тоже».

А случилось вот что. Случай был для нее совершенно неординарный, хотя, если подумать, и закономерный — первый в своем роде казус, повлекший за собой цепочку удивительных последствий.

Однажды Ольга с мамой, сопровождая ту по мягкому, но не терпящему возражений указанию, за какой-то надобностью зашли в районную больницу — что-то там маме было нужно. Причина визита вылетела у Оли из головы почти мгновенно, вытесненная резким запахом того специфического тоскливого «больничного» духа, от которого всегда немного зудят зубы и хочется побыстрее выйти на свежий воздух. И вот там, в приемном покое, среди выкрашенных казенной масляной краской стен, они встретили мамину старую знакомую с сыном.

От нечего делать Ольга исподтишка принялась его разглядывать. На первый взгляд парень показался ей ровесником. Это уже значительно позже она узнала, что зрение подвело: мальчишка был младше на целых два класса и почти на два года. Ну, ладно, пусть на полтора, не суть. Однако, как пел в то время с хриплым надрывом Владимир Высоцкий, было уже поздно. Механизм первой любви, как выяснилось, был уже запущен.

Из разговора родителей выяснилось: парнишка пришел ложиться «под нож» — на операцию, то ли аппендицит, то ли еще какая досадная неприятность со здоровьем. Парнишка был симпатичный, чего уж там, это она мгновенно подметила. Девичье сердце дрогнуло в первый раз — пока еще робко, сомневаясь, как бы пробуя почву. Первое, что поразило Ольгу, было выражение мужественного безразличия на его лице — так ей тогда привиделось. Это был второй, уже более уверенный сердечный толчок.

Будучи женщиной (пусть и в переходном возрасте), Ольга тут же окончательно решила: он наверняка в душе смертельно боится. Да и кто вообще не боится, когда резать будут именно тебя, а не соседа по парте? Ни о какой лапароскопии в те суровые времена еще и не слышали, все было по-честному: скальпелем по пузу, и чем разрез больше, тем хирургу удобнее. А что шов огромный останется на всю жизнь, так никто в те далекие и почти уже забытые времена этому значения не придавал. Как, впрочем, и стальным коронкам на зубах.

Но мальчик, хоть и боялся (ну, наверняка же боялся, правда?), держался очень достойно, пусть даже лицо его весьма благородно побледнело. Ну, так тогда Оле показалось или, что вероятнее, она себе это просто придумала для красоты образа (третий толчок сердечной мышцы на этот раз был заметно чувствительнее предыдущих). Она с детства была особой мечтательной и увлекающейся, с большой, можно даже смело сказать — необъятной фантазией. За это порой получала нравоучения от мамы в том смысле, что надо смотреть на жизнь трезво, вместо того чтобы витать в придуманных девичьих мирах и прочих воздушных замках. Мама была, конечно, права по-своему — по-матерински. Но кто, скажите, в этом возрасте слушает мудрые советы родителей? В переходном возрасте поучения родителей кажутся такими далекими от современной жизни, в которой они, будучи уже людьми явно престарелыми и отсталыми, конечно же, ровно ничего не понимают. Ведь в их молодости все было иначе! Как именно было иначе — никто из молодых этим вопросом не задавался, но иначе было точно.

Это заблуждение с неизбежностью пандемии поражает каждое поколение, без единого исключения, и проходит, к сожалению, часто лишь тогда, когда что-то изменить уже сложно. А чаще всего — вообще невозможно. Отсюда и народная пословица: если бы молодость знала, если бы старость могла. Народ в своих пословицах всегда очень мудрый и рассудительный, в реальной же жизни умеет их лишь изрекать с умным видом, но практически никогда не руководствуется. Сначала потому, что смысл еще не доходит, а затем — потому что слишком поздно дошел.

Между тем парнишка ее, казалось, даже не замечал. Он был целиком обращен внутрь себя, готовясь к предстоящему испытанию — возможно, первому серьезному мужскому испытанию в его жизни. И вот тут-то все и случилось.

Четвертый сердечный толчок был просто оглушительным. Оля словно оторвалась от больничного линолеума и поплыла в гулкой тишине среди каких-то белоснежных облаков и розовых воздушных шаров. Кажется, там были еще какие-то маленькие разноцветные птички с золотыми коронами на крохотных головках, но девушка уже не присматривалась. В ее воображении беленый потолок приемного покоя вдруг разверзся, обнажая бездонную лазурь, она увидела себя саму, но уже стоящую на палубе летящего по волнам парусника в объятиях этого парня. Мачты пели от веселого ветра, соленые брызги сверкали в лучах яркого солнца, но он уверенно держал штурвал, и она знала — только ее вера в него удерживает этот корабль на плаву. Образы сменяли друг друга с быстротой калейдоскопа: вот он раненый летчик, из последних сил тянущий рычаг штурвала над ледяными хребтами, а она — его далекая звезда-радиомаяк; вот они заблудились в пустыне, во фляжке остался последний глоток воды, и этот глоток он отдает ей, беззвучно улыбаясь потрескавшимися губами.

Лавина этой жертвенности, этой величественной обреченности на подвиг накрыла ее с головой, вымывая из реальности и маму, и очередь к врачу, и запах йода. Ей вдруг стало его так невыносимо жалко, что на глаза навернулись непрошеные слезы. Он казался ей таким красивым и таким одиноким в этой своей отчаянной борьбе с собственным страхом! И все только для того, чтобы доказать ей, Оле, что она для него важнее всех на свете...

Здесь Ольга неимоверным усилием воли остановила поток образов, немного смутившись такого их напора, даже чуть-чуть покраснев и отвернувшись, чтобы никто не заметил, делая вид, что рассматривает какой-то медицинский плакат на стене.

Откровенно говоря, если бы в тот момент кто-нибудь описал Егору его собственные переживания и ощущения в подобных выражениях, он бы, мягко говоря, очень сильно удивился. А говоря проще — офигел бы от удивления. С его точки зрения, он просто тупо стоял и ждал, пока мама наговорится со своей знакомой, вообще не обращая внимания на стоявшую рядом девчонку и думая о том, что под общим наркозом, как обещал врач, он даже ничего не почувствует, уж аппендицит-то здесь вырезать наверняка умеют.

Но мысли мужчин, даже подростков, порой настолько просты и примитивны с женской точки зрения, что не стоит их вообще принимать во внимание. Главное здесь не то, что на самом деле чувствовал он, а что за него придумала она. Это и было верным и правильным, вам любая женщина подтвердит.

Ольге вдруг захотелось сказать ему что-то ободряющее или даже (о боже!) обнять его и нежно погладить по волосам, успокаивая и утешая, но, конечно, ничего подобного она делать не стала. Хотя привычное к подобным заскокам воображение девушки уже несло ее галопом (нет, лучше — аллюром, так красивее) в страну девичьей мечты, подгоняемое пубертатной плетью молодого организма. Говоря проще: в своих мыслях она его обняла, погладила и утешила, получив за это его робкий поцелуй и полный восхищения взгляд. Наверное, где-то в другом измерении, где осуществляются все наши мечты, так оно и было.

В глупой же реальности мамаши наговорились, обменялись сплетнями и, наконец, разошлись. Ольга, бросив последний, туманный и уже наполовину влюбленный взгляд на «героического» Егора, побрела к выходу, увлекаемая родительницей. Та, словно что-то почуяв, с подозрением покосилась на притихшую дочь, но на этот раз промолчала, что было для нее совсем нехарактерно. Тоже, между прочим, странность.

А ночью, когда Ольга до подбородка укрылась одеялом, был ей сон.

Глава 4. Сон и явь, похожая на сон

Это был очень красивый, пожалуй, даже самый красивый из всех снов, которые она до этого когда-либо видела. Что странно, этот сон был вовсе не похож на сон. Будто бы она просто перенеслась в какое-то место совсем другой реальности, в которой все это было правдой и происходило на самом деле.

В этом ином мире воздух не имел веса, он был соткан из аромата нагретой солнцем тополиной смолы и свежескошенной травы. Ольга видела себя со стороны: на ней было летящее белое, почти невесомое платье, которое в реальности она видела лишь на страницах дефицитных иностранных журналов мод, что передавались из рук в руки по большому секрету, — засаленные, но с такими яркими картинками! Ласковое солнце дробилось в листве исполинских тополей, превращаясь в золотые монеты, рассыпанные по дорожке аллеи.

И вот появился он. Егор шел ей навстречу, и его фигура была окружена мягким сиянием, словно он сам был источником этого летнего света. В его взгляде не было той отстраненности, что поразила ее в больнице; напротив, он смотрел на нее так, будто она была единственным живым существом во всей бесконечной Вселенной. Они привычно взялись за руки, и Ольга ощутила кожей реальное, почти обжигающее тепло его большой ладони, в которой почти утонула ее ладошка. Каждый его шаг, каждый вздох отзывался в ее груди тихой волшебной музыкой.

Егор что-то весело рассказывал, наклоняясь к ее уху, смешно щекоча своим дыханием, и его голос звучал виолончелью — глубоко, с легкой хрипотцой, заставляя ее сердце трепетать, словно пойманную птицу.

Она хохотала, закидывая голову, и видела, как в его зрачках отражается небо, ставшее вдруг пронзительно-лазурным. В этом сне он был ее долгожданным принцем, о котором она когда-то в детстве мечтала, как и все девчонки. И пусть белого коня поблизости не наблюдалось, во сне она точно знала, что он у него есть. Да и разве в коне дело? Ведь она давно не ребенок и в сказки не верит. Ну, или почти не верит.

Мир сна начал плавно трансформироваться, как в замедленной киносъемке. Аллея вдруг расширилась, превращаясь в бесконечное зеркальное пространство, стены которого были задрапированы тяжелым бархатом цвета ночного неба. И тут же зазвучала музыка. Это не был школьный ансамбль, это был грандиозный, невидимый симфонический оркестр, в котором сотни скрипок пели о любви и вечности. Егор обнял ее за талию, и они закружились. Ольга чувствовала, как почва уходит из-под ног, но ей не было страшно, потому что его руки держали ее крепко и надежно. Это был вальс, переходящий в ночной полет. Небо, казавшееся бесконечно высоким, вдруг превратилось в крону гигантского тополя, и оттуда, повинуясь такту мелодии, стал падать пух. Огромные, пушистые хлопья, похожие на снежные, медленно опускались на их плечи, запутывались в волосах и таяли искрами счастья в сердце. Все вокруг было украшено диковинными цветами, которые раскрывали свои лепестки навстречу их танцу, и разноцветные атласные ленты струились сверху, переплетаясь с вихрями тополиного пуха. Музыка становилась все громче, все триумфальнее, увлекая их в самую гущу этого танца.

Его лицо было совсем рядом, она видела каждую ресничку, чувствовала его дыхание на своих губах. Голова кружилась от этого немыслимого восторга вместе с летним снегом, и она понимала: если это смерть, то она прекрасна; если это жизнь, то она достигла своего апогея. А потом он ее очень красиво целовал, а она отвечала со всем пылом девичьей любви, целиком отдаваясь этим волшебным поцелуям.

Проснулась Оля наутро полностью и окончательно влюбленной — так, как это бывает только в ранней юности, в пору первой любви, которая одна только и есть любовь настоящая, истинная, единственная, безрассудная, сумасшедшая — это именно о ней слагают стихи, пишут книги, поют песни, снимают кино, из-за нее стреляются на дуэлях. И пусть мы, взрослые, знаем, что потом тоже случаются разные любви, но знаем мы также и другое: они никогда не могут сравниться с любовью первой, ведь они не первые и не имеют уже ни первозданной новизны, ни кинжальной остроты чувств, ни надежды на вечность.

***

Страдала она от этой своей неразделенной и тайной любви, никому ничего не рассказывая целых три недели, прежде чем решилась открыться лучшей подруге.

Может быть, вы и не помните уже, но эти сладостные страдания первого настоящего чувства так же прекрасны и дороги нам, как и первые поцелуи, и с ними очень трудно расстаться! Так же трудно, как оторваться от губ любимого. Их хочется длить и длить, разрывая себе сердце страстным желанием ответной любви и не решаясь сделать шаг в страхе услышать отказ. Пусть лучше так, пусть лучше неизвестность! Ведь пока этот шаг еще не сделан, есть надежда, есть вера, есть мечта, есть прекрасные сны. Но если после сделанного шага ты получаешь отказ, то жизнь на этом прекращается, ибо без него не может быть никакой жизни, неужели вы не понимаете? Неужели вы уже совсем не помните?

Но момент, когда она больше не могла скрывать свои чувства, когда она решилась узнать свою судьбу, проверить, что там впереди — счастье или горе, жизнь или смерть, пан или пропал, — наконец наступил. Неизвестность и мечты увлекательны и полны чувственности, но глупому сердцу все же хочется знать правду, которую порой лучше бы не знать совсем.

И однажды на перемене она решилась и рассказала все Ленке Герасимовой, с которой они с детства вместе — и в яслях на соседних горшках сидели, и потом десять лет учились в одном классе. Да и жили рядом, всего через три дома друг от друга. Ближе нее у Оли не было никого, и если она кому и могла открыться, то, конечно, только ей одной.

