Kitobni o'qish: «Прародина русов»

© Рассоха И.Н., 2009

© ООО «Алгоритм-Книга», 2009

© ООО «Издательство Эксмо», 2009

1. Введение

Сначала несколько слов для тех людей, которые вообще не знакомы с проблемой, но открыли эту книгу. Я недавно встретил человека, который понял так, что индоевропейцы – это другое название цыган, которые родом из Индии, а сейчас живут в Европе. В этой книге речь пойдет не о цыганах, хотя и они – тоже индоевропейский народ. Вообще индоевропейцы – это все народы, которые говорят или говорили на индоевропейских языках.

Для любого носителя славянских языков очевидно родство его языка с остальными славянскими языками, например, украинского – с русским, болгарским или чешским. Все эти языки происходят от единого древнеславянского языка, иначе говоря, предки всех славян когда-то были единым народом, который говорил на древнеславянском языке. Затем славяне расселились по огромным просторам Восточной Европы и Балкан, общение между разными племенами почти прекратилось, они вошли в состав разных государств. И в результате когда-то единый славянский язык распался на отдельные языки, а единый народ – на разные, подчас враждебные друг другу народы. Но близкое родство между всеми славянскими народами очевидно и сейчас. Причем между разными славянскими языками существуют регулярные соответствия. Например, «овца», «окно», «отдать» по-украински будет соответственно «вівця», «вікно» и «віддати». Используя эти соответствия, можно реконструировать древний общеславянский язык, т. е. узнать, как звучали на нем эти общие слова. Считается, что единые славянский народ и язык существовали примерно полторы-две тысячи лет назад.

Подобное же родство связывает между собой романские языки, которые образовались из латинского языка – языка древних римлян. Это итальянский, французский, испанский, португальский, румынский и др. языки. Близки между собой английский, немецкий, нидерландский, шведский и другие германские языки. Соответственно, говорят о славянской, германской, романской, а также иранской и многих других языковых группах.

Современные языки обычно содержат очень много заимствованных международных слов, часто взятых из латинского или древнегреческого языка («география», «компьютер», «юрист» и т. д.). Но те, кто, скажем, знает русский и английский языки, могли заметить, что в этих языках похожи не только подобные международные термины, но и некоторые простые, явно ни у кого не заимствованные «народные» слова. Например, по-английски «молоко» будет milk, «сестра» – sister, число «три» – three и т. д. В XIX веке было неопровержимо доказано, что большинство языков Европы, Северной Индии и Ирана отдаленно родственны между собой. Т. е. славянские, романские, германские, индийские и ряд других языков вместе образуют индоевропейскуюязыковую семью. Причем известные нам древние индоевропейские языки (например, латинский язык и санскрит – язык древних священных текстов Индии) были куда более схожи между собой, чем современные. Это значит, что еще раньше где-то должен был существовать единый индоевропейский язык. Но когда и где конкретно? – В этом и состоит суть индоевропейской проблемы.

Иначе говоря, индоевропейская проблема – это проблема установления прародины индоевропейских народов, т. е. места и времени, в котором существовал народ – носитель древнего единого индоевропейского языка.

Данная работа – это попытка обобщения всего накопленного современной наукой материала по поиску прародины индоевропейских народов. Здесь заявлена претензия на такое решение данной проблемы, которое будет убедительным для большинства специалистов: историков, лингвистов и археологов.

Все дальнейшее доказательство строится на трех изначальных постулатах, т. е. предположениях, представляющихся автору очевидными. Если не принять эти постулаты, то все последующее изложение потеряет свою логическую силу. Вот эти три постулата:

1) Принцип полноты и непротиворечивости. При решении проблемы прародины индоевропейцев необходимо рассмотреть всю совокупность доказанных фактов и всю совокупность логических аргументов. И полученное решение должно непротиворечиво интегрировать все исторические факты в рамках целостной концепции. Этот принцип, по сути, банален, но все же его необходимо было четко оговорить «в условиях задачи».

2) Индоевропейцы некогда существовали как единый этнос, т. е. совокупность местных общин, проживающих на смежной территории, говорящих на едином взаимопонятном языке, обладающих общими этническим самосознанием и культурой. Со временем отдельные племена этого некогда единого народа разошлись в разные стороны и утратили связь между собой. Они стали предками славянских, германских, балтийских, романских (италийских), кельтских, индийских, иранских, дардских, нуристанских народов, греков, армян, албанцев (иллирийцев), а также ряда древних народов, говоривших на ныне исчезнувших языках: анатолийских, тохарских, фракийских и др. Сейчас на индоевропейских языках говорит свыше половины всего человечества. Среди этих языков английский, немецкий, нидерландский, шведский, датский, африкаанс, французский, испанский, португальский, итальянский, румынский, каталанский, русский, украинский, польский, чешский, сербо-хорватский, болгарский, литовский, ирландский, греческий, албанский, армянский, санскрит, хинди, урду, бенгальский, ория, маратхи, гуджарати, синдхи, панджаби, ассамский, непали, сингальский, цыганский, кашмири, афганский, курдский, фарси, таджикский, осетинский и др. Но когда-то очень давно существовал единый язык-предок и народ-предок для всех них.

3) Прародиной индоевропейцев следует считать ту территорию, на которой они проживали непосредственно перед распадом своего единого этноса. Естественно, до разделения на отдельные племена – родоначальники будущих языковых групп индоевропейский этнос как единое целое мог пройти еще долгий и извилистый путь, как во времени, так и в пространстве. Это доказывается хотя бы распространенной сейчас ностратической теорией. Согласно этой теории предки индоевропейцев (носители прото-индоевропейского языка) когда-то отделились от носителей других ностратических языков (дравидских, картвельских, уральских, алтайских и др.) в районе ностратической прародины (определяемой нами на тех же принципах, что и прародина индоевропейцев) [см. рис. 1]. Иными словами, в еще более древнюю эпоху существовал общий народ-предок для всех этих языковых семей.

С. А. Старостин обосновал подобное же родство между языками т. н. сино-кавказской прасемьи. Она объединяет такие семьи языков, как китайско-тибетские, северо-кавказские, енисейские и на-дене (в Северной Америке). Это значит, например, что у чеченцев, китайцев и индейцев племени апачей некогда был общий предок. В подобную же аустрическую прасемью объединяют все языки Юго-Восточной Азии. Некоторые представители т. н. компаративистской лингвистики пытаются заглянуть еще дальше в глубь времен. Так, И. И. Пейрос привел список ряда совпадений между ностратическими, сино-кавказскими и аустрическими языками [288]. Еще больше совпадений между ностратическими и афразийскими языками (египетским, берберскими, семитскими, кушитскими и др.). Собственно, обосновавший ностратическое родство великий украинский лингвист В. М. Иллич-Свитыч относил афразийские языки к ностратическим [131].

Рис. 1. Схема исторического развития индоевропейских языков [200, с. 9].

Определение ностратической прародины и пройденного из нее исторического пути (путей) носителей прото-индоевропейского языка (языков) к своей последней, собственно индоевропейской прародине – это две отдельные увлекательные исторические проблемы. Но они не будут рассмотрены в данной работе.

Здесь следует напомнить, что «ностратическая» концепция с точки зрения лингвистики все еще остается недоказанной гипотезой. Так, А. Милитарев, один из лидеров компаративистов – сторонников ностратической концепции – утверждает: «Олег Мудрак привел убедительные доводы в пользу ностратического происхождения эскимосско-алеутских языков» [200, с. 10]. Компаративисты в своих работах широко используют метод глоттохронологии: определение степени родства языков по т. н. стословному списку наиболее универсальных и важных для жизни понятий, типа: идти, говорить, есть, человек, рука, вода, огонь, один, два, я, ты [286, с. 60, 78–87]. По этому списку любые «языки семей типа индоевропейской обнаруживают между собой 25–30 % совпадений» [287, с. 6]. Но по этому же методу «процент родственных слов между алеутским языком и эскимосскими языками оказался настолько низким (от 8 до 15 %), что говорить об их генетическом родстве не представляется возможным. По крайней мере, оно не может быть надежно доказано, поэтому до сих пор в силе остается традиционная классификация, согласно которой эскимосские и алеутский языки объединяются в единую «семью» лишь вследствие их географического соседства, близости культуры и на основе некоторых типологических признаков» [270; 271]. Итак, само существование эскимосско-алеутской семьи языков крайне сомнительно. Т. е. тот единый «эскалеутский» язык, которому приписывают еще более древнее родство с ностратическими языками, вероятно, вообще никогда не существовал.

А. С. Старостин отмечал [287, с. 7], что «процент совпадений между современными членами разных ветвей макросемей типа ностратической на уровне 5–9 %», т. е. еще гораздо ниже, на уровне «шума» древних заимствований или случайных совпадений (например, слово «женщина» по-английски будет woman, а на древнеяпонском womina). Из этого ясно, насколько еще более сомнительно существование ностратической прасемьи.

Н. Д. Андреев в противовес ностратической теории выдвинул концепцию «бореального» праязыка, последующими ветвями которого он считает только «раннеиндоевропейский», уральский и алтайский праязыки (без дравидских и картвельских). Причем время существования этого праязыка он относит к концу ледникового периода, т е. эпохи палеолита, а время выделения из него «раннеиндоевропейского» – к эпохе мезолита [269, с. 35–39]. Его книга была издана в 1986 году Институтом языкознания АН СССР и выглядит не менее солидно, чем ностратическая теория, притом что применяемые им методы резко отличны.

Лично мне ностратическая концепция кажется более убедительной. Но я могу спокойно верить или не верить в нее, оставаясь ученым. А вот существование индоевропейской семьи языков является бесспорным. И если я не верю в существование индоевропейской семьи языков, то я вообще не ученый. Поэтому поиск последней индоевропейской прародины – это поиск точной пространственно-временной локализации бесспорного исторического факта. А вот поиск ностратической прародины – это пока в любом случае выдвижение спорной гипотезы по поводу другой спорной гипотезы.

Вообще иногда полезно вспоминать знаменитый принцип Исаака Ньютона: «гипотез не измышляю». Данная книга направлена на установление исторической истины, насколько это в наших силах. Историческая истина – это факты, которые представляются бесспорными. Например, никто из ученых-историков давно не спорит по поводу правильности дешифровки египетских иероглифов, или того, что тексты критского линейного письма В написаны на микенском диалекте греческого языка, или по поводу месторасположения Трои. Пришло время окончательно установить и месторасположение последней индоевропейской прародины.

Разумеется, данное заявление не следует понимать как претензию на общую непогрешимость. В частности, в этой книге поставлен ряд вопросов, которые очевидно представляют собой не более чем предварительные гипотезы. Так что и сам автор вовсе не свободен от «измышления» гипотез.

Особенностью методологии данной работы является также ее обобщающий характер. Автор ее – профессиональный философ истории, а не археолог или лингвист. Поэтому я в основном использовал уже известные факты и обобщения специалистов по конкретным проблемам. Суть работы – логический анализ уже известных фактов и концепций. Исключением являются некоторые лингвистические положения, впервые выдвигаемые в данной работе, в особенности этимология названия «Харьков» и ряда других гидронимов. Но и здесь я опирался прежде всего на конкретный лингвистический материал из обобщающей работы Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванова [1].

Я также никоим образом не претендую на оригинальность той концепции прародины индоевропейцев, которая будет обоснована далее. Ее суть: территория исторической прародины индоевропейцев совпадает с территорией раннего этапа среднестоговской археологической культуры конца V тыс. до н. э. Это район лесостепи и степи между реками Днепр и Дон, частично на правом берегу Днепра в районе рек Рось и Ингул и, возможно, на Нижнем Дону [см. рис. 2]. В пользу такого решения индоевропейской проблемы говорит вся совокупность данных археологии, гидронимии, лингвистики, культурологии, естественных наук и географии.

За последние годы в Украине сложился четкий стереотип: если говорят про древнейшую историю Украины, то говорят про трипольскую культуру. Трипольская культура того стоит. Но трипольцы лишь очень частично были нашими предками. Главное внимание следует уделить их восточным соседям и современникам – среднестоговцам. Именно они стали прямыми предками не только украинцев, но и в той или иной мере половины населения Земли.

Впервые концепция индоевропейской прародины в Северном Причерноморье была выдвинута еще в XIX веке [см., например: 3, с. 139]. Ее сторонники преобладают среди англоязычных исследователей, в частности, так считали В. Дж. Чайлд [4, p. 140, 144] и М. Гимбутас. Так, Мария Гимбутас считает протоиндоевропейцами носителей ямной культуры, ранней стадией которой в V–IV тыс. до н. э. была среднестоговская культура. Ямная культура дает, по ее мнению, исходный импульс, в результате которого наблюдается распространение индоевропейской курганной культуры не только в понто-каспийских степях, но и в Центральной и Северной Европе и на Балканах. Курганная культура, по Гимбутас, это – ямная культура, культура погребений с охрой, культура боевых топоров, культура шнуровых керамик, культура одиночных погребений Дании. Внешними признаками индоевропеизации являются, по Гимбутас, курганы и погребальный обряд в ямах, где обнаруживаются скелеты, лежащие скорченно на спине. Индоевропеизацию Европы она связывает с дезинтеграцией высоких цивилизаций Древней Европы V–IV тыс. до н. э. (Винча II–III, Лендьел, Тиссы-Бюкка, Кукутени-Триполье, Гумельницы), которые образовали неиндоевропейский субстрат на юго-востоке Западной Европы, и культуры воронковидных кубков – неиндоевропейского субстрата в Северо-Европейской равнине между Данией и Польшей. Постепенная инфильтрация с середины IV тыс. до н. э. в районы Западной Европы окончилась в 2500–2000 гг. до н. э. вторжением, в результате которого произошло окончательное разрушение остатков древнейших европейских цивилизаций, уцелевших только на Крите [5, p. 483; 6, p. 15].

Рис. 2. Карта распространения среднестоговской культуры [2, с. 24–25]. Пунктиром обведена приблизительная территория самых ранних памятников – квитянского этапа (I-а), в Надпорожье и Среднем Поднепровье [2, с. 123].

В настоящее время эта концепция по сути общепринята среди ведущих украинских специалистов, попала в Украине в обобщающие работы и учебники. Так, например, Ю. В. Павленко в своем учебнике для вузов пишет: «Не позднее первой половины VI тыс. до н. э. мелкий рогатый скот через Кавказ, а крупный через Балканы попадает в области Северного Причерноморья, Приазовья и Предкавказья, где для скотоводства были прекрасные предгорные, степные и лесостепные ландшафты. Соединение мелкого и крупного рогатого скота с доместифицированным не позднее рубежа V–IV тыс. до н. э. местными индоевропейскими племенами конем привело к созданию стада, оптимально приспособленного к местным экологическим условиям. А это, учитывая то боевое преимущество, которое давало овладение конем, обеспечивало широкую экспансию воинственных индоевропейских скотоводческих племен на просторах Евразии – от Западной Европы до северных областей Индии и Китая – в IV–II тыс. до н. э.» [7, с. 247–248]. В другом месте Ю. В. Павленко пишет: «Есть все основания соотносить реалии среднестоговской эпохи юга Восточной Европы и Предкавказья (прежде всего развитое коневодство и знакомство с медью) с лингвистическими данными позднего этапа существования индоевропейской общности» [267, с. 62].

Эта же концепция изложена и в коллективной работе «Етнічна історія давньої України»: «В конце V – в первой половине IV тыс. до н. э. неспешное движение трипольского населения на восток было остановлено на линии Днепра в лесостепи и Южного Буга в степной полосе. В связи с этим трипольцы были вынуждены расселяться на север. Только в районе Киева им удалось несколько просочиться на Левобережье, между прафинно-угорским населением Полесья и позднеиндоевропейскими племенами лесостепи. С прафинно-уграми связывают носителей неолитической культуры ямочно-гребенчатой керамики, а с индоевропейцами – среднестоговско-хвалынскую культурно-историческую область. Таким образом, время расцвета энеолитических культур в IV тыс. до н. э. совпадает с взаимодействием на территории Украины по крайней мере трех крупных этнических массивов – прафинно-угорского, позднеиндоевропейского и трипольсько-кукутеньського» [8].

