Kitobni o'qish: «Убийство в Невском переулке»
© И. Москвин, 2019
© ИД «Флюид ФриФлай», 2019
* * *

Пролог
– НЕТУ ОТ ВАС никакого покою Ивану Митричу, – ворчала Глаша, на все руки мастерица, и домашняя хозяйка, и повариха, и экономка в одном лице. – На улице мороз, не приведи господь, а тут происшествия, происшествия… – передразнила она присланного за начальником сыскной полиции Путилиным посыльного. – Да ноги отряхни, – процедила сквозь зубы, – снега по коридору нанесешь, а мне потом от воды избавляйся. Жди, – и дальше порога не пустила, сама же тихими, почти неслышными шагами прошелестела к двери в спальню хозяина, занесла руку, чтобы постучать.
Иван Дмитриевич не спал, проснулся с час тому и никак глаз сомкнуть не мог, все мысли тяготили, то одно на ум придет, то другое. Ворочался, как детская юла, но сон не шел. Путилин слышал, как раздалось дребезжание колокольчика, как Глаша, вполголоса выражая свое недовольство, пошла отворять дверь. Потом жалобно звякнула цепочка, послышался невнятный бубнеж.
Начальник сыска не стал ждать, когда Глаша начнет с тихого стука, а потом и загрохочет кулаком, поднялся, натянул халат, только с третьего раза попав в рукав, и направился к двери, отворил.
Домашняя хозяйка застыла с поднятой рукой.
– Ну, кто там? – устало спросил Путилин.
– Посыльный.
– Я понимаю, что посыльный. Из наших? – Иван Дмитриевич имел в виду – из сыскного, домоправительница поняла.
– Первый раз вижу.
– Пусть пройдет в кабинет.
– Так натопчет, – возмутилась Глаша, но, увидев в свете колеблющиеся свете свечи лицо хозяина, быстро ретировалась.
Через минуту в кабинет, теребя шапку в руках, вошел приземистый мужчина с седыми полосками в бороде и густыми бровями, остановился у входа и, переминаясь с ноги на ногу, произнес:
– Меня это… – Голос, хоть и басовитый, но звучал как-то натянуто, видимо человек оробел, встретив настороженный взгляд начальника сыска.
– Что стряслось? Кто прислал? Давай по порядку и безо всяких околичностей. Понятно?
– Так точно, ваше превосходительство, – званый гость вытянулся, словно на параде. – Понятно, – но так и остался стоять с открытым ртом, то ли не зная, с чего начать, то ли робость, однако, не проходила.
Иван Дмитриевич зажег еще один светильник на три свечи.
– Я слушаю.
– Ваше превосходительство, – набрался смелости мужчина, – близ Черной речки нашли убиенного.
– Не замерзшего?
– Никак нет, убиенного, голова вот тут проломлена, – и он рукой тронул затылок.
– Сам видел?
– Сам, – всем видом говоря: а как же, я лишку никогда не болтаю. – От этого за вами и пристав меня снарядил, сани выделил.
– Господин Евграфов?
– Так точно, Федор Осипыч.
Указанная территория относилась ко 2-му участку Выборгской части, в которой приставом служил штабс-капитан Евграфов, молодой человек, с которым Ивана Дмитриевича не один раз сводила судьба. Не оставляют преступники без надзора ни один участок столицы, вот и приходится знать чуть ли не каждого околоточного в городе, не то что приставов.
– Погрейся, пока оденусь, – добавил Путилин уже в дверях, – зябко на улице, небось мороз кусает?
– Ишо как, – признался мужчина, – в этом годе зима лютая, ой какая лютая.
У ПАРАДНОЙ СТОЯЛИ сани. Иван Дмитриевич поежился, выйдя из дома, и даже поднял меховой воротник пальто, но, сев на скамью саней, удивился, что не так уж и холодно в столице.
Доехали быстро, всего-то несколько улиц. Посыльный сидел на облучке с извозчиком и ни разу не повернулся, видимо, все-таки робость перед самим Путилиным брала верх.
По пути Иван Дмитриевич ни о чем конкретном не помышлял, мысли бегали, как муравьи: вроде бы голова занята, но непонятно чем. Все какие-то обрывки то о службе, которой в этом году четвертьвековой юбилей, и пора бы на покой, все-таки действительный статский советник… то о злодеях, не ценящих человеческую жизнь, словно она не дана свыше Божьим проведением, а так, пустяк, который можно походя забрать, то снова о том, кто в способности заменить его, Ивана Путилина, на таком ответственном посту.
Здесь мало лизоблюдства и преданного взгляда в глаза вышестоящему начальству, здесь порой надо и под нож с пулями лезть; потом мысли перескочили на зиму…
Так и домчали до места преступления.
ШТАБС-КАПИТАН ЕВГРАФОВ, тридцати с небольшим лет, высокий блондин с короткими волосами и небесно-голубыми глазами, выхаживал по пустырю в ожидании начальника сыскной полиции. В «Справочной книге Санкт-Петербургского градоначальника» Федору Осиповичу было уделено несколько строк:
Православный, женат, воспитывался в частном учебном заведении, на службе с 24 января 1864 года, в должности с 12 апреля 1874 года, в чине с 16 марта 1873 года…
Но эти скупые строки не могли вместить того, что с первого дня Евграфов взялся за околоточных, а потом и за городовых, начал наводить порядок, какой только возможно. Больше не стало со стороны полицейских чинов самоуправства. Капитан был скор на расправу, увольнял за большие нарушения безо всякой жалости и к тому же с волчьим билетом. Подчиненные Федора Осиповича побаивались, но уважали за справедливость, иной раз своих в обиду не давал, когда возводили напраслину.
– ДОБРОЙ НОЧИ ИЛИ утра, Иван Дмитрич, – протянул руку Путилину капитан.
– Главное не утро или ночь, а то, чтобы они были добрыми, – улыбнулся начальник сыскной полиции, пожимая руку Евграфова.
– И то верно, но добрым назвать не могу.
– Рассказывайте, Федор Осипович, что стряслось в ваших краях?
– Так рассказывать нечего, от Чернореченского моста, – пристав указал рукою, – до Флюгова переулка, – кивнул в другую сторону, – возвращался из трактира Степан Тимофеев, заметил в стороне на пустыре темное пятно, подошел, ну а далее – в участок, благо он недалеко.
– Значит, Степан Тимофеев.
– Знакомая фамилия?
– Нет-нет, это я так, а дальше?
– А дальше дежурный пошел с Тимофеевым, вызвали меня. Вот и все.
– Вы осматривали место преступления?
– Нет, Иван Дмитрич, я более склонен доверять вашему чутью, поэтому более никто к трупу не подходил, кроме Тимофеева и дежурного.
– Хорошо.
Убитый лежал на спине, широко раскинув руки в стороны. На нем было надето только нижнее белье. Расстегнутый ворот нижней рубахи открывал покрытую седыми волосами грудь, поверх лежал на толстой нитке нательный медный крест.
Иван Дмитриевич сперва остановился подле убитого, обозревая место преступления. Повернулся то в одну сторону, то в другую. Склонился над трупом, повертел в руках нательный крестик, потом выпрямился, и лоб Путилина прочертила морщинка.
– Н-да, – протянул он и пожал плечами. – Становится понятным…
Пристав стоял в нескольких шагах и наблюдал за действиями сыскного начальника, хотел было что-то спросить. Уже открыл рот, но воздержался от любопытства, что же все-таки усмотрел здесь Иван Дмитриевич.
– Ну что, Федор Осипович, картина мне ясна, только вот следствие зайдет в тупик, ежели мы с вами фамилию сего человека, – он указал на убиенного, – не узнаем.
– Попробуем, хотя, – засомневался пристав, – вы что-то узнали?
– Немного. – Путилин помассировал пальцами подбородок. – Они приехали…
– Они? Простите, Иван Дмитриевич, – стушевался капитан.
– Судя по следам, их было трое. Ладно, Федор Осипович, не буду напускать туману. Убитый, видимо, чухонец, это видно по белью и крестику на шее, сегодня же двенадцатое февраля, а значит, Сырная неделя, и, скорее всего, он, наш убиенный, прибыл в столицу для извозного промысла. Это я говорю так, что у чухонцев сани приметный на снегу след оставляют, видите, – Путилин опустился на корточки и провел рукою по колее, – обратите внимание, как подкована лошадь, это тоже говорит, что убитый – чухонец.
– Может, чухонец – убийца, вот сюда труп и привез?
– Нет, Федор Осипович, именно чухонец убит, посмотрите на следы здесь и здесь, это два разных человека, один подволакивает ногу, от этого и след такой, словно кто волочит что-то, а второй, наверное, высокий и весу большого, видите, как промятость выделяется. Убитого снарядили, чтобы он в эти края ездоков довез, вот они доехали сюда. Я уж не знаю причину, по которой чухонца попросили остановиться, видите, лошадь гарцевала и натоптала здесь.
– Вижу.
– Так вот, они, видимо, переехали Чернореченский мост, и сюда. Здесь чухонец остановился, сошел с козел и уже на земле получил первый удар по голове, упал ничком, выпростав вперед руки, словно в последнюю минуту жизни пробовал отползти от злоумышленника. Вот видите, он доскреб до земли, и его еще два раза ударили. Потом сняли с него одежду и на санях уехали.
– Вот поэтому, Иван Дмитрич, я и не подходил к трупу, чтобы не затоптать следы. Я, ей-богу, не приметил того, что увидели вы.
– Не наговаривайте на себя, Федор Осипович, вы все бы заметили и без меня, ведь следы многое дают. Так что стоит искать пропавшего чухонца.
– Да, задачка, – провел рукой по шее капитан.
– Я вам предлагаю проверить постоялые дворы в округе. Думаю, в такой поздний час, как совершено было убийство, чухонец взял последних седоков, которые следовали в его сторону, не думаю, чтобы он промышлял ночью, в такое время люд в теплых постелях и не получишь много денег, а вот днем другое дело. Поэтому ищите в первую очередь чухонца, который заплатил за ночлег вперед за несколько дней, а сам не приехал.
– Но ведь сегодня первая ночь, когда он исчез.
– Федор Осипович, не мне вас учить, как искать пропавших. Не первого же вы разыскиваете. Тем более вы на своем участке даже иголку сможете найти.
– Это вы верно подметили, – улыбнулся пристав. – Хотя не перехваливайте.
– Отнюдь, – на лице Путилина тоже появилась улыбка, – не обессудьте, но я могу не только отпускать комплименты.