О, Ленка Герасимова — девушка боевая и не привыкшая тянуть кота за… скажем, хвост, поначалу удивилась такому необычному выбору подруги. Но потом, рассудив, что любовь зла, полюбишь и… восьмиклассника, тут же пообещав подруге все уладить, отправилась на разведку. Пройдя пару раз мимо Олиного избранника и проведя полный и тщательный визуальный осмотр, она решила, что на самом деле все не так уж и плохо, как ей представилось вначале. Мальчонка был высокий, смазливый и выглядел старше своих лет. А потому и подруга рядом с ним не будет смотреться как старшая сестра, и пара из них, пожалуй, получится вполне себе симпатичная. Успокоившись сама и уже увлеченная предстоящей интригой, сулившей отличное развлечение, она пошла успокаивать подругу.

Вернувшись к Оле, ожидавшей ее со страхом и надеждой, она тут же изложила свой план, от которого та пришла в ужас, но, зная Ленку и ее опыт в подобных вопросах, покорно кивнула: была не была, пусть вопрос жизни и смерти наконец прояснится. И чем быстрее, тем лучше. А там — будь что будет!

— Никуда он от тебя не денется, — между тем авторитетно вещала подруга. — Поверь мне, как только он тебя увидит, влюбится сразу, за уши потом будет не оттащить. Уж я-то в таких делах разбираюсь, ты меня знаешь!

Ленка в их компании действительно считалась признанным экспертом в любовных вопросах. И хотя мальчиков, с которыми она дружила, у нее было всего на одного больше, чем у Оли (три против двух), как-то так получилось, что ее авторитет в этих делах признавали всегда и все. В смысле — и Оля, и третья их неразлучная подруга Алла.

Впрочем, Лена, сделав таинственное лицо, не стала посвящать Олю в тонкости вопроса, лишь скомандовала всем следовать за собой. Они и последовали: Алла — с нарастающим интересом и предчувствием интриги, Ольга — с дрожащими коленями и сердцем, колотящимся где-то возле горла.

А вот и Егор идет, вероятно, в кабинет на урок. Их пути пересеклись ровно посередине коридора, как и было задумано Герасимовой, где и произошел тот самый роковой разговор, который вы, дорогие читатели, уже слышали.

Вы слышали, а Ольга не слышала. Она стояла, не в силах оторвать взгляд от Егора, если точнее — от его лба (чистого, без единого прыщика), за который зацепилась глазами, крепко сжав зубы и сосредоточив все свои усилия, во-первых, на том, чтобы они не клацали от страха, а во-вторых, чтобы колени не дрожали и ноги не подкашивались. В ушах была вата, непонятно кем и когда туда запихнутая, поэтому до нее доносился лишь тихий звук разговора, смысл которого она совершенно не улавливала. Поэтому, когда Егор неожиданно оказался рядом, она недоуменно уставилась на него, не понимая, как это он вдруг оказался так близко.

— Тогда, может, поцелуемся, раз такое дело? — произнесли его губы, а смеющиеся глаза, как показалось, заглянули прямо в сердце.

— А… — только и успела вякнуть она, поворачиваясь к подругам в поисках поддержки, как ощутила тепло его губ на самом уголке рта. Боже, что это сейчас было? Это ведь все по-настоящему, точно?

И когда Ленка взяла ее под руку и, развернув, куда-то повела, она автоматически последовала за ней, словно какая-то ходячая кукла. Немного отойдя, Ленка обернулась и прошептала:

— Девочки, вы только посмотрите на него. Застыл как столб посреди коридора, вот умора!

И сама засмеялась первой. Вслед за ней, обернувшись, засмеялась и Алка. Ольга тоже обернулась, ничего в тумане не увидела, однако подруг своим нервным хихиканьем автоматически поддержала. Выглядело это немного истерически, но то уже мелочи, не стоящие абсолютно никакого внимания. И только у самого входа в класс, немного придя в себя, она решилась спросить:

— Он что, поцеловал меня?

— Прикинь, подруга! — весело хохотнула Ленка. — Малец, похоже, не промах, я тебе даже немного завидую! В общем, не боись, он твой с головы до пят. Когда я тебя обманывала?

И Олино сердце вновь куда-то провалилось, а перед глазами поплыли очень красивые разноцветные шары. Возможно, вы такие когда-нибудь видели.

Интерлюдия. Обратная сторона времени

Город детства встретил его запахом прелой листвы и какой-то особенной, тягучей тишиной, что бывает только в местах, где время замерло, не в силах угнаться за бешеным ритмом столиц. Шел 20... год. Цифры на календаре казались Егору какими-то нереальными, почти фантастическими, как дата из романа братьев Стругацких. Ему уже перевалило за шестьдесят, и зеркало в скромном гостиничном номере бесстрастно отражало незнакомца с проседью на висках и сетью морщин возле глаз — следами прожитых лет, побед и, чего уж греха таить, многочисленных поражений.

Соколов вышел на улицу. Ноги сами, вопреки доводам рассудка, несли его туда, где когда-то, в прошлой жизни (а может, в прошлой версии реальности?), он был счастлив так, как потом никогда более.

Многие знали его теперь как писателя, автора психологических драм и фантастических романов, не то чтобы широко популярных, скорее прочно занявших свою нишу среди ценителей подобного творчества. Но сейчас, бродя по этим улицам, он чувствовал себя лишь смиренным летописцем собственных неудач и несбывшихся ожиданий. Весь его нынешний визит в этот город был связан с новой книгой — о первой любви, которую он писал мучительно долго, выдавливая из памяти каждое слово. И чем дальше он продвигался в рукописи, тем отчетливее становилось странное, почти мистическое ощущение: он не просто переносит воспоминания на бумагу, он переписывает само прошлое, исправляя старые ошибки новым росчерком пера.

Вот и она — та самая тополиная аллея у стадиона местного отделения клуба «Спартак». Только тополя теперь были старыми, как и он сам, а их ветви, переплетающиеся высоко в небе, превратили дорожку в странный тоннель, представлявшийся ему сейчас тайным переходом в собственную юность. Он грустно улыбнулся. Куда делось то ослепительное солнце из его снов, куда делся летний снег из пуха, ставший символом его первой любви? Сейчас под ногами хрустел лишь мелкий гравий и мусор, а вместо музыки невидимого оркестра слышался только отдаленный гул машин с соседней улицы.

Соколов остановился, прислонившись спой к шершавому стволу дерева. Закрыл глаза, и на мгновение ему показалось, что если сейчас резко обернется, то увидит их двоих — тех, из семьдесят девятого. Увидит высокого, угловатого паренька в старенькой футболке с застиранной и почти уже нечитаемой надписью на груди и изящную девочку-десятиклассницу с каштановыми волосами.

«Господи, какой же я был идиот», — беззлобно, почти безэмоционально, но с глубокой, саднящей тоской подумал стареющий Егор Николаевич.

Теперь, с высоты жизненного опыта, он видел все свои ошибки так ясно, словно они были начерчены мелом на доске его памяти. Он вспомнил, как часто тормозил там, где надо было давить на газ. Как, боясь выглядеть смешным или навязчивым, отступал, прячась за маской безразличия, в то время как Лариса ждала от него слов и смелых поступков. Вспомнил те моменты, когда от него требовалась та самая напористость, которой он еще не имел, — а она была так нужна. Потом он, конечно, отыгрался со многими и многими женщинами, что сменялись в его жизни, счет которым он давно потерял. Но ни одна из них даже близко не походила на его Ларису, и он забывал их так же быстро, как мимолетный дневной сон. С ними он был не просто смелым, он был дерзким — что женщинам очень нравилось, — словно пытаясь доказать самому себе, как надо было действовать тогда. Они влюблялись в него — в уверенного в себе мужчину, — а он... он словно оставил свои чувства там, где были зима 1978 и лето 1979 года.

Как часто он тогда молчал, когда нужно было кричать о своей любви на весь мир! Как часто позволял мелким обидам и дурацкой подростковой нерешительности, боязни сделать что-то не так возводить стены между ними. Он «пропустил» все важные повороты их скоротечного романа, выбирая безопасные дороги, которые в итоге привели его в тупик экзистенциального одиночества.

— Эх, Соколов, Соколов... — прошептал он в пустоту.

Если бы он тогда мог знать все, что знает сейчас. Если бы мог вернуться в тот декабрьский день в коридор средней школы 1 имени Владимира Ильича Ленина. Он бы обязательно сразу поцеловал ее, а не стоял столбом, как в прошлый раз. Он бы научился слушать не только свои страхи, но и биение ее сердца. Он бы знал, что первая любовь — это не репетиция перед «настоящей» жизнью, это и есть сама жизнь в ее высшем, можно даже сказать — божественном проявлении.

Егор пронес это чувство через все свои браки, переезды, смены работ. Его женщины, те, что были после нее, часто обижались, интуитивно чувствуя: в его душе есть комната, в которую им вход строго воспрещен. И в этой комнате всегда пахло яблочным шампунем, звучал «Клен» из школьных динамиков, и вечно молодая Лариса Лаврентьева смотрела на него своим туманным, влюбленным взором.

Он гулял по городу, и каждое место отзывалось в нем колокольным звоном — набатом памяти. Вот тот самый подъезд, где они прятались от мороза. Теперь там железная дверь с электронным замком, а тогда была лишь скрипучая деревянная створка, никому и в голову не приходило запирать подъезды. Кодовые, а потом и электронные замки — это наследие девяностых, попытка оградить дома от вдруг расплодившихся бомжей, а потом и террористов. Молодое поколение сейчас даже не задумывается об этом, для них замок на двери подъезда — что-то естественное, что всегда было в их жизни. Как, например, для него в молодости были естественной частью пейзажа многочисленные красные лозунги про победу социализма и ведущую роль единственной в стране партии, или статуя Ленина перед школой, в которой этот лысый мужичок никогда не бывал. Они были настолько привычной частью жизни, что на них просто не обращали внимания.

Вот стадион, где они когда-то катались вместе под популярные в то время песни, гремевшие из динамиков. Вот музыкальная школа, где Лариса целовала его, а он не смел даже обнять ее и крепко прижать к груди. Чего он тогда боялся, почему не решался? Зачем был таким глупым?

Взрослый Егор понимал теперь: все его последующие достижения были лишь попыткой доказать той девочке из прошлого, что он был достоин ее любви. Просто ее не было рядом, чтобы это оценить, она жила своей жизнью, в которой не было его, возможно, не было даже как воспоминания. Другой человек не обязан воспринимать жизнь так же, как ты, даже если вы когда-то были не просто знакомы. Судьба раскидала их, как сухие осенние листья, и он не знал, где она сейчас. Жива ли? Счастлива? Вспоминает ли о нем хоть иногда в суете своих будней? Здравый смысл утверждал: конечно же, нет. Вся история их любви — это только его история, а не ее.

Он сел на скамейку, которая была почти точной копией той, из его юности, и почувствовал, как странная дрожь пробежала по телу. То самое чувство, которое он когда-то испытал в школьном коридоре, — ощущение некоего пространственного тоннеля, соединявшего прошлое и будущее.

Егор Николаевич тряхнул головой и посмотрел на свернувшегося калачиком на другом конце скамейки уличного кота, вспомнив зачем-то, что коты, как и прочие тигры, могут спать до двадцати часов в сутки. А домашние и больше, ведь им не надо добывать пищу. Интересно, подумал он, может быть, они считают, что настоящая жизнь у них там, в их снах, а краткие периоды бодрствования проходят быстро, как во сне? Да и вообще, кто сказал, что время течет для них так же, как и для людей?

Ему показалась эта мысль интересной, и Соколов достал из сумки потертый блокнот, в который записывал разные идеи и наброски будущих глав. На мгновение ему привиделось, что неровные, торопливые строчки на бумаге стали едва заметно пульсировать, наливаясь живым теплом.

«А что, если...» — безумная мысль вспыхнула в его голове, будто продолжение предыдущей. — «Что, если время — это не прямая линия, а круг, водоворот, лабиринт — в зависимости от нашего желания? Что, если где-то там, на другом витке, я прямо сейчас принимаю другое решение? Что, если я могу передать себе самому, тому пацану-восьмикласснику, хоть крупицу взрослой мудрости? Что, если моя книга — это не просто текст, а ключ, взламывающий замки прошлого?»

Мысль, конечно, глупая и смешная, хотя и посещающая его периодически. Но сейчас, словно в ответ на нее, Соколову вдруг почудилось, что он видит сквозь пелену лет тот самый школьный коридор. Он увидел восьмиклассника, застывшего перед тремя подругами. И Егор из будущего, писатель, привыкший управлять реальностью на бумаге, собрал всю свою волю, всю свою любовь и все свое отчаяние — и мысленно прокричал через бездну времени, вкладывая этот крик в каждую написанную им строчку:

— Не тормози, Егор! Поцелуй ее! Будь смелым! Сделай шаг первым! Слышишь меня?!