Другое дело, что и украинские специалисты обычно избегают четко говорить об одной лишь среднестоговской культуре как прародине индоевропейцев. Причем в особенности запутал проблему сам первооткрыватель среднестоговской культуры как исторического феномена Д. Я. Телегин: «С точки зрения этнической принадлежности носителей среднестоговской культуры мы были склонны связывать их с индоиранской языковой средой. Такого определения культурно-исторического места среднестоговской культуры мы придерживаемся и теперь» [2, с. 146]. На этой же позиции он остался и много позже [9, с. 36].

М. Гимбутас тоже писала об «областях Нижнего Дона и Волги» [5, с. 483]. В своей последней книге она прямо утверждает, что в отношении установления прародины индоевропейцев «крайний предел – волжский неолит и энеолит VI–V тыс. до н. э.», причем подчеркивает, что территорию Приднепровья индоевропейцы завоевали позднее [278, с. 435]. Дж. П. Мэллори также пишет О «причерноморско-каспийской прародине», причем подчеркивает: «Я лично считаю причерноморско-прикаспийскую гипотезу не наилучшей, но лишь «наименее худшей» из всех» [218, с. 79].

Все это дало право исследователю из Челябинска С. А. Григорьеву заявить: «При всей стройности этой концепции она не лишена весьма существенных недостатков. Главным из них является то, что эта теория никогда не существовала как единая развернутая система, являясь, скорее, неким общепринятым направлением мышления исследователей, занимающихся различными блоками этой проблематики. В результате почти не делалось попыток верификации отдельных блоков на совместимость друг с другом» [219, с. 2].

Таким образом, всесторонняя аргументация указанной выше «среднестоговской» концепции все еще отсутствует, т. е. не выполнены до конца условия заявленного нами первого постулата полноты и непротиворечивости. Можно сказать, что данный текст – это попытка завершающего обоснования Днепро-Донской (Украинской) концепции. Часть задачи состоит и в том, чтобы четко отмежевать ее от «поволжско-каспийской» гипотезы.

Когда эта книга уже была готова, пришли новые сведения – о том, что ситуация обострилась до абсурда: «Дж. Мэллори, на протяжении многих лет последовательно [так здесь было написано. – И. Р.] отстаивая «степную» концепцию происхождения индоевропейцев, теперь радикально изменил свои взгляды, высказываясь в пользу прародины в Анатолии… Д. Я. Телегин также высказался в пользу балкано-анатолийской концепции» [244, с. 113]. Чудны дела Твои, Господи! Воистину, Дмитрий Яковлевич Телегин сыграл в открытии индоевропейской прародины ту же роль, что и Христофор Колумб в открытии Америки; он тоже так и не понял, что же, собственно, он открыл… И это при том, что уровень научной обоснованности т. н. «анатолийской» концепции, как мы далее убедимся, имеет вообще полуанекдотический характер! Все это тем более делает актуальным выход данной книги.

Следующие три главы книги (2–4) посвящены непосредственному доказательству «среднестоговской» и опровержению «анатолийской» концепции: гидронимам и лингвистическим аргументам. В пятой главе дается анализ известных археологических фактов, а также доказательств гибридного характера среднестоговской культуры. Шестая и седьмая главы посвящены дополнительным гипотезам: о связях индоевропейцев с Шумером и о древнейшей письменности индоевропейцев. В восьмой главе предпринята попытка комплексного анализа индоевропейского общества и дальнейшей судьбы индоевропейской прародины. Девятая глава – скорее приложение к основному тексту с более подробным изложением гипотезы о происхождении названия «Харьков». Далее следует краткое Заключение, где изложены четыре основных аргумента «среднестоговской» концепции. Наконец, в Послесловии автор размышляет об исторической миссии индоевропейской прародины – Украины.

2. Древняя индоевропейская гидронимия Восточной Украины

2.1. Индоевропейские гидронимы Левобережной Украины

Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванов писали в своей книге: «Отождествление определенной компактной территории с первоначальным ареалом распространения праиндоевропейского языка осложняется тем обстоятельством, что в географических регионах, предполагавшихся или предполагаемых в качестве индоевропейской прародины на Евразийском континенте (будь то Центральная Европа, Северное Причерноморье, Балканы или Передняя Азия), отсутствует область с ярко выраженной праиндоевропейской топонимикой и гидронимией» [1, с. 1325].

Уважаемые ученые тут ошиблись (как и во многом другом). Мы далее убедимся, что такая «компактная территория с ярко выраженной праиндоевропейской гидронимией» есть. Это как раз район среднестоговской культуры.

Г. Шрамм утверждает: «Названия крупных северных притоков Черного моря относятся к гидронимическому пласту, значительно более древнему, чем нашествие скифов… Этот гидронимический пласт, судя по очевидным этимологиям для *Dānovis, Σέρετος, Tīverъ, Буг, Κουφις, Кубань, является индоевропейским» [119, с. 20].

В «Топонимическом словаре Украины» М. П. Янко говорится: «Географические названия Украины прошли сложный путь возникновения и развития. Многие из них дошли до нас из седой древности – от периода индоевропейской языковой общности в V–IV тыс. до н. э.» [24, с. 4].

Правда, потом зачем-то добавлено: «Индоевропейские гидронимы на территории современной Украины сохранились от западной границы до Приднепровья, севернее границ Степи» [24, с. 5]. Хотя в самом этом справочнике приводятся убедительные примеры индоевропейской гидронимии и в бассейне Северского Донца, и в степях Левобережья.

В частности, в этом справочнике утверждается безусловно индоевропейское происхождения реки Уды, которая протекает через город Харьков: «Уда (Уды, Удлы, Удой) – река, правый приток Северського Донца (бас. Дона). Название выводят от индоевропейского *ud, *ued «вода» [20, с. 66–67]. Отсюда же Удава – река, правый приток Псла (бас. Днепра). Название от древней топоосновы ud- «вода» и украинского суффикса – ава; Удай (Уда, Уданье) – река, правый приток Сулы (бас. Днепра). Впервые упоминается в документах под 1390 годом; название образовано от той же основы ud- «вода» и суффикса – ай; Удиця – река, правый приток Сейма (бассейн Десны), суф. образование на – иця; Удич – две реки в бассейне Южного Буга. Образование от основы Уд- при помощи суффикса – ич» [24, с. 361; см. также: 25, с. 30–31].

Также относительно Левобережной Украины в справочнике утверждается безусловно индоевропейское происхождение таких названий, как:

2) Дівиця (Девица) – название двух рек в басейне Десны, которое выводят от и.-е. слова *dheuina «источник, поток, течение» [24, с. 116; см. также: 26, с. 44]. Нам представляется более логичным другое объяснение: от и.-е. *d^[h]eŭs — “дух”, “живой”, “дикий зверь”, Сравним: в Украине есть реки Жива (2), Живець, Звір, Звіриниця, Звіринка [21, с. 171, 210]. Кроме того, в Украинских Карпатах есть множество ручьев («потоков») с названием Звір в значении именно “быстрый ручей”: одиннадцать (просто) Звір, Томнатицький Звір, Оранців Звір, Митулкин Звір, Вовчий Звір и т. д. [21, с. 210, 568, 400, 363, 115].

3) Мена (пр. Десны) – происходит от и.-е. mei-n/min/meare «идти», «течь» [24, с. 226; см. также: 27, с. 29].

4) Снов (пр. Десны) < и.-е. *(S)nāu: nāu – «плыть, течь». Толкование в значении «текуча вода». [24, с. 329; 28, с. 160–161; 23, с. 149].

Кроме того, в справочнике указано возможное индоевропейское происхождение названий:

5) Віта (Вита) (правый рукав Десны) – отсылают к и.-е. *voi- в значении «извилистая» [24, с. 85].

6) Iква (Иква) – «Иква (название четырех рек Среднего Поднепровья) очень правдоподобно этимологизируют из индоевропейского *ei– “идти”. Гидроним может быть чисто условно реконструирован как древняя форма * ei-k-ŭ-ā» [23, с. 64–65]. Нам же представляется еще более правдоподобным происхождение названия «Иква» от общеиндоевропейского названия “лошади” *ek^[h]uo-. Сравним: в Украине есть реки Кінська (Конская), Конівка (2), Кобила и Жеребець (2) [21, с. 251, 267, 256, 195].

7) Десна – «наиболее убедительной считаем гипотезу, согласно которой гидроним Десна выводят из и.-е. d-/de «ярко блестеть, светить»» [24, с. 114; 29, с. 50].

8) Калка (Кала, Калак) «1) летописная река, которую большинство исследователей теперь считает рекою Кальмиус; 2) левый приток Кальчика (бассейн Кальмиуса). Допускают, что название Кала (Калка, где суффикс – к- имеет относительное значение) возникла на основе славяно-скифских языковых контактов с и.-е. *kel (kal) «черный», которую славяне воспринимали в значении «грязная речка», «речка с мутною водою»» [24, с. 161; 30, с. 10–12].

9) Лубны (речка Лубня) – в основе праслав. *lub/lujub < и.-е. *loubh в значении «лубяное, дощаное, деревянное» [31, с. 26; 24, с. 214].

10) Мерло (Мерля, летопис. Мърлъ) – «река, левый приток Ворсклы. Ср. еще и.-е. *mor «болото»» [29, с. 90–91; 24, с. 227].

11) Хорол – «в основе гидронима иногда усматривают и.-е. *har «течь»» [32, с. 228; 24, с. 376]. Более убедительной нам представляется этимология от и.-е. *Horel – «орел» [1, с. 218]. Сравним: в Украине известны реки Орлик, Орлів (7 рек), Орліватець, Орловка, Орлова Балка и Орлянка [21, с. 401–402].

К ним же можно добавить:

12) Сула – может восходить к индоевропейскому и еще ностратическому sulā «сок, напиток» [29, с. 148]. Можно предложить также этимологии от и.-е. *su- хороший и *sū- рождать; при этом *-el- выступает как именной суффикс [1, с. 780, 597, 218]. Сравним: в Украине есть реки Добра (4), Добра Вода, Добренька, Родишка, Родунька, потік Рожанка [21, с. 174, 467].

13) Лтава (Лътава), ныне ручей Полтавка, приток Ворсклы – его возводят к и.-е. *lat- «влажный грунт» [29, с. 83].

Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванов [1, с. 945] писали о «специфическом общеиндоевропейском характере гидронимов Северного Причерноморья (территория Украинской и Молдавской ССР и РСФСР), обнаруживающих за вычетом позднейших наслоений (в частности, славянских и иранских, ср. выше о названиях типа Дон, Днепр и др.) специфические черты ранней индоевропейской гидронимии, которые засвидетельствованы и в центральноевропейских гидронимах». К числу таких гидронимов они отнесли следующие типы:

Солуч-ка (из solọotj-<*salantịā), ср. литов. Salantas, Salontia в Швейцарии (приток Роны), основа на *-nt^[h]-;

Бреща (из *brent-), ср. гидронимы Brenta в Венеции (Brendisium в Нижней Италии);

Альта, (древнерус. Льтица, Ильтица, Льта) совпадает С ”′Λλτος в Македонии, Alto в Иллирии, Altinum в Венеции и с анатолийским Alda (ср. хеттское aldanni – источник);

Гидронимы на – pa (-па) типа Стрыпа, допускающие интерпретацию на основе различных древних индоевропейских диалектов;

Мурава, совпадает с дунайскими центральноевропейскими гидронимами Morava, Morawa на верхней Висле (ср. античное Marus, Maraššanda- в древней Анатолии); основа *mar этимологизируема как «море», «болото» (ср. хеттское mammara– «болото, заросший растительностью водоем»); о других индоевропейских гидронимах с элементом mor– (Mor-ava в бассейне Дуная, а также на верхней Висле, в бассейнах Днепра и Днестра; ср. там же Murakva, с вероятным германским отражением второго элемента, при античном древнебалканском Marus) [1, с. 862, 673; см. 23, с. 51]

Ромен (ср. литовск. Armena), Armeno в области Триента, древнеевропейские Armenta, Armantia, [ср.: 23, с. 209];

Группа гидронимов на – kva типа Murakva, Иква, сопоставимую с иллирийскими и балтийскими (ср. Ikva в Западной Венгрии) [23, с. 62–67].

Добавим в наш список указанные Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Ивановым:

14) Ромен, п. Сулы л. Днепра.

15) Альта, п. Трубежа л. Днепра; а также:

16) Муравка, л. Оскола л. Северского Донца.

17) Мерефа (Марефа, Марефе, Марехва) – «река, левый приток Можа (Мжи; бас. Сев. Донца). Научного пояснения нет. Считают, что она принесена из Подолии, с берегов Мурафы» [24, c. 226]. – Последнее вряд ли, но вот связь с тем же корнем, что и в словах Мерло, Морава, Мурафа, а также с группой гидронимов на – kva вполне очевидна. Сравним еще с индоевропейским корнем *Hŭ- “дуть” [1, с. 677], здесь, вероятно, в значении «болотный запах».

(Здесь и далее в связи с ограниченностью своего компьютерного шрифта пользуюсь знаком ŭ, хотя в оригинале значок _΅ стоит под буквой. Понятно, что это не одно и то же; речь идет о краткой u, близкой к w или к белорусской ў. Увы, и во вполне профессиональном сборнике статей «Тайны древних письмен: Проблемы дешифровки» редакция также извиняется: «По техническим причинам в тексте варианта чтения билингв, предложенного Ж. Марси, в настоящем издании напечатано (e) на месте (ĕ) французского оригинала статьи» [175, с. 393]).

Также можно добавить к Удам и Девице из «Топонимического словаря Украины» М. П. Янко:

18) Удава – правый приток Псла (бас. Днепра);

19) Удай (Уда, Уданье) – река, правый приток Сулы (бас. Днепра).

20) Удица – правый приток Сейма (бассейн Десны).

21) Дівичка — пр. Удая п. Сулы л. Днепра

22) Дівоча – с. Шевченки Зеньковского р-на Полтавской обл.

Кроме того, мы считаем возможным предложить собственную индоевропейскую этимологию целого ряда гидронимов Левобережной Украины, в том числе и ее степной части. Среди них, помимо Десны и Сулы, названия почти всех остальных крупнейших рек региона:

23) Сейм (Сем), л. Десны – от и.-е. корня *sem- «один», «образующий единицу», «одинаковый» (древнеиндийское same – «ровный», «одинаковый») [1, с. 842–843]. Это вполне соответствует равнинному характеру реки [рис. 3]. Сравним: в Украине есть реки Одинець и Ровеньок [21, с. 394, 465].

Рис. 3. Река Сейм.

24) Псьол (Песел, Псло, Псол), л. Днепра – от *p^[h]– «брать, хватать» и *sol- «обозначение здоровья, целостности» [1, с. 247, 812]. Сравним: в Украине есть реки Здарівка (Здоровка, Здоровець) и Хватівщина [21, с. 212, 588].

25) Ворскла (Ворскло, Ворскол), л. Днепра – от и.-е. *ŭer- «вода», маркера активного класса *-s- и *k^[h]ol- «возвышенность» [1, с. 882, 386, 866]. Сравним: в Украине есть реки Верхів, Верхівка, Верхній, Верхнячка, Вершина, Гірський Тікич, Горбач и Горбачка [21, с. 98—100, 132, 148].

26) Орель (Оріль), л. Днепра подходит сразу к двум и.-е. этимологиям. Первая: «Индоевропейское слово для “моря” *or- в значении “вздыматься”, “подниматься”, “приходить в движение”. Производное с такой семантикой могло, естественно, обозначать любые большие водоемы. При этом в исторических индоевропейских диалектах наблюдается процесс обновления терминов, обозначающих море, и появление новообразований в значении “моря”, основанных на более древних словах, обозначавших значительно более мелкие водоемы со стоячей водой – “озера”, “пруды”, “болота” и другие» [1, с. 672]. В другом месте приводится значение корня *or- именно как “стоять”, “вставать” [1, с. 295]. Сравним: в Украине есть реки Озеро (три), Озерянка (две) и Озірки [21, с. 395]. Вторая возможная этимология – от *or- “молить, запрашивать богов” + именной суффикс *-el- [1, с. 807, 218]. «Река Орель в домонгольский период имела еще название Бог» [20, с. 52]. Сравним: в Украине есть реки Ворожба (2), Молитвяне, Богуславка, Богівка [21, с. 121, 372, 61]. Вообще-то «запрашивать богов» тоже может значить «подниматься».