– Знаю.
– И надеюсь, мне не придется привлекать сыскных агентов к розыску ночлега чухонца.
– Не придется, – со всей серьезностью в голосе произнес штабс-капитан Евграфов.
Иван Дмитриевич долго не размышлял, ехать ли домой или в сыскное.
– На Большую Морскую, – Путилин стукнул по плечу тростью извозчика.
Дежурный чиновник не удивился раннему приходу начальника сыскной полиции, сдержанно поприветствовал, доложил о происшествиях, коих на утренний час не наблюдалось. Об убийстве пристав Евграфов не доложил, ему самому еще не доложились об этом происшествии…
ШТАБС-КАПИТАН ЕВГРАФОВ отправился в участок, домой идти после вечерней размолвки с женой не очень-то и хотелось. За завтраком видеть недовольное лицо любимой женщины было выше сил, особенно когда ее алые губки капризно надувались, а взгляд выражал такую обиду, что хотелось провалиться, лишь бы не ощущать на себе этот выразительный взор.
Окна участка выходили в сторону Бабуринского переулка – унылый пейзаж, в особенности весной и осенью, не радовал взгляд, а сейчас, в зимнее время, хотя бы белый цвет навевал не такие мрачные чувства.
«Первым делом, – размышлял пристав, – надо дать указания околоточным. Каждый из них знает свой участок как свои пять пальцев. Нужно искать лошадь и сани, но о них будет известно после выявления фамилии чухонца, ведь те, кто с ним ночевал, по всей видимости, видели и сани, а значит, могут описать какие-нибудь приметные детали, а далее… – Капитан сжал до боли губы. – Далее, далее… – вертелось в голове, но так ничего толкового и не приходило. – Далее ничего не остается, как идти на поклон к Ивану Дмитричу. А почему, собственно говоря, на поклон, служим одному государю и выполняем одно дело – следим за порядком в столице, пресекаем злодеяния, а если те и происходят, то учинившего преступление надобно, находить, и «тогда ему воздадут по делам его», – закончил он размышления словами из Святой книги…
К семи часам околоточные стояли в коридоре, опасаясь войти в кабинет пристава. Гадали, что могло стрястись, по какой такой надобности их собрали в участке в столь ранний час, ведь часом позже они все равно должны были явиться с докладами о состоянии дел в околотке. А сейчас, как в особом случае, капитан Евграфов отправил за ними посыльных с указаниями.
– Наверное, убийство случилось, – хмурился один.
– Точно, – говорил другой. – Не без этого.
С хмурыми лицами они входили в кабинет, украдкой бросая взгляды на озабоченное лицо Федора Осиповича.
– Я вас вызвал по важному делу, – начал пристав, не поприветствовав собравшихся. Такое случалось не часто. Видимо, слишком озабочен был участковый начальник. – Слышали, что на пустыре Языкова переулка найден убитый? Исходя из того, что он раздет, это разбойное нападение с целью грабежа. Убит, по всей видимости, чухонец, приехавший в столицу подработать извозом, и, скорее всего, он остановился на постоялом дворе. Так как началась Сырная неделя, то, скорее всего, заплатил он за неделю вперед, но, может быть, остановился у знакомых, поэтому расспросить надо всех. А так как вы знаете участок хорошо, и вам знаком каждый житель и приезжий на доверенной вашему вниманию территории, и, ко всему прочему, вы в состоянии проверить подопечные вам околотки, через два часа жду вас со сведениями о чухонце, то есть фамилией убитого, приметами лошади или саней, на которых он приехал сюда. Вас более не держу, можете быть свободными.
Федор Осипович поначалу сам хотел проверить все постоялые дворы, но потом отказался от такой затеи. Участок хоть и невелик, но вдруг и правда чухонец остановился у знакомых, тогда надо проверить чуть ли не каждый дом на участке, а это, мягко говоря, задача для него непосильная, а околоточные каждого жителя знают, вот задача по ним.
ПУТИЛИН, УСЕВШИСЬ В кресло, откинулся на спинку и предался размышлениям. Стоит ли послать сыскных агентов на поиски ночлежного места чухонца, или довериться приставу? Штабс-капитан Евграфов толков, сметлив и служит по чести, по крайней мере о мздоимстве никто не упоминал, хотя здесь ничему верить нельзя. Вот действительный статский советник Мстиславский из Вологды ставился в пример как образец добродетели, одной рукой нуждающимся помогал, человеколюбивое общество организовал на собственные деньги, а второй – мошну набивал, не только деньгами купцов и деловых людей, но и в государственную казну другую руку запустил, да так глубоко, что до сих пор комиссия разбирается. Но если о каждом такие мысли держать, то и доверять никому нельзя будет. Иван Дмитриевич покачал головой и взялся за чтение «Иллюстрированной недели» за десятое февраля, чтобы отвлечься от мрачных мыслей.
На первой странице был рассказ Шкляревского «Через преграды», начало напечатали в прошлом номере, но когда Иван Дмитриевич начал чтение, ему показалось в повествовании все фальшивым: и описания, и диалоги. Путилин поморщился и перелистнул дальше. Очерк о самозванце не привлек темой. «Сколько их ныне развелось?» – ненавязчиво мелькнуло в голове и пропало.
В прошлом номере без указания имени автора под повестью с непритязательным названием «Золотое сердце» Путилина привлекла подпись «Из уголовной хроники», но после одной страницы непросветного бреда о графьях, подмененных детях, потайных комнатах и лживых размышлений Иван Дмитриевич вскинул брови кверху и с досады покачал головой: «Неужто кто-то это читает?»
Вот о чем говорилось на страницах «Внутреннего обозрения»:
Защита государства безусловно требует вполне надежной боеспособной армии. Вопрос о сроке службы новобранцев в войсках – вопрос для нее жизненный; и вся военная повинность была бы бесплодна, если бы при недостаточном сроке ограничивались лишь производством недоученных масс, которых, в строгом смысле, нельзя было бы назвать войском.
Статья была продолжением споров о сроке воинской повинности на действительной службе, который ранее сократился с двадцатипятилетнего срока до двенадцати, и этот срок был велик.
Крестьянин отрывался от земли, рабочий – от заводского или фабричного места, таким образом выпадал из жизни, вот и возник вопрос о преобразовании армии, но года шли, и даже Крымская кампания ничему никого не научила. Надо было двигаться вперед, иначе выйдет как в Европе. Пока считающаяся самой сильной французская армия почивала на лаврах, германские войска маршировали по улицам Парижа. Здесь давать слабину нельзя ни в оружии, ни в людях, которые обучаются владению порученным им оружием.
По мнению воинских начальников, наиболее ответственных в образовании солдат, при наших неблагоприятных условиях необходимо, по крайней мере, прохождение каждым солдатом не менее пяти периодов летних занятий, и должно ныне считаться лишь наименьшим сроком службы.
Еще в статье говорилось, что оптимальным сроком для службы остаются семь лет, тем более что империя тянется не на одну тысячу верст с востока на запад и учения необходимо проводить в разных условиях.
Путилин отложил в сторону газету.
Далее целая страница отведена визиту австрийского императора Франца-Иосифа II, не обошедшего наградой в честь приезда и действительного статского советника Ивана Дмитриевича Путилина Командорским крестом 3-й степени, памятуя быстрое расследование убийства военного аташе графа Аренсберга, происшедшего в столице пять лет тому и едва не поссорившего двух императоров.
ШТАБС-КАПИТАН ЕВГРАФОВ два часа не выходил из кабинета, переживая за порученное околоточным задание. Казалось, что они не справятся, а в следующую минуту возрастала уверенность – еще миг, и придет с радостным известием один из подчиненных.
Волнение не давало покоя, хотелось что-то делать, бумаги, присланные из канцелярии градоначальника, прочитаны были не один раз, рапорты околоточных более не вызывали улыбки, хотелось побыстрее получить известия, дающие повод либо к радости, либо к огорчению.
ПУТИЛИН ДОВЕРИЛСЯ ПРИСТАВУ, Не все перекладывать на плечи сыскного отделения, пусть и приставы с околоточными поработают, тем более знают они свои участки лучше кого бы то ни было. Надо доверять, хотя в то же время и проверять. Не все служат царю и Отечеству верой и правдой. Сколько раз сведения утекали к преступникам. Верно сказано: доверяй, но проверяй. Не все в руках Божиих, в большинстве случаев в руках человеческих, иной раз продажных и не внушающих доверия. В последнее время Иван Дмитриевич все более и более склонялся к тому, чтобы уйти на покой. Здоровье подорвано, ноги порой переставали слушаться, глаза словно песком засыпаны. Дышать и то порой было больно, пора в отставку. Двадцать пять лет службы, часть времени он провел в засадах, переодеваниях… Ножевых ран не пересчитать, несколько пуль извлечено хирургами, а он, действительный статский советник, еще ходит, дышит и, главное, ловит злоумышленников. На самом деле Путилин устал – порой начнет читать газету, книгу или реляцию из министерства, и ловит себя на мысли, что вроде бы половину документа или рассказа прочитал, а в голове ничего не осталось, вот и приходится возвращаться к началу. Нет, пора на покой, пора, хотя грех признаться, что скоро всего лишь сорок пятый год.
ЧЕРЕЗ ЧАС ЯВИЛСЯ один из околоточных.
– Да, Федор Осипович, вы правы, сегодня на постоялый двор по Муринской старой дороге не явился ночевать постоялец.
– Так-так… – заинтересованно произнес пристав, а у самого и глаза заблестели.
– Крестьянин Выборгской губернии Андерс Паксу, – заглянул в бумажку околоточный.
– А приметы? – Штабс-капитан Евграфов вскочил со стула, снял висевшую на крючке шинель и на ходу начал ее надевать. – Что-нибудь приметное есть? Не может же не быть? – с потаенной радостью в голосе нетерпеливо проговорил он.
– А как же, – околоточный приободрился, предвосхищая грядущее поощрение. – Лошадь подковки имеет приметные, на каждой инициалы хозяина «А» и «П» латинскими буквами, и на санях полозья железные, с правой стороны задняя часть скручена, а со второй отломан кусок завитка, потом те же полозья прибиты к деревянным направляющим, и эти направляющие покрашены в красный цвет.
– Понятно, более ничего примечательного?
– Разговаривает чухонец растягивая слова и слегка заикаясь.
– Ну, это навряд ли пригодится, я – в сыскное… – И вышел на улицу.