В реальности 20... года в этот миг лишь на мгновение замер ветер в кронах тополей, да прохожий, непонятно отчего вздрогнув, удивленно оглянулся на странного мужчину, который сидел на скамейке, сжав кулаки до белых костяшек и шепча что-то одними губами.

Егор открыл глаза. Наваждение исчезло. Перед ним была та же аллея, но уже XXI века. Однако на душе вдруг стало на удивление спокойно. Его посетило странное чувство, будто он сделал все, что мог. Он послал свой сигнал в прошлое. И кто знает, может быть, в какой-то из бесконечных реальностей этот сигнал был услышан, и буквы в его книге стали самой жизнью — не просто фантазией, а исправленной мечтой? Кто его знает, жизнь странная штука...

Егор Николаевич поднялся и медленно побрел в сторону гостиницы. Он знал, что завтра уедет отсюда навсегда. Но до конца своих дней он будет надеяться, что где-то там, во вневременье, Егор и Лариса все еще идут по солнечной аллее, взявшись за руки, и пух кружится вокруг них, как летний теплый снег, и впереди у них — целая вечность, не омраченная ни единой ошибкой.

Ведь если любовь истинна, она не подчиняется течению времени. Она не была и не будет, она просто есть. И, возможно, именно это он и пытался сказать себе самому всю свою странную и такую нелепую жизнь. А книга... книга расставит все по своим местам.

Глава 5. Тени бывшей гимназии

И вот в начале седьмого вечера этого же дня Егор с Кузьмой заходят в актовый зал школы — бывшей дореволюционной мужской гимназии. Вован горячо и убедительно предлагал для храбрости купить бутылку «Агдама», он уже тогда пристрастился к этому благородному напитку. Что, забегая вперед, Вована в конце концов и сгубило. До своих сорока лет он дотянул лишь благодаря собственной маме, неустанно принимавшей его сторону в любых обстоятельствах и ухаживавшей за ним до конца его жизни. Хотя, например, своего мужа, Вовкиного батю, в которого он и пошел этой своей беззаветной любовью к алкоголю, она ровно за то же самое давным-давно выгнала. А ведь, между нами говоря, Вован уже годам к двадцати пяти далеко обошел собственного родителя в этой погоне за смертью. Но вы же понимаете, одно дело — муж, а другое дело — сын. Муж — человек, практически посторонний и случайный в жизни женщины, а вот сын — это свое, родное, кровинушка. Так, потакая кровинушке, она его и похоронила, под конец уже полупарализованного и очень мало напоминавшего того веселого мальчишку, который вместе с Егором заходил сейчас в актовый зал средней школы 1 имени В. И. Ленина. Похоронила, так и не дождавшись ни невестки, ни внуков, — все ему заменила бутылка.

Конечно, женщины у нас, а особенно в те застойные времена, — существа излишне самонадеянные и отчаянные, готовые выйти замуж во что бы то ни стало, понимая: все мужики все равно козлы, но уж она-то своего козла выдрессирует как ей нужно. Но даже этим мечтам есть предел, который Вован перешел очень рано. В результате даже самые отчаянные и бесшабашные женщины не рискнули связать с ним свою жизнь узами Гименея. Но это все дела будущие и пока еще вилами по воде писаные.

От «Агдама» Егор, прикинув все «за» и «против», отказался, твердо решив произвести на Ольгу хотя бы самое первое положительное впечатление. Откуда в нем взялась эта так несвойственная ему в этом возрасте расчетливость, он и сам не понимал. Но решил и решил, правильно сделал.

Воздух в актовом зале был другим. Если в коридорах пахло школьным бытом, то здесь, под запредельно высокими потолками, пахло праздником: хвоей от огромной елки, установленной в углу, дешевым парфюмом, тональным кремом и едва уловимым ароматом лака для волос «Прелесть». Этот запах девичьих приготовлений кружил голову сильнее любого портвейна, заставляя Егора непроизвольно выправлять спину и поправлять воротник рубашки.

Школа их, как было уже сказано, в девичестве была мужской гимназией, построенной еще до революции на средства какого-то там купца, имя которого в советское время не афишировалось. Однако купец, видимо, был человеком совсем небедным, потому как даже актовый зал в построенной им гимназии был просто огромным, явно рассчитанным на балы, а не на пионерские линейки (когда-то Егора принимали здесь в пионеры). Его закругленные сверху широкие окна возвышались на целых два этажа, каждый из которых был высотой не меньше пяти метров, а выше этих гигантских окон были еще одни окна меньшего размера — овальные, в красивой лепнине снаружи. А свисавшие с высоченного потолка большие стеклянные люстры с множеством висюлек в несколько рядов на вид ничем не уступали дворцовым. Сейчас таких школ уже не строят, в других школах их небольшого городка, выстроенных уже по советским проектам, не было ничего даже отдаленно сопоставимого по размаху. Поэтому немногочисленные десятиклассники, привычно расположившиеся у стен, в зале этом почти терялись. Их и всего-то два класса — в большинстве своем народ уходил из школы после восьмого, кто в технарь, кто в училище.

Егор скользнул взглядом по лицам старшеклассников. Может, кто-то другой на его месте и побаивался бы наезда с их стороны, но только не он. Егора данное обстоятельство волновало лишь в самую последнюю и очень незначительную очередь. А скорее всего, не волновало вовсе. Не тот, как говорится, случай. В 9-й класс идут пусть и не одни ботаны, как считают некоторые его приятели, но все же главные школьные хулиганы отсеиваются после восьмого класса либо по собственному желанию (в подавляющем большинстве), либо по желанию педсовета с директором. Ибо до восьмого класса школа обязана обучать всех, а вот в девятый уже есть возможность брать лишь самых успевающих и, главное — послушных. Для остальных есть многочисленные советские техникумы, ПТУ и вечерние школы.

Нельзя сказать, чтобы Егор был отъявленным хулиганом, вовсе нет, да и двоечником он тоже никогда не был. В отношении учебы он относился, скорее, к твердым середнячкам. Да и то не потому, что ума не хватало, а потому что учиться ему было откровенно лень — вхождение в подростковый возраст открыло перед ним множество гораздо более интересных занятий. Но если ему надо было поднять оценки, например, за четверть, он быстро и легко усваивал материал. Вот с поведением все обстояло несколько хуже, выше трояка ему практически никогда не ставили за все годы его обучения в школе. Просто любил он порой выпендриться на уроке, что никаким учителям никогда не нравится. Хотя, повторю, к хулиганам его и учителя не относили, да и сам он себя к ним не причислял. Если и случались порой выяснения отношений с традиционным мордобоем, то как положено — после уроков и за школой, в неухоженных дебрях Комсомольского парка, куда учителям ходу нет.

Однако почти со всеми основными школьными и уличными лидерами молодежных компаний он был или в приятельских отношениях, или просто знаком: при встречах они жали друг другу руки и справлялись за жизнь. Были, конечно, и такие, которым он не нравился, но это уже дело житейское, для его возраста вполне себе нормальное. И десятиклассники, собравшиеся в зале, конечно, были в курсе такого положения — все же в одной школе учатся, да и городок у них небольшой. А потому Егор чувствовал себя уверенно в том смысле, что не боялся каких-то стычек с потенциальными конкурентами. Они, скорее всего, сами побоятся приставать к нему. Тут уж, как и везде, репутация, если она есть, играет за тебя.

К тому же он занимался боксом с четвертого класса. Не сказать, чтобы его сильно привлекал этот вид спорта, но так уж сложилось, что выбора у него, считай, что и не было. Ему, например, гораздо больше нравилась спортивная гимнастика, в секцию которой во Дворце пионеров он ходил с первого по третий класс. Но в четвертом классе Егор стал усиленно расти, и уже стало понятно, что будет он парнем высоким. А потому тренер его из секции попер, посоветовав записаться на волейбол. В гимнастике с его ростом делать было совершенно нечего, там все малорослые. Но и в волейбол ему играть не хотелось.

Увидев такое дело и воспользовавшись подвернувшимся случаем, его отец, большой поклонник бокса, быстро подсуетился и подарил ему на день рождения две пары боксерских перчаток — тренировочные и боевые, боксерские лапы для отработки ударов вдвоем и, конечно, боксерскую грушу, которую он же сразу и повесил у Егора в комнате, предварительно набив песком. А тут и дядька, двоюродный брат отца, подкатил — видимо, у них с батей договоренность на этот счет имелась. А дядька у него не абы кто — мастер спорта по боксу и тренер боксерской секции в клубе им. Ленина. Что, между нами говоря, Егор активно использовал для поднятия собственного авторитета — кто захочет связываться с племянником такого дяди?

Егор помнил свой первый серьезный спарринг — тот самый момент, когда страх перед пропущенным ударом сменяется холодным, почти математическим расчетом. Бокс научил его не просто бить, а видеть. Видеть движение плеча противника еще до того, как кулак полетит в цель; видеть страх в зрачках того, кто пытается казаться крутым. Эта привычка — смотреть чуть глубже внешней оболочки — помогала ему и сейчас. Он видел, что эти десятиклассники, несмотря на свои уверенные позы, в сущности, такие же мальчишки, ищущие одобрения у сверстников и боящиеся оконфузиться перед девчонками.

В общем, Егора, считай, никто и не спрашивал, да он и сам не особо сопротивлялся — все же навыки боксера являются одним из лучших аргументов в пацанских драгах. А драки район на район, улица на улицу — это будни для подрастающего поколения семидесятых годов двадцатого века. Поэтому, как и большинству его сверстников, драться Егору приходилось нередко, можно даже сказать — частенько, и не только на ринге. Удар у него был поставлен неплохо, дядя постарался, особенно ловко получался апперкот — снизу вверх, гарантированно разбивающий сразу и губы, и нос противника, заливая грудь кровью. Тренер часто ставил своего племяша в пример по части отработки чистоты удара. Первый взрослый разряд Егор получил еще год назад, но вот дальше делать карьеру в боксе он не собирался. Давно понял свои границы в этом виде спорта: может, мастера он и заработает, сильно поднапрягшись, но чемпионом РСФСР, а тем более СССР, не говоря уже о большем, не будет никогда. А раз так, то какой смысл пыжиться, постоянно при этом получая по башке?

Вот и сейчас, входя в зал, Егор чувствовал знакомый по рингу холодок в животе, но природа этого ощущения была совсем иной. Если перед боем он точно знал, когда и как сработает его главный хук, то здесь он почему-то ощущал себя сапером на неизвестном минном поле. При виде Ольги, стоявшей в группе подруг у дальней стены, в нем вдруг зашевелился какой-то иррациональный, почти детский страх сделать что-то не так. Это было более чем странно. Еще пару месяцев назад он вполне уверенно, даже с некоторым вызовом вел себя с Надькой и ни капли не переживал о том, как выглядит со стороны или что она о нем подумает.

Но Ольга... Ольга выбивала у него почву из-под ног одним своим присутствием. Простая мысль подойти к ней, пригласить на танец или просто поздороваться казалась более рискованной, чем выход на ринг против тяжеловеса. Внутренний голос, обычно наглый и саркастичный, сейчас трусливо предал его, забившись в самый дальний угол сознания. Егор вдруг остро ощутил, что его модный румынский батник сидит как-то не так, а руки девать совершенно некуда, и ноги стали предательски тяжелыми, словно наполненные тем самым песком, который отец засыпал в его боксерскую грушу. Он мучительно боролся с желанием просто развернуться и уйти, пока его не заметили. Робость, над которой он раньше только посмеивался, видя ее у других, накрыла теперь уже его самого душной волной, заставляя сердце колотиться где-то под самым горлом. И только присутствие Кузьмы, верного спутника, привыкшего видеть в нем лидера, удерживало его от панических мыслей о дезертирстве.

Глава 6. Джинсовая дипломатия

В общем, Егор откровенно робел, входя в актовый зал. Но боялся он, как и было сказано, вовсе не стоявших вдоль стен старших парней, боялся он Ольгу. Она ему очень понравилась, и это добавляло какого-то даже мистического страха. Мистического — в том смысле, что если трезво рассудить, то бояться-то и нечего, а вот, однако ж!

Несмотря на свою привлекательную для многих девчонок внешность, Егор вовсе не был ни записным Дон Жуаном, ни рискованным Казановой. Как нам уже известно, до этого дня он гулял с несколькими девчонками. Само собой, были и поцелуи в темных углах, и первые пробные обжиманцы. Дальше этого дело, правда, пока не доходило, но какие его годы! Как сказал поэт: «Надежды юношей питают». В общем, кое-какой опыт был, и он бы, может, не повелся на это приглашение (а может, и повелся — это же сразу поднимало его статус не только в собственных глазах, перед собой-то что лукавить?), если бы это была какая-то другая старшеклассница, а не она. Нет, не так — ОНА. Вся его внешняя показушность, все его понты, рассчитанные на публику, трещали по швам, стоило лишь посмотреть на Ольгу. Что для него самого вдруг оказалось полной неожиданностью, ведь он никогда, как уже упоминалось, особо робким с противоположным полом не был, обладая в этом плане явно завышенным самомнением. Да и кто в его годы не думает о себе лучше, чем есть на самом деле? Впрочем, и не в его годы тоже.