27) Оскол (Оскіл, Оскал), л. Северского Донца – «из индоевропейского *osk^[h]ā – «ясень» + именной суффикс *-el- [1, с. 942, 218]. Вообще, из известных в Украине 10 балок под названием «Ясеневая» 9 сосредоточены в бассейне Северского Донца в его среднем течении – там же, где и река Оскол. А еще в Украине есть реки Ясенка, Ясенець и Ясенів Став [21, с. 638–640].

28) Миус – «индоевропейская основа *m(e)us- с производными образует группу слов с кругом значений “мох”, “болотное растение”, “плесень”» [1, с. 632]. Сравним: в Украине есть реки Мохова, Рясна, Комишувата (7 рек), Очеретянка (7 рек) [21, с. 376, 481, 266, 408].

29) Наконец, вопреки мнению самих Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванова название реки Дон (Тана, Танаис) может восходить не к иранскому, а прямо еще к индоевропейскому “бежать”, “течь”: «быстрое течение “реки” могло передаваться также глагольной формой *d^[h]en- и ее производными, ставшими позднее в отдельных языках субстантивированным обозначением “реки”, “источника”» [1, с. 671, 878]. Сравним: в Украине есть реки Текуч, Текуча, Тічка, Тікич и Гірський Тікич [21, с. 556, 566, 132]. Причем именно форма имени реки Ден (Тен) через е, а не через о была первичной и сохранилась у древнейших северокавказских народов: «Кабардинские Нарты мало действуют в Кабарде; в своих походах они достигают обычно Дона (Ten, Tan) или Волги (Idyl”, Edil”) и забираются даже дальше – в необъятные степи, где история уже не помнит черкесов» [36, с. 20]. По мнению Г. Шрамма, названия Дуная и Дона восходят к единому гидрониму, в основе которого лежит индоевропейское *dānu- «река» [119, с. 25].

30) Соответственно, Днепр (Данапр, Дніпро, Дніпер) можно вывести из того же корня *d^[h]en- “бежать”, “течь” + корень *p^[h]er- “скала”, “дуб” [1, с. 239, 614]. Сравним: в Украине есть реки Гірський Тікич, Быстрый (4 реки), Быстрянка, Бистрівка, Скелювата (3 реки), Скелюватка [21, с. 132, 49, 51, 506]. Это название Днепра особенно логично, учитывая наличие на Днепре в прошлом скалистых порогов с бурным течением [рис. 4], а также наличие дубовых лесов на его обрывистых берегах.

31) Также имеет древнейшую индоевропейскую этимологию приводимое Геродотом (IV, 57, 123) название реки Сиргис [33, с. 253, 275], которым обычно считают Северский Донец. Это название можно произвести от и.-е. слов *ser- “двигаться” со значением “речка”, “ручей” “спешить”, *g^[h]i- “зима” и маркера активного класса *-s [1, с. 227, 224, 374]. Сравним: в Украине есть реки Зимна Ріка, Зимна Вода и Зимуха [21, с. 214].

Рис. 4. Остров Хортица на Днепре. Фото 20-х гг. XX в. [13, с. 381].

Кроме того, можно уверенно предполагать индоевропейское происхождение названий следующих рек Левобережной Украины:

32) Аталыкова (Отолика), л. Днепра – *oto- *li-k^[h]o– «остановленное», «оно остановлено» [1, с. 385–386, 224]. Сравним: в Украине есть реки Став (8 рек), Непрець, Нерушай, Нетека, Нетіч, а также Нетеча (5 рек) [21, с. 524, 385–387].

33) Бахмут (Багмут, Бахмутка, Багматка), п. Северского Донца – от *b^[h]aHk”o- “бук”; корневая морфа *-m- означает «иметь, держать», *-et- основообразующий суффикс [1, с. 866, 248, 225]. Так что первоначальное звучание могло быть *b^[h]aHk”o-m-et – «Буковая». Сравним: в Украине есть две реки Бук, две реки Буковина и река Буки [21, с. 75]. А также:

34) Бахмач, п. Борзны п. Дочи п. Девицы л. Лоша л. Десны л. Днепра [21, с. 35]. То же, что и Бахмут.

35) Бахтин, п. Оскола л. Северского Донца – то же, что и Бахмут; * tens- «густой» [1, с. 175]. Примерно как «Густые Буки», «Буковая Чаща». Сравним: в Украине есть реки Густомаки и Хащівка [21, с. 163, 588].

36) Берда (на ней – город Бердянск) – от *b^[h]er- «обрабатывать острым орудием» [1, с. 884]. Сравним: в Украине есть реки Порубанець, Тесівка (Тесовка), Січня, Різня и две балки Резаные [21, с. 441, 562, 505, 463]. Ю. В. Откупщиков приводит ту же (от *b^[h]er- “резать”, “рубить”) этимологию различных слов в индоевропейских языках со значениями “холм” И “берег”, для которых первичным было значение “откос”, “обрыв”, в т. ч. и украинского диалектного бердо “пропасть”, “крутизна” [105, с. 116–118].

37) Берека, п. Северского Донца: «Название березы восстанавливается для общеиндоевропейского по схеме диалектного членения в виде основы *b^[h]erHk”. Оно объединяет такие диалектные ареалы, как индо-иранский, италийский, балто-славяно-германский. (…) Общеиндоевропейский характер названия березы подтверждается связью его с первичной основой *b^[h]erHk”- в значении «светиться, блестеть». Связь этих значений (светлый, яркий → береза) легко объясняется характерным цветом коры березы, по которой и было названо само растение. (…) Белизна, блестящий цвет коры березы послужили, по-видимому, основанием в древних представлениях для употребления «березы» в качестве символа ритуальной чистоты и невинности» [1, с. 619–620]. В Украине есть реки Береза (две реки), Світла, Світлиця и 16 рек Березівка [21, с. 40, 492, 41].

38) Бодаква (Бодакви), л. Сулы л. Днепра – от *b^[h]od^[h]– “копать”, “дно” + *k^[h]ŭ- “наполнять” [1, с. 70, 228]. Сравним: в Украине есть реки Копанка (2), Копачанка, Копачівка, Днище, Повна (Полная) [21, с. 269, 173, 431].

39) Бритай (Британы, Бритая), п. Береки п. Северского Донца – и.-е. *b^[h]r_ot^[h]– «случай, судьба», ср. ирландск. brith «доля, рождение» [1, с. 224]. Сравним: в Украине есть реки Судость и Судилівка [21, с. 539] (укр. «судилося» = рус. «суждено»); а также:

40) Бритай, п. Орели л. Днепра.

41) Варва, л. Лысогора л. Сулы л. Днепра – от *ŭer- «вода» [1, с. 882]. Сравним: в Украине есть 19 рек под названием «Водяна» [21, с. 117].

42) Вошива, л. Берестовой л. Орели л. Днепра – от *ŭos-u – «хороший, добрый» [1, с. 478]. Сравним (еще раз): в Украине есть реки Добра (4), Добра Вода, Добренька. А также:

43) Вошива, л. Староверовки л. Орели л. Днепра (и еще 2 на правом берегу Днепра) [21, с. 123].

44) Вошивенька, л. Вошивы п. Орели л. Днепра – то же, что и Вошива.

45) Габова, п. Орели л. Днепра – от и.-е. *Hap^[h]– “вода”, “река” [1, с. 862].

46) Ирклий (Ирклея, Арклий), л. Днепра (есть еще буквально напротив через Днепр другой Ирклий – п. Тясмина п. Днепра) – от и.-е. *e/orH- “граница”. Сравним: в Украине есть реки Границя, Гранична, Рубіжка, Рубіжна (Рубежная), Рубіжниця, Кордон (2), Межова [21, с. 153, 475, 270, 358].

47) Кальмиус – название этой реки, соседней с Миусом, естественно вывести из «и.-е. *kel (kal) «черный» [24, с. 161; 30, с. 10–12], и названия реки Миус, т. е. получается «Черный Миус». Напомним также, что само название Миус: «индоевропейская основа *m(e)us- с производными образует группу слов с кругом значений “мох”, “болотное растение”, “плесень”» [1, с. 632]. Сравним: в Украине есть 18 рек под назвнием Чорна, а также река Чорний Черемош [21, с. 610, 613].

48) Карань, п. Трубежа л. Днепра – от *k^[h]ark^[h]ar- “рак”, сравним: древнеиндийское (из пракрита) karkata- “рак”, греческое καρκίνος “рак” [1, с. 221]. Сравним: в Украине есть реки Раків, Раківка (4), Ракове [21, с. 456].

49) Келеберда, л. Днепра, Кременчугский р-н – от и.-е. *k^[h]el- «гора, возвышенность» и *b^[h]er- «обрабатывать острым орудием» [1, с. 669, 884] (см. Берда). Сравним: в Украине есть реки Верхів, Верхнє Провалля, Верхній, Верхнячка, Верхова, Верховина, Високий, Високинь, Гірна (Горная) [21, с. 98–99, 104, 132].

50) Клевень, п. Сейма л. Десны – от и.-е. *k^[h]leŭo- «слава» [1, с. 834]. Сравним: в Украине есть реки Славинка, Славка, Славська, Славута [21, с. 509]. Возможна и другая этимология – от и.-е. корня *k”leu- «течь, омывать, очищать» [119, с. 70].

51) Клевеня, пр. Гайтровой Струги п. Десны – то же самое.

52) Коврай, л. Ирклия л. Днепра – от и.-е. *k”^ooŭ- «бык, корова» И *rēĭ- «вещь, имение» [1, с. 876, 172]. Т. е. Коровья река. Сравним: в Украине есть реки Телиця, Бик (Бык), Бики, Бичок (Бычок, 7 рек), Бычиха, Бугай (3 реки), Бугайка, Бугаївка [21, с. 556, 47, 73]. А также:

53) Коврай, л. Речища л. рукав Днепра.

54) Коврай, л. Супоя л. Днепра [21, с. 259].

55) Ковсуг, л. Евсуга л. Северского Донца – от и.-е. *k”^ooŭ- «бык, корова» и *suH – «рождать» [1, с. 876, 765]. Сравним: в Украине есть реки Рожеженська, Рожина, Пологи (укр. «пологи» = рус. «рóды»), Пологівка [21, с. 467, 435].

56) Коломак, л. Ворсклы л. Днепра – от и.-е. *k^[h]ol- «возвышенность» и *maHk^[h]– «длинный» [1, с. 866, 780]. Сравним: в Украине есть реки Довга Долина, Довга Сага, Довга (8 рек), Високинь, Верхній (2 реки), Верхнячка, [21, с. 176, 177, 104, 99].

57) Конотоп, п. Езуча л. Сейма л. Десны л. Днепра – от и.-е. *k”en- «рождать» и *t”ap^[h]– «жертва» [1, с. 751, 875]. Сравним: в Украине есть реки Святая (3 реки), Свячена, Святогірка, Святоха, Жерів (2 реки), Жерства [21, с. 492, 195].

58) Котельва, л. Ворсклы л. Днепра – от и.-е. *k^[h]ot- «дымный» + именной суффикс *-el- [1, с. 155, 218]. Сравним: в Украине есть реки Дымарка и Дымна [21, с. 170].

59) Лохвица, п. Сулы л. Днепра – от и.-е. *loHŭ / *loH^o «мыть, лить» [1, с. 171], что-то вроде «Мойки». А также:

60) Лохова, пр. Утки л. Удая п. Сулы л. Днепра [21, с. 327].

61) Ман, пр. Мошны пр. Днепра, Черкасская обл. – от древнейшего и.-е. корня *manu- «человек», «мужчина» [1, с. 759]. Сравним: в Украине есть реки Мужева Долина, Людимирка и Людівка [21, с. 351, 378, 333].

62) Манечка, пр. Орели л. Днепра, Харьковская обл. – то же.

63) Нетриус (Нетривус, Нетриуз, Нетригуз и др.), л. Северского Донца п. Дона [21, с. 387] – от и.-е. отрицания *ne- и *t”reŭ-os- «верный, прочный» [1, с. 1123, 218, 617]. Сравним: в Украине есть реки Ненадіївщина, Непотужна, Нерадівка [21, с. 385].

64) Огульцы, пр. Черемушной л. Можа п. Северского Донца – от и.-е. *og^[h]oi- «змея» [1, с. 526]. Сравним: в Украине есть реки Зміївка, Змійка, Уж (2 реки), Ужик [21, с. 215, 578–579].

65) Пороз (Порозок), п. Псла л. Днепра – от и.-е. основы *p^[h]orH-: ср. эламское pari «идти походом, маршировать», греческое πορος «проход», латинское portus «гавань» [1, с. 883]. Значение гидронима можно восстановить как Проход, Протока. Сравним: в Украине есть реки Протока (три, одна из них еще называется Пролив), Протічна и Протовч (Проточь) [21, с. 450].

66) Ректа, л. Сейма л. Десны – от и.-е. *rek”– «мочить, орошать» [1, с. 680]. Сравним: в Украине есть несколько десятков рек с названием на «Мокра», «Мокрый» [21, с. 369–372].

67) Реть, л. Эсмани л. Десны может иметь две и.-е. этимологии: 1) от и.-е. *ret^[h]– «бежать» [1, с. 719]; 2) от и.-е. *rē- «вещь, имение» и пассивного маркера *-t [1, с. 172, 386]. Сравним: в Украине есть реки Володарка и Річ (Речь) (укр. «вещь»), а также три реки Текуча, реки Біг, Бігач, Бігунька, Бігуча и Біжениця [21, с. 119, 464, 556, 52].

68) Сага, л. Трубежа л. Днепра – от и.-е. *sak^[h]– «жертва» (другой термин) [1, с. 801]. Сравним: в Украине есть реки Жерів (2 реки) и Жерства [21, с. 195]. А также:

69) Сага, л. Терна п. Сулы л. Днепра.

70) Сага, с. Пивни Полтавской обл. (и еще 3 реки на Правобережье) [21, с. 482].

71) Сагай, пр. Говтвы (Голтвы) п. Псла л. Днепра – то же, что и Сага + суффикс – ай.

72) Селичевка, пр. Морозовой пр. Трубежа л. Днепра – от и.-е. *s^o(e)lik^[h]– «ива, ветла» [1, с. 867]. Сравним: в Украине есть реки Вербівка (6 рек), Вербич (2 реки), Вербова (2), Вербова Балка, Вербча [21, с. 96–98].

73) Сениха, п. Оскола л. Северского Донца – от и.-е. *sen- «старый» [1, с. 783]. Сравним: в Украине есть реки Стара и Старик [21, с. 526, 528]. А также:

74) Сеньок, л. Сенихи п. Оскола л. Северского Донца [21, с. 495].

73) Снепород (Сліпорід, Снопород), п. Сулы л. Днепра – от и.-е. *sneH-(i/u)– «связывать, скручивать» и и.-е. основы *p^[h]orH-, значение которой можно восстановить как Проход, Протока (см. выше: Пороз) [1, с. 751, 875]. Сравним: в Украине есть реки Крутенец, Кручена, Кручене, Крутька [21, с. 492, 195].

75) Солова (Салова), л. Снова п. Десны л. Днепра. И.-е. основа *sal- имеет значение «вода, источник» [23, с. 140].

76) Стеха, л. Грунь-Ташани л. Псла л. Днепра – от и.-е. *[s]t^[h]aH- «вор» [1, с. 885]. Сравним: в Украине есть реки Ворище, Злодійка [21, с. 121, 215].

77) Сума, п. Псла, л. Днепра – то же, что и Сула, от и.-е. *su- хороший; при этом корневая морфа *-m- означает «иметь, держать» [1, с. 225]. Сравним: в Украине есть реки Добра (4), Добра Вода, Добренька.

78) Супой (Супій), л. Днепра – от и.-е. *sup^[h]– «сон». Сравним: в Украине есть река Снивода, протока Дрімайлівка [21, с. 513, 183].

79) Талова, л. Деркула л. Северского Донца – от и.-е. *t^[h]aH-l- «гнить, тлеть» [1, с. 877]. Сравним: в Украине есть семнадцать рек под названием «Гнилая» [21, с. 139–140]. А также [21, с. 553]:

80) Талова, пр. Кундрючей п. Северского Донца.