– ВОТ И ВСЕ, – с удовольствием в голосе и довольным видом произнес Федор Осипович, расстегнув шинель, удобно присаживаясь на стул, давая понять начальнику сыскной полиции, что, мол, и мы умеем полезными следствию быть.
– Очень хорошо, – Путилин никогда не стремился ущемить полицейских столицы, расточая приятные слова, – не ожидал так быстро получить нужные сведения, я не рассчитывал, что именно на вашем участке остановился убиенный, ведь столица велика.
– Честно говоря, и у меня сомнения были, – признался пристав. – То, что убийство совершено на территории участка, не говорит о том, что и чухонец проживал там. Иван Дмитриевич, а что далее?
– Далее оповещу все части и участки, каждого городового столицы, и если преступники не покинули столицу, то сегодня к вечеру я буду знать, где находятся убийцы.
– Но они могли сразу же продать сани и лошадь?
– Могли, но я так не думаю. Они совершили злодеяние ночью, забрали платье, верхнюю одежду, выгребли из карманов деньги, а значит, направились в трактир, либо к себе на квартиру, может, в дом. Но я склоняюсь к тому, что здесь у них дом, где они могут поставить лошадь, всю ночь на морозе ж ее не продержишь.
– И то верно.
– Для нас это обстоятельство усложняет ситуацию, но ничего не меняет. Вдруг объявившуюся лошадь в карман не спрячешь.
– Именно.
– Так что, – Иван Дмитриевич на секунду остановился, – не буду вас обременять подробностями, но, думаю, к вечеру, возможно, мы задержим злодеев.
– Хотелось бы узнать первым об их аресте, – пристав поднялся, застегивая шинель.
– Непременно, преступление совершено на приданном вам участке, поэтому вы первый узнаете о завершении расследования.
– Мне бы вашу уверенность, – уже в дверях вздохнул штабс-капитан Евграфов.
ПУТИЛИН НАБРОСАЛ НЕСКОЛЬКО строк и вызвал дежурного чиновника.
– Вот это, – он протянул лист сероватой бумаги, – в срочном порядке необходимо разослать по отделениям, частям, но самое главное – по участкам, именно по участкам. Они более знакомы с населением, и вызови ко мне господина Соловьева.
– Господин Соловьев в отсутствии по делу майора Ордынцева.
– Да-да, я помню, тогда Василия Андреяновича.
Дежурный чиновник кивнул и скрылся за дверью, несколькими минутами позже постучал и без приглашения, на манер Миши Жукова, бессменного помощника, вошел среднего роста, широкий в плечах и с неизменной застенчивой улыбкой надворный советник Иванов. Он хоть и недавно приступил к службе, но не только вписался в сыскную полицию, но и перезнакомился со множеством преступников. Память у него была, словно архив у письмоводителя. Все по полочкам и, когда надо, отыскивалось быстро.
– Добрый день, Иван Дмитрич!
Путилин в ответ только кивнул и указал на стул рукой. Иванов присел.
– Вы, наверное, уже знаете о происшествии во втором участке Выборгской части?
– Нет, – ответил надворный советник.
– Ах да, – сморщился Путилин, день только начинался, и не все отчеты были присланы из участков и сведены в журнал приключений, – так вот, – и он вкратце рассказал об убиенном, сведениях, полученных приставом Евграфовым.
– Значит, Андерс Паксу, и сведения о приметах уже рассылаются по участкам?
– Вы верно уловили.
– А мне следует найти лошадь и сани?
– Да. Вы же понимаете, что тогда и преступника найдем?
– Понимаю.
– Есть соображения?
– Смутные, – признался надворный советник, – мне надо немного подумать. – Василий Андреянович поднялся со стула. – Я, с вашего позволения, отъеду кое-что уточнить.
– Не возражаю, но только после того, как поделитесь со мной умозаключениями, а я своими с вами. Посмотрим, насколько они совпадают.
– Хорошо.
С ОДНОЙ СТОРОНЫ, лошадь с санями не иголка, но в таком городе, как Санкт-Петербург, такая безделица становилась сродни капле в море: вроде бы есть, но найти невозможно. Василий Андреянович перебирал в голове имена не тех, кто мог совершить кровавое преступление, а тех, кто мог купить у убийц сани с лошадью, таких людей было немного.
Фамилии и прозвища строками ползли перед глазами, некоторые надворный советник отметал сразу, некоторые задерживались, чтобы потом вновь к ним воротиться.
Почти полчаса Василий Андреянович ходил по кабинету из угла в угол, порой останавливаясь, а иной раз размахивал руками, так что складывалось впечатление, что он беседует с невидимым собеседником.
– МНЕ КАЖЕТСЯ, НАШИ убийцы… – начал с порога надворный советник. – Здесь вы, Иван Дмитрич, правы… На самом деле злодеев двое. После преступления они, видимо, направились в трактир куда-нибудь на Охту, Ланскую или Озерки. Я более склонен думать, что второе более вероятно. На окраине столицы содержатели заведений, где можно выпить чарку водки, не так строго придерживают законов, да и полицейские чины по ночам там редкие гости.
– А ведь Ланская неподалеку от постоялого двора, где останавливался убиенный?
– На то и расчет. Кто ж будет искать лошадь и сани пришлого чухонца в первый день исчезновения? Притом кто мог предположить, что полиция опознает убитого сразу же?
– И то верно.
– Эти злодеи пока спокойны и не спешат избавиться от обузы в виде лошади. А на окраине есть где поставить в тепло лошадь.
– Значит, вы прикинули, в какое заведение они поехали?
– Конечно, ведь там есть куда сбыть с рук опасный товар.
– Федьке Веселому, что ли?
– Точно так, Федор Семенович Перышкин, по прозвищу Веселый, скупщик товара, приобретенного нечестными людьми не совсем законным образом, да еще содержатель дома терпимости – предприимчивый господин, деньги из рук не выпустит.
– Полностью согласен… Уверены, что у Веселого?
– Уверен, – выпалил Василий Андреянович, – даже более чем.
– Что ж, берите трех агентов, и на Ланскую, надеюсь, не надо вас учить, как поступать с преступниками, – было не понять, говорит Путилин серьезно или шутит.
– Разберусь, – уклончиво ответствовал надворный советник.
– А если, – услышал надворный советник, выходя из кабинета, и обернулся, – преступление совершили залетные?
Иванов ничего не ответил.
Мрачный двухэтажный деревянный дом встретил сыскных агентов тишиной, словно в такой час никто не проснулся и продолжал отдыхать. А ведь Веселый принимал «гостей» чуть ли не до первых петухов. Правильно сказал один из римских императоров, что деньги не пахнут, а только делают богаче их обладателя.
Странно, но дверь черного входа была открыта, и сыскные агенты не преминули воспользоваться сим обстоятельством.
БЛИЖЕ К ПОЛУДНЮ в отделение явился Жуков, самый молодой из сотрудников сыскной полиции и по совместительству помощник Путилина. У Ивана Дмитриевича не поднималась рука перевести Мишу в чиновники для поручений, хотя несколько раз освобождалась должность. Все, казалось, молод, пусть сначала опыта наберется, а уж потом…
В коридоре начальник сыскного отделения столкнулся с помощником.
– Иван Дмитрич, – обрадовался Миша, – а я к вам.
Путилин только тяжело вздохнул и посмотрел в глаза помощника.
– Иван Дмитрич, я тут с утра узнал от дежурного чиновника об убийстве в Языковом переулке и прочитал ваш циркуляр участкам, – начал Жуков. – Вот я и подумал, что недавно на Волковке такой же случай произошел, но тогда возница остался жив и взял ездоков на пересечении Екатерининского канала и Малой Мещанской улицы. Я взял с собою Леву, и туда, там ведь находится дом мадам Медведковой, недорогое заведение, именно для таких, как нападавшие.
– И? – не выдержал Путилин.
– Стоят сани с красными полозьями, со сломанной одной лыжей, вот лошадь не проверил, времени не было, да и внимание привлекать не хотелось.
– Значит…
– Совершенно верно, Лева там следит, а я за вами.
– Если преступники пешком уйдут?
– Иван Дмитрич, вы что, Леву не знаете?
Да, Лева Шахов, когда-то Арон Шляйхер, единственный иудей, принятый на службу в сыскную полицию по ходатайству Ивана Дмитриевича, сменил имя, но не данную природой внимательность и мыслящую голову. Если он следил за кем-то, то с полной уверенностью можно сказать, что не отступится ни на шаг, но ведомый так и не заметит маленького шустрого человечка с черными волосами и едва заметной хитрой улыбкой.
– Сколько их?
– Один, – Миша понял, что речь идет об убийцах.
– Один? – удивился Путилин.
– В заведении один, – успокоил своего начальника Жуков, – второго там нет.
– Почему не задержал?
– Иван Дмитрич, я ж не ведаю ваших планов, может быть, надо просто проследить, вот мы…
– Хорошо, возьми с собою агентов, кто в отделении, и привези мне голубчика.
– Александра, – сказал Миша Бровь Путилина поднялась кверху. – Он назвался Александром.
– Поезжай.
– МАДАМ, Я…
– Знаю, Мишенька Силантич, кто вы такой, знакомы заочно, – содержательнице дома терпимости мадам Медведковой недавно пошел сорок седьмой год, но лицо ее осталось без единой морщинки, и не было у нее на лице той отвратительной пудры, что в ее годы пользуют дамы, скрывая пелену лет. Выглядела она привлекательно – обворожительная открытая улыбка… Но вот настороженный взгляд карих глаз не скрывал раздражительности. – Я понимаю, вы пришли, – она указала на двух агентов, стоящих у него за спиной, – не ради получения наслаждения.
– Вы правы, мадам, – Жуков жалостливо вздохнул, – нам нужен один из клиентов.
– Понимаю, служба.
– Совершенно верно.
– Мне кажется, что нужен вам владелец тех саней, что стоят во дворе? Очень подозрительная личность их владелец, мало того что заявился ночью, так все лучшее ему подавай.
– Вы очень проницательны, мадам.
– Благодарю за комплимент, и зовите меня Марией Ивановной. Меня коробят такого рода слова, как «мадам».
– Так где мы можем найти господина Александра?
– На втором этаже, первая комната справа, но прошу вас, Михаил Силантьич, без стрельбы, сломанной мебели и разбитых стекол.
– Постараемся.