Егор чувствовал, как привычная маска «крутого парня» сползает с лица, обнажая нечто беззащитное и донельзя глупое. Он привык, что в отношениях с девчонками ведущим всегда был он. Он решал, куда подойти, о чем пошутить и когда невзначай коснуться руки. Но Ольга... она будто поменяла их местами в пищевой цепочке. Здесь, в этом зале, залитом светом огромных люстр, он вдруг осознал простую и пугающую истину: мужчина, как бы он ни пыжился и ни играл мускулами, по сути своей — существо крайне уязвимое, если в дело вступает настоящая женская красота. Одно дело — легкий флирт с Надькой, который ни к чему не обязывал и рассматривался им не иначе как развлечение, и совсем другое — этот внутренний трепет, заставляющий чувствовать себя каким-то беспомощным неумехой, робким и пугливым.

Несмотря на свою молодость, Егор хорошо понимал, что вот это приглашение на сегодняшний вечер в первый же день знакомства — своего рода проверка для него со стороны троицы подружек. Так сказать, попытка взять на «слабо»: а слабо тебе, паренек, прийти туда, где все старше тебя, и как ты себя там поведешь?

Не знаю, думал ли он, кто из этой троицы такой хитрый, но ясно, что все три подруги будут внимательно наблюдать за ним в этой нестандартной ситуации — покажет ли он себя мужчиной и кавалером или сопляк так и останется сопляком. Девчонки вообще любят подобные провокации, это у них в крови, наверное, от рождения.

Для женщины мужчина — это всегда проект, который нужно либо утвердить, либо закрыть за нерентабельностью. Причем делают они это с врожденным изяществом, так что ты до последнего момента уверен, будто сам являешься инициатором процесса. Егор интуитивно чувствовал эту тонкую игру, но противопоставить ей ничего не мог, кроме каменного выражения лица, которое, как он надеялся, сойдет за суровую сдержанность настоящего мужчины.

Однако, несмотря на понимание складывающейся ситуации, Егор никак не мог одолеть робость, овладевшую им еще на подходе к школе. А поэтому они с Кузьмой скромно встали в сторонке, поглядывая на немногих (двух) топчущихся в середине зала танцоров и не зная, что делать. Троица подруг зашепталась, что-то оживленно обсуждая между собой. «Меня, — похолодел Егор, — это они меня сейчас обсуждают».

Ансамбль между тем играл быстрый танец, под который в то время молодежь мужского пола в их провинциальном городке исполняла довольно вялые телодвижения. Модно было становиться в кружки по компаниям и топтаться на месте, навесив на лицо маску полного безразличия — дескать, мне все равно, так, зашел от нечего делать. Еще можно было для форсу одну руку засунуть в карман. Правда, сделать это было не так просто, поскольку по моде того времени на брюки клеш нашивались крохотные накладные карманы спереди, в которые можно было положить пачку сигарет или коробок спичек, но руку точно не засунешь. Зато можно зацепиться за карман большим пальцем, это даже круче смотрелось. Поза — полностью расслабленная, выражение лица — скучающее, движения — вялые. Короче, крутяк полнейший!

Девчонки, конечно, танцевали шустрее и энергичнее, да и личики у них были не в пример веселее. Но на то они и девчонки, правда? А серьезный пацан должен быть выше всего этого. Ну, или, по крайней мере, всем своим видом демонстрировать. Понятно же, что это девушки ходят на танцы для того, чтобы танцевать, им просто нравится это — такая форма самовыражения и отдыха. Плюс — привлекает вся эта атмосфера флирта и внимания со стороны ребят, можно получить яркие эмоции, вырваться из повседневной рутины, испытать что-то новое, получить заряд адреналина.

А парни ходят на танцы исключительно потому, что туда ходят девушки. Другой причины нет. Вы где-нибудь видели, чтобы танцевала компания из одних парней исключительно ради собственного удовольствия? — Вот и я не видел. Ни разу в моей советской юности никто в нашей пацанской компании не предложил вдруг: а че, парни, может, пойдем, оторвемся, потанцуем от души? Такое предложение звучало бы дико и, согласитесь, крайне подозрительно. Зато компания одних девчонок вполне может весело отплясывать, прекрасно проводя время, и ни у кого это не вызовет никаких подозрений. Нравится им это почему-то, девчонки вообще странные.

В этом и заключалась великая несправедливость мироздания: женщины черпали энергию в самом процессе движения, в то время как мужчине обязательно требовался внешний стимул, цель, которую нужно завоевать. Танец для парня — это не радость, а тяжелая дипломатическая миссия, сопряженная с риском дипломатического же провала. И Егор сейчас остро ощущал себя послом без верительных грамот, по какому-то недоразумению заброшенным в стан врага.

Егор незаметно, как ему казалось, косился в сторону подружек, остановивших его этим утром в школьном коридоре. Он и раньше встречал эту троицу на переменах. Они всегда выделялись своим модным прикидом, умудряясь даже из школьной формы сделать что-то привлекательное: то свитерок из-под воротника платья моднячий выглянет, то какие-нибудь колготки с узорами, что в магазине не купишь. Похоже, эти три были неформальными лидерами женской половины своего класса. Почти в каждом классе есть такие, как среди парней, так и среди девчонок, за которыми остальные признают некое, пусть даже негласное, первенство. И за их острый язык, которым они могут отбрить так, что хоть плачь (что с некоторыми одноклассницами порой и случается), и, чего уж там, за то, что они могут, в крайнем, конечно, случае, и за волосы оттаскать непокорных. Поэтому с ними все желали быть в хороших отношениях, особенно те, кто послабее духом и не имеет поддержки. Ведь если они выберут тебя в жертвы своих острот, пусть даже пальцем не тронут, все равно — хоть в другую школу переводись. А что вы хотели, детство только старикам представляется счастливым и безоблачным, ибо они уже давно подзабыли все свои детские проблемы и заботы, которые когда-то казались им выше гор и портили жизнь совсем не по-детски.

Впрочем, насчет неформального школьного статуса этой троицы Егор мог и ошибаться, но это вряд ли, все же восемь лет школьных коридоров — это опыт, основанный исключительно на практике. И его наметанный глаз редко подводил в таких вопросах. Думаю, это подтвердил бы не только он, но и любой школьник, понаблюдавший за тремя подругами какое-то время.

Предполагаемая предводительница троицы, та самая невысокая бестия, сейчас что-то жарко шептала Ольге на ухо, кидая в сторону Егора короткие оценивающие взгляды. В этих взглядах не было сочувствия — только холодный расчет спортивного судьи. Егор чувствовал себя экспонатом на выставке достижений народного хозяйства, причем экспонатом, который рискует не пройти аттестацию.

Вот и сейчас все три девчонки были в джинсе, и это в конце семидесятых в их захолустье тоже ясно указывало на вполне определенный статус. Все же джинсы мог позволить себе даже далеко не каждый взрослый, а не то что школьник. У Егора, например, не было. И у Вована не было. И ни у кого в их классе не было. Вот в соседнем классе у знакомого — были, но у него родители какие-то партийные шишки и бабушка — пенсионер союзного значения. И так было не только потому, что джинсов не было в магазинах, в этом как раз ничего странного. В магазинах много чего тогда не было — время всеобщего дефицита, но кому надо, находили все, что нужно. Те же джинсы, к примеру, можно было купить у фарцовщиков, вот только стоили они у них очень дорого — в районе двух сотен полноценных советских рубликов. И это при средней зарплате по стране в сто двадцать рублей! Поэтому джинсы в СССР того времени были мечтой каждого подростка, да и не только подростка, а каждый обладатель джинсовой шмотки только одним этим фактом мгновенно поднимал свой статус в глазах окружающих. Лишь ко второй половине восьмидесятых с этим вопросом стало чуть получше.

Что ж, Егор не ошибся: эта троица — явные лидеры. Две в потертых по моде джинсах, а Ольга — в джинсовой юбке выше колена. Да, это было время уже уходящей моды на мини — хорошее время, красивое. По крайней мере, никто из его друзей против этой моды не имел абсолютно никаких возражений. Говорят, в Москве она уже совсем ушла, передав эстафету миди и макси, но у них здесь все было еще по-старому: длинные волосы парней, брюки клеш и мини-юбки у девчонок. Невольно взгляд Егора задержался на стройных Олиных ножках, обтянутых черными колготками. Ничего так ножки, то, что надо! Титаническим усилием воли он заставил себя отвести взгляд в сторону, но глаза, жившие своей жизнью, снова соскальзывали туда, куда им так хотелось смотреть, стоило Егору чуть ослабить контроль.

Мужской взгляд — штука предательская и крайне непослушная. Ты можешь сколько угодно убеждать себя в чистоте своих помыслов, но инстинкт, отточенный миллионами лет эволюции, всегда берет свое. И Егор, осознавая всю шаткость своего положения, тем не менее продолжал этот негласный осмотр. В его голове проносились обрывки мыслей о том, как несправедливо устроено общество: почему за право просто находиться рядом с этими ногами он должен проходить через такие моральные терзания? Почему красивая девушка — это всегда вызов, всегда экзамен, который ты обречен провалить? Не смотреть на красивые девичьи ножки для мужчины — это все равно что не думать о желтой обезьяне из «Повести о Ходже Насреддине» Леонида Соловьева, перечитывая которую Егор неизменно хохотал до колик в животе. Весь его подростковый цинизм разбивался об эту простую джинсовую юбку, и он стоял, прижимая локти к бокам, боясь даже вздохнуть лишний раз, чтобы не выдать своего смятения.

Глава 7. Пари подруг

В это же самое время в противоположной стороне зала Ленка и Алка с жаром обсуждали Ольгин выбор, а сама Оля, делая вид, что ей все безразлично, поддерживала их ехидные смешки, стараясь не показывать, насколько сильно втюрилась в этого Соколова. А втюрилась она, что называется, «по пояс», как стало модно в последнее время в их среде выражаться вместо привычной ранее идиомы «по уши».

Это новое выражение — «по пояс» — казалось ей более весомым, почти физически ощутимым, словно она действительно завязла в какой-то невидимой, сладкой и вязкой трясине, из которой не было ни сил, ни, честно говоря, даже желания выбираться. Она стояла, прислонившись плечом к одной из прохладных колонн, что располагались вдоль стен актового зала, и чувствовала, как внутри все напряжено, словно струна, по которой вот-вот ударит смычок скрипача-виртуоза. Почему именно скрипача, да еще и виртуоза? — Да кто ж его знает, вот такой пришел в голову образ. Каждое движение Соколова на другой стороне зала отдавалось в ней странным эхом. «Ну, посмотри же на меня, ну, заметь!» — пульсировала в голове нелепая мысль, хотя она прекрасно знала, что он и так только на нее и смотрит, пусть и делает вид, будто вообще не обращает ни на кого внимания. Ага, как бы не так, а то она ничего не замечает!

Такое с ней случилось впервые в жизни. Она, конечно, гуляла с парнями, многие на нее заглядывались, девушкой она была красивой и прекрасно осознавала это. А понимая, пользовалась даром природы вовсю, зная где-то глубоко внутри, что бабий век совсем недолог и красота молодости, как и сама молодость, больше никогда не вернется. Как с апломбом часто изрекала лучшая подруга Ленка Герасимова: надо от жизни брать все, пока мы молодые и красивые, потом будет поздно. И Оля была с ней полностью согласна. Она крутила романы с парнями и крутила самими парнями как хотела и могла, наслаждаясь их телячьей покорностью, впрочем, особо не позволяя распускать им шаловливые ручки, которые они вечно тянут туда, куда не надо. Даже самые крутые из них, те, которых другие боялись, становились с ней шелковыми и выполняли все ее капризы. Это было приятно, ей нравилась такая игра, она тешила самолюбие и позволяла покрасоваться перед менее удачливыми подругами. С Ленкой у них было негласное соревнование — за кем больше парней будет волочиться. Та тоже была очень даже ничего, но при этом на язык гораздо язвительнее Оли, да и смелее, что следует все же признать.

Но до этого самого случая с Соколовым, как выяснилось, она вообще никогда по-настоящему не влюблялась. Раньше, правда, у нее было другое мнение. Однако то чувство, что свалилось на нее сейчас, не шло ни в какое сравнение со всеми вместе взятыми ее прошлыми романами и интрижками. Вот, оказывается, как оно бывает, — думала она, — вот о чем пишут в книгах про любовь! Ну и угораздило же ее по-настоящему влюбиться в мальчишку, который на два класса младше! Вот уж правду говорят, что сердцу не прикажешь.

Ольга злилась на себя за эту «детсадовскую» слабость. Ей, без пяти минут выпускнице, полагалось мечтать о статных курсантах военного училища или, на худой конец, о студентах-первокурсниках с их почти настоящими усами и загадочными разговорами о студенческом быте. А тут — Соколов. Пацан, у которого в голове наверняка одни футбольные мячи да драки за гаражами. Но стоило ей вспомнить его взгляд там, в больнице, его бледное лицо и ту внезапную, почти взрослую наглость в школьном коридоре, как все логические доводы рассыпались в прах. Нет, в нем точно была какая-то тайна, что-то такое, чего не было в ее привычных ухажерах, действовавших по стандартной подростковой схеме. Ей почему-то казалось, что с ним все будет иначе, а как иначе — она не решалась даже думать, поскольку от этих мыслей какие-то странные бабочки вдруг начинали махать крылышками где-то в животе.