81) Талова, п. Грузской л. Нагольной л. Миуса.

82) Талова, п. Кальмиуса;

83) Талова, п. Камянки п. Грузского Яланчика, впадает в Азовское море;

84) Талалиевка, л. Волчьей л. Северского Донца (Харьковская обл.) – то же + именной суффикс *-el- [1, с. 218].

85) Танискава, п. Тагамлыка л. Ворсклы л. Днепра – от и.-е. *t^[h]en- «тонкий» и *sk^[h]– «упала (о воде), иссякнуть, высохнуть» [1, с. 782, 155]. Сравним: в Украине есть реки Тончанка, Высохла, ручей Тонкие Воды и несколько десятков названий рек с первым словом «Сухая», «Сухой», «Сухие» [21, с. 569, 104, 542–549].

86) Терехова, л. Стрижня пр. Коропца л. Десны л. Днепра – от и.-е. *t^[h]erH- «побеждать» [1, с. 822]. Сравним: в Украине есть реки Переможна (Победная), Побиванка (2), Побитівка [21, с. 416, 431].

87) Тор (Казенный Торец) [21, с. 227] – от и.-е. *t”oru- «дуб» [1, с. 617]. Сравним: в Украине есть реки Дуба, Дубана, Дубець, Дубилянка, Дубина (2), Дубиця, Дубівка (Дубовка, 3 реки), Дубовая, Дубовец (3), Дубок (2) и др. [21, с. 184–186]. У Казенного Торца есть правый приток Торица (Торицы) и левый приток Сухой Торец [21, с. 570, 549].

88) Урвихвист, л. Северского Донца (в городе Изюм) – от и.-е. *ŭer- «вода» и *Hoŭis «овца» [1, с. 882, 271]. Сравним: в Украине есть реки Овечьи Воды, Овечна и Овнянка [21, с. 393].

89) Хотомля (Хатомля, Хотімля), л. Северского Донца, Волчанский р-н Харьковской обл. – от и.-е. *Hat”– «зерно» И *ml_o– «зернотерка, мельница» [1, с. 655, 693]. Сравним: в Украине есть реки Мельниця (три реки), Мельня, Млынка, Млинки, Млинок (4), Зеремлянка [21, с. 359, 367, 368, 214].

90) Хохимля (Хохомля), л. Хухринки л. Ворсклы л. Днепра – от и.-е. *Hak^[h]– «камень» и, вероятно, того же *ml_o– «зернотерка, мельница» [1, с. 230, 693]. Сравним: в Украине есть несколько десятков рек, названия которых связаны со словом «каменный» («кам”яний») [21, с. 233–237].

91) Любопытна также этимология названия маленькой речки Хуса, которая протекает в селе Хоружевка Недригайловского района Сумской области [21, с. 595]. Оно может происходить от и.-е. *Hu-os- «общеиндоевропейское слово для золота» [1, с. 713–714]. Сравним: в Украине 8 балок “Золота”, “Золотая”, 6 потоков (ручьев) “Золотий”, яр “Золотой Лог”, а также реки Золота Липа, Золота Струя, Золотинка, Золотоноша [21, с. 216].

92) Неподалеку от Хусы протекает еще и река Хусь [21, с. 595]. У этого названия (как и у названия Хуса) может быть и другая и.-е. этимология: из корня *Hu- “плести” и того же маркера активного класса *-s [1, с. 583, 374]. Сравним: в Украине есть река Плетениха [21, с. 428].

93) Яха, с. Лазьки Зеньковского района Полтавской обл. – от и.-е. *ĭaH- “ехать”, “идти” [1, с. 724]. Сравним: в Украине есть реки Проїзд (Проезд), Їзда (Езда), Прихід (Приход) [21, с. 449, 225, 447].

Итак, помимо реки Харьков (см. главу 9 данной книги) еще девяносто три (!) реки Левобережной Украины имеют названия, происхождение которых с преобладающей вероятностью восходит к эпохе единого индоевропейского языка. Названия многих из них, таких, как Варва (Водяная), Вошива (Добрая), Танискава (Сухая), Бахмут (Буковая), Оскол (Ясеневая), Коврай, Ковсуг (Бычьи, Коровьи), Тор (Дубовая), Огульцы (Змеиная), Урвихвист (Овечьи Воды), Хотомля (Зернотерка), Отолика (Нетеча) объясняются по-индоевропейски настолько естественно, что какую-либо иную этимологию просто трудно себе представить.

Кроме того, на Левобережье Днепра есть еще несколько рек, для названий которых также можно предположить индоевропейскую этимологию:

94) В бассейне Тясмина на правом берегу Днепра есть река Тор’я Долина [21, с. 570]. Это название интересно смешением древнего корня «тор» и славянского «долина». Скорее всего, те, кто дал реке такое название, еще помнили, что «тор» значит «дуб». Вероятно, такое же смешанное происхождение имеет и название реки Айдар, л. Северского Донца. Древняя и.-е. основа *aĭ- имеет значение «давать» [1, с. 882]. Тогда вторая часть названия – «дар» может оказаться позднего славянского происхождения. Впрочем, есть и древняя и.-е. медианная форма 2-го лица *-t^[h]ar [1, с. 331].

95) Булавинка, л. Крынки п. Миуса – не исключено, что это название происходит не от слова «булава», а имеет древнее индоевропейское происхождение: от *b^[h]u- причастной формы прошедшего времени, *laŭ- «добыча» [1, с. 206, 884]. Сравним: в Украине есть реки Судобычка (слав. приставка су- передает понятие смежности, соседства), Дуванка, а в Белоруссии – Добысна, п. Днепра [см. 21, с. 539, 187; 25, с. 59; 29, с. 149].

96—100) Галка, п. Удая п. Сулы л. Днепра – здесь также весьма вероятно происхождение не от птицы галки, а от и.-е. *g^[h]elĝ^[h]– “металл”, “медь”, “железо”, “синий” [1, с. 710]. Сравним: в Украине есть реки Залізна (Железная, 2 реки), Мідянка, Синець, Синява (2), Синявка (4) и Синюха (4) [21, с. 204, 365, 502–503]. Самих рек Галка в Украине всего 5 штук, из них четыре и еще река Галочка расположены в небольшом районе в бассейне реки Сулы [21, с. 127].

101—102) Сравним: название двух рек Утка (л. Удая и л. Остра) однозначно связывают не с утками, а с уже известным индоевропейским корнем *ud, *ued «вода»: «Название выводят из Уда, образовано с помощью суффикса – ка. Дословно: «Маленькая Уда»: д > т перед к. Поддержано народно-этимологическим сближением со словом утка» [24, с. 368].

103—107) Бакай – названия трех рек Левобережной Украины: л. Псла л. Днепра, п. Казенного Торца п. Северского Донца, л. Днепра в Голопристанском районе Херсонской области (и еще три реки в Степном Правобережье). Это название можно вывести из и.-е. *b^[h]aHk”o- “бук” [1, с. 866] и суффикса – ай [24, с. 361; 25, с. 30–31]. Кроме того, есть еще левый приток Северского Донца Бакайка в Змиевском районе Харьковской обл. и Бакайчиха в Роменском районе Сумской обл. [21, с. 30].

Одним из возражений против древней этимологии названия «Бакай» может служить то, что слово «бакай» (как и слово «фоса») иногда употребляется в качестве общего понятия для гидронимов типа «ручей», «поток», «ерик» и т. д. [21, с. 9]. Но вспомним: «Местные жители отождествляют название Сула со всякой вообще речкою, говорят во множественном числе сулы» [20, с. 65]. Или еще более интересный пример, приводившийся выше: Ректа, л. Сейма л. Десны – от и.-е. *rek”– «мочить, орошать» [1, с. 680]. Очевидно, что от этого же древнего и.-е. корня происходит и слово «река» как общее понятие. Так же, как названия “Сула” И “Ректа” стали в итоге общими понятиями, подобная судьба могла постигнуть и название “Бакай”.

108—111) Вырвихвост (Вирвихвіст), пр. Ромна п. Сулы л. Днепра (1), а также пр. Хорола л. Псла л. Днепра (2), а также (3) пр. Гирмана левый рукав Днепра в Глобинском районе Полтавской обл. (и еще 2 реки на Правобережье Днепра). Кроме того, есть еще Вырвихвоста, л. Днепра в Полтавской обл. [21, с. 103]. Можно этимологизировать эти названия так же, как и Урвихвист.

112-…) Здесь практически не были учтены микрогидронимы Левобережной Украины – названия балок, ручьев и т. д. Например, кроме рек Бакай есть еще балка Бакай в Новоазовском районе Донецкой обл. и яр Бакай, л. Черного Жеребца л. Северского Донца [21, с. 30]. В отношении некоторых микрогидронимов Левобережной Украины также можно предполагать их древнейшее индоевропейское происхождение. Не останавливаясь на этом интересном вопросе подробно, приведем несколько примеров:

Пелитлы, балка, л. Столовой п. Кальмиуса [21, с. 414] – от и.-е. *p^[h]el- «крепость» и суффикса *-t^[h]el- [1, с. 744, 247]. Сравним: в Украине есть балка Кріпосна, реки Кріпка, Кремля [21, с. 291, 283].

Алисова, балка, п. Маячки л. Казенного Торца п. Северского Донца [21, с. 21] – от и.-е. *aliso/*eliso «ольха» [1, с. 635]. Сравним: в Украине есть 27 балок «Вільхова» («Ольховая») [21, с. 108–109]. Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванов сочли этот термин древнеевропейским, т. е. более поздним. Но сами же они [1, с. 635] привели древнемакедонское άλιζα «белый тополь», что говорит об общеиндоевропейском происхождении этого термина. Еще более интересно баскское слово aliza «ольха», что может свидетельствовать о том, что индоевропейцы позаимствовали это слово еще у соседей-трипольцев.

Дегия поток, упомянутый В «Повести временных лет» за 1111 год в рассказе о победе русских князей над половцами, возможно, приток Береки в Харьковской обл. [13, с. 167, 549]. Вероятно, от и.-е. *deig- «глина». Сравним: в Украине есть 14 балок “Глиняная” [21, с. 137].

И так далее. Разумеется, данный список древнейших индоевропейских гидронимов на Левобережье Украины не является исчерпывающим.

2.2. Индоевропейские гидронимы ареала среднестоговской культуры

Горячий противник Днепро-Донской теории В. А. Сафронов высказывается так: «Преимущество некоторых балканских и центральноевропейских регионов [как областей возможной локализации в них и.-е. прародины] перед малоазийскими в значительно большем содержании и кучности древнеевропейских гидронимов; в Карпатском бассейне и на северной периферии Балканского полуострова их, согласно сводке Крае [35], более сотни. (…) До сих пор продолжается спор о принадлежности центральноевропейских гидронимов к древнеевропейскому или общеиндоевропейскому пласту. (…) Крае была обозначена территория к северу от Балкан, Альп и Пиренеев в качестве зоны обитания древнеевропейских языков, причем под этими языками подразумевались не какие-то определенные языки, выделившиеся из общеиндоевропейского языка-основы, а только хронологически промежуточная ступень эволюции языка-основы между временем общеиндоевропейского состояния и 1500 г. до н. э., когда уже выделение индоевропейских языков зафиксировано письменными источниками» [34, с. 24, 20].

Итак, на всей территории Карпатского бассейна и северной периферии Балканского полуострова насчитывают «более сотни» древнеевропейских гидронимов, включая сюда и существенно более поздние. В нашем далеко не исчерпывающем списке индоевропейских гидронимов Левобережной Украины также более сотни гидронимов. Причем они расположены на значительно меньшей по площади территории, т. е. более кучно. И в этом отношении, по количеству, разнообразию и плотности древнейших индоевропейских гидронимов Левобережная Украина, особенно ее лесостепная часть, не имеет себе равных в мире. Это – очень важный аргумент в пользу Днепро-Донской теории.

Впрочем, значительная часть изначальной территории среднестоговской культуры находилась и на правом берегу Днепра, особенно в бассейне рек Роси и Тясмина, а также Ингула и Южного Буга. И все эти территории не в меньшей мере насыщены индоевропейскими гидронимами. В данной работе мы не будем подробно исследовать этот вопрос. Укажем только, что согласно справочнику «Топонимический словарь Украины» М. П. Янко среди рек Правобережной Украины безусловно индоевропейские по происхождению названия имеют Альта, Бутеня, Iрпінь, Канів(ка), Котурка, Лета, Пониква, Порозовиця, Серет, Суба, Субот, Унава [24, с. 63, 156, 165, 190, 207, 284, 285, 317, 340, 366] – всего 12. Более-менее сомнительные индоевропейские названия – Валява, Вілія, Iбр, Iква, Кодра, Либідь, Манівка, Мика, Недра, Опака, Прип”ять, Свалява, Свитязь (озеро), Таль, Тьма, Тясмін [24, с. 82, 151, 154, 180, 207, 222, 227, 240, 260, 289, 313, 314, 346, 361] – всего 16. Изо всех этих 28 названий только 6 расположены в западной части Украины (Лета, Пониква, Серет, Манівка, Свалява, Свитязь). Остальные 22 (Альта, Бутеня, Валява, Вілія, Iбр, Iква, Iрпінь, Канів(ка), Кодра, Котурка, Порозовиця, Суба, Субот, Либідь, Мика, Недра, Опака, Прип”ять, Таль, Тьма, Тясмін, Унава) имеют непосредственное отношение к территории среднестоговской культуры. Отметим, что для Левобережной Украины в этом справочнике, как мы помним (см. выше), приведена и.-е. этимология всего лишь 12 гидронимов. Выше их было приведено более ста. Думается, и на Правобережье индоевропейская гидронимия существенно богаче.

Не слишком углубляясь в конкретный материал, укажем еще на некоторые интересные факты:

1) «Следует предположить, что гидрооснова от и.-е. *ros-, которая породила гидронимы Рось, Росава и другие, имела общее значение «влага, вода» [23, с. 144]. Это заставляет совершенно иначе посмотреть на проблему происхождения названия «Русь». М. Фасмер привел очень убедительные доказательства того, что этноним «русь» (rus) во многих случаях относился именно к скандинавам. Но он же говорит о том, что этот этноним скандинавов в свою очередь возводится к древнеисландскому Róosmenn “мореходы” [247, с. 522]. Однако есть все основания считать слово «Русь» не славянским или германским, а общеиндоевропейским, восходящим в форме *ros- еще к древнейшей эпохе индоевропейской общности. Отсюда и наши «роса», «русло», «русалка», и скандинавское Róosmenn “мореходы”, дословно «мокрые люди» и т. д. Так что дискуссия о славянских или германских корнях названий «Русь» или финского Ruotsi «Швеция» лишена всякого смысла: это слово в любом случае происходит с территории Украины. Приток Днепра назывался Рось еще за тысячи лет до того, как из среды индоевропейцев выделились германские или славянские племена.

2) Хортица, пр. Днепра рядом с одноименным островом, колыбель запорожского казачества, вероятно, ведет название от и.-е. *Hr_ot^[h]k^[h]– «медведь» [1, с. 867], т. е. Медвежья река.

3) Кильтень, л. Великой Выси л. Синюхи л. Южного Буга явно происходит от и.-е. *kel- «гора» и суффикса *-t^[h]en- [1, с. 669, 248]. Как видим, это название первоначально явно значило «Горная». И теперь это по-прежнему приток Великой Выси. Далее мы вернемся к этому примеру (см. раздел 4.3).

4) Название Буг (и Южный, и Западный) часто выводят из и.-е. *bheug(h)– «гнуть» Но еще интереснее его средневековые греческие названия Κουβου и Κουφις, [119, с. 65, 62]. т. е. снова Бычья река!

5) Ингул (Ангул) [24, с. 155], п. Южного Буга – от и.-е. *ang^[h]oi- “змея”+ именной суффикс *-el- [1, с. 867, 218]. Иначе говоря, *Ang^[h]o^el – Змеиная. Не исключено, что окончание – гул сложилось под влиянием тюрков, которые переосмыслили его как – gul “озеро” [24, с. 155].

6) В этом отношении исключительно интересно древнегреческое название соседней реки Ингулец (п. Днепра) – Герос [24, с. 155]. Оно, очевидно, восходит к и.-е. *k”er- “журавль” [1, с. 867]. Т. е. в древности в непосредственном соседстве параллельно протекали реки Змеиная и Журавлиная. Далее мы вернемся и к этому примеру (см. раздел 8.6).