МИША ПОСТУЧАЛ ЛЕВОЙ рукой, в правой за спиной держал пистолет, так, на всякий случай. Щелкнул замок, и из-за двери выглянула девушка с глазами мутными от водки, выпитой ночью. Помощник Путилина поманил ее пальцем и показал жестом молчать.
– Где он? – тихо шепнул Миша.
Девушка неопределенно кивнула за спину.
– Кто там? – раздался хриплый голос.
– Вино принесли, – не растерялась девушка.
Миша мягко отодвинул проститутку в сторону и прыгнул в комнату.
Перед ним, держась за край стола, предстал очень бледный человек с прямыми, тусклыми, давно немытыми волосами, с высоким выпуклым лбом и непроницаемыми глазами. Он метнул на Жукова подозрительный взгляд, потом на окно, и с невероятной быстротой рванулся к двери, сбив с ног Леву и оттолкнув второго агента. Миша бросился за ним и только перед порогом умудрился выставить ногу вперед, о которую и зацепился убегавший.
Уже потом Жуков поинтересовался:
– Александр?
– Что надо?
– Александр?
– Ну.
Глава первая
Иван Дмитриевич Путилин
ИВАН ДМИТРИЕВИЧ ПУТИЛИН, сын небогатого коллежского регистратора, волею судеб, а больше благодаря природной сметливости и железной хватке, недавно назначен был статским советником. Ныне он восседал за большим столом мореного дуба в кожаном кресле, отороченном полосками бархата, и писал срочную депешу всем полицейским частям и участкам Санкт-Петербурга о задержании некоего господина. На миг он задумался, скользнул взглядом по стене соседнего дома, которая смутно проступала за окном сквозь неплотно прикрытые шторы, и вписал в казенную бумагу фамилию злоумышленника. «Ежели будет тот обнаружен, то непременно схватить», – закончил он письмо.
По другую сторону стола на стуле с обивкой коричневого шелка и высокой резной спинкой застыл помощник начальника сыскной полиции Михаил Силантиевич Жуков, или просто Миша, молодой человек двадцати трех лет. Невзирая на молодость, были у него врожденное чутье, медвежья хватка и сообразительность, что должны быть присущи чиновникам, поставленным на страже закона, чтобы за каждое свершенное злодеяние преступник, кем бы он ни был, понес заслуженную кару.
Иван Дмитриевич протянул депешу. Миша уже был на ногах.
– Какие будут поручения?
– Сначала отправь, – указал рукой на дверь Путилин, иди, мол, и придвинул к себе новый лист с гербом в верхней части.
Когда Миша закрыл за собою дверь, Путилин сделал попытку скрыть раздражение и поднялся с кресла, с шумом оттолкнув его, так что оно чуть не упало на пол. Начальник сыска подошел к окну, сквозь щель между шторами залюбовался жизнью столицы. Вот там идет лоточник, выкрикивая хвалу своему незаменимому товару. Иван Дмитриевич был в этом уверен, хотя не слышал голос лоточника, да голова полицмейстера была занята иным… Вот, цокая железными подковами, проскакала лошадь, понукаемая извозчиком, спешащим доставить нетерпеливого седока… Вот идут по спешным или неспешным делам люди… Однако Ивану Дмитриевичу не было никакого дела до суетливого бытия городской жизни, он думал совсем о другом. Дело, что давно тревожило его, занимало все его время, вопреки сложившемуся правилу не оставлять без присмотра ни единого злодейского происшествия в столице…
В дверь раздался дробный стук. Путилин не отвечал, но спустя полминуты раздался повторный, но уже более настойчивый стук.
– Войдите, – повышая голос, чтобы услышали за дверью, наконец произнес он.
В кабинет, щелкая каблуками по дубовому паркету, вошел дежурный чиновник с военной выправкой – штабс-капитан Орлов, бывший командир роты в пехотном полку.
– Господин Путилин, – начал штабс-капитан с официального приветствия, – в дежурной комнате молодой человек хочет заявить о свершенном преступлении, но готов говорить только с вами.
– Что за человек?
– Мне кажется, он не в себе. На улице двадцатиградусный мороз, а он в легком пальто.
– Половина столицы одета не по погоде.
Дежурный чиновник на миг смутился.
– Что с ним еще не так?
– Болезненная бледность и безумный взгляд…
– Ладно, зови, – махнул рукой Путилин и вернулся к своему горемычному креслу, едва не пострадавшему от начальственного невоздержанного поведения.
Через несколько минут – за это время хозяин кабинета собрал бумаги на столе в одну стопку – раздалось несколько ударов, и распахнулась дверь. Дежурный чиновник вошел первым, обернулся к молодому человеку и произнес:
– Проходите, господин Путилин вас ждет.
Порог переступил высокий, болезненного вида человек, двадцати двух-трех лет. Сразу бросилось в глаза его узкое удлиненное лицо со впалыми щеками, бледными до прозрачности, с черными пробивающимися волосками на подбородке. Карие глаза с какой-то поволокой смотрели из-под длинных ресниц.
– Добрый день! – поздоровался начальник сыска после повисшего в кабинете неловкого минутного молчания.
Дежурный чиновник вышел и тихо прикрыл за собой дверь.
– Что вас привело ко мне? – вновь нарушил молчание Путилин.
Молодой человек в самом деле был не в себе. Наконец, он опустил правую руку в отвисший карман серого суконного пальто и сделал несколько шагов, остановившись только тогда, когда его путь преградил стол.
– Арестуйте меня, – совсем тихо выдавил он.
– Простите? – Иван Дмитриевич не совсем уловил его слова и хотел убедиться в истинности произнесенной речи.
– Я – убийца.
– Садитесь, – указал рукою на стул хозяин кабинета и продолжил: – Как мне к вам обращаться?
– Важно не имя, а то, что я совершил злодеяние, и вина жжет меня изнутри, – он указал рукой на грудь. – Больно вот тут.
– И когда вы его совершили?
– Два дня тому, – незнакомец хотел достать что-то из кармана, но его попытки были тщетны. Наконец, сжав обескровленные губы, он нахмурил и без того пересеченный глубокой морщиной лоб, взял себя в руки и, выудив из кармана, положил на стол трехвершковое толстое металлическое кольцо. – Вот этим я ударил Катю.
– Где произошло печальное событие?
– У Николаевского моста.
– Что же там с вами стряслось?
– Разрешите присесть?
– Будьте любезны.
Молодой человек опустился на стул, словно внезапно обессилев.
– Так о чем это я? – он поднес руку ко лбу. – Ах да, меня зовут Василий Осипов, с детства Васенькой кличут… Извините, но скажите, о чем это я?.. Да, да… Николаевский мост, два дня тому. Вы простите, но я плохо себя чувствую, знобит что-то.
– Может быть, Василий, вам надо отдохнуть?
– Нет-нет, я должен вам все рассказать. Два дня тому моя любезная Катя сказала, что не будет больше жить со мною. Это как удар молнии среди ясного неба. Я был расстроен, схватил первое попавшееся под руку и ударил ее в висок. Она так, бедняжка, и обмякла. И чтобы она никому не досталась, я ее в прорубь…
– Василий, вы говорите, два дня прошло.
– Два, точно два… Я эти дни по городу ходил, с собаками спал, чтобы теплее было. И кольцо в кармане таскал, боялся к нему прикоснуться, даже когда руки мерзли, в карман не опускал…
– Как фамилия Кати?
– Не помню, – он поднял руку с отогнутыми двумя пальцами, – два дня силился вспомнить, но никак. Словно кто стер.
– Понятно, – Иван Дмитриевич дернул шнурок, закрепленный у правой ножки стола, чтобы вызвать дежурного чиновника. Тот не заставил себя ждать.
– Отведи Василия Осипова в камеру, – распорядился Путилин, – и позови мне кого-нибудь из агентов.
– Так точно.
– И повнимательнее, – указал Путилин глазами на молодого человека. – Пусть отдохнет и отогреется от зимней стужи.
Чиновник взял под руку Осипова.
– Пройдемте-с.
– Да, я готов.
Оставшись в одиночестве Путилин задумался: правду ли говорил назвавшийся Василием Осиповым молодой человек или наговаривает на себя в болезненном приступе? Только этого не хватало! Заявлений о пропаже девиц не поступало, хотя, если молодые жили вместе, то кто ж заявление подаст, кроме самого убийцы? «А почему, собственно, я называю его душегубом? Оснований нет, поэтому надо сперва проверить, а уж потом и решение принимать».
Раздались громкие удары – в очередной раз дверь кабинета испытывали на стойкость.
– Войдите, – произнес Путилин с глубоким вздохом.
– Иван Дмитрич, разрешите? – в кабинет проскользнул агент Иван Соколов, тридцати одного года, высокого роста, а если быть точным, то двух аршин и шести вершков, чуть выше самого Путилина. Глаза до того синие, что, глядя в них, казалось, смотришь в безоблачное небо, но хватка, как у волка, если накопает что-либо по делу, никогда не отступится, пока не выяснит для себя все обстоятельства случившегося. Сколько помнил Путилин, Соколов всегда носил короткие волосы, скрывая тем самым раннее облысение.
Начальник указал рукой на стул.
– Видел молодого человека, что провел час в дежурной комнате?
– Так точно.
– Он утверждает, что совершил убийство. – Иван Дмитриевич поднялся с кресла, Соколов вскочил, но начальник жестом указал, чтобы тот продолжал сидеть. – Подозреваю, даже уверен, что он болен, и поэтому верить его словам нет резона. Его зовут Василий Осипов. Он не помнит, где проживал, поэтому поезжай в адресную комиссию и уточни адрес. Потом узнай, с кем он жил, с кем встречался, в общем, обо всем, и в том числе, была ли у него знакомая по имени Катя. Жива ли она? Если будет возможность, то постарайся с ней встретиться. Понятно?
– Так точно, – Соколов вскочил, – разрешите?
– Да, ступай, надеюсь результат получить к вечеру…
Дверь мягко закрылась, и Путилин остался сидеть в своем излюбленном кресле, размышляя о поворотах жизни, которые порой преподносят неприятные минуты. Молодой человек, наверное, студент одного из университетов, то ли тронулся головой от усердного учения, то ли в самом деле стал душегубом. А ему, статскому советнику, теперь разбираться с этим делом…
Путилин взял железное кольцо, взвесил в руке. Да, таким можно отправить к праотцам, если попасть в висок, как он говорит. Осмотрев кольцо со всех сторон, статский советник заметил какие-то рыжие следы, но у него не было полной уверенности, что это кровь…
Вновь он возвратился ко вчерашним донесениям о происшествиях в городе.