Она, конечно, понимала, что Ленка придумала пригласить Егора на этот вечер с целью поставить того в неловкое положение и посмотреть, как он из этой ситуации будет выкручиваться. Ленка вообще мастер интриг и всевозможных подстав. Понимала, но возразить против коварного плана подруги не могла, просто не нашла причины, боясь показаться смешной (ох уж эти юношеские представления). Оставалось лишь надеяться, что Соколов не подведет. Если честно, ей и самой было интересно посмотреть, что будет и как тот себя поведет, учитывая ту прыть, показанную утром в школьном коридоре с этим его неожиданным поцелуем, на который она не успела даже среагировать. И постепенно Ольга заразилась от подруг их весельем и уже по-настоящему, а не притворно, присоединилась к общему смеху.

Смех сейчас был ее щитом. Пока она смеялась вместе с Ленкой и Аллой, она оставалась «своей», оставалась частью их крутой девичьей коалиции. Но в голове у нее шла совсем другая работа: она лихорадочно просчитывала варианты. Что, если он так и простоит весь вечер в углу? Что, если к нему начнут докапываться парни из десятого «Б»? Тогда ей придется либо защищать его, теряя лицо перед подругами, либо отречься от него, разрывая собственное сердце. Оба варианта казались сейчас одинаково катастрофическими.

Раздумывая обо всем этом, Ольга и сама не заметила, как втянулась в спор с Ленкой о том, пригласит ее Соколов на танец или все же сдрейфит. Ленка Герасимова, само собой, ставила на то, что сдрейфит, и Алка — постоянная ведомая в их дружной компании — ей поддакивала.

— Ну, так как, Оль, спорим? — приставала Ленка, уставившись на нее своими хитрыми, немного прищуренными глазами (зрение у нее было не очень, а те очки, что продавались в советских аптеках, она носить отказывалась наотрез). — Если он тебя ни разу не пригласит, ты мне даешь поносить свою юбку на месяц, согласна?

— А если пригласит? — вяло поинтересовалась Оля. Спорить ей не хотелось, поскольку она вовсе не была уверена в решительности Соколова в подобной непростой для него ситуации. Выглядел он, конечно, старше своего возраста, особенно на фоне друга-одноклассника, пришедшего с ним, но по факту-то все равно был на целых два класса младше. А ее и ровесники-то далеко не все решались приглашать, небезосновательно опасаясь нарваться на отказ. Нет, Соколову она, конечно, ни за что не откажет, но он-то этого не знает. Хотя, если не дурак, сообразить должен — зачем-то же она его пригласила на этот вечер! И он пришел, не побоялся. Так что шанс есть и, возможно, совсем не такой уж маленький, как может показаться.

Ольга нервно теребила пуговицу на своей джинсовой юбке — ценности, за которую сейчас зашел разговор. Она представила, как Ленка будет расхаживать в ее «дефиците», собирая заинтересованные взгляды, которые по праву должны принадлежать ей. Обида на мгновение перекрыла даже нежность к Егору. «Ну, давай, Соколов, не подведи, не позорь меня перед этими мегерами!» — мысленно заклинала она, глядя, как Егор переминается с ноги на ногу в своем углу. Она чувствовала, как азарт борьбы начинает вытеснять страх. В конце концов, она — Оля Лаврентьева, и если она захочет, этот Соколов приползет к ней на коленях через весь зал (здесь Оля, конечно, сильно преувеличила свои возможности). Вот только ей не нужно было «на коленях», ей нужно было, чтобы он подошел сам, как и положено ее избраннику.

— А если все же пригласит, — Ленка сделала вид, что задумалась, — так и быть, отдам тебе свой флакон духов «Дзинтарс».

— Да там у тебя и осталось-то чуть! — возмутилась Ольга.

— На месяц точно хватит, — пожала плечами подруга. — А если не «пыжить», то и дольше.

Предложение было соблазнительным. Духи «Диалог» фабрики «Дзинтарс», что ставила на кон Лена, производились совместно с Францией и стоили дорого — рублей восемнадцать за флакон, ей такие деньги взять точно негде. Правда, вряд ли она этот спор выиграет. С другой стороны — а вдруг? Она же ничего не теряет. Ну, поносит Ленка ее юбку месяц — обычное дело между подругами, они постоянно одеждой меняются.

Ольга еще раз посмотрела в противоположную сторону зала, где от всех в сторонке скромно ютились два друга, еще раз пожалела, что согласилась на Ленкин план, и, вздохнув, кивнула:

— Согласна.

— Алла, ты свидетель, — тут же закрепила договор Герасимова, в уме уже прикидывая, что надеть с юбкой. Алка довольно хихикнула, азартно кивнув, так что челка подпрыгнула.

«Ты-то, гадина, чему радуешься?» — с неожиданной злостью подумала Оля, но, само собой, вслух ничего не сказала. Лишь сжала скулы и гордо задрала подбородок, всем своим видом показывая, что ей все равно, она-то в собственной победе не сомневается.

На секунду ей показалось, что время в зале загустело, превращаясь в невидимый сироп. Ольга видела, как Ленка победно поглядывает на наручные часики «Чайка», словно уже отсчитывая минуты до своего триумфа. Внутри Оли боролись две женщины: одна — расчетливая хищница, готовая сама пойти в атаку, чтобы не потерять лицо и юбку, вторая — трепетная девочка из того самого сна, которая хотела лишь одного: чтобы принц проявил свою волю. Она чувствовала на себе взгляды других одноклассников — оценивающие, насмешливые, жадные. Последние — от мальчишек. Их присутствие давило, создавая вокруг их троицы зону отчуждения. «Подойди, ну же», — твердила она про себя, впиваясь ногтями в ладони. Она представила, как сейчас, под этот тягучий ритм, мир вокруг просто перестанет существовать, оставив только их двоих под дворцовыми люстрами. Но Соколов продолжал стоять, глядя куда-то в пол, и Оля вдруг ощутила холодный укол паники: а вдруг она ошиблась? Вдруг тот утренний поцелуй был лишь случайной искрой, которая уже погасла?

Музыка школьного ансамбля стала громче, бас-гитара начала выбивать какой-то тягучий медленный ритм, и Ольга замерла. Она знала, что сейчас обязательно начнется «медляк». Это был момент истины. Время, когда стены актового зала сужаются до границ танцевального круга, а тишина между ударами барабана становится невыносимой. Она стояла неподвижно, сложив руки на груди, но каждая клеточка ее тела была направлена в ту точку зала, где стоял высокий парень в новой рубашке. «Иди ко мне», — шептало все ее существо, — «просто сделай этот шаг».

Глава 8. Выстрел на опережение

Троица подружек шушукалась, без стеснения бросая взгляды в их сторону. А с Егором вдруг случилось что-то вроде раздвоения или, не знаю, как это еще объяснить. Такое с ним в последнее время случалось все чаще, что порой серьезно его беспокоило, но со свойственной юности беспечностью он старался не заморачиваться — само пройдет.

Начиналось это всегда одинаково. Сначала казалось, что все окружающие звуки становятся в его ушах все громче и громче, на пике переходя почти в визг. В голове начинало что-то ритмично постукивать, отдаленно похожее на стук клавиш пишущей машинки, а зрение становилось как бы бинокулярным: он видел мир словно через трубу — то, что в центре, сильно приближенным и четким в мельчайших деталях, а по бокам все будто в тумане. Но самое главное, что в такие моменты он очень ясно будто бы «вспоминал» будущее — так он это для себя называл. Ему вдруг начинало казаться, что все это с ним уже когда-то было. Что-то подобное он читал (специально целый день просидел в читальном зале библиотеки), случается со многими людьми. Когда ты, например, идешь по незнакомой улице, точно зная: ты никогда здесь не был, и вдруг понимаешь — вот сейчас ты завернешь за угол, и там будет то-то и то-то. Говорят, это то ли генная память, то ли ресинхронизация мозговых полушарий, то ли воспоминания о снах или еще что, наукой пока до конца не выясненное, но у чего есть свое название — дежавю.

Но у Егора все было намного сильнее и глубже, нежели просто смутные воспоминания о том, что будет за углом. Как будто он в такие моменты переносился в собственное будущее и вспоминал, что и как происходило в прошлом, которое для него пока еще будущее, ну или настоящее.

Поначалу, когда с ним в первый раз такое приключилось, он был еще маленьким (лет десять было, примерно) и сильно испугался, даже маме рассказал. Та предложила сходить в поликлинику к врачу, но, кажется, не очень поняла, что он вообще имеет в виду. Да он и сам затруднялся пересказать свои ощущения. К врачу, кстати, он тогда так и не пошел, в глубине души откуда-то точно зная, что тот ему ничем не поможет. А маме просто сказал, что все прошло, и она, погруженная в свои взрослые заботы, успокоилась — мало ли что там дети постоянно выдумывают!

Вот и сейчас — музыка вдруг стала звучать все громче, ударник уже словно находился не на сцене, а у него в голове. Зрение сузилось и резко приблизило Ольгино лицо, заставляя рассмотреть даже маленькие комочки туши на ее ресницах, при этом все остальное вокруг отступило в туман. Ольга посмотрела на него — прямо глаза в глаза, — и сквозь грохот то ли ударника, то ли пишущей машинки в собственной голове он ясно услышал ее шепот (притом что губы у нее не шевелились, слова словно шли напрямую — от сердца к сердцу): «Егор, пригласи меня, пожалуйста, не бойся, ты мне очень нравишься».

И тут же грохот в голове утих, звук пишущей машинки растаял где-то очень далеко, и зрение вернулось к норме, а он с поразительной ясностью вспомнил этот вечер, вспомнил, как все (было? будет?) сегодня. И ничего хорошего это воспоминание с собой не принесло. Он тогда (сегодня?) так и не решился пригласить Ольгу на медленный танец, лишь пару раз отважился потоптаться вместе с Кузьмой в их кругу на танцах быстрых. Он «вспомнил», что, почему-то достаточно раскованный с другими девчонками, с Ольгой он всегда будет скованным до предела. Под самый конец вечера, когда объявят очередной «белый танец», она сама его пригласит, видимо, потеряв всякую надежду. И они будут танцевать, придерживаясь, как тогда говорили, «пионерского» расстояния, не касаясь друг друга даже одеждой. Он весь танец будет мучительно думать о том, что надо что-то сказать, но так ничего и не скажет. Она тоже будет молчать, будто заранее решив предоставить эту инициативу ему в виде последнего шанса. Потом подруги в ответ на его робкие попытки навязаться в провожающие объявят, что не надо их провожать, и они с Кузьмой отправятся по домам; он — понимая, что упустил все самое важное в своей жизни, и кляня себя за собственную трусость. А Кузьма... да какая разница, что там подумал Кузьма?

А еще он «вспомнил», что так и будет любить Ольгу всю свою жизнь до самой смерти, страдая даже многие десятилетия спустя, сочиняя сначала очень неуклюжие, а со временем и неплохие стихи, делая поначалу такие же неуклюжие попытки поджидать ее на улице и пытаться что-то объяснять, но вместе они так никогда и не будут. И однажды она просто потеряет к нему всякий интерес, вычеркнет из собственной жизни, словно очередную ошибку. Женщины, если любят по-настоящему, отдаются своей любви порой до полного безрассудства, куда там мужчинам! Но если уж женщина разлюбит, то это точно так же радикально — словно ножом отрезая все, что было ей дорого и близко. Да, со слезами, с бессонными ночами и страданиями, но — отрезая, что у мужчин редко получается. Мужчины не в состоянии понять, что если женщина сама себя заставила разлюбить, то этого уже никто изменить не может, поэтому в своих попытках вернуть ушедшее часто выглядят откровенно жалко.

Егор в конце концов женится на другой, но брак их не будет долгим, потом будут вроде еще какие-то браки, но в результате все равно все пойдет крахом. Однако начало краха — это не момент развала страны (какого еще развала страны? — мелькнула и исчезла мысль), не развод с женой и не все остальное. Даже не его пристрастие к бутылке, ибо все это по отдельности и взятое вместе — лишь следствие его сегодняшнего страха, который не даст ему пригласить Ольгу на танец. Кто-то скажет, что этого просто не может быть, тоже мне причину нашел! Да такое случается сплошь и рядом!