7) Среди микрогидронимов обращает на себя внимание Фоса (Хвоса) – название 26 ручьев в Украине, из них 10 в бассейне Роси. Оно может происходить от и.-е. *Hu-os- «общеиндоевропейское слово для золота» [1, с. 713–714]. Сравним: в Украине 8 балок “Золота”, “Золотая”, 6 потоков (ручьев) “Золотий”, яр “Золотой Лог”, 2 яра “Золотарів”, ручей “Золотариха”, а также реки Золота Липа, Золота Струя, Золотинка, Золотоноша, Золочівка (2) [21, с. 216]. Любопытно, что на Левобережье нет ни одного гидронима Хвоса (Фоса), зато есть реки Хуса и Хусь (см. выше). Очень может быть, что это – два варианта одного первоначального гидронима.

Древнейшие индоевропейские гидронимы встречаются также, хотя и в значительно меньшем количестве, и на прилегающей к Украине территории России, в лесостепной зоне между Сеймом и Доном, которая также входила в область позднего этапа среднестоговской культуры, а отчасти и за Доном до реки Хопер. Помимо реки Снова и двух рек Девица укажем в этом районе на ряд оригинальных и.-е. гидронимов:

1) Икорец – от и.-е. *ek”^or- «вершина, возвышенность» [1, с. 203].

2) Реут – от и.-е. *r(e)ud^[h]– «красный, медь» [1, с. 711].

3) Савала — от и.-е. *sāŭel- «солнечная, светлая» [1, с. 203].

4) Тим — от и.-е. *t”m_o– «кроткий, укрощенный» [1, с. 780].

5) Токай — от и.-е. *t”ok^[h]– «правый» [1, с. 155].

6) Тускарь – от и.-е. *t”us- «дурной» [1, с. 780]. Вторая часть этого гидронима может иметь две разные и.-е. этимологии: от *k^[h]er- «гибель» или от *k[h]r_o– «голова, слава» [1, с. 190, 205]. Сравним: в Украине есть реки Погибна, Поганка, Бовдурка (от «бовдур» – «дурак»), Дурнівка, Дурний Кут, Дурниця, Голованка [21, с. 432, 189, 60, 145].

7) Хава – от и.-е. *Haŭ- «плести» [1, с. 230].

8) Хопёр – от и.-е. *Hap^[h]– “вода”, “река” [1, с. 862].

Входил в область среднестоговской культуры и район Нижнего Дона. Здесь также встречаются древние и.-е. гидронимы. Помимо самого названия реки Дон (см. выше) можно предположить древнейшее происхождение названий рек Калитва и Черная Калитва – от и.-е. *kel (kal) «черный», [24, с. 161], реки Маныч — от древнейшего и.-е. корня *manu- «человек», «мужчина» [1, с. 759] подобно рекам Ман и Манечка (см. выше), а также реки Сал – от и.-е. основы *sal- «вода, источник» [23, с. 140]. Любопытно, что почти все гидронимы, производные от основы *sal-, имеют суффиксальную форму [23, с. 138]. Это может быть свидетельством особого архаизма именно названия Сал.

Наконец, не исключено, что до нас дошли и два таких древнейших гидронима, как названия Черного и Азовского морей. Возможно, их сохранил Плиний Старший (Plin. Naturalis historia VI, 20): «Сам Танаис [Дон] скифы называют Sinu-, (а) Меотиду [Азовское море] – Temarunda, что означает «мать моря» («Tanaim ipsum Scythae Sinum vocant, Maeotim Temarundam, quo significant matrem maris») [Цит. по: 285, с. 87].

О. Н. Трубачев убедительно возводил название Temarunda к индоевропейским корневым морфемам *tem- “темный, черный”, *arun- “море” и *d(h)ā- “кормилица”. Причем слово *arun- происходило от и.-е. *or- “подниматься”: «Данное словопроизводство элементарно правдоподобно и опирается на свойства реалии – моря, во всяком случае – в человеческом восприятии. Море, особенно наблюдаемое с некоторого возвышения, с горы, поражает воображение прежде всего как вздымающаяся к небу гладь. (…) В качестве аналогии можно привести датское, норвеж. hav шведское haf “море”, этимологически тождественное др. – исландскому haf “поднятие”, немецкому heben “поднимать”, а также русское пучина от пучить [285, с. 93–94]. Итак, правдоподобно предположение, что Черное море индоевропейцы так и называли «Темная пучина» (*Tem-orun).

«Единственно верную этимологию названия Меотида: μαια “мать, кормилица” хорошо знали и правильно объясняли (от притока избыточных пресных вод, изливающихся в Черное море) еще в древности» [285, с. 89]. Впрочем, название «Кормилица» может быть связано и с большой ролью рыболовства у древнейших индоевропейцев, живших на берегах Азовского моря. Учитывая близость территории среднестоговской культуры к берегам Азовского и Черного морей, естественно предполагать наличие их древних индоевропейских названий.

«Гидронимы, или названия водных объектов, образуют одну из наиболее глубинных (особенно относительно названий больших водотоков) закодированных информационных систем… Известный польский языковед Я. Розвадовский отмечал [213, s. 75], что наиболее стойкими изо всех географических названий являются названия рек, которые испокон веков играли роль важных путей. Чтобы в этом убедиться, ученый рекомендовал обратить внимание на гидронимию хорошо обеспеченного исторической документацией Балканского полуострова, где все названия водных объектов удержались из самых древних времен, а некоторые из них – просто из исключительно древних» [214, с. 3–4].

В. А. Жучкевич отмечал: «Наибольший процент славянских гидронимов в северной, полесской, части Украины, тогда как в восточной и южной преобладают иноязычные. О происхождении этих названий можно строить лишь догадки» [210, с. 200–201]. Теперь на смену догадкам приходит обоснованная концепция.

Это касается, в частности, и названия города Харьков (Харків), в котором я пишу эти строки, через который протекает река Харьков (Харків), примерно в двухстах метрах от моего рабочего стола. Как мы ранее убедились, название другой харьковской реки, Уды, имеет безусловно индоевропейское происхождение. Название же реки Харьков, очевидно, происходит от индоевропейского названия “серебра” *Hark”– [1, с. 229, 711, 713] в сочетании с индоевропейским атрибутивным суффиксом – еŭ- с чередованием е/О [1, с. 218, 193]. Т. е. река Харьков – это Серебряная река. Таким образом форма названия *Harkeŭ/*Harkoŭ (Харків/Харьков) выступает древнейшей – изначальной. Сравним: в Словаре гидронимов Украины указаны реки Сріблянка, Срібна (две), Срібнянка, Серебряниця и четыре Серебрянки [21, с. 523–524, 496]. (Подробнее о названии Харьков см. главу 9 данной книги «Происхождение названия «Харьков (Харків)»).

Важнейшее научное значение книги Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванова состоит именно в том, что они предложили новую всеобъемлющую фонетическуюреконструкцию индоевропейского языка. В «классической» индоевропеистике этого избегали. Так, А. Мейе заявлял: «мы не можем точно определить число фонем в индоевропейском» [79, с. 123]. Соответственно, он отметил, что в индоевропейском языке был термин для «серебра», но, как и во всех подобных случаях, не сообщил, как это слово звучало. В своей книге он ограничился лишь приведением подобных терминов из известных языков, вроде латинского argentum, всех без начального *H [79, с. 403].

Можно утверждать, что открытие преобладающего древнейшего индоевропейского топонимического фона в гидронимии Левобережной и отчасти Центральной Украины является новым независимым доказательством правильности предложенного Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Ивановым варианта фонетической реконструкции индоевропейского языка. Ведь гидронимы получают убедительную индоевропейскую этимологию именно на основе этой фонетической реконструкции. Причем характерно, что различные более поздние фонетические варианты первоначального гидронима можно проследить лишь в немногих случаях: Хопёр/Габова (Habova), Фоса/Хвоса/Хуса, Муравка/Мерефа, Урвихвист/Вырвихвост.

Подводя итоги нашего экскурса в гидронимию Левобережной Украины, следует еще раз подчеркнуть, что она сохранила наибольшее в мире количество древнейших индоевропейских названий. Среди них и Хáркев/Хáрков (Харків/Харьков) – славное имя великого города, второй столицы Украины. Древнейшие индоевропейские корни имеют названия еще целого ряда городов Украины, производные от соответствующих гидронимов: Полтава, Сумы, Ромны, Бердянск, Конотоп, Бахмут, Лубны, Канев, Мерефа, Хорол… И самое главное: древнейшее общеиндоевропейское происхождение имеет название Русь.

Наличие на территории среднестоговской культуры уникальной системы древнейших индоевропейских гидронимов, особенно густой в районе лесостепи между Днепром и Доном, является решающимаргументом в пользу локализации индоевропейской прародины именно здесь. Далее мы убедимся, что и все прочие аргументы – лингвистические, географические, археологические и культурологические – соответствуют древней гидронимии.

3. Лингвистические, географические и палеонтологические аргументы в споре об индоевропейской прародине

3.1. «Аргумент бука» и ему подобные

До сего времени в определении прародины индоевропейцев лингвистические аргументы (древнейшая общая лексика) остаются едва ли не решающими. Причем их, как правило, используют против «среднестоговской» концепции. Характерен, например, такой пассаж: «Ограничение индоевропейской прародины лишь лесостепью Украины не дает пояснения, почему основной массив индоевропейской гидронимии лежит в Центральной Европе и между Вислой и Средним Днепром. Не вяжутся с Южной Украиной и такие реалии прародины, как наличие, кроме лесов и степей, еще гор и болот, распространение осины, бука, тиса, вереска, тетеревов и бобров. Эти элементы природы присущи более прохладным и влажным регионам Европы» [37, с. 114–115].

С древнейшей индоевропейской гидронимией на востоке Украины вроде бы уже разобрались. Насчет «аргумента горного ландшафта» далее подробно разберемся отдельно. Это не говоря уже о том, что лесостепная зона – все-таки никак не Южная Украина, а как минимум Центральная, а то и Северная – в районе Харькова. Но и помимо всего этого аргументация звучит удивительно.

Например, что имел в виду автор, заявляя, что с лесостепной и со степной зонами Украины не вяжется наличие болот? Этот украинский (!) автор никогда не слышал о плавнях Днепра? О Сиваше? О Великом Луге?! О заболоченных участках пойм Северского Донца, Сулы и сотен других рек?!!

И относительно вереска: вроде бы украинскому автору также положено знать, что месяц сентябрь по-украински называется вересень. «В лесостепи торфяники эвтрофные (низинные)» [38]. «Вереск произрастает в сосновых лесах, на гарях и торфяных болотах (всего этого в лесостепной зоне Украины хватает. – И. Р.). Встречается в Европе (преимущественно в северной половине), в Азии (главным образом в западной части), в Северной Африке (Марокко), на Азорских островах (…) Цветущие ветви используются на зимние букеты» [39].

Не менее удивительно и заявление об отсутствии в степной и даже в лесостепной зоне Украины осин, тетеревов и бобров. Во всяком случае, осины все желающие могут пронаблюдать собственными глазами – достаточно просто заехать в лесостепную зону Украины. А для нежелающих процитируем общедоступную справочную литературу: «Осина распространена на севере Евразии как примесь в хвойных и широколиственных лесах; в степях образует осиновые колки, встречается по склонам оврагов» [40]. «Тетерев населяет лесную и лесостепную зоны Евразии от Британских островов к востоку до Сихотэ-Алиня. (…) В некоторые годы наблюдаются массовые переселения тетеревов. (…) Тетерев – обитатель опушек лесов и лесостепи» [41, с. 168–169]. «Еще в раннее историческое время бобры населяли всю лесолуговую зону Европы, Азии и Северной Америки. По поймам рек они шли к северу через всю таежную зону до лесотундры, а к югу – через степную зону до полупустынь» [42, с. 200].

Теперь настало время процитировать наиболее авторитетное мнение о растительности на прародине индоевропейцев: «Данные об индоевропейских названиях деревьев и растений (*t”e/orŭ- “дерево”, “дуб”, *p^[h]er(k^[h]o)u- “дуб”, “скала”, *aĭk”– “горный дуб”, *k”^o-elH- “желудь”, *b^[h]erH_ok- “береза”, *b^[h]aHk”o- “бук”, *(s)k”rōb^[h]o- “граб”, *Hos- “ясень”, *Hosp^[h]– “осина”, *ś^o(e)lik^[h]– “ива”, “ветла”, *eĭ-//*oĭ- “тис”, *p^[h]it^[h]– “сосна”, “пихта”, q^[h]ar- “грецкий орех”, “ореховое дерево”, *ŭer- “вереск”, *ŭort”/*ŭr_ot” “роза”, *m[e]us- “мох”), согласующиеся с характеристиками горного ландшафта индоевропейской прародины, локализуют ее в сравнительно более южных областях Средиземноморья в широком смысле, включая Балканы и северную часть Ближнего Востока. С такой локализацией согласуется и так называемый «аргумент бука», исключающий из прародины часть Восточной Европы к северо-востоку от Причерноморья до низовьев Волги» [1, с. 866–867].

Сначала поговорим об «аргументе бука», а заодно тиса, граба и пихты. Сейчас эти деревья практически не растут на Левобережной Украине. Зато они есть на Правобережье Днепра, а граб – даже на самом Днепре: «В Каневском заповеднике сохраняется грабовая дубрава, являющаяся крайним восточным крупным массивом грабовых лесов в Европе. (…) В Украинских Карпатах, на Волынской и Подольской возвышенностях распространен бук европейский» [43, с. 238, 233]. «В СССР буковые леса растут (…) на равнинах юго-западных районов Украины и Молдавии. (…) В составе буковых лесов встречаются и другие породы: (…) местами тис, ель обыкновенная, пихта европейская, граб обыкновенный, дуб и др.» [44]. «Тис ягодный, или негной-дерево (Taxus bassata) растет в Беловежской пуще (Западная Белоруссия), Буковине (Западная Украина), Южном Крыму, на Кавказе. Хвойное вечнозеленое дерево высотой до 27 м и диаметром до 1,5 м. Теневыносливо. Живет до 2–3 тыс. лет. Его твердая прочная красновато-бурая древесина высоко ценится и используется в мебельном производстве и для токарных работ» [45].

Итак, бук, граб, пихта и тис в наше время растут непосредственно к западу от предполагаемой прародины индоевропейцев. На Левобережье этим деревьям, очевидно, не хватает влаги. Но шесть тысяч лет назад климат Левобережной Украины был значительно более мягким и влажным: «Ранняя часть голоцена характеризовалась потеплением, которое перешло около 8 тыс. лет назад в интервал, известный как «климатический оптимум» и продолжавшийся около 2,5 тыс. лет. В период оптимума средняя температура воздуха была выше современной, отмечена также повышенная увлажненность, в частности, в пустынях Сахаре и Раджастхане в Индии. О более высокой температуре говорят хорошо сохранившиеся индикаторы климата прошлого, в частности находки стволов деревьев, произраставших на берегах Северного Ледовитого океана в Сибири, в Гренландии и на острове Элсмир. Исландию в этот период наполовину покрывали березовые леса, которые сейчас занимают не более 1 % территории. В горах повысилась граница леса, а ледяной покров Северного Ледовитого океана сократился по площади почти вдвое по сравнению с современным. В Сахаре найдены остатки многих животных, которые могли жить только при наличии водоемов со стоячими и текучими водами, обнаружены остатки богатой растительности. (…) Климатический оптимум 5,5 тыс. лет назад сменился похолоданием» [46, с. 97–98]. – Но в это время индоевропейцы уже широко расселились со своей прародины.

Такая влажность климата на юго-востоке Украины в эпоху индоевропейского единства прямо подтверждается данными раскопок, в частности, в Надпорожье Днепра и в долине реки Молочной (Каменная Могила). Так, изучение ископаемого грунта «дает возможность сделать вывод о значительной влажности долины реки Молочной в эпоху позднего неолита – раннего энеолита. Не исключено, что подобные явления являются показателями значительной влажности степного климата, который, очевидно, именно в это время переживал атлантическую фазу своего развития» [59, с. 15]. «Условия климатического оптимума – наиболее благоприятное сочетание тепла и влажности – сохранялись в интервале от 8 до 5 тыс. лет назад» [306, с. 10].