Столица с каждым днем разрасталась, в город прибывали все новые люди. Когда-то окраина была за Фонтанкой, а теперь возвышаются дома и за Обводным каналом…
Ранее Путилин думал, что Манифест об освобождении крестьян от крепостной зависимости был благом для нашего государства, а теперь, возглавив сыскную полицию, он поменял свое мнение. Столько таких хлебопашцев обрели свободу, но потеряли землю, и поэтому разбрелись в поисках лучшей доли по городам! В столице с прибывающими росло число преступлений. Нет, Иван Дмитриевич привык выполнять свою работу и не жаловался на трудности, ведь под его началом были люди, способные сократить число разбойников и убийц.
Потом он начал читать о вчерашних происшествиях, вечером около одиннадцати часов в гостинице «Европа», что у Чернышева моста, студент Института путей сообщения потребовал комнату, которая ему была предоставлена. В половину четвертого ночи раздалось два выстрела, и из нумера выбежала окровавленная женщина. Прибежавшая прислуга нашла студента в луже крови и без признаков жизни. Тут же валялся револьвер с четырьмя заряженными патронами и двумя пустыми гильзами. На вопросы вызванного врача женщина ответила, что ее зовут Елена Мелех и это стреляла она, ибо Павел Канов, так звали студента, оказался низким, скверным человеком. Госпожа Мелех сочла себя оскорбленной и в порыве гнева совершила преступление, решилась покончить с собой, но крайне неудачно…
Ох уж эти неразделенные страсти! Этот случай напомнил другой, произошедший восемнадцатого сентября сего года в гостинице «Belle Vue», что на Невском проспекте. Молодой человек Тимофей Комаров, кандидат права Санкт-Петербургского университета, выстрелом из револьвера убил Анну Суворину, в которую был безответно влюблен, и вслед за тем застрелился сам. Трагическое происшествие произошло при следующих обстоятельствах: Суворина, замужняя женщина тридцати трех лет и мать пятерых детей, ужинала с влюбленным в нее молодым человеком в комнате гостиницы, с ведома мужа, который собирался приехать за ней, но, к сожалению, прибыл через несколько минут после того, как в нумере раздались выстрелы… Начитаются молодые люди и впечатлительные барышни новомодных романов о небесной любви и пытаются найти ее на грешной земле…
Череда таких кровавых драм прокатилась большим зазубренным колесом по столице, и наряду с ними самоубийства стали неистребимым злом в Богом хранимой России. Неожиданно статский советник подумал, как жаль, что в России не собирают статистические сведения о причинах этого явления, а просто извещаются в донесениях, а потом и газетах: отравилась, застрелился, повесился такая-то или такой-то. Что же это творится? Зачастую в последних записках не удосужатся указать, что явилось побуждением к греховному деянию.
Вот. Семнадцатого декабря в десять часов тридцать минут в доме по Стремянной улице застрелилась из револьвера слушательница недавно закрытых Владимирских курсов, дочь коллежского советника, Мария Петровна Левитова. Смерть наступила мгновенно: пуля попала в сердце. На столе найдены следы сгоревшей записки. Можно только гадать о причинах, побудивших ее расстаться с жизнью. Надо бы направить туда агента для проверки.
Вчера же в трактире Павлова, в доме Тюменева, Рождественской части, один из посетителей, крестьянин Андрей Герасимов Королев, двадцати одного года, выпив полбутылки водки, сильно захмелел и потребовал себе коньяку, в котором ему отказали. Королев вошел в азарт, стал выдавать себя за акцизного чиновника и произвел беспорядок. Мнимый чиновник задержан и отправлен в участок. Здесь все ясно.
Путилин перешел к следующим происшествиям в столице. В меблированных комнатах «Дания» в доме Постниковой по Дровяному переулку одна из жилиц, имея крестьянское звание, предъявила паспорт, в котором слово «крестьянка» было вычищено, а вместо него было написано «мещанка». Владелица комнат вызвала городового, крестьянка задержана, из ее объяснений неясно, кем совершен подлог. По делу начато следствие.
Слава богу, что вчерашний день был не богат на происшествия, которые требуют пристального внимания. Сотрудники сыскного отделения, честно говоря, за последнее время устали. Пусть хотя бы сегодня отогреются в участках.
Путилин вызвал дежурного чиновника.
– Иван Дмитриевич?
– Да, – начальник протянул написанную бумагу, – разошлите по частям.
Дежурный чиновник повернулся, собираясь уйти.
– И еще, – произнес Иван Дмитриевич, дежурный по-военному обернулся, – как только появится Соколов, немедля пришлите его ко мне.
– Так точно.
«Пожалуй, можно теперь просмотреть “Санкт-Петербургские ведомости” незабвенного Валентина Федоровича Корша», – решил статский советник. Фельетон, подписанный «Незнакомец», едко высмеял крупного железнодорожного чиновника Голубева. Он рассказал о том, как севший в поезд Голубев в силу своей значимости потребовал освободить для себя целое купе. Ему, видите ли, захотелось поработать в дороге. Посторонние мешали бы мыслям о важных государственных делах. Один же из пассажиров (вот какой непонятливый!) воспротивился требованию, за что железнодорожные сотрудники осыпали его самыми нелицеприятными выражениями. Потом, однако, выяснилось, что пассажир этот – министр Кабинета Его Величества. Особенную иронию вложил Незнакомец в описание того, как пресмыкался Голубев перед министром, пытаясь загладить свою вину. Голубев же через другие газеты объявил напечатанный в «Ведомостях» фельетон абсолютной чушью и злобной клеветой. Раздобыл где-то справку о том, что ничего похожего с ним на железной дороге не происходило. И подал в суд. Громкий скандал недавно завершился процессом, который пришелся на нынешний год. Обвинители настаивали на порицании клеветы, газетчики же в ответ говорили о праве журналистов выносить всю имеющуюся информацию на суд общественности. Дискуссия в газетах получила большое развитие. Итог был для господина Голубева неутешителен: суд «Ведомости» оправдал. Власти остались этим фактом весьма недовольны, и тучи начали собираться над Валентином Федоровичем, ходили слухи, что Академия Наук не станет продлевать с ним договор, сменит редактора.
При чтении новостей у Путилина возникло ощущение, что мир меняется со дня творения в худшую сторону, становится каким-то злым и все более жестоким. Взять хотя бы новости из Парижа: на известного профессора College de France Дювалля, отца президента палаты депутатов, было произведено покушение. Проходя по коридору College de France, профессор встретился с двумя девушками émancipé из России, слушательницами Сорбонны. Одна из них, Вера Ж., быстро вынула из кармана револьвер и навела его на Дювалля. Другая девушка, З., бросилась на подругу, чтобы отстранить револьвер и спасти профессора. Грянул выстрел. З. была ранена в плечо. Обе девушки были подругами и жили вместе в небольшой комнате. Покушавшаяся на убийство взята под стражу. Полагают, что она страдает умопомешательством.
«Куда катится мир!»
Стук в дверь раздался настойчиво и громко, Путилин вздрогнул от неожиданности.
– Войдите!
– Разрешите? – по непроницаемому лицу Соколова невозможно было что-либо прочитать: со щитом он или на щите?
Начальник сыска указал рукой на стул.
– Иван Дмитриевич, – произнес он спокойным голосом, – я не один.
Брови Ивана Дмитриевича вопросительно поднялись.
– Я побывал на квартире господина Осипова, поговорил с околоточным, дворником, соседями.
– Каков результат?
– Разрешите пригласить человека, который все прояснит?
– Хорошо.
Агент вышел из кабинета, и через несколько мгновений вошла девушка невысокого роста в теплом пальто с воротником из заячьего меха. Из-под платья выглядывали круглые носки совсем уж не зимних туфель. Ее карие глаза уставились на статского советника так, что у Путилина мелькнула мысль: кто из них следователь, а кто пришедший прояснить ситуацию? Миловидное личико девушки с остреньким носиком вызывало неосознанное доверие.
– Иван Дмитриевич, разрешите представить: Екатерина Извицкая, добрая знакомая господина Осипова, находящегося у нас.
Внутреннее убеждение Путилина не подкачало, значит, Василий был болен и не отличал окружающей его реальности от картин, возникающих в его воспаленной голове.
Иван Дмитриевич поднялся с нагретого собственным телом кресла.
– Екатерина…
– Семеновна, – произнесла она тихим, но довольно решительным голосом.
– Екатерина Семеновна, прошу вас, присаживайтесь.
– Благодарю, – она без ложной скромности осторожно опустилась на предложенный стул.
– Извините, – вновь прозвучал ее голос, – но я решительно не понимаю цели моего визита к вам.
– Сударыня, – Иван Дмитриевич воротился на свое место, – у вас в знакомых есть некий Осипов?
– Василий?
– Совершенно верно, Василий… – Путилин вопросительно посмотрел на Соколова.
– Ионович, – подсказал тот.
– Василий Ионович Осипов.
– Да, это мой жених.
– В последнее время ничего странного в его поведении вы не замечали?
– Я не понимаю вашего интереса к персоне моего жениха.
– Скажите, когда вы видели Василия в последний раз? – пропустил Путилин мимо ее тираду.
– Два или три дня тому.
– Где?
– Он приходил ко мне.
– В день последней встречи вы поссорились?
– Да, – удивленно посмотрела девушка на статского советника.
– После ссоры вы больше его не видели?
– Да.
– Он способен на причуды?
– О нет! Он вполне серьезный человек, в последнее время его всецело занимала учеба в Технологическом институте.
– У Василия были еще знакомые по имени Екатерина?
– О знакомых не могу сказать, но его матушку тоже назвали Екатериной.
– Где она сейчас?
– Год тому умерла.
– Сегодня утром Василий Осипов явился в отделение и дежурному чиновнику заявил, что два дня тому у Николаевского моста он ударил железным кольцом в висок знакомую барышню и, чтобы скрыть преступление, утопил тело в проруби.
– Не может такого быть! – вскочила она, прикрыв ладонью рот. – Кого же он убил?
– Он сказал, что вас.
– Меня? Меня? Но я же, я…
– Да, поэтому я поинтересовался о его фантазиях.
– Где Василий?
– Он у нас, и боюсь, что его состояние вызывает глубокое беспокойство. Он нуждается в первую очередь в помощи врачей, его помутившийся рассудок не отличает реальности от фантазий.