И Егор был в принципе согласен с тем, что причина не выглядит такой уж ужасной. Ни на первый, ни на второй, ни даже на третий взгляд. Ну, подумаешь, он сегодня девчонку на танец не пригласит! Пригласит завтра, не эту, так другую, вон их сколько, а впереди — целая жизнь! Но также точно в этот самый момент он знал, что причина вовсе не обязана казаться страшной или даже хоть сколько-то важной для того, чтобы породить необратимые последствия. Когда крохотный камушек на вершине горы под дуновением легкого ветерка вдруг сдвинется со своего места и покатится вниз, это тоже выглядит совсем безобидно. Камешек-то меньше ногтя на мизинце! Но ударится он о другой такой же камешек и толкнет его вниз. А вместе они уже сдвинут камешек побольше. И так, задевая все больше и больше камней, в конце концов огромный обвал обрушится на лагерь туристов и завалит его полностью. А причина этого — всего-то маленький камушек. Кто бы мог предположить, что у такой ничтожной причины могут быть такие фатальные последствия? Поэтому не стоит обольщаться видимой мелочностью причины.

И вся эта лавина «воспоминаний» о будущем, вспышкой ударившая по глазам, вдруг в мгновение ока превратила Егора в совсем другого человека — смелого, опытного, абсолютно уверенного в себе. Того самого взрослого Соколова, который спустя сорок лет будет стоять, прислонившись к дереву на тополиной аллее, проклиная свою подростковую нерешительность. В этот миг два Егора — один, угловатый мальчишка в модной рубашке, и второй, умудренный горечью потерь мужчина, — слились в единое целое. Мальчишка предоставил свой юный задор и крепкие мышцы, а мужчина — железную волю и понимание того, что отступать некуда. Егор ощутил, как по венам разливается не просто адреналин, а какая-то холодная, победная ярость. Страх, тот самый липкий, душный страх перед «недосягаемой» Ольгой, просто испарился, как утренний туман под лучами июньского солнца. На его месте возникла пустота, наполненная знанием: он хозяин собственной судьбы, все будет так, как решит он!

И этот другой он, едва дождавшись окончания быстрого танца, решительным шагом подошел к сцене и, пристально глядя прямо в глаза солисту, произнес:

— Парни, по-братски прошу, сделайте сейчас «Клен». И объявите, что песня посвящается Ольге Лаврентьевой, самой красивой девушке в мире, очень надо. Сделайте, пацаны, сочтемся. За мной не заржавеет.

За свою короткую жизнь Егор уже успел понять: наглость — это и правда второе счастье в том смысле, что если с человеком говорить так, будто ты имеешь на это полное право, он почему-то подчиняется. Не всегда и не все, но довольно часто, главное — самому быть уверенным в своем праве. Люди это как-то чувствуют. И сейчас это тоже сработало, и Егор знал, что сработает, даже не сомневался ни на секунду, хотя не заплатил им ни копейки. Он бы дал деньги (что деньги, когда тут такое!), да где же их взять?

Музыканты из школьного ВИА, не привыкшие к заказам от своих же ровесников, на мгновение опешили. В этом пацане, который был явно младше их, чувствовалась такая мощная, неопровержимая сила, что спорить или смеяться показалось им почему-то опасным и, что еще важнее, откровенно глупым. В его взгляде не было просьбы — там был приказ, подкрепленный чем-то таким, что взрослые называют харизмой, а подростки просто «настоящей крутизной». Гитарист кивнул, барабанщик подтянул стойку хай-хэта, и Егор, не дожидаясь их ответа, но абсолютно уверенный, что ему не откажут, развернулся спиной к сцене.

Он шел прямо через середину зала, под устремленными на него со всех сторон взглядами — изумленными, заинтересованными, презрительными и одним лишь Вовкиным — восхищенным. Он шел словно по прямой линии, прочерченной по паркету их соединившимися взглядами, словно по тоннелю, проложенному между ними, и улыбался — только ей одной. Зал, до этого наполненный хаотичным шумом разговоров и подростковым смехом, вдруг начал затихать. Весь этот напор, эта спокойная, почти хищная грация, с которой Егор пересекал зал, не оставляли ни у кого сомнений: в этот самый момент Соколов старше всех присутствующих вместе взятых. Он шел, улыбаясь, расслабленной походкой, за своим призом, и горе тому, кто посмел бы встать у него на пути.

И пока он шел, солист склонился к микрофону, и голос, усиленный динамиками, разнесся под сводами бывшей мужской гимназии:

— Следующая песня посвящается Ольге Лаврентьевой, самой красивой девушке в мире!

Первые аккорды легендарного вступления — те самые, щемящие струны души звуки — ударили по ушам Ольги, заставляя ее вздрогнуть. Ленка Герасимова так и застыла с открытым ртом, Алка испуганно ойкнула, а Ольга... Ольга видела только его. Его сияющие глаза и эту новую, пугающую и манящую улыбку человека, решившего переписать черновик своей жизни.

Глава 9. Отель «Калифорния» в школе имени Ленина

Она верила, что будет так, она знала, что он всем им покажет! «Ниче се, — услышала она Ленкин голос, — а мальчонка-то крут не по годам!», но не обратила на это никакого внимания, прикованная взглядом к его глазам.

Прозвучали первые аккорды, и над залом поплыли слова популярного медляка:

Там, где клен шумит над речной волной,

Говорили мы о любви с тобой…

Егор остановился перед Ольгой и, широко улыбнувшись, тихо и как-то отчаянно весело произнес:

— Потанцуем?

Та, словно опомнившись от нахлынувшего на нее наваждения, вздрогнула сразу всем телом, оглянулась на подруг и вновь, на этот раз удивленно, уставилась на него. Она словно не узнавала еще пару минут назад скованного мальчишку и сомневалась — он ли это, не подменили ли? Но протянутую руку приняла, и Егор вывел ее прямо в центр зала. Прямо в самый центр — и никак иначе. Потому что это их музыка, их вечер, их танец, их жизнь. Все остальные — просто зрители. Пусть все видят, пусть все смотрят и завидуют. Пусть обсуждают или пусть валят отсюда на хрен, пусть вообще делают все, что хотят. Для него сейчас их нет, никого нет, есть только она одна — Самая Совершенная Во Времени и Пространстве. Есть красивая музыка и красивые слова, есть ее блестящие восторгом глаза, есть кружащий голову запах волос и тепло ее руки — что еще надо для счастья в пятнадцать школьных лет? Абсолютно ничего, ибо и без того всего в избытке. Это вам каждый влюбленный скажет.

Напомню: это был всего лишь второй танец этого вечера. В это время народ обычно в большинстве своем топчется по углам, только-только приглядываясь и строя дальнейшие планы. Поэтому, так уж вышло, они оказались совершенно одни посреди огромного зала, и абсолютно все глаза устремились на их пару. Но Ольге было наплевать.

В тот момент, когда Егор положил руку ей на талию, реальность для нее начала необратимо деформироваться. Она ожидала почувствовать робкое прикосновение подростка, но рука Егора лежала уверенно, властно, и через его пальцы в нее вливался как бы ток высокого напряжения. Ольга ощутила, как по спине пробежали мурашки, а коленки, еще мгновение назад бывшие «ватными» от страха перед подругами и глупого пари с Ленкой, вдруг обрели удивительную легкость. Ей казалось, что ее ступни едва касаются натертого мастикой паркета, что гравитация в актовом зале средней школы 1 внезапно дала сбой, решив исключить их двоих из списка своих подданных.

И Ольге вдруг показалось, что они танцуют не посреди этого школьного зала, а посреди целого мира, и весь этот мир с удивлением, восхищением и завистью смотрит на них. Зажглись и немного ослепили невидимые никому, кроме нее одной, гигантские софиты, а на сцену вместо их откровенно слабенького школьного ансамбля вышли — она это видела словно во сне и одновременно наяву — музыканты группы Eagles. И после волнующего гитарного вступления, под мерцающим яркими звездами небом вместо лепного потолка, прозвучали слова известной всему миру и, конечно, ее самой любимой песни Hotel California:

On a dark desert highway,

Cool wind in my hair…

Голова у Ольги закружилась, и она поплыла среди звезд вместе с этим волнующим голосом на волне берущего за душу гитарного перебора, стараясь лишь покрепче держаться за Егора, чтобы, не дай бог, не упасть в эту бездну. Было все же немножко страшно лететь среди мерцающих огненных шаров, где ощущение его близости оставалось единственной привязкой к реальности, не дававшей ей окончательно раствориться в космическом эфире.

Она видела себя и Егора уже не в школьных стенах, а на той самой шоссейной дороге посреди темной калифорнийской пустыни, о которой пел хриплый голос. Ветер развевал ее волосы, запах горьких трав и сухой ветер пустыни казался ей теперь запахом абсолютной свободы и будоражащей нервы опасности. В ее фантазиях они мчались в открытом кабриолете навстречу огням таинственного отеля, и Егор уверенно держал руль, глядя на дорогу тем самым взглядом охотника, который она заприметила в нем еще утром. Она прижалась к нему еще плотнее, чувствуя твердость его плеча под своей ладонью. В этот момент она осознала, что готова пойти за ним куда угодно: хоть в эту нарисованную воображением пустыню, хоть на каторгу в Сибирь, как жены декабристов, да хоть на край и даже за край Вселенной!

Восторг переполнял все ее тело — от кончиков волос до кончиков пальцев на ногах, время от времени пронзая мягкими молниями где-то в самом низу живота так, что она вдруг физически почувствовала приближение изумительной и жаркой волны на пике чувственности, хотя и не понимала еще, что это такое. И только это непонимание и удерживало ее на самой грани, заставляя балансировать на пике наслаждения, не срываясь в пропасть безумия, когда ты, падая в эту бездну, кричишь во все горло, и в этом крике есть все — от пылающего восторга до горького сожаления о том, что восторг не вечен. Так могла бы она описать свои чувства, если бы была в состоянии их понять. Но иногда именно непонимание добавляет остроты нашим переживаниям счастья. А еще иногда, где-то на самом-самом краю восприятия, ей чудился перестук клавиш пишущей машинки, но этого уже, согласитесь, совсем не может быть.

Она чувствовала Егора каждой клеткой своей кожи. Плотная ткань его рубашки ощущалась сквозь тонкий трикотаж ее блузки как нечто невероятно чувственное, почти обжигающее. Запах его тела — смесь морозного воздуха и какого-то чистого, «мужского» аромата — кружил ей голову и опьянял почище любого «Агдама». Ольге хотелось закрыть глаза и просто вдыхать его, растворяясь в этом запахе. Его рука на ее талии не просто лежала — она словно диктовала ей каждое движение, каждый вдох. И Ольга подчинялась этой диктовке с пугающим и одновременно восторженным наслаждением. Она чувствовала тепло его ладони даже через слои одежды, и это тепло медленно, но верно превращалось в жар, разливающийся по всему телу. В ее неполные семнадцать лет это было пугающее открытие: оказывается, близость мужчины может вызывать такую бурю внутри, от которой перехватывает дыхание и кружится голова.

Оля видела боковым зрением, как застыл зал. Собравшиеся здесь школьницы и школьники, что еще недавно казались ей грозными судьями, теперь выглядели застывшими манекенами в музее восковых фигур мадам Тюссо, о котором она читала в «Иностранной литературе». Даже Ленка Герасимова с ее вечными подначками превратилась в невнятное пятно где-то на периферии сознания. Оля чувствовала, как их танец создает вокруг них защитный кокон, сквозь который не пробиться ни зависти, ни школьным сплетням, ни самому времени. Егор вел ее уверенно, его движения были плавными и одновременно четкими, как у профессионального танцора, хотя она знала, что он точно не танцор; правда, в этот миг немножко сомневалась. В его движениях скользила скрытая грация хищника, решившего сегодня быть нежным — так ей чудилось. А когда он вдруг крепко прижал ее к себе, так что ее нога оказалась между его ног, поскольку другого места для нее просто не было, а голова — лежащей на его плече, Олей овладело ранее неведомое ей чувство: смесь абсолютной покорности и безграничной защищенности. Она чувствовала себя королевой, которую ведет на трон истинный король, и этот трон был здесь — в самом центре круга, под сиянием висюлек огромных люстр, превратившихся для нее в россыпи бриллиантов чистой воды.

Близость была такой острой, что Ольга слышала не только музыку, но и биение сердца Егора — ровное, сильное, спокойное. Это спокойствие передавалось и ей, усмиряя панику, но при этом парадоксально раздувая пламя чувственности. Ее грудь мягко касалась его груди при каждом повороте, и это мимолетное, почти случайное трение отзывалось в ней сладким, тягучим током. Она вдруг остро осознала свою женственность — не как абстрактное понятие из учебника биологии, а как живую, пульсирующую силу, которая сейчас пробуждалась в ней под руками этого парня. Ее бедра непроизвольно подались навстречу его движениям, и это бессловесное признание своей принадлежности ему заставило Ольгу вспыхнуть до самых корней волос. Ей хотелось, чтобы этот «медляк» никогда не кончался, чтобы песня длилась вечность, потому что в этом танце она впервые по-настоящему почувствовала себя живой. Она ощущала, как его пальцы слегка сжались на ее талии, и этот безмолвный жест обладания вызвал у нее новый прилив восторга. Она была его — здесь и сейчас, перед всей школой, под бездонным небом Калифорнии, и это осознание было самым сладким из того, что ей когда-либо доводилось пробовать.

