Kitobni o'qish: «Великие сожженные. Средневековое правосудие, святая инквизиция и публичные казни»

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Игорь Лужецкий, 2024

© Оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2024

* * *

Введение

Есть много определений того, что такое культура. Можно сказать, что культура – все то в человеке, что не определено его биологией. То, что человек хочет кушать – биология, а что и как он ест: суши палочками, стейк вилкой или же сердце врага голыми руками – это уже культура. Можно дать другое определение, гласящее, что культура – способ выживания общества. И это определение будет не менее правдивым.

Поминальный стол

Ок. 1500. Rijksmuseum

Проповедь в соборе Нотр-Дам

Ок. 1660–1670. Muzeum Narodowe w Warszawie

Но лучше всех, на мой взгляд, о культуре сказал Ю. Лотман. Он нарисовал красивейшую схему, известную, как древо культуры. Корни этого дерева – страх смерти (единый у всех людей) и условия среды (сильно разнящиеся).

Из этих корней растет ствол канонов, правил или культурных сценариев: наборов правильных рекомендаций, как в этой культуре принято жить, заводить детей, стареть, встречать радость и горе, богатеть, умирать, воевать, строить, готовить еду и носить одежду. Этим правилам следуют, но обычно не задумываются, принимая их как должное установление. Их воспринимают как нечто естественное, так, как воспринимают звуки и слова родного языка.

На ветвях этого дерева – крона, это мы с вами. Нами это дерево дышит. А еще там есть плоды. Плодами дерева культуры, по Лотману, являются гениальные произведения искусства и герои – люди, воплотившие своей жизнью тот или иной культурный сценарий.

Сначала про произведения искусства: японцы не смогли бы создать Нотр-Дам. Там и камня нужного нет в наличии, и землетрясения слишком часты для такой постройки, да и не христиане они. Европа же, в свою очередь, никогда бы не написала потрясающие в своей мимолетной утонченности хайку.

Про героев можно сказать то же самое. Идеал японского мечника, Миямото Мусаси был бы не понят никем из европейцев – слишком иное восприятие чести. А народы Великой степи как на чудо чудное смотрят на историю Гамлета: дух его отца сказал ему, кто убийца, а он не идет и не мстит.

Лотман считал, что, изучая искусство и образы героизма, мы можем понять чужую культуру. И свою собственную тоже. Нет, он вовсе не отрицал важность изучения культурных сценариев, но отмечал, что это дольше и сложнее.

Так вот, эта книга об удавшихся и не очень удавшихся героях европейской традиции, к которой мы с вами принадлежим. Написанная прежде всего для того, чтобы у нас с вами (у меня – в процессе письма, у вас – во время чтения) был повод поразмышлять о собственной культуре и истории. Искренне надеюсь, что мои рассказы доставят читателю такое же удовольствие, какое они доставили автору.

Гамлет пытается последовать за призраком своего отца

1835. The Metropolitan Museum of Art

Глава I. Средневековые представления о мире и праве

Приступая к истории о наших героях, невольно сбиваешься и впадаешь в ступор. И не потому, что нечего сказать, так как слов много. И не по той причине, что самому непонятно, откуда начинать, – начало у истории тоже есть. Проблема в том, что не знаешь, какой стиль подобрать повествованию.

Нашим героям можно слагать былины, будто древним богатырям, чьи исполинские тени кровавою багряницею пролегли сквозь толщу веков. Можно петь им песнь трубадура – песнь о гордости, предательстве, попранном долге и забытых клятвах.

Многое можно, но это потребует сотни страниц текста, яркого психологизма, изрядного количества домыслов и сомнительных деталей.

Так что свой рассказ я буду вести как рассказ о шахматной партии. Не обычной партии, ведь играли не двое, а трое: Филипп – король Франции, Жак – магистр ордена Храма, Климент – папа. Кто из них играл белыми – решать вам.

Убийство тамплиеров в Зиерикзее в 1312 году

Каспар Люйкен, 1700. Rijksmuseum

Итак, в 1307 году король Филипп решил арестовать тамплиеров… Обычно эту историю начинают именно отсюда. Но мы пойдем другим путем и поставим несколько вопросов: кто такие тамплиеры и откуда они вообще взялись? Как они оказались