Так что есть все основания полагать, что в эпоху климатического оптимума граница зоны распространения буковых лесов, граба, пихты и тиса проходила значительно восточнее, и эта территория включала в себя Левобережную Украину. Так было даже позднее: «В эпоху бронзы в степной зоне леса занимали широкие речные долины, поймы и террасы рек, а также значительные участки водоразделов. По Днепру были расположены преимущественно сосновые леса с грабом, буком, участками сосны и березы, а также отдельные участки с ольхой. В южной пограничной лесостепи на участке Днепра, Северского Донца, Орели, Самары росли пойменные леса с дубом, ясенем, кленом, ильмой, липой, грабом. На песчаниковых террасах преобладали сосна, береза, дуб, осина» [47, с. 367].

3.2. О методологии лингвистической реконструкции флоры и фауны

Из приведенного выше текста Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванова очевидно, что они в общем и не обращали на «аргумент бука» особого внимания. Пафос их аргументации иной: «Данные об индоевропейских названиях деревьев и растений (…), согласующиеся с характеристиками горного ландшафта индоевропейской прародины, локализуют ее в сравнительно более южных областях Средиземноморья в широком смысле, включая Балканы и северную часть Ближнего Востока». Само название главы их работы о реконструкции облика флоры и фауны индоевропейской прародины очень красноречиво: «Общеиндоевропейская флора и фауна как палеоботанические и палеозоологические указатели на соотнесенность индоевропейской экологической среды с зоной Средиземноморья – Передней Азии» [1, с. 866]. То есть они подгоняли решение задачи под изначально заданный ответ.

Причем методология исследовательской работы Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванова по этой ключевой проблеме, вежливо говоря, вызывает огромные сомнения. Можно сказать, что они излагают лингвистические факты вполне академично, на основе эрудиции, а вот выводы из них делают целиком произвольно, на основе некой загадочной интуиции. Анализ этими двумя уважаемыми исследователями общеиндоевропейской флоры и фауны, на наш взгляд, страдал двумя принципиальными методологическими недостатками.

Во-первых, Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванов часто делали на основании приведенных ими лексических фактов такие выводы, которые из этих фактов никак логически не следуют.

Приведем конкретную цитату: «От архаической основы *eĝ^[h]i- “змея” образовано название одного из видов “ежа” как “пожирателя змей”: греч. έχινος “ёж”, осетин. wyzyn//uzun “ёж”, армян. оzni, литов. ežỹs, латыш. ezis, рус. ёж, древне-англ. igil, немец. Igel “ёж”. По-видимому, имеется в виду мангуст – животное, истребляющее ядовитых змей» [1, с. 526]. Кто объяснит, при чем здесь мангуст?! Причина подобного «ёжиконенавистничества» маститых ученых столь же очевидна, сколь и неблаговидна…

Или еще пример из области фауны: «Первичное индоевропейское название “краба” в древних индоевропейских диалектах образовано от редуплицированной формы *k^[h]ark^[h]ar- со значением “твердый”, “шероховатый”. Греч. καρκίνος “краб”, др. – инд. (из пракритов) karkata- “рак”, karka- “краб”, латин. cancer “рак”, русск. рак, слав. *rakŭ (с диссимилятивной утратой начального *k-)» [1, с. 533]. Обратим внимание: практически во всех языках основное значение этого слова – «рак». И только в греческом «Греч. καρκίνος “краб”». Но на другой странице этой же самой книги Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванова читаем: «латин. cancer “рак” < др. – инд. (из пракритов) karkata- “рак”, греч. καρκίνος “рак”» [1, с.221]. Оказывается, и по-гречески это слово тоже значит «рак»!

Но Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванов во что бы то ни стало хотят доказать южный характер фауны индоевропейской прародины. А те, кто у них списывал, не слишком внимательны. Вот и пошли гулять по книжным страницам экзотические индоевропейские крабы и мангусты – вместо скучных раков и ежиков…

Второй принципиальный недостаток методологии Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванова – в том, что у них отсутствует прозрачный и очевидный критерий отнесения слов к общеиндоевропейской лексике.

Конкретная цитата: «Древнейший диалектный индоевропейский архетип слова *ŭe(ǐ)ŭer- мог обозначать один из видов маленького древесного животного (…) Редуплицированная форма названия “белки” или “хорька” засвидетельствована в ряде «древнеевропейских» диалектов (в латинском, балтийских, славянских), а также в иранском. (…) Слово со значением “белка” представляет «древнеевропейскую» лексическую и семантическую инновацию, к которой примыкает и иранский. Характерно, что иранский объединяется с той же группой древних индоевропейских диалектов в образовании лексико-семантических инноваций и в других случаях» [1, с. 522].

Итак, согласно Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванову, если слово сохранилось только в латинском, балтийских, славянских и иранских языках, то это не есть древнее общеиндоевропейское слово, а есть поздняя лексическо-семантическая инновация. Допустим.

Но в другом месте той же книги читаем: «Название березы восстанавливается для общеиндоевропейского по схеме диалектного членения в виде основы *b^[h]erHk”. Оно объединяет такие диалектные ареалы, как индоиранский, италийский, балто-славяно-германский» [1, с. 619–620]. Получается, что для того, чтобы слово было признано общеиндоевропейским (а не лексическо-семантической инновацией), необходимо, чтобы оно присутствовало еще и в индийских и германских языках.

Однако и этого, оказывается, мало: «Лексемы, в одних диалектах (иранском, балтийском, славянском, германском, латинском, кельтском) имеющие денотатами конкретных животных – “выдру” (*ŭot”or-) и “бобра” (b^[h]ib^[h]er // b^[h]eb^[h]er), в группе древних индоевропейских диалектов, к которой относятся хеттский, греческий, армянский и индоарийский, означают вообще “водяное животное”, часто с ритуально-культовой значимостью. Значение конкретного животного “выдры” для данной лексемы – это, очевидно, некоторая семантическая инновация в ирано-балто-славяно-германском диалектном ареале. (…) Характерно, что денотат “бобер” соотносится с конкретной лексемой именно в этой же группе диалектов (включая кельтский и италийский), но не в перечисленных выше древних индоевропейских диалектах, в которых нет специального названия “выдры”. (…) Можно заключить, что налицо семантическое новообразование в указанных диалектах, связанное со специфическими экологическими условиями обитания носителей этих диалектов» [1, с. 529–530].

Рис. 5. Распространение бобра в СССР [202].

Как видим, глубокоуважаемых ученых Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванова не смутило, что названия “выдры” и “бобра” есть в таких не слишком близких друг к другу языках, как иранские и кельтские. Их не смутило также и то, что названия, скажем, для “бобра” отсутствуют именно у тех народов, на территории расселения которых отсутствуют сами бобры. Бобры не живут сейчас и вряд ли когда-либо жили на территории Греции, Армении и Индии [см. рис. 5]. «Бобры поселяются по берегам медленно текущих лесных рек, избегая широких и быстро текущих» [42, с. 200]. А в Греции и Армении реки все в основном горные, т. е. быстро текущие.

Но предположим, что критерии определения индоевропейской лексики у Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванова действительно настолько жесткие.

Однако в уже приведенной выше цитате эти исследователи среди бесспорно «индоевропейских названий деревьев и растений» назвали и «*aĭk”– “горный дуб”» [1, с. 866–867]. Откуда они это взяли? – «Основа *aĭk”– представлена в основном в германских языках как главное название “дуба”. Обнаружение соотносимого с этой основой слова в греческом языке позволяет реконструировать такую основу со значением “дуб”, “горный дуб” уже для некоторой древней диалектной общности с довольно ранней заменой им первоначального названия: греч. αιγίλωψ “вид дуба” (Quercus aigilops, восточносредиземноморский дуб со съедобными желудями), древнее словосложение, по-видимому, со второй частью, родственной греч. λώπη, λοπός “кора”» [1, c. 618–619].

Не спрашивайте, как этот дуб вдруг стал «горным». Очевидно, так же, как ёжика подстригли под мангуста. Гораздо интереснее, что к столь уверенным выводам уважаемые исследователи пришли на основании сравнения только двух групп индоевропейских языков – греческого и германских.

Еще одна цитата: «Несмотря на то, что слово (индоевропейская основа p^[h]ork^[h]o- “поросенок”, “молодая свинья”) не представлено во всех основных индоевропейских диалектах (оно отсутствует в тохарском, греческом, армянском), его диалектное распределение (иранские, балтославянские и другие «древнеевропейские») свидетельствует о древности формы и принадлежности ее во всяком случае уже к периоду возникновения ранних диалектных общностей» [1, с. 594]. А помнится, при точно таком же диалектном распределении («древнеевропейские» плюс иранские) другие слова уверенно объявлялись «лексическо-семантической инновацией»…

Суть «ёжиконенавистнической» методологии Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванова прекрасно проясняет их собственное заявление относительно названия еще одного животного. Сначала они объективно приводят лексические факты: «И.-е. *(e)l-k^[h]-: греч. άλκη “лось”, латин. alce “лось”, древнерус. лось, древневерх. – нем. ëlho, ëlaho “лось”, нем. Elch “лось”, др. – англ. eolh, др. – исл. elgr, англ. elk “лось” древнеинд. ŕśya-, ŕśa- “самец антилопы”» [1, с. 517]. Опять же подчеркнем: в Индии лоси не водились никогда. Во всех остальных языках слово означает «лось» (это примерно как с раками).

А теперь вывод самих Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванова: «Устанавливается некоторая вариантность семантем “лось” и “антилопа” при неопределенности первичного значения, характерного для общеиндоевропейского (в отличие от основы *el-en-, общеиндоевропейское значение которой определяется однозначно как “олень”). Первичное общеиндоевропейское значение слова *el-k^[h]– (“лось”, или “антилопа”, или вообще “рогатое бурое животное”, отличное от “оленя”) может быть определено лишь при учете всего комплекса условий территории первоначального обитания носителей индоевропейских диалектов» [1, с. 518].

Кажется, в логике такая ошибка называется логический круг. Если для определения «первичного общеиндоевропейского значения слова» необходимо знать, где находилась общеиндоевропейская прародина («значение может быть определено лишь при учете всего комплекса условий территории первоначального обитания носителей индоевропейских диалектов»), то это «первичное общеиндоевропейское значение слова» нельзя привлекать для определения местоположения самой прародины. Но…

«Такой сравнительно южный характер экологической среды индоевропейской прародины, предполагаемый на основании данных о географическом ландшафте и растительности, подкрепляется анализом общеиндоевропейских названий животных: *ŭlk^[h]o-//*ŭlp^[h]– “волк”, *Hr_ot^[h]k^[h]– “медведь”, *p^[h]ars-//*p^[h]art”– “барс”, “леопард”, *leŭ- “лев”, *leŭk^[h]– “рысь”, *ŭl-o-p^[h]-ek^[h]-(ā) “лиса”, “шакал”, *q^[h]ŭep^[h]– “дикий вепрь”, “кабан”, *el-(e)n-//*el-k^[h]– “олень”, “лось”, “антилопа”, *t^[h]aŭro- “дикий бык”, “тур”, “зубр”, *k^[h]as-(no-) “заяц”, *q^[h]e/op^[h]– “обезьяна”, *ĭeb^[h]-//*Heb^[h]– и *leb^[h]-ont^[h]-//*leHb^[h]o- “слон”, “слоновая кость”, *og^[h]oi-//*ang^[h]oi- “змея”, *mūs- “мышь”, *k^[h]ark^[h]ar- “краб”, *mus- “муха”, *lūs- “вошь”, *g^[h]nit”– “гнида”, *d^[h]ĝ^[h]ū- “рыба”, *Hŭeĭ- “птица”, *He/or- “орел”, *k”er- “журавль”, *k^[h]er- “ворон”, *t^[h]et^[h](e)r- “тетерев”, *(s)p^[h]ik^[h]o- “дятел”, “маленькая птичка”, “зяблик”, *ĝ^[h]ans- “водяная птица”, “гусь”, “лебедь”. Некоторые из этих животных (*p^[h]ars-//*p^[h]art”– “барс”, “леопард”, *leŭ- “лев”, *q^[h]e/op^[h]– “обезьяна”, *ĭeb^[h]-//*Heb^[h]– и *leb^[h]-ont^[h]-//*leHb^[h]o- “слон”, “слоновая кость”, *k^[h]ark^[h]ar- “краб”) специфичны именно для южной географической области, что исключает Центральную Европу в качестве возможной первоначальной территории обитания индоевропейских племен» [1, с. 867].

В общем-то, Центральная Европа нас не слишком интересует. Украина – это скорее Юго-Восток Европы. Относительно крабов и антилоп вроде бы уже разобрались. Остались шакалы, леопарды, львы, обезьяны и слоны.

3.3. «Шакалы, леопарды, львы, обезьяны и слоны»

Между прочим, сами Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванов пишут: «Слово со значением “слон”, “слоновая кость”, как и рассмотренные выше названия “леопарда-барса”, “льва”, “дикого быка-тура” и “обезьяны”, является, очевидно, ближневосточным миграционным термином, обнаруживаемым в ряде ближневосточных языков, в частности семито-хамитских» [1, с. 524]. Л. А. Лелеков задает резонный вопрос [133, с. 33]: «Говоря о распространении в праиндоевропейской фауне южных видов, Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванов включают в нее и слона. Однако сам Вяч. Вс. Иванов в 1977 г. убедительно показал, что индоевропейские названия слона порознь заимствованы извне и не восходят к единой праформе [135]. Откуда же под тем же самым пером возник праиндоевропейский слон в 1980 г.?»

А вот что пишет по этому поводу знаменитый востоковед И. М. Дьяконов: «Термин «слон», если я не ошибаюсь, известен в и.-е. языках только в греческом (έλεφαντ-), готском (ulblandus) и славянском (velbloⁿdū) со значением «огромный чудовищный зверь» – не только «слон», но и «верблюд»; вероятно, из списка реальных животных этот термин надо исключить. Термин для «обезьяны», несомненно, относится к заимствованиям, как и термин для «барса»; термин же *Hloup^h-(e)k^h– означал первоначально, надо думать, все-таки «лису», а не шакала; так что набор животных получается не столь уж экзотичным» [47, с. 14]. Это не говоря уже о том, что вши (и гниды), увы, были распространены среди абсолютно всех человеческих племен, и никак не могут доказывать «сравнительно южный характер экологической среды индоевропейской прародины».

Попробуем определить флору и фауну индоевропейской прародины, опираясь на приведенный Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Ивановым колоссальный фактический материал, но критически относясь к их методологии.

Итак, важнейшим деревом для индоевропейцев был “дуб”. Также на их прародине были распространены “береза”, “бук”, “граб”, “ясень”, “осина”, “ива”, “ветла”, “тис”, “сосна”, “пихта”, “вереск”, “роза” (шиповник), “мох” (или болотные растения вообще). Кроме того, здесь рос “орешник” – очевидно, обычный лесной орех, а не грецкий орех (привет от краба с антилопой): «греч. κάρυον “орех” (в особенности “грецкий орех”), καρύα “ореховое дерево”; ср. греч. άρυα “орехи”, албанск. arrë “орех”, “ореховое дерево”, древнерусск. орěхъ “орех”, орěшие “ореховые деревья”, сербо-хорват. òrah; литов. ríešutas “орех”, ruošutỹs “ореховое дерево” riešutýnas “орешник”» [1, с. 635]. Также можно с долей допущения восстановить названия для “ели”, “вяза” и “ольхи” [1, с. 633–635]. Большинство этих растений распространено на востоке Украины и сейчас. Исключение составляют бук, пихта, граб и тис. Но в эпоху индоевропейского единства здесь был более мягкий и влажный климат, подобный нынешней Западной Украине, где эти деревья растут и поныне.

По мнению П. Фридриха [232], в перечень основных праиндоевропейских названий деревьев входила также “липа” [133, с. 33]. В состав общеиндоевропейской флоры следует включить также “клён”: это общеславянское слово родственно литовскому klẽvas, македонскому κλινότροχον, древнеисландскому hlynr, кимрскому kelyn, древне-корнуольскому kelin [259, с. 247].