Она закрыла глаза, позволяя музыке полностью завладеть ее волей. Ей чудилось, что слова песни о невозможности покинуть отель «Калифорния» — это пророчество о них обоих. Что отныне им никогда не выйти из этого сладостного плена, что этот актовый зал стал их персональным вечным раем, где всегда звучит эта мелодия и Егор всегда крепко обнимает ее. Фантазия рисовала ей их будущие встречи и почему-то тайные свидания, долгие прогулки под хлопьями то ли снега, то ли тополиного пуха, первый настоящий поцелуй — не тот, утренний, а долгий, до полной потери ощущения реальности. Она уже не просто любила Соколова, она его обожала, она возвела его на пьедестал своего подросткового кумира, готовая принести в жертву этой любви и свою юбку, и все духи мира, и даже репутацию отличницы и примерной дочери. Вся ее прежняя жизнь казалась ей теперь лишь затянувшимся предисловием к этому единственному танцу.

Ольга ощутила, как Егор слегка наклонил голову, и его дыхание коснулось ее виска. От этого простого движения внутри Ольги словно лопнула какая-то невидимая плотина. Жаркая волна, о которой она раньше только догадывалась, накрыла ее с головой, заставляя на мгновение забыть, как дышать. Это было не просто желание танцевать — это было желание раствориться в нем, стать его частью, чувствовать тепло его кожи без всяких преград в виде рубашек и блузок. Мысль была дикой, невозможной, но она вспыхнула и осталась гореть ровным пламенем. Ольга прикусила губу, стараясь сдержать стон облегчения и наслаждения. Весь ее накопленный опыт «холодной красавицы» рассыпался в прах: теперь она была просто влюбленной девочкой, чье тело пело в унисон с гитарой Дона Фелдера. Она чувствовала, как ее ладонь, почему-то уже лежащая на его затылке, инстинктивно сжала его волосы, притягивая его ближе, хотя ближе, казалось, уже некуда.

Когда гитарное соло зазвучало в полную силу, достигая своей кульминации, у Ольги закружилась голова в невозможно сладком предчувствии наступившей сказки. Вдруг она поняла: он чувствует то же самое. Мальчишка из восьмого класса исчез, на его месте стоял ее Мужчина, способный перевернуть весь мир ради одной ее улыбки. И Оля, Самая Совершенная во Времени и Пространстве, поняла, что отныне ее жизнь принадлежит ему — целиком и полностью, без остатка. Она была готова лететь дальше — сквозь туман, сквозь звезды, сквозь десятилетия, лишь бы ощущать тепло этой руки на своей талии.

Глава 10. Тень звездного танца

А в это же самое время Егор, не переставая удивляться тому, что делает, совершенно естественно и уверенно, как будто отработанным миллион раз движением, обнял Ольгу за талию и мягко притянул хрупкое тело к себе так близко, что почувствовал ее грудь и прикосновение бедра. Она, кажется, немного шокированная тем, что он себе позволяет, все же не оттолкнула, не посмела, но, наоборот, доверчиво прижалась к нему. Наверное, потому, что и сама втайне хотела того же. И вот они поплыли в танце, крепко прижимаясь друг к другу, на глазах у всего зала под звуки песни, ставшей хитом. Впрочем, «новый» Егор времени зря не терял. Прижавшись щекой к ее щеке, вдыхая и впитывая в себя ее волнующий запах, наполняясь им, как батарейка энергией, шептал и шептал, словно плел сеть из слов, в которой должна запутаться ничего не подозревающая наивная птичка:

— Я люблю тебя, Оля! Оля! Я тебя всегда любил, очень давно, всю жизнь или даже две жизни. Но боялся подойти к тебе. Ты знаешь, когда кого-то очень сильно любишь, всегда так страшно подходить, потому что боишься услышать отказ. Боишься увидеть равнодушие в глазах любимой. Уж лучше пребывать в неведении, мечтать и не терять надежды. И сегодня вдруг случилось чудо, ты подошла ко мне сама, первой! Этого не могло быть, но это произошло. Я поначалу очень сильно растерялся, потому что не мог поверить в свое счастье. Ты меня извини, пожалуйста, это я от неожиданности повел себя как полный идиот. Я тебя сегодня провожу, хорошо?

Его тихий и уверенный голос звучал, казалось, прямо у нее в голове, и каждое слово материализовалось, превращаясь в золотистую нить, которой он обматывает их обоих, создавая кокон, непроницаемый для школьного шума. Слова Егора о «двух жизнях» не показались ей странными — в том состоянии измененного сознания, в которое они оба погрузились, это звучало единственно возможной истиной. Она чувствовала, как его дыхание обжигает кожу, и это тепло было для нее слаще любого признания, оно будоражило и расслабляло одновременно, создавая совсем новые, неизвестные доселе ощущения. В ее девичьем мире, состоящем из школьных уроков, едких шуточек Ленки и робких ухаживаний ровесников, вдруг открылась дверь в такую сладкую бездну, наполненную светом и невыносимой нежностью, что дух захватывало.

Она кивала, молча и очень серьезно слушая заливавшегося соловьем Егора, прижимаясь, нет — едва касаясь щекой его щеки. Она слушала — правда, по ее туманящимся глазам было непонятно, слышала ли. Но разве смысл слов так уж важен? Конечно, нет! Важны интонации, важно щекочущее ухо дыхание, а смысл она и так знала — сердцем.

Он же, удивляясь, откуда берутся эти слова в нем, говорил и говорил без остановки. Тот, второй Егор, который восьмиклассник, со страхом сжался где-то в самом углу сознания и смотрел на происходящее так, как смотрят увлекательное кино для взрослых, спрятавшись в углу комнаты, за креслом, не веря, что все это с ним происходит на самом деле, и боясь, что вот сейчас родители его обнаружат в этом его углу и выгонят, не дав досмотреть самое интересное. Этот внутренний мальчишка чувствовал себя сейчас так, словно в его привычный, понятный мир ворвался гигант, передвинул мебель и зажег во всех комнатах ослепительные огни. Его словно заполнила чужая, мощная воля, его руки стали уверенными, а движения — исполненными почти звериной грации. Это было пугающе и прекрасно одновременно. Немного отвлекал далекий перестук пишущей машинки, но в конце концов и он органично вписывался в происходящее наяву, словно во сне, так что Егор перестал обращать внимание на этот странный звук.

Ольга не могла, как он, облечь свои чувства в слова, но если бы кто-то заглянул в ее душу, он увидел там не школьницу, считающую себя взрослой, а первозданную стихию, пробужденную прикосновением обжигающего и дурманящего пламени. Она чувствовала через ткань рубашки, как напряжены мышцы Егора, как в его теле гудит та же странная и мощная сила, что подхватила их обоих. Это было похоже на полет во сне, когда ты вдруг понимаешь, что законы гравитации, о которых говорили на уроках, над тобой больше не властны, и единственное, что тебя удерживает от падения в бесконечную синеву неба, — это рука надежного проводника. Она ощущала, как его сердце бьется в унисон с ее собственным, ведь их сердца сейчас совсем близко, и этот нарастающий ритм казался ей музыкой сфер, более великой и древней, чем любая песня, когда-либо исполнявшаяся на этой сцене.

А Егор — тот, что вел Ольгу в танце, — всем телом чувствовал, как их общее внутреннее пространство расширяется, захватывая пространство актового зала. Ему казалось, что стены школы начинают медленно таять, обнажая бескрайние просторы иных измерений. И это было так странно и удивительно, что захватывало дыхание. Каждый его вдох находил отклик в ее теле, их пульс синхронизировался, становясь единым ритмом Вселенной, бьющей в набат под сводами бывшей гимназии.

И весь вечер Егор не отпускал ее руки — они то танцевали, то просто стояли рядом, держась друг за друга, словно боясь потеряться в этом огромном и чужом мире, — два родных, нашедших друг друга человека, две половинки вечность назад распавшегося единства. Боясь, что, отпустив любимую руку, они упустят и что-то очень важное и неповторимое. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, отказываясь верить, что все это происходит с ней на самом деле, и одновременно понимая, что без него умрет. Вот, просто умрет и все! И от этого ей хотелось одновременно и смеяться, и плакать, и даже петь — все эмоции перепутались и кружили юную голову на какой-то сказочной карусели.

Вокруг их пары образовался незримый барьер. Парни и девушки, проходившие мимо, невольно ускоряли шаг, словно опасаясь коснуться этой концентрированной энергии. Даже сама структура времени изменилась: секунды растягивались до бесконечности, замирая в те моменты, когда Егор переплетал свои пальцы с ее, отчего-то совсем холодными, хрупкими пальчиками. Ольга чувствовала себя так, будто она долго-долго шла по пустыне, думала, что уже все, умрет от жажды, и наконец нашла источник чистейшей и очень вкусной воды. Ее рука в его горячей ладони ощущалась как недостающий пазл, который наконец-то встал на свое место спустя тысячелетия скитаний. Она ловила каждый его вдох, каждый взгляд, и в каждом его жесте видела подтверждение того непреложного факта, что их встреча была предопределена еще до создания первых звезд. И, конечно, она не думала все это вот такими словами, но то, что она чувствовала, можно было описать именно в таких выражениях, правда, очень приблизительно. Для девчонки конца семидесятых, пусть и ощущавшей себя взрослой и многое повидавшей, это был опыт, выходящий за рамки возраста и самого здравого смысла. За ее короткой джинсовой юбкой, она это чувствовала, сейчас стелился шлейф из кометного хвоста.

А ему казалось, что в ее глазах он видит отблеск далеких звезд, среди которых они танцуют вечно. И этот земной танец, и эта земная музыка — всего лишь смутная тень их истинного звездного танца и мелодии самих небесных сфер. Он смотрел в эти глаза и видел (или ему казалось, что видел) в них нечто совершенно невероятное: ее словно раздуваемые ветром волосы, в которых мерцали звезды, складывающиеся в бриллиантовый узор Млечного Пути. Ее улыбку, в которой сияли тысячи солнц, и слова, читаемые в движении губ: «я люблю тебя, супруг мой». Он даже прикрыл глаза и чуть помотал головой, чтобы прогнать странное видение, но оно не уходило, упрямо настаивая: это я — настоящее, а все остальное — только тень, только сон, иллюзия, майя. Егор вдруг вспомнил недавно прочитанную в журнале «Наука и религия» статью о восточных культах, в которой объяснялось: майя считается иллюзией не потому, что ее не существует, но потому, что она конечна, а все конечное не имеет подлинного существования. И вот сейчас он подумал: то, что происходит между ним и Ольгой, — это не майя, ведь оно длится вечно. Странная мысль, словно не принадлежащая ему.

Это видение было настолько ярким, что Егор на мгновение почти физически ощутил холод межзвездного пространства и почему-то тяжесть мантии на своих плечах. Ольга в его руках вдруг стала не просто школьницей, а вечной спутницей, с которой они постоянно встречаются в разных мирах и разных воплощениях. Ему вспомнились заснеженные вершины гор, которых он никогда не видел, и вкус вина, которое он никогда не пил, и клятвы, произнесенные на языках, ныне забытых человечеством. Фантазия его взмывала ввысь, рисуя их стоящими на краю обрыва над океаном из жидкого серебра, где вместо чаек летают драконы, а время течет взрывными всполохами. Он понимал, что этот школьный зал — лишь хрупкая маска, наброшенная на лик Вечности, и сейчас, через этот танец, им обоим позволено заглянуть за кулисы реальности.

Они оба, конечно, совсем не думали подобным образом, они сейчас вообще больше чувствовали, расплескивая эмоции вокруг, — все это та же пишущая машинка, а точнее тот, кто сидел за ней, придумал. Для них же это был просто «очень крутой» вечер, невероятная влюбленность, от которой темнело в глазах. Тем не менее мощь, с которой их тянуло друг к другу, не имела ничего общего с обычными подростковыми гормональными всплесками. Это было как возвращение скитальцев домой, как восстановление справедливости в самых основах мироздания. Егор чувствовал, как каждое движение Ольги отзывается в нем болезненно-сладким резонансом, будто их тела были настроены на одну частоту миллиарды лет назад. Когда она поправила прядь волос, задев его ухо, этот жест показался ему более интимным и значимым, чем все, что он знал о близости до этого момента.

Ольга же, прижавшись к нему всем телом, грезила о садах, где цветы поют на закате, о дворцах из прозрачного льда, где они танцуют под аккомпанемент ветра. Ее любовь к этому мальчишке трансформировалась во всепоглощающее чувство узнавания самой себя. Каждый аккорд школьного ансамбля в ее ушах превращался в симфонию сфер, и она была готова раствориться в этом звуке, уйти вслед за ним за пределы их маленького провинциального городка, за пределы самой жизни. Восторг и ужас этого открытия балансировали в ней, создавая то самое состояние катарсиса, которое доступно лишь впервые влюбленным и, пожалуй, еще поэтам. Это был не просто вечер в школе — это был миг сотворения их общего мира, в котором не было места боли, страху и разлуке. Только они, только музыка и вечное движение среди звезд, чей свет теперь навсегда запечатлелся в их душах. Очень хотелось в это верить.