– Бедный Вася! – в ее руке, как у фокусника, из ничего возник белоснежный платочек, которым она вытирала появившиеся из глаз слезы.
Иван Дмитриевич приказал Соколову, чтобы тот привел Осипова.
Через пять минут, в течение которых в кабинете висела тишина, каждый был занят своими мыслями, дверь после двух-трех ударов открылась, и первым вошел Осипов со впалыми щеками, покрытыми многодневной щетиной, казавшейся грязным налетом, и остекленевшим пустым взглядом из-под густых бровей.
– Катя, ты уже вернулась? – бесцветным голосом произнес он.
Она же в изумлении смотрела на вошедшего, наверное, впервые увидела его в таком состоянии и небрежной грязной одежде.
– Тебе не больно? – сказал он, обращаясь, скорее всего, в пустоту, потому что смотрел куда-то в стену.
– Василий, – Иван Дмитриевич обратился к нему, но взгляд молодого человека по-прежнему оставался направлен в стену, – ты узнаешь Катю?
– Да, я ее убил два дня тому.
– Я жива! – воскликнула девушка.
– Ты снова пришла ко мне, – его губы безжизненно зашевелились, словно это он вернулся с того, неведомого нам света, – я рад тебя видеть, скоро мы встретимся.
– Иван, – Путилин обратился к Соколову, – бери сани и вези господина Осипова в больницу Николая Чудотворца на Пряжку.
Когда в сопровождении агента Василий был уведен, Иван Дмитриевич обратился к Екатерине.
– Госпожа Извицкая, я думаю, вашему жениху больше требуется помощь доктора, нежели сыскной полиции.
Хрупкие плечи девушки всякий раз вздрагивали при всхлипывании, маленькими ладошками она закрывала лицо.
Глава вторая
К чему приводят ночные прогулки
РЕСТОРАЦИЯ ГОСПОДИНА ДАВЫДОВА, что находилась на Владимирском проспекте, напротив Стремянной улицы, была известна петербуржцам как «Давыдка», или, с легкой руки завсегдатая – литератора Слепцова, «Капернаум», прозванная в честь города, упоминаемого в Новом Завете как любимое местопребывание Иисуса Христа. Тем самым Слепцов давал самую лестную характеристику заведению.
В первый зал можно было войти с улицы и, не снимая верхней одежды, пройти к большой стойке, где услужливый официант мог налить рюмку водки и поднести к ней на белой с каймой тарелке пирожок для закуски, откланяться и покинуть заведение. Хотя второй зал и не привлекал посетителей особой роскошью, но его отличительной чертой был поставленный у стены длинный стол с рядом чернильных приборов для господ литераторов, журналистов, художников и иных деятелей научного труда, которые здесь же иногда, когда не хватало времени, за рюмкой водки писали срочные статьи. В редкие дни за столом не появлялся Лесков, в прошлом году опубликовавший отдельной книгой свой роман «На ножах», коим событием сам автор был крайне недоволен, выражая свое негодование – редактор так приложил руку к правке, что Николай Семенович не узнал своего романа.
Терпигореву, недавно возвратившемуся из ссылки, и Тургеневу приходилось прилагать большие усилия, чтобы гасить невольный гнев довольно известного в России литератора…
Ныне же за соседним с литераторами столом сидели надворный советник Сергей Иванович Левовский, чиновник Экспедиции заготовления государственных бумаг, и ротмистр 8-го Уланского Вознесенского Его Высочества Принца Александра Гессенского полка Илья Николаевич Торонов, пребывающий в отпуску.
Левовский смаковал из высокого бокала французский кларет, перед ним стояли тарелки с бараньими ребрышками, отбивной из телятины и твердыми итальянскими сырами. Его же приятель пристрастился в полку к русской водке, и перед ним возвышался запотевший графин, рядом стояли рюмка, две икорницы, квашеная капуста, нарезанная тонкими кусками буженина и соленые грибы.
Чиновник после второй бутылки вина чувствовал себя благостно, дела на службе шли прекрасно. Сергей Иванович со дня на день ожидал новой должности, что сулило немалую прибавку к жалованию, которого в последнее время не хватало из-за пагубного пристрастия к карточной игре. Он с превеликим удовольствием прикладывался к высокому бокалу, наполненному рубиновым терпким напитком, забывая о закусках.
– Завидую тебе, – Сергей Иванович крутил между пальцами ножку бокала, едва не выплескивая на белоснежную скатерть вино, – у тебя интересная жизнь: служба, походы. Шашку пристегнул – и вперед, а у меня… – он махнул рукой, едва не опрокинув графин.
– Сергей, не завидуй, – Торонов перехватил пытавшийся упасть графин и, словно фокусник, наполнил из него рюмку до краев, – я бы с превеликим удовольствием поменял свою службу на твою, ты уже надворный, скоро станешь коллежским, а мне до полковника… Эх!
– Что ты? Просто ты не представляешь. Каждый день одно и то же: копаешься в кипах бумаг, пишешь бесконечные отчеты, никому не нужные доклады.… Перестань упоминать о моем сидении в присутствии, мне становится от самого упоминания плохо, хотя лукавлю, и в моей службе есть некоторое разнообразие. Когда-нибудь я тебе расскажу об одном дельце, но как-нибудь потом, а теперь давай лучше за тебя, за твои походы и армейский дух, – он поднял бокал.
– Что ж, присоединяюсь, – Илья Николаевич с хитрецой прищурил правый глаз, – а как продвигается дело с Марьей Николаевной?
– Думаю, на Пасху ты не откажешься поприсутствовать на нашей свадьбе, – расплылся в улыбке Сергей Иванович и поднес бокал к стоящей на столе рюмке, которую подхватил Торонов. Они звонко чокнулись. Одним глотком Сергей Иванович проглотил огненный напиток и закусил паюсной икрой.
– А почему ты раньше не приглашал меня сюда? – Илья Николаевич сделал ложечкой круг в воздухе.
– Знаешь, мне нравится чувствовать себя причастным к русской литературе, что порой рождается за тем длинным столом, – он украдкой указал на соседний стол. – Там собираются литераторы и журналисты, чьи имена у нас на слуху. После службы хочется возвышенного, почувствовать себя человеком, а не бумажным червем. Кстати, ты видишь, вон сидит один с левого края с русой бородкой?
– Вижу.
– Так это автор «Отцов и детей»…
– Извини, Сергей, но я не любитель книг, поэтому мне, что отцы, что дети, одного поля ягоды.
– Ладно, забудь. А когда тебе в полк? – попытался перевести беседу в другое русло Левовский.
– Умоляю, не напоминай мне о службе, – рука опустилась на левую сторону груди, а лицо скривилось, будто Илья Николаевич съел лимонную дольку.
– Не буду, не буду, – открестился от приятеля Сергей Иванович, – только и ты не говори мне о моей.
– Договорились.
– Еще по одной?
– Я по армейской привычке только «за», – он приложил два пальца к виску и отсалютовал, как польские офицеры, – кстати, если задумаю выйти в отставку, в твоем ведомстве не найдется теплого местечка для бывшего офицера?
– После того, как я получу новую должность, смогу помочь старому приятелю.
– За дружбу.
– За дружбу.
Около часа ночи, когда приятели расплатились, одарив официанта щедрыми чаевыми, и вышли на опустевший Владимирский проспект, морозный воздух наполнил грудь и заставил придержать дыхание от резкого вдоха.
– Сани?
– Нет, – ответил Сергей Иванович, – я предпочел бы пешую прогулку, после долгого сидения требуется размять ноги.
– По такому морозу?
– Какой мороз? – Левовский скривил губы. – Ныне хоть зима пришла, в прошлую так до Рождества снега не было, одна слякоть. Выпадет и растает, все мостовые были залиты грязью. Поневоле вспоминаешь годы, когда пробирался на горку, утопая в снегу, что заваливал город по колено.
– Ах, детство, детство, – поратовал Торонов. – Не тереби беззаботных воспоминаний…
На Стремянной улице им не встретилось ни одного человека, появилось чувство, что город опустел и они остались одни во всей столице. Приятели не видели, как из ресторана господина Давыдова вслед за ними, поднимая бобровый воротник, вышел высокий человек в темном пальто, подбитом медвежьим мехом. Он не таился, улица и без того была плохо освещена, а в темных местах он вообще был не заметен. Человек продолжал идти сзади, наблюдая за приятелями и прислушиваясь к каждому слову.
На Николаевской Торонов остановил приятеля.
– Мне налево, тебе, как я понимаю, направо.
– Точно… Может, ко мне? – Сергей Иванович предложил ротмистру. – У меня найдется бутылочка хорошей домашней настойки, присланной из дома.
У следующего за ними человека вдруг быстро застучало сердце, но ответ принес облегчение:
– Нет, извини, в другой раз, мне надо отдохнуть. Знаешь, устал. Притом завтра, нет, уже сегодня у меня важная встреча, а если я отправлюсь в твое жилище, то буду не в состоянии здраво размышлять днем, – с улыбкой сказал Торонов приятелю, намекая, что если отправится к другу, они продолжат вечер за бутылкой, неважно чего: вина, водки или коньяка, – а сон останется мечтой.
– Что ж, – Левовский пожал руку приятеля, – это не последний вечер?
– Так точно, мон женераль, – приложил руку к цивильному головному убору ротмистр.
Сергей Иванович, шатаясь из стороны в сторону, не чувствуя морозных покалываний на щеках, махнул рукой.
– Женераль, – с трудом выговорил он, – когда будешь под моим началом, надеюсь, ты не перестанешь меня так называть.
– Конечно.
– Тогда не обессудь, вечером заеду к тебе.
– Буду ждать.
– До встречи.
– До вечера.
Сергей Иванович повернулся и бодрым, слегка нетвердым шагом отправился домой. Давало знать выпитое. Ему надо было пройти по Николаевской, чтобы свернуть на Новый проспект, где недавно начали возводить дома, но в связи с зимней порой и большими морозами приостановили стройку. Потом нужно было проскочить маленький переулок, который выходил на набережную обмелевшего Лиговского канала, а там и до дома два шага.
Мороз пощипывал щеки и добрался до рук, которые Левовский наконец-то додумался спрятать в карманы, оттого что куда-то подевал свои теплые перчатки.
Человек в темном пальто шагнул со Стремянной на довольно широкую улицу, но тут же отступил назад. По Николаевской шел неизвестный.
– Фу ты, черт, – тихим голосом выругался человек в темном пальто, – этого мне не хватало. – Поначалу он помедлил, пропустив незнакомца на десяток шагов, потом пошел вдоль домов, где была гуще тень.
Сперва Левовский не обращал внимания на незваного попутчика, но потом заметил, что незнакомец тоже старается держаться в тени. Он подумал, что это всего лишь случайность, но после того, как незнакомец свернул за Левовским на Кузнечный, а потом и на Новый, в душу Сергея Ивановича закрались сомнения. Судя по всему, он вызвал большой интерес у человека в темном пальто.
Когда Сергей Иванович свернул в Невский переулок, незнакомец змеей юркнул следом.
Человек в темном пальто потерял Левовского из виду всего лишь на несколько секунд. Когда он заглянул в переулок, то поначалу ничего не заметил, кроме темноты, но донесшийся глухой всхлип заставил отпрянуть назад и затаиться.
Тяжелые шаги прогрохотали почти рядом, человек в темном пальто едва успел вжаться спиною в небольшое углубление в стене, но тусклый свет все же позволил увидеть пылающий взгляд темных глаз, рассеченную надвое бровь – то ли старой раной, оставившей шрам, то ли просто показалось, и пышные усы незнакомца. Сердце пыталось вырваться на свободу, отдаваясь быстрыми ударами в голове.
– Что за напасть? – так с минуту простоял преследователь в простенке, прислушиваясь к звукам ночного города. Только когда успокоился сам и убедился в отсутствии постороннего шума, вышел из укрытия и решился войти в переулок. Ступал он на носках, словно боялся, что кто-то может его услышать. Он не сразу заметил лежащее у стены тело, опустился, и когда нащупал ручку ножа, внезапно отпрянул, но затем приподнял Сергея Ивановича. Тот был мертв. Незнакомец неосознанно сунул руку в боковой карман пиджака, нащупал мягкую кожу бумажника и аккуратно его вытащил, не иначе боялся потревожить убитого, сунул в карман своего пальто, таким же осторожным движением опустил убитого. Хотел вернуться на Новый проспект, но, заслышав скрип снега – кто-то вот-вот должен был свернуть в переулок, бросился бежать в сторону канала, где его скрыла ночная темнота.
Глава третья
Прерванный сон в зимнюю ночь
В ТРЕТЬЕМ ЧАСУ, когда крепкий сон не дает возможности после тяжелого дня оторвать голову от мягкой подушки, раздался настойчивый звон колокольчика. Иван Дмитриевич проснулся с первым звуком, наверное, многолетняя привычка ко всяким неожиданностям осталась гореть непогашенной свечой в глубине души. Сквозь дубовую дверь было слышно, как прошаркала по коридору незаменимая Глаша. Звякнула железная цепочка, с едва слышным скрипом отворилась дверь. Послышались неясные голоса, словно бубнили себе под нос. Путилин, даже не пытаясь прислушаться, тихонько поднялся с теплой постели, чтобы не потревожить чуткий сон жены и, не дай бог, не дать повод для ворчания. Он накинул толстый халат, подвязав его тонким поясом, взялся за потертую ручку, когда раздался тихий стук. Глаша жалела супругу и не хотела нарушать ее сладкого сна, потому что знала, что Иван Дмитриевич услышит даже едва различимые звуки.
Путилин осторожно повернул ручку и потянул на себя. Глаша от неожиданности отпрянула назад, екнула, трижды быстро перекрестилась и прикрыла лицо рукой. Во второй ее руке на кончике свечи дрожал огненный мотылек.
– Ой, Иван Митрич! – только и смогла выдавить она из себя, блестя глазами.
– Кто там?
– Посыльный, – она дышала тяжело, с придыханием, словно не могла успокоиться.
– Проведи в кабинет, пусть там подождет, – а сам повернулся, чтобы надеть брюки и рубашку.
Через несколько минут, застегивая верхние пуговицы рубашки, Путилин вышел в освещенный несколькими свечами кабинет, где с ноги на ногу переминался немолодой мужчина в полицейской форме. При появлении начальника сыска он вытянулся во фрунт.
– Здравия желаю, ваше высокородие, – произнес он хорошо поставленным голосом, но не слишком громко, чувствуя, что пошел третий час ночи.
– Что стряслось?
– Ваше высокородие, в половину второго городовой Петров, несущий службу на Николаевской улице, проходя мимо Невского переулка, заметил темный мешок, лежащий у дома господина Ивановского. Решил проверить. Мешок оказался телом. Городовой доложился приставу, тот меня направил к вам.
– Убийство, – констатировал Путилин.
– Так точно…
ОТ УЛИЧНОГО МОРОЗНОГО воздуха в первое мгновение перехватило дыхание, и Иван Дмитриевич прикрыл нос меховым воротником, а под санями хрустел примятый снег, и фырканье лошади оглашало округу тяжелым дыханием, которое с каждым выдохом сопровождалось молочными клубами.
Улицы города были пусты, только на некоторых перекрестках горели костры для обогрева прохожих по давнему распоряжению обер-полицмейстера. Дрова закладывались в круглые решетки из железных прутьев. Почти у каждого костра находился городовой, который распоряжался, чтобы хозяева близлежащих домов выделяли дрова для обогрева бродяжного люда. Около полицейского жались к кострам несколько замерзших в рваной одежде, в рваных шапках или с завязанными платком ушами, дворовые голодные собаки с поджатыми хвостами вздрагивали от каждого движения людей и отскакивали в темноту при первом признаке опасности.
Иногда у таких костров стояли сани, извозчики подходили обогреться в ожидании седоков. В нынешнюю зиму, когда большие морозы обрушились на город, костры горели круглые сутки, даже чайные были открыты днем и ночью. По улицам несколько раз за ночь разъезжали конные патрули городовых или солдат. Они смотрели, не замерзает ли кто на улице: пьяный, заснувший извозчик или бедняк, у которого нет пятака на ночлежный дом.
В Невском переулке, подняв высокий воротник и спрятав руки в теплые руковицы, расхаживал, притаптывая снег, пристав Московской части 1-го участка подполковник Василий Евсеевич Тимофеев, приехавший тотчас же после получения сведения об убийстве неизвестного, хорошо одетого господина. Пристав угрюмым видом выказывал свое недовольство ночным вмешательством в спокойный сон. Это было удивительно, тем более что он сам послал за начальником сыскной полиции одного из городовых.
Путилин выбрался из тесных саней, где сидел вполоборота с городовым, остановившись у фонаря, в котором за не очень чистым стеклом на столбе стояла керосиновая лампа, дающая больше сумрака, чем света, начал разминать затекшие от неудобного сидения ноги.
– Здравия, Иван Дмитриевич, – услышал он простуженный голос пристава, огласившего вслед за словами улицу сухим кашлем.
– Думаю, вам, Василий Евсеевич, здоровья не помешало бы, – ответил на приветствие Путилин.
С год, или нет, поменее будет, весной, на набережной Лиговского канала были найдены трое убитых… Если бы тогда не шли проливные дожди, омывшие берега канала, их никогда бы не нашли, а так обнажилась из земли почерневшая рука, которую заметил полицейский. С этого и началось знакомство Ивана Дмитриевича и Василия Евсеевича. Последний проявил себя думающим, знающим свое дело чиновником, дающим толковые распоряжения. Он никогда не пытался переложить вину на подчиненных, а вставал, когда надо, на их защиту. За что был уважаем сотрудниками, но оставался неугодным вышестоящим начальникам. Однако полицмейстер 2-го отделения полковник Адриан Иванович Дворжицкий оставался доволен приставом 1-го участка Московской части.
– Вы правы, – Василий Евсеевич приложил к лицу платок, – немножко прихватило. Морозы доконали. А с нашими горожанами даже поболеть по-человечески невозможно, происшествие чуть ли не каждый день.
– Вот бы на время болезни начальника сыскной полиции преступления отменить, – Путилин подошел ближе и негромко добавил: – Я бы тогда, честно говоря, болел до отставки.
Пристав засмеялся хриплым сквозь кашель натужным смехом.
– Кто там у нас? – Путилин кивнул на убитого, черным мешком лежащего у стены дома.
– Судя по одежде, человек небедный. Но меня больше занимает вопрос, что он делал в этом переулке, рядом с каналом, славящимся людьми отнюдь не примерного поведения?
– Попробуем разгадать эту загадку. Позволите мне взглянуть?
– Да, да. Правда ваша, сегодня я вам не помощник, извините.
– Василий Евсеевич, перестаньте. Лучше пройдите в теплое место, чтобы окончательно не слечь, болезнь надо лечить, а не давать ей тело на растерзание.
– Хорошо, – согласился пристав, – если я понадоблюсь, пошлите за мной городового.
– Идите, Василий Евсеевич, я после полудня буду у вас и проинформирую об убитом и мерах, предпринимаемых мной в сторону розыска преступников, и том, чем можете вы мне помочь.
– Вы думаете, он был не один? – пристав имел в виду преступника.
– Пока не знаю.
– Тогда разрешите откланяться?
– Лечитесь, Василий Евсеевич.
Сколько он на веку пересмотрел и убитых, и покалеченных, но всякий раз не мог со спокойным сердцем видеть деяния рук человеческих, хотя убийцу и нельзя назвать человеком, но можно отдать должное некоторым вполне образованным, как нынешней весной. Из Обводного канала артель грузчиков выловила в мешке тело без рук и ног, следствие не заняло много времени, но тогда в результате розысков поймали шайку, возглавляемую образованным человеком дворянского звания.
Вчера, как и предыдущими днями, снег не падал с наших питерских небес. Дворники же имеют приказание ранним утром убирать выпавшее за ночь, приводя свой участок улицы в надлежащий вид. Здесь, в Невском переулке, удаленном от центральных проспектов, по всей видимости, не слишком ретивые хозяева, поэтому их дворники не выполняют надлежащим образом свои обязанности.
– Кто нашел убитого? – спросил Иван Дмитриевич, не поворачивая головы. Все равно в свете едва живого фонаря видны только темные тени.
– Я, ваше высокородие, городовой Петров!
– Подойди ближе, – когда тот приблизился, Путилин вновь сказал в темноту: – И принесите сюда света.
Городовой вытянулся, словно на параде.
– Как тебя по батюшке?
– Иван Иваныч.
– Так, Иван Иваныч, рассказывай, как его, – указал на черный куль, – нашел.