«Будь индоевропейцы уроженцами Передней Азии, они непременно обожествили бы не только дуб, но и кедр, кипарис, самшит. Но даже чудеса реконструкции бессильны засвидетельствовать их знакомство с царственными видами переднеазиатской флоры, столь пышно воспетыми в памятниках шумеро-семитских литератур» [133, с. 33].

Общеиндоевропейских названий травянистой растительности Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванов не приводят. Но вот С. А. Старостин приводит такие термины, как “камыш”/“тростник”, “дикий лук”/“чеснок” и “кормовая трава” – последний термин был, очевидно, важен для скотоводов [268, с. 121, 124]. Кроме того, из словаря М. Фасмера можно сделать вывод об общеиндоевропейском происхождении таких слов, как пырей (польск. perz, лужицкий pyŕ, нововерхненем. мест. Pyritz, англосакс. fyrs, а также греч. πυρός “пшеница”, “зерно пшеницы”, др. – инд. pūras “пирог” [247, с. 419]), папоротник (праславянский *paportь, литовский papartis, древневерхненемецкий farn, ирландский raith (*prati-), греческий πτερίς [247, с. 202]), лилия (укр. лілея, польск. lilia, нем. Lilie, латин. līlium, греч. λέριον [259, с. 497]), тёрн (укр. терен, праслав. *tьrnъ, др. – индийск. tŗnam “трава, стебелек”, готск. Þaúrnus “терн, колючка” [248, с. 48–49]) и, вероятно, омела [247, с. 139].

В общеиндоевропейской фауне были представлены “волк”, “медведь”, “леопард”, “лев”, “рысь”, “лиса”, “кабан”, “олень”, “лось”, “дикий бык” (“тур”), “заяц”, “мышь”, “рак”, “муха”, “змея”, “орел”, “журавль”, “ворон”, “тетерев”, “дятел”, “зяблик”, “гусь”, “лебедь”. В этот список должны быть добавлены “ястреб”, “дрозд”, “воробей”, “скворец”, “удод”, “утка”, “лосось”, “оса”, “шершень”, “червь”, “насекомое”, “муравей” [1, с. 537, 541, 536, 543, 534, 527]. Должны быть также внесены в этот список “белка” [342], “хорек”, “ёж”, “бобр”, “выдра” (см. выше), а также “крот”: «Особая культовая и ритуальная значимость “мыши” и “крота” как священного животного в индоевропейской традиции, связывающая их с погребальными обрядами и обрядами исцеления, уходит корнями в доисторическую древность» [1, с. 532]. Кроме того, относительно “змеи” известны две отличающиеся друг от друга формы *ang^[h]oi- и *og^[h]oi-. Причем форма *ang^[h]oi- часто связана со значением “угорь” [1, с. 526]. Вполне допустимо считать, что одно из этих слов обозначало неядовитых “ужей” (и угрей), а другое – ядовитых “гадюк”.

Также, по-видимому, были два разных названия для дикого быка “тура”, вымершего в XVII веке родоначальника домашних коров, и для “зубра”: «Общее название “дикого быка”, “тура” *t^[h]aŭro- засвидетельствовано по основным древнейшим индоевропейским диалектам. (…) Можно было бы связать с тем же древним словом особый вариант *st^[h]eŭro-: авест. staora- “крупный рогатый скот”, готское stiur “бык”, др. – исл. stjorr “бык”, др. – англ. stēor, нем. Stier… Та же основа с фонетическим преобразованием начала слова выступает в ряде индоевропейских диалектов в значении “зубра”: литов. stumbras, латыш. stumbrs и с упрощением начального комлекса sumbrs “зубр”. …Путем фонетического преобразования начального согласного того же слова образуется славянское название “зубра”: древнерус. зубрь, чешск. zubr, южнослав. *zombrŭ, откуда румын. zímbru “зубр”, среднегреческое ζόμβρος “зубр”» [1, с. 519–521]. Так же “зубр” фигурирует и в Википедии [342]. А в словаре на сайте Starling фигурирует еще одно индоевроепйское название: *wisan- “зубр” [343].

С. А. Старостин отнес к общеиндоевропейской лексике названия еще таких животных, как “жаба”/“лягушка”, “ласка”/“хорек”, а также привел три разных слова для обозначения “козы”: *Haiĝ-, *kaĝo-, *dik-/*dig- [268, с. 114–117]. Выглядит вполне логичным предположение, что какое-то из этих трех слов обозначало и “дикую козу”, т. е. “косулю”. В словаре на сайте Starling фигурирует еще одно индоевроепйское название: *rAik’– “косуля” [343]. Кроме того, О. Шрадер приводил названия птиц, которые тоже можно считать предположительно общеиндоевропейскими: цапля (латин. ardea, греч. ερωδιός), синица (древневерхненемецкое meisa, латин. merula), водяная курочка, т. е. камышница (древневерхненемецкое belihha, латин. fulica) [284, с. 51–52].

Еще целую группу индоевропейских названий птиц можно восстановить на основе Этимологического словаря М. Фасмера: грач (укр. гайворон, а также гай “крик галок”, болг. гарван, польск. gawran, латин. gajus “сойка”), голубь (общеслав. голуб, латин. columba, персид. kabūd “голубой”, kabutar “голубь”), дрофа (славян. *dŕopy, ср. – верхне-нем. trap, trappe, греч. διδράσκω “бегу”, древ. – инд. drāti “бежит”) [273, с. 383, 432–433, 542], иволга (польск. wilga, ср. – верх. – нем. witewal, латыш. vāluôdze, авест. vārə(n)gan “какая-то птица”), кулик (помимо славянских латыш. kulainis “кроншнеп”, kuleinis “лысуха”, древ. – инд. kulíkā “какая-то птица”) [259, с. 114–115, 410]; сова (древ. – бретон. сoanu, кимр. сuan, древ. – верх. – нем. hûwo, древ. – инд. kāuti “кричит”), сыч (латыш. sáukt “звать”, “сова”, древ. – инд. çukas “попугай”), сокол (лит. sãkalas, итал. sagro, фр., исп., португ. sacre, древ. – инд. çakunas, çakuntis), сорока (словен. sráka, полаб. svorkó, литов. šarke, древ. – прус. sarke, древ. – инд. çārikā “индийская сорока”, албан. sorrë “ворона”) [247, с. 704, 821, 708–709, 723].

Кроме того, можно утверждать индоевропейское происхождение названий таких животных, как куница (русск., укр. кунá, литов. kiáune, латыш. caûna, древнефриз. cona, др. – греч. καυνάκης “меховое одеяние варваров”, латин. cunnus = vulva), крыса (ново-перс. gerzu “мышь”, албан. gërth “крыса”, а также тохарское – karśa в слове arśakarśa “летучая мышь”), болотная черепаха (русск. желвак, желвь, церковносл. желы, чешск. želva, греч. χέλυς) [259, с. 417, 389, 41], а также, вероятно, хомяк [248, с. 260–261].

О вероятных общеиндоевропейских названиях таких рыб, как сом, карп, карась, осетр, линь, белуга, см. более подробно раздел 5.3.

Более влажный климат означал в то же время и более снежную зиму. Вероятно, именно этим объясняется и наличие среди фауны более северных, таежных видов: лося, тетерева и рыси. Однако эти виды для Центральной Украины – не такая уж экзотика: «Известны забеги лося в степные районы Полтавской области, а также найдены остатки лося в Донецкой и Запорожской областях» [48, с. 80]. «Со среднего течения Днестра южная граница исторического ареала рыси направляется к Виннице, затем к Киеву, проходя несколько южнее города, идет на Харьков и Белгород, далее на Острогожск (южнее Воронежа). (…) Граница, возможно, проходила и несколько южнее. (…) Во всяком случае, в европейской части страны в XVIII, частью еще в XIX вв. рысь занимала всю область лесостепи» [49, с. 398]. «Видовой состав птиц из плейстоценовых и голоценовых отложений нижнего Днепра почти не отличается от современного. Однако следует обратить внимание на некоторые интересные моменты, например, факт находки костных остатков тетерева далеко за пределами его современного ареала» [50, с. 53].

Осталось объяснить наличие в индоевропейской лексике названий для “льва” и “леопарда” (он же “барс”). «В четвертичное время барсы вне современного ареала жили во Франции, Италии, Англии, Германии, Бельгии, Испании, Португалии, Швейцарии, Югославии, Венгрии, Румынии. Некоторые находки указывают на обитание этого вида в Европе до неолита включительно» [49, с. 174]. «В Ольвии, в слоях V–II вв. до н. э. были найдены остатки барса (…). Наличие барса на европейских неолитических памятниках делает излишним отрицание европейской прародины индоевропейцев» [34, с. 52]. Т. е. в историческое время леопарды обитали как минимум на юге Украины.

То, что львы в историческое время обитали на территории Украины – доказанный факт. «Показательно наличие в Усатове костей льва, на которого, видимо, охотились в то время» [18, с. 237]. «Высказывалось предположение об обитании или, по крайней мере, появлении льва на юге европейской части страны. Оно связано с толкованием древнерусского термина «лютый зверь». Наиболее известная цитата, которая всегда комментируется, это слова великого князя киевского Владимира Всеволодовича Мономаха (1053–1125) из его «Поучения детям» (1117 г.). Описывая свои охоты в годы княжения в Турове и Чернигове (1073–1094), он между прочим пишет: «Лютый зверь вскочил мне на бедры, и конь со мною поверже». Традиционное старое толкование, подразумевавшее в «лютом звере» волка или рысь, очевидно, неприемлемо: вряд ли эти звери могли метнуться «на бедры» всаднику и, тем более, опрокинуть коня. Сейчас одни в «лютом звере» видят барса, другие – льва. (…) В плейстоцене и голоцене львы в Европе были распространены гораздо шире, чем в историческое время» [49, с. 79–80].

«Еще в VIII–X вв. н. э. львы водились даже на юге Европы, в частности на Кавказе, но ареал этого замечательного зверя неуклонно сокращался» [42, с. 322]. «В р. Десне возле Чернигова найден полный череп льва совершенно недавнего (два-три тысячелетия) возраста. (…) Кроме того, имеется ряд литературных и этнографических указаний на то, что лев был знаком русскому и другим народам Европы не понаслышке, а реально, что хорошо видно по содержанию русских, украинских, башкирских и других сказок, а также по так называемому звериному стилю скифского искусства [рис. 6]. В сообщении Антона Шнееберга о турах Мазовии говорится, что «на них не нападают даже львы» [48, с. 175, 176].

Между прочим, и современные африканские львы могут прекрасно жить в нашем климате. Вот фрагмент из книги о дрессировщице львов И. Н. Бугримовой: «В рижском зоопарке львы жили на огромной территории, почти в природных, первобытных условиях. …Была зима, лежал глубокий снег, речушка замерзла, изгородь покрылась инеем. На снегу отпечатались следы огромных львиных лап: их зимнее помещение оставалось открытым, и при желании хищники выходили на прогулку. Когда дрессировщица увидела за изгородью трех очень красивых, могучих, обросших длиннющими гривами и шерстью хищников, то даже не поверила, что это львы, приняла их за каких-то диковинных, особой породы медведей» [311, с. 135–136].

Рис. 6. Львы охотятся на кабана. Деталь пекторали из скифского кургана Толстая Могила. Днепропетровская область.

3.4. Культурные растения и домашние животные

Нам еще нужно разобраться с целой главкой из книги Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванова, которая имеет очень грозное название: «Характер развитого скотоводства и земледелия в общеиндоевропейскую эпоху как аргументы против отнесения индоевропейской «прародины» к областям Центральной и Восточной Европы».

Чтобы оценить степень «серьезности» аргументации, приведем лишь небольшую цитату: «Характерно для общеиндоевропейской культуры и наличие развитого пчеловодства (ср. *b^[h]eĭ- “пчела”, *mel-it^[h]-, *med^[h]u- “мед”), с глубокой древности известного на Ближнем Востоке» [1, с. 868]. Как нам кажется, о развитом пчеловодстве свидетельствовали бы слова «улей» и «пасека». А. Мейе специально подчеркивал, что в индоевропейском «нет названия «улья», потому что собирали мед только диких пчел из дуплистых деревьев и не существовало искусственных ульев» [79, с. 397]. Пчелиный мед же употребляют в пищу даже самые отсталые племена вроде бушменов и ботокудов. Например, «в Северной Австралии аборигены употребляли мед лишенных жала пчел» [98, с. 87]. Получается, что Вяч. Вс. Иванов и Т. В. Гамкрелидзе серьезно считали культуру населения Европы более примитивной, чем культура австралийских аборигенов…

Оказывается, энеолитическая Европа (с ее такими «примитивными» культурами, как Триполье-Кукутени, да и собственно среднестоговской) не могла, дескать, быть прародиной индоевропейцев потому, что «для древних индоевропейцев было характерно развитое скотоводство и земледелие». Не утомляя дальнейшими цитатами, приведем полный список домашних животных и культурных растений в индоевропейской лексике согласно Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванову. Итак, животные: “конь”/“лошадь”, “осел”, “бык”/“корова”, “овца/“баран”, “козел”/“коза”, “собака” (это слово восходит к ностратическому KüjnA – “собака, волк” [131, с. 361]), “свинья”, “поросенок”. Отметим, что крупный и мелкий рогатый скот, собак и свиней на территории Украины разводили еще в эпоху неолита, как минимум в VI тыс. до н. э. [149, с. 176–177]. Растения: “ячмень”, “пшеница”, “лен”, “яблоко”, “яблоня”, “вишня”/“кизил”, “тутовое дерево”, “виноград” [1, с. 868]. Другие исследователи добавляют к общеиндоевропейским терминам также названия “горох”, “рожь”, “груша” [137, с. 31], “рожь”, “груша”, “овес” [268, с. 121, 122, 124], “репа” [247, с. 471], “бобы” [273, с. 180].

Из этого списка кизил в настоящее время растет лишь в Крыму и на юго-западе Украины, но в эпоху климатического оптимума рос, по-видимому, по всей Украине. У соседних племен раннетрипольской культуры «обработанные первобытным ралом земли засевались пшеницей, ячменем и просом. Имеются все основания думать, что трипольцы выращивали также бобовые и лен» [72, с. 78]. Относительно вишен и яблонь прекрасно известно о культивировании их в развитом садоводстве у тех же трипольцев. Собственно, начало садоводства, в т. ч. разведение слив в Северном Причерноморье, можно предположить еще в неолитическую эпоху [138, с. 13]. «В позднем Триполье на поселении Варваровка XV найдены косточки примитивной сливы, которую специалисты рассматривают как гибрид от спонтанных скрещиваний принесенной из Малой Азии алычи с диким абрикосом, а из поселения Варваровка VIII – зерна крупноягодного винограда столового сорта» [65, с. 237]. «Исходной формой, от которой произошли многие сорта винограда культурного, послужил дикий виноград европейский (Vitis viinfera, subsp. silvestris), который в СССР распространен в долинах рек Днепра и Днестра» [99].

Явно выбивается из списка “тутовое дерево”. Однако в посвященной ему главке все становится на свое место: «Диалектное распределение форм (греческий, армянский, итало-кельтский) свидетельствует о древности слова в индоевропейском в значении “тутового дерева”, “ежевики” и плодов этих растений». Причем «в армянском засвидетельствовано вторичное значение “ежевика” при значении “тутовое дерево”, выраженном заимствованным словом fuf, вероятно, из арамейского» [1, с. 645–646]. Аргументацией на тему того, почему именно значение “ежевика” является вторичным, Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванов, как всегда, не озаботились. Причем эти специалисты должны были бы знать, что данное и.-е. слово (*mor-) восходит еще к ностратическому “ягода (вообще)” (алтайск. mür(Λ) “ягода”, уральск. marja “ягода”, картвельск. mar-cqwa “земляника”) [136, с. 9]. Отсюда, вероятно, происходит и наше слово морс для напитка из сока ягод (ср. румынское múrsă «вода с медом, сок, жидкость» [259, с. 658]). В общем, привет ежевике от ёжиков…

Точно так же из списка домашних животных выбивается “осел”. Это домашнее животное действительно разводили (и разводят) в основном на Ближнем Востоке. Но, во-первых, на территории Украины в бронзовом веке «показательно наличие в Усатове костей таких степных животных, как сайга и кулан» [18, с. 237]. А кулан – один из видов дикого осла. Во-вторых, цитата из самих Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванова: «Ограниченность первичного названия “осла” греческим и латинским не дает возможности считать слово относящимся к периоду общности всех индоевропейских диалектов» [1, с. 562]. Вопрос: зачем же в таком случае Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванов вставили его в приведенный выше список («в общеиндоевропейском восстанавливается…» [1, с. 868])? Рассчитывали, что читатели забудут, о чем писалось на триста страниц раньше?