Он видел ее тонкую шею, изгиб плеча, ощущал пульсацию жилки у нее на виске, и в этом было столько хрупкой и нежной красоты, что у него перехватывало дыхание. Но одновременно он видел за этим нечто незыблемое, как скала, и вечное, как звезды.

Если бы их спросили в этот момент, чего они хотят, они, наверное, просто обнялись бы еще крепче. Потому что все сокровища мира, все открытия и победы не стоили и малой доли этого ощущения абсолютной наполненности, которое они испытывали сейчас, стоя посреди гулкого школьного зала под пристальными взглядами собравшихся учителей и школьников, которые и не догадывались, что все они — просто свидетели зарождающегося волшебства.

Глава 11. Вкус земляники

Так они и танцевали все танцы без исключения, будто погруженные в самих себя, словно объединенные в одно тело, и как будто не здесь и не сейчас, а сразу всегда и везде. А уж совершенно заодно, не отрываясь от основного и главного, познакомились с ее подругами, а те — с Кузьмой, робко топчущимся рядом и предпочитающим больше помалкивать, скорее, впрочем, просто не знавшим, что сказать. Кузьма чувствовал себя не в своей тарелке в этой компании «взрослых», как ему казалось, девушек, но близость Егора, его необъяснимая и непробиваемая уверенность действовали на него как защитный купол.

Ту, которая завела с ним утром разговор, звали Леной, а вторую — Аллой. И после окончания вечера они всей компанией дружно отправились провожать девушек. Причем Оля сразу подхватила Егора под руку и больше уже не отпускала ни на секунду. Ее пальцы, обтянутые вязаной шерстью перчаток, крепко сжимали его рукав, словно она проверяла: не привиделся ли ей этот странный, взрослый восьмиклассник, не растает ли он в зимнем воздухе, как морозный узор на стекле, если на него подышать?

Егор всю дорогу трепался без остановки, превосходя самого себя, рассказывая анекдоты (и откуда он только их знал столько, сам удивлялся) и разные смешные истории, придумывая их прямо на ходу. Его язык, казалось, обрел собственную волю, выдавая одну байку за другой, отчего девчонки с готовностью смеялись, закидывая головы и оглашая тихие улицы звонким девичьим хохотом. Они немножко — а может, и совсем не немножко — завидовали подруге. Странно, но этот Соколов вовсе не казался им сейчас малолеткой, в которого по какому-то недоразумению угораздило втюриться Ольге. Он почему-то сейчас казался даже взрослее и намного опытнее их самих, и они никак не могли избавиться от этого навязчивого и странного ощущения. Такой себе когнитивный диссонанс, неожиданно посетивший их этим зимним вечером. Впрочем, они еще и слов-то таких не знали.

Егор подсознательно чувствовал это их замешательство и внутренне ухмылялся: он хорошо видел, какой эффект производит, хотя в этом знании не было ни капли бахвальства — только спокойная констатация факта, что тоже было не свойственно ему до этого вечера, по крайней мере, в общении с противоположным полом.

Зимний город вокруг них преобразился. Фонари, обычно тускло горевшие вдоль тротуаров, сейчас казались залитыми благородным серебром, а сугробы — горами взбитых сливок, рассыпанных по обочинам щедрой рукой неведомого кондитера. Воздух был настолько чистым, что каждый вдох отдавался в груди легким покалыванием, словно они пили сильно газированную ледяную воду прямо из сифона. Компания шла, разбрасывая снег носками обуви, и Егор ощущал себя капитаном корабля, ведущим свое судно сквозь бушующее море девчоночьих эмоций. В этот момент он чувствовал себя почти всемогущим, сам не понимая природу этого ощущения.

Сначала всей веселой компанией проводили Аллу, она жила дальше всех, на другой улице, потом Лену, жившую по соседству с Ольгой, буквально через три дома. Лена на прощанье долгим, изучающим взглядом посмотрела на Егора, словно пытаясь разгадать его секрет, но лишь вздохнула и скрылась в подъезде, махнув на прощание варежкой. А потом Егор протянул Кузьме руку и с большим намеком в голосе сказал:

— Ну, давай, Вован, до завтра!

Тот намек понял, подмигнул приятелю, как бы говоря: «Ну ты, брат, даешь!», и растворился в светлых зимних сумерках.

***

До дома Ольги было совсем близко, поэтому влюбленные буквально плелись нога за ногу, то и дело останавливаясь и любуясь знакомыми с детства видами, словно заметили их впервые. Егор все так же болтал без умолку, а Оля весело смеялась, глядя на него удивленными и восхищенными глазами и крепко держа его за руку. Она то и дело заглядывала ему в глаза, словно проверяя, не пропала ли та новая, хищная и одновременно нежная искорка в его взгляде, о существовании которой до сегодняшнего вечера она и не подозревала, и каждый раз с удовлетворением отмечала — все на месте, ей не показалось.

Они остановились у старой липы, чьи ветви под тяжестью снега склонились почти до земли, создавая естественную белую беседку. Егор вдруг замолчал, но тишина, воцарившаяся между ними, была не гнетущей, а словно бы наполненной смыслом, который еще нужно было разгадать. Он смотрел, как на Олины длинные ресницы падают снежинки, и как она смешно щурится, стараясь их смахнуть. Как совсем по-детски она пытается ловить языком самые крупные — и все это умиляло его до глубины души.

Но сколько бы они ни тянули время, оно все же оказалось не резиновым — вот и Ольгин подъезд в старом двухэтажном доме, первый этаж которого каменный, а второй — деревянный. Остановившись возле двери, она с явной неохотой отпустила его руку.

— Ну что, я пошла? — с надеждой в глазах произнесла Ольга своим особенным — он такого не слышал ни у кого — слегка хрипловатым голосом.

— Иди, — нарочито равнодушно пожал плечами он.

Ольга явно ожидала чего-то другого, потому что лицо ее вдруг неуловимо изменилось, как и сам голос, в котором резко добавилось хриплости и какой-то горькой обиды:

— Ну, все. Пока!

И она, мгновенно развернувшись и распахнув дверь, шагнула в темноту подъезда. Лампочка, наверное, перегорела. Или соседи выкрутили на свои нужды — обычное дело в советском быту.

Однако Егор, ловко перехватив закрывающуюся дверь, быстро шагнул вслед за Ольгой и, легко развернув ее за плечи, крепко прижал к себе, впиваясь в мягкие, теплые, влажные от снежинок и сладкие от помады губы. Она на мгновение закаменела всем телом — скорее от неожиданности, — но тут же расслабилась, и губы их слились в одно целое так, словно и были лишь для этого созданы, после долгих скитаний найдя, наконец, свое настоящее предназначение.

Этот поцелуй не был похож на все те неумелые и смешные сейчас прикосновения губ, что случались у него раньше с Надькой или другими девчонками, с которыми он «гулял», как принято было выражаться в их среде. В нем была такая глубина и отчаянная жажда, которых Егор сам от себя не ожидал, как будто он вспомнил вдруг, как именно надо правильно целовать девушку. Он чувствовал пушистый мех ее воротника, холод щек и тепло дыхания. Оля крепко, словно в последний раз, обвила руками его шею, и Егор ощутил, как пол под ногами начинает плыть, а голова — кружиться.

Их губы ласкали и ласкали друг друга, ведя между собой тайный разговор, захлебываясь счастливыми словами, а дыхание вдруг стало единым, словно они были одним существом: он — это она, а она — это он, путаясь иногда в том, кто из них кто. Голова у Егора все больше кружилась, морозный воздух холодного подъезда пьянил, и он куда-то плыл, и плыл, и плыл в этом восхитительном тумане, которому не было видно конца и края.

Сколько они так стояли, он не знал. Возможно, пару минут, а возможно — пару вечностей. Причем вторая версия казалась ему в тот миг куда более правдоподобной. Он знал лишь одно: от ее волос пахнет земляничным мылом, и помада тоже на вкус отдает земляникой. И понимал: этот вкус останется с ним на всю жизнь. Все остальное не имело значения в этом разноцветном пьянящем мареве.

В темноте подъезда, среди запахов старого дома они создали собственную вселенную, где единственным светом были искры, вылетающие из-под их закрытых век. Егор чувствовал, как Ольга дрожит в его руках — не от холода, а от того же внутреннего напряжения, что колотило и его самого. Он хотел бы остаться в этом моменте навсегда, застыть в этой темноте, лишь бы не отпускать навалившееся на него ощущение абсолютного единения с той, что стала смыслом его существования.

Но, к сожалению, все рано или поздно заканчивается, особенно — все хорошее. И на самом деле это вовсе не плохо, поскольку не успевает перерасти в привычную и надоевшую обыденность. Где-то наверху хлопнула дверь, раздались тяжелые шаги и чье-то ворчание, и Ольга, будто опомнившись и сообразив, где она, испуганно отшатнулась, ужом выворачиваясь из его объятий.

— Все-все-все, я побежала, пока, — лихорадочно шептала она, поправляя сбившуюся шапку.

— Я люблю тебя! — шептал в ответ он.

— Я люблю тебя! — вторили ее губы, и в этом шепоте было столько искреннего удивления собственному признанию, что Егор чуть было не бросился за ней следом, сам не понимая, зачем.

— Тогда до завтра?

— Да, до завтра!

И она, оглянувшись, быстро чмокнула его в щеку, на прощание опалив жарким дыханием, и побежала вверх по лестнице, гулко стуча сапожками.

А он вышел на улицу и всей грудью вдохнул морозный декабрьский воздух, глядя вокруг счастливыми глазами. На улице было тихо-тихо, лишь где-то вдалеке виднелся силуэт запоздалого прохожего. Редкие фонари желтели в по-зимнему светлом ночном небе, окруженные ореолами мелких ледяных кристаллов. Под ногами хрустел снежок, а Егор глубоко дышал, жадно и шумно, словно задыхаясь от счастья, лавиной обрушившегося на него этим вечером.

Снег валил и валил с небес огромными хлопьями, будто задался целью засыпать этот город: все дома до самых крыш, стереть все острые углы этого мира, сделать его таким же мягким и уютным, как его собственные чувства. Егор долго стоял и смотрел на улицу, укрытую снегом, на туманные фонари, отбрасывающие круги света на сугробы, на окна домов, в которых голубыми отблесками мерцали включенные телевизоры. Жар поцелуев все еще тлел на его губах, а в голове крутилась мелодия их первого танца, и губы шептали, повторяя одну и ту же строчку припева: «А любовь как сон, а любовь как сон, а любовь как сон...» Он смотрел вокруг, будто стараясь навеки запомнить картину этого дня, когда на него так неожиданно свалилась судьба. Смотрел, словно боялся, что завтра утром проснется — и все это окажется лишь сном, навеянным очередной прочитанной книгой.

Он откуда-то точно знал: то, что бывает впервые, иногда повторяется, но это всегда уже не так и не то. В этом их первом чувстве была такая непостижимая чистота, которую невозможно сымитировать или вернуть позже. Егор понимал это на каком-то клеточном уровне, будто в его почти шестнадцать лет в него вдруг инсталлировали его же собственный жизненный опыт, но только почти на пятьдесят лет вперед.

Шагая к своему дому, он чувствовал, как с каждым пройденным метром внутри него затихает этот странный звук пишущей машинки, заставляя сомневаться в его реальности. Но на его место приходила новая, трезвая и взрослая сила. Он больше не был просто подростком, плывущим по течению школьных будней. Так ему очень хотелось верить. Или все же не ему, а тому, кто словно бы руководил им сегодня? Что вообще за странные мысли? Впрочем, не более странные, чем все, что случилось этим вечером.

«Да, и зимы сейчас совсем не те, что будут в следующем веке», — пришла в голову еще более странная мысль. Он уже почти привычно удивился ей, тряхнул головой, сбрасывая снег с шапки, но не придал большого значения. Мало ли что порой приходит в голову!

Егор обернулся и посмотрел назад, на темный силуэт дома, где жила Ольга. В одном из окон вспыхнул свет. Он улыбнулся, зная, что это она.

«Ладно, надо идти», — Егор засунул руки в карманы куртки и, тихонько насвистывая под нос, пошел домой, где-то глубоко внутри чувствуя, как рождается совершенно новая, еще не виданная им прежде реальность, в которой ему теперь жить.

Он долго не мог уснуть, ворочаясь с боку на бок, вновь и вновь переживая события прошедшего дня. Картинки этого вечера, одна за другой, всплывали перед его глазами, вызывая восторг и, как сказали бы раньше, — томление плоти. Ну, какой сон в таком состоянии, сами посудите?

Он думал о том, откуда взялась у него эта уверенность в себе, о которой он мог только мечтать? И как он только решился? Никогда бы о себе такого не подумал. Нет, конечно, как всякий подросток (да и не только подросток), в своих мечтах он именно таким себя и представлял, но мечты чаще всего остаются лишь мечтами. Реальность практически всегда очень далека от мечты. Но сегодня мечта и реальность совместились, и разве это не удивительно?

Заснул он далеко за полночь, естественно, как это любят говорить поэты, с ее именем на устах. И был ему сон.