– Ваше…
– Иван Иваныч, обращайся ко мне Иван Дмитрич, – устало выдавил из себя Путилин. В минуту, когда люди именуют предписанным уставным обращением, становишься для них начальником, и они начинают рапортовать казенными сухими фразами. Зачастую от них невозможно добиться нужных сведений, а имя с отчеством как-то делают разговор приближенным к земле.
– Я, ваше… Иван Дмитрич, – поправил себя городовой, не дав хода уставному обращению, – в нынешний мороз, обхожу порученные мне улицы раз в час.
– А как ты идешь? – перебил его Путилин.
– Там на перекрестке Нового и Кузнечного горит костер, так там я греюсь, потом до канала Лиговского, по набережной до Невского проспекта, по нему до Нового, а там и до Кузнечного.
– А как зашел в переулок?
– Да я бы мимо прошел, но меня словно под руку кто толкнул. Повернул, прошел десяток саженей, вижу, что-то темное, вроде мешка, валяется, вот и решил поближе посмотреть.
– Раньше при обходах заходил?
– Поверите, сюда никогда… Говорю как на духу. Тут всего-то пять домов, три по левой стороне улицы, два по другой, и проверять-то нечего, всегда тишина и покой. Видите, темень какая. Люди боятся ночной порой здесь ходить, стороной обходят.
– А сам-то?
– А что я? У меня дома трое, а тут и без того опасно вечерней порой появляться.
Путилин только тяжело вздохнул, со свистом выпустив воздух. Что здесь можно сказать? Улицы на этом участке изобиловали притонами и приезжими бандитами.
Убитый лежал, уткнувшись лицом в мостовую, из спины торчала причудливая рукоять. Удар нанесли под левую лопатку мастерски, одно движение – и человек даже не почувствовал, как его душа отправилась в неизведанные дотоле места. Одет убитый был в дорогое пальто с меховой подкладкой. Шапка валялась рядом, припечатанная к мостовой чьим-то сапогом. Внимание Путилина привлекла ровная палка в аршин длиною, лежащая в стороне от убитого. Поднял он ее и только тогда понял – рукоять, торчащая из спины, как нельзя кстати подходит к круглому длинному предмету, что он сжимал в руке. Преступник ходил с тростью, которая являлась к тому же оружием. Вот и маленькая ниточка – надо попытаться найти хозяина, если, конечно, это диковинное оружие изготовлено в столице.
Проверил карманы и, кроме горсти монет, серебряного портсигара с вензелем (хозяина ли?) и золотого брегета с массивной цепью того же металла, ничего не было, ни намека на имя, ни единой бумажки, ни завалявшейся визитной карточки. Хотя нет, а портсигар? Он ныне становился вторым кончиком из клубочка. То, что придется устанавливать фамилию убитого – один из моментов сыскной работы. Лежащий на очищенном от снега тротуаре не нищий без роду и племени, а вполне обеспеченный человек, и из этого обстоятельства предстоит строить пути дальнейшего розыска, которые на нынешнюю минуту вели неведомо куда.
– Ваше высокородие, – обратился к Ивану Дмитриевичу околоточный, приложив руку к шапке.
– Слушаю, – не сразу ответил Путилин, погруженный в неясные мысли.
– Ваше высокородие, куда убиенного везти? В Обуховскую?
На минуту начальник сыска задумался. Можно, конечно, отвезти в Обуховскую, там доктора опытные, знающие, но в анатомическом Васильевской части обратят более пристальное внимание на убиенного, подметят самое незначительное.
– В анатомический на Васильевский, – подытожил Путилин.
– Разрешите исполнять?
– Да, – и добавил: – Пожалуй, больше ничего нового здесь не найти.
Когда убитого увезли, Путилин остался стоять под фонарем, едва освещавшим мостовую. Улица маленькая, пять домов в несколько этажей – участок, кишащий не слишком честными горожанами. Что же надо было тут этому господину в дорогом пальто? Путилин сам осмотрел здания, но, увы, к своему сожалению, ничего подозрительного не заметил. Подумал, что придется навестить сей переулок, когда град озарится дневным светом. Откуда мог идти убиенный? И почему не взяли извозчика? С Невского ли? Вполне может быть. С Владимирского? Далековато. С Нового? Но там нет привлекательных для небедно одетого человека увеселительных заведений… Хотя он мог идти от приятелей. Вполне возможно.
Иван Дмитриевич поднял взгляд к небу. Дома черными стенами уходили вверх и там сливались с небесной темнотой. Сколько он жил в столице, но так и не смог привыкнуть к погоде града Святого Петра, где тяжелые тучи неделями висели над городом, словно непременная деталь пейзажа. Изредка мелкие снежинки закружатся в воздухе, давая в подарок ветру колючие иголки, которые порывы ветра бросают прямо в прохожих…
ШЕЛ ШЕСТОЙ ЧАС, когда начальник сыска, отряхнув с обуви снег, поднялся в свой кабинет, ставший за эти семь лет до боли знакомым. Напротив входа висел портрет Государя в полный рост, с которого тот неотступно строгим взором следил за исполняемой службой, словно хотел проверить, с каким усердием идет доверенное Путилину искоренение нарушителей закона в столице.
Будто ведя с ним немую беседу, Иван Дмитриевич пожал плечами и развел в стороны руками, словно оправдываясь за ночное происшествие, совершенное неизвестно кем и неизвестно с каким умыслом.
Наконец Путилин сел в любимое кресло, откуда он, слава богу, не видел пронзительного взгляда нарисованного самодержца, оставшегося за спиной. Потом Иван Дмитриевич пододвинул к себе лист бумаги, чернильный прибор, открыл крышку чернильницы, взял перо и застыл в нерешительности. Перед глазами стояла картина из Лиговского переулка: темная груда, одетая в пальто, словно мешок, из которого выросли ноги в дорогой обуви и руки, раскинутые в стороны. Казалось, мешок силился обнять землю-матушку. И конечно же причудливая рукоять ножа. Пока не было ни малейшей зацепки, а в голове вертелись лишь слова из какого-то романа: «Ночь опустила траурные крыла на грешную землю». «Опустила и унесла с собою еще одну молодую жизнь», – мысленно добавил Иван Дмитриевич.
Если в первые минуты не приходит ничего стоящего, стоит на некоторое время отвлечься от насущных проблем, чтобы потом вернуться с новыми чувствами и новыми решениями, это Путилин знал по собственному опыту.
Сначала он хотел позвать дежурного чиновника, чтобы тот принес стакан горячего чаю, но потом сам себя одернул. С мороза, конечно, можно было бы, но не стоит. Вместо этого он достал из верхнего ящика стола вчерашние газеты, которые, к своему стыду, не успел дочитать до конца.
Он приступил к изучению прошедших событий.
Бушевавшая в ночь на вчерашнее число снежная буря наделала немало бед. Все вчерашние утренние поезда из Москвы прибыли в столицу со значительным опозданием. Сила ветра около четырех часов ночи была настолько сильна, что некоторые поезда, отбывавшие из Москвы, принуждены были делать продолжительные остановки на станциях.
Из уездов Московской губернии сообщают, что снежная буря сорвала в деревнях соломенные крыши.
Застигнутым в пути на проселочных дорогах проезжим приходилось останавливаться в поле и ожидать утра.
Снежные заносы на железнодорожных линиях начали приносить хорошие заработки крестьянам Московской и соседних губерний. Над расчисткой железнодорожных путей крестьяне некоторых деревень работают уже третью неделю, по цене от 80 копеек до 2 рублей в день или за каждую рабочую упряжку.
Хорошо, что столицу миновала этакая напасть, иначе нашелся бы убиенный через несколько дней, добавились немалые заботы по установлению личности.
Следующая корреспонденция поразила своей необычностью, когда женщина переодевается в мужской костюм для совершения злоумышленного поступка, чтобы быть неузнанной, это Путилину было понятно, но здесь… у него даже брови помимо воли поползли вверх.
Нижний Новгород.
В старом городе проживает одна женщина, около десяти лет носящая мужской костюм и стригущаяся «под польку». Очень немногие из жителей знают, что под костюмом мужчины скрывается женщина, именующая себя Егором; настоящее ее имя – Ульяна. Невысокого роста, плотного телосложения, Ульяна – Егор работает довольно тяжелую работу, таскает тяжести от 5 до 7 пудов и так далее и зарабатывает хорошие деньги.
Ранее Ульяна принадлежала к запретной секте и по сектантскому обряду была выдана замуж, но жила замужней всего лишь несколько месяцев, а потом, бросив мужа, перешла в православие.
Ныне Ульяне 29 лет от роду. На вопрос, почему Ульяна носит костюм мужчины, – она говорит, что если бы она носила женскую одежду, то зарабатывала бы не более 3–4 руб. в месяц, в мужском же костюме она зарабатывает от 12 до 15 руб. в месяц. Ульяна имеет свой дом, который она с год тому назад отстроила.
В этот миг Ивану Дмитриевичу захотелось воскликнуть вслед Цицерону: «О времена! О нравы! К чему идем?»
Страшно читать отчеты по полицейским участкам о совершенных злодеяниях, а еще страшнее становится читать газеты, в которых много кровавых подробностей житейских драм, словно читатель получает удовольствие от прочитанного. «И мальчики кровавые в глазах», прав был Александр Сергеевич, предвидел падение моральных устоев не только в своих строках. «А может, это старость незаметно подбирается ко мне, заставляя брюзжать по поводу и без оного?» – подумалось Путилину.
Итак, господа полицейские чиновники, что до расследования, стоило обратить внимание на личность убитого, она неизвестна, но это скоро выяснится. Придется отправить в анатомический театр городовых и околоточных, несущих службу на ближайших к месту убийства улицах, чтобы те смогли опознать убиенного. А если не опознают? Хотя, скорее всего, несчастный жил недалеко от места убийства, а может, приходил к кому по-приятельски. Далее стоит посетить ближайшие увеселительные и питейные заведения, обратить внимание на почтенные ресторации от Николаевской, нет, пожалуй, от Владимирского до Гончарной и от Разъезжей до Малой Итальянской.
Начальник сыска надеялся, что вскрытие добавит свою лепту в расследование: как нанесли смертельню-рану? Торопливой рукой или расчетливо поставленным ударом? Был ли пьян несчастный на момент убийства? Да, еще трость, очень приметная. Надо заняться и этой стороной медали, ведь кто-то же заказал ее. На таких вещах мастера, да и не только наши, предпочитают оставлять свой знак, клеймо, показывая тем самым мастерство перед сотоварищами по ремеслу…
Bepul matn qismi tugad.