Если с ослом непонятно, зачем его включили, то еще с двумя видами животных непонятно, почему о них забыли. Во-первых, это кошка. Ее индоевропейское название *k^[h]at^[h]-/*k”at”-u- имеет близкие параллели во многих языках Ближнего Востока и даже Африки (в нубийских) [1, с. 600–601]. Очень может быть, что это еще ностратический корень, первоначально обозначавший, естественно, “дикую кошку”. «Лесная кошка, иногда называемая европейской или дикой, по внешнему виду, особенно по окраске, похожа на обыкновенную серую домашнюю кошку, так что нередко распознавать их бывает очень трудно, тем более что домашние кошки нередко дичают». В то же время обитающая в Африке и Азии (в т. ч. в Египте и на Ближнем Востоке) степная (нубийская) кошка «несколько крупнее домашней и иной окраски» [42, с. 316]. Вероятно, стóит пересмотреть традиционное представление о том, что кошку впервые одомашнили в Древнем Египте. «Любопытно, что это слово, распространившееся практически на всем Ближнем Востоке, отсутствует в египетском, где “кот” обозначается словом mjw» [1, с. 601]. Из того, что в Египте обожествляли кошек и делали их мумии, еще не следует, что их там одомашнили: ведь египтяне точно так же делали мумии и из крокодилов…

Похоже, прародина домашней кошки находится где-то в Европе. «В литовских фольклорных мифологических текстах часто описывается превращение бога грозы Перкунаса или его противника в кошку; в древнегерманской мифологии кошка, поднимаемая богом грозы Тором, оказывается Мировым Змеем. Все эти данные могут свидетельствовать о древних корнях культовой значимости “кошки” в указанной группе индоевропейских диалектов» [1, с. 600]. «Кот в кельтских сказаниях часто изображается как страшный волшебный зверь. Один из величайших подвигов короля Артура – единоборство с чудовищным котом». В саге «Плавание Майль-Дуйна» путешественники попадают в замок «маленького кота», гостеприимного волшебника, но когда один из них решился взять оттуда ожерелье, кот «бросился на него, как огненная стрела, и сжег, обратив в пепел» [238, с. 297, 181–182]. Да и в народных сказках кот – часто очень серьезный персонаж.

В среднестоговской культуре костей лесного кота вроде бы не находили. Но на поселениях предшествовавшей ей днепро-донецкой культуры они известны [230, с. 205]. Вряд ли неолитические обитатели Украины охотились на котов. Может быть, котов уже тогда ценили за некие магические качества и за то, что они ловят мышей? Может быть, коты долгие века прожили рядом с индоевропейцами в полуодомашненном состоянии? Характерный штрих: в критском линейном письме А известны знаки № 27, № 84 и № 95, которые восходят к иероглифам и изображают головы быка, козла и кота. Они имеют звукоподражательный характер и читаются соответственно mu, me и ma [280, с. 83]. Достаточно логично предположить, что коты на острове Крит во II тыс. до н. э. уже были домашними животными – наряду с быками и козлами.

Еще интереснее вопрос относительно одомашнивания курицы. Название для “курицы” *k^[h]erk^[h]– имеет «общеиндоевропейский характер» [1, с. 601]. При этом практически во всех индоевропейских языках отдельное название для “петуха” происходит от слова “петь”, “кричать” “голос” в соответствующем языке. Кроме того, в разных традициях (римской, хеттской и др.) важную роль играло гадание по поведению кур [1, с. 601–602]. Вообще, «в тех ритуальных традициях, где на это не существует запрета, именно петух преимущественно используется для жертвоприношения» [92, с. 310]. «В раннеголоценовых отложениях Украины находят остатки дикой курицы. Это подтверждает предположение о том, что куры могли быть одомашнены не только в восточной, но и в западной части былого ареала рода Gallus» [100, с. 43]. А может быть, только в западной части?

Вероятно, в список общеиндоевропейских культурных растений должна быть добавлена и “конопля”, учитывая широчайшее распространение этого термина, включая шумерское kunibu [259, с. 312]. Еще одно общеиндоевропейское название растения, возможно, культивируемого еще в глубокой древности – “мак”: славянское *makъ, древнепрусское moke, литовское maguona, древневерхненемецкое, древне-саксонское maho, mâgo, греч. μήκων, дорийское μάκων (а также, «по-видимому», ирландское meacan – «морковь, пастернак») [259, с. 560]. То же можно сказать о названии “мята”: укр. м”ята, чеш. máta, нижнелужиц. mjatej, англосакс. minte, др. – верх. – нем. minza, греч. Μίνθη (в микенскую эпоху – mi-ta [319, с. 93]), лат. menta [247, с. 31]. Мята, мак и конопля и сейчас растут на территории Украины как в диком, так и в культурном виде.

Итак, на территории индоевропейской прародины росли прежде всего дубы, а также буки, грабы, клены, липы, березы, осины, ясени, ивы, ветлы, ольхи, вязы, тисы, сосны, ели, пихты, шиповник, лесной орех, кизил, виноград, ежевика, вереск, тёрен, омела, камыш, тростник, лилия, пырей, дикий чеснок, мак, конопля, мята, папоротник, разные травы и мхи.

Здесь водились: медведь, волк, лиса, лев, барс, рысь, дикий кот, дикий бык (тур), зубр, кабан, олень, лось, косуля, заяц, белка, ёж, бобр, выдра, куница, хорёк, ласка, крыса, хомяк, мышь, крот, орел, ястреб, сокол, сова, сыч, журавль, цапля, лебедь, гусь, утка, кулик, удод, камышница, дрофа, ворон, сорока, грач, тетерев, голубь, дятел, скворец, дрозд, иволга, воробей, синица, зяблик, болотная черепаха, жаба, лягушка, гадюка, уж, угорь, лосось, сом, карп, карась, осетр, линь, белуга, раки, мухи, муравьи, пчелы, осы, шершни.

Индоевропейцы разводили таких животных, как собака, лошадь, корова, коза, овца, свинья, курица, возможно, гусь и утка, выращивали пшеницу, рожь, ячмень, овес, просо, горох, бобы, репу, лук, чеснок, лен, виноград, яблони, груши, вишни.

Более подробный, но значительно менее надежный индоевропейский словарь сайта «Вавилонская башня» (Starling) [343] позволяет серьезно дополнить этот список.

Растения: тополь, рябина(?), верба, черемуха, калина, бузина, можжевельник, осока, мальва, плющ, крапива, лопух, белена, куколь, вайда (трава-индиго), чемерица, черемша, земляника, марь, фиалка, клевер(?), ряска, а также сливы, черешни, чечевица, полба, тыква, морковь, лук-порей.

Животные: лань, горностай, землеройка, аист, ласточка, стриж, коршун(?), кобчик, перепелка, рябчик, куропатка, горлица, ворона, сойка, галка, утка-гоголь, утка-нырок, лысуха, выпь, кукушка, соловей, черный дрозд, трясогузка(?), зимородок, саламандра, окунь, язь, мень (налим), форель(?), пескарь(?), сиг, атерина, красноперка, а также слизни, улитки, пауки, слепни, клещи, комары, хлебные жучки (вредители), моли, бабочки, шмели, жуки (в частности навозники), древоточцы и т. д.

Из перечисленных растений и животных почти все продолжают жить на востоке Украины и сейчас. Исключение составляют исчезнувшие в связи с изменением климата бук, граб, тис, пихта и кизил, а также истребленные человеком лев, медведь, леопард, дикий бык тур и дикая лошадь тарпан. Почти истреблены здесь также осетровые и лососевые рыбы.

В качестве общего вывода можно уверенно заявить, что флора и фауна на территории среднестоговской культуры полностью соответствовали составу флоры и фауны на территории прародины индоевропейцев.

4. О так называемом «аргументе горного ландшафта»

4.1. О высокогорной растительности и климате

Можно утверждать, что среди всех лексических аргументов против Восточной Украины как прародины индоевропейцев самым популярным является именно «аргумент горного ландшафта». Вот, например, как формулирует свои возражения В. А. Сафронов: «Отсутствие горного ландшафта в южнорусских степях, а также лесных представителей фауны (тетерев) и флоры (бук, сосна, пихта, вереск, тис, осина и др.), а также существование в праязыке не заимствованного названия такого южного животного, как лев, делают невозможной локализацию прародины индоевропейцев в черноморо-каспийских степях» [34, с. 16]. Как видим, «отсутствие горного ландшафта» стоит на первом месте.

В другом месте В. А. Сафронов раскрывает этот свой тезис: «Горный ландшафт позднеиндоевропейской прародины подчеркивался рядом авторов, а после представленных Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Ивановым доказательств не вызывает сомнений. Составленный ими список общеиндоевропейских слов убеждает, что индоевропейцы были жителями горных или предгорных областей: «вершина горы», «гора, скала, камень», «гора, возвышенность», «высокий» (о горе), «дуб, скала», «горный дуб», «горный северный ветер»» [34, с. 46].

Но хотя представленные Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Ивановым доказательства и «убеждают» В. А. Сафронова, он продолжает свою мысль довольно неожиданно: «Характер растительности (широколиственные и смешанные леса) и отсутствие названий, соответствующих высокогорной фауне (кроме барса, обитающего и в среднегорье, и даже в предгорьях), некоторые породы деревьев (например, осина) и животные (например, бобер) создают уверенность, что индоевропейцы или часть их жили и ниже среднегорья. Наконец, и общеиндоевропейское слово «болото» может свидетельствовать о том, что часть индоевропейского населения жила в низине, скорее всего у предгорий» [34, с. 46].

Предоставим специалистам по логике размышлять, каким образом слово «болото» может свидетельствовать о том, что население жило именно у предгорий. Барсы (леопарды) тоже живут не только в предгорьях, но и вообще на равнине. Общий же вывод довольно ясен: из древней индоевропейской лексики до нас не дошло никаких терминов, обозначающих специфически горную флору и фауну, зато целый ряд животных и растений (вроде осины и бобров) точно не имеет к горам никакого отношения.

Теперь перейдем непосредственно к представленным Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Ивановым доказательствам, которые убедили столь многих авторов:

«Первое, что можно утверждать с достаточной уверенностью относительно индоевропейской прародины, это то, что она представляла собой область с горным ландшафтом. Об этом свидетельствует прежде всего многочисленность индоевропейских слов, обозначающих “высокие горы” И “возвышенности” [пять слов. – И. Р.] (…) Это – ландшафт с широким распространением горного “дуба” (*p^[h]er(k^[h]o)u- “дуб”, “скала”, *aĭk”– “горный дуб”) и ряда других деревьев и растений, растущих в высокогорных местностях. С такой картиной высокогорного ландшафта согласуются и данные о “горных озерах” (ср. *or-u-n- “большое озеро”, “море”, ср. также и.-е. sal- “море или озеро как соленое”) и “быстрых, стремительных реках” (Hap^[h]– “река”, “поток”, t^[h]ek^[h]o– “быстро течь”), а также данные о высокогорном характере климата с пасмурным небом и частыми грозами: *neb^[h]es- “облако”, “туча”, “небо”, *Hŭent^[h]– “ветер”, *Hk”^ouor- “горный, северный ветер”, *seŭ-/su- “дождь”, *sneĭg^[h]o– “снег”, *ĝ^[h]eĭm- “зима”, *(ĭ)ek”– и *eĭs-/*is- “холод”, “лед”. Другой ряд слов, связанных с климатическими понятиями, исключает приурочение индоевропейской прародины к северным областям Евразии: ср. *g^[h]oer-m- и *t^[h]ep^[h]– “жара”, “тепло”. Такая картина праиндоевропейского ландшафта естественно исключает те равнинные районы Европы, где отсутствуют значительные горные массивы, то есть северную часть Центральной Евразии и всю Восточную Европу, включая и Северное Причерноморье» [1, с. 866].

Относительно «горного дуба» уже речь шла. Относительно «ряда других деревьев и растений, растущих в высокогорных местностях» из книги Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванова больше ничего узнать не удалось.

По поводу ряда других их утверждений приведем мнение И. М. Дьяконова: «Относительно экологии индоевропейской прародины, как она выявляется из индоевропейской лексики, кое о чем с авторами можно и поспорить; например, существование слов для «озер», «рек», а также «жары», «тепла», «ветра», «снега» ничего не говорит о природе и климате индоевропейской прародины: термины для «жары» и «тепла» есть в эскимосском языке, а для «снега» – в аккадском (среднегодовая температура +20 – +25°, средняя температура самого холодного месяца +7 – +12°). То обстоятельство, что реки в фольклоре имеют эпитет «быстрые» («быстра реченька»), не доказывает, что общеиндоевропейская прародина находилась в горах. Для озера нет вообще общего индоевропейского термина, и нет доказательств, что на прародине озера были горные» [47, с. 13].

Изо всех лексических аргументов о климате индоевропейской прародины заслуживает внимания разве что «*neb^[h]es- “облако”, “туча”, “небо”». Можно согласиться, что такое значение действительно указывает на пасмурное небо. Но пасмурное небо вообще характерно для Западной Европы и, как мы убедились, было более характерно для Восточной Украины шесть тысяч лет назад, чем сейчас. Впрочем, погода и сейчас нас здесь частенько не балует. Но это не имеет никакого отношения к высокогорью.

Л. А. Лелеков в отличие от Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванова привел весьма убедительные свидетельства лингвистической реконструкции климата индоевропейской прародины. Собственная древняя письменная традиция индоевропейских народов однозначно указывает на суровые зимы их прародины: «Только название «зимы» оказывается общим для праиндоевропейцев в их сезонно-климатической лексике, где названия прочих времен года либо отсутствуют, либо заметно расходятся. Конечно, зима была главным сезоном отнюдь не на берегах Верхнего Евфрата. «Ригведа» (10.75.2) и «Шатапатха Брахмана» (1.5.4.5) сообщают, что зимой деревья теряют листву, а птицы улетают. Показательна одержимость темой зимы в иранской традиции. По первому фаргарду «Видевдата» зиму учинил дух зла Ангро-Майнью, но по второму и по Яшту 5.120 – лично Ахура Мазда. Даже в поздней парсийской хронологии эон Заратуштры назывался hazang-rok zim, т. е. тысяча зим. А вот шумеров, семитов, хурритов тема и образ зимы нисколько не занимали, как и пребывающий в прямой связи с ними культ огня. Индоевропейцы же создали вместе с изощреннейшей ритуалистикой целую теософию огня, учение о том, что наблюдаемые формы бытия порождены и регулируются огненной первосущностью («Чхандогья Упанишада», V.3.7; «Брихадараньяка Упанишада», VI.2.8; «Махабхарата», III.134.12; Гераклит, фр. 30, 64, 66 и др.)» [133, с. 34].

Таким образом, изо всей аргументации Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванова относительно горного ландшафта остаются только «многочисленность индоевропейских слов, обозначающих “высокие горы” и “возвышенности”». Вот что они написали об этом: «В общеиндоевропейской лексике выделяется особая группа слов в значении “гора”, “скала”, “возвышенность”. Это, в первую очередь, основа *p^[h]er(k^[h]o)u- “гора”, “горный дубовый лес”, “скала”, выступающая в сочетаниях с другими названиями “горы”, “скалы” в атрибутивной функции со значением “высокий”, “мощный”; далее – это основа *Hk”^o(e/o)r-, дающая рефлексы по всем основным древним индоевропейским диалектам, и производные от *k^[h]el-, сохранившиеся в «древнеевропейских» диалектах, анатолийском и греческом; а также формы *(o)nt”– *mn_ot^[h]-, сохранившиеся в крайних периферийных индоевропейских диалектах. При этом “гора” мыслится как “достигающая неба каменная громада”, вершина которой скрывается в “тучах”. Естественно допустить, что такая разветвленная горная лексика и связанные с ней представления могли возникнут лишь в условиях обитания в горных областях» [1, с. 669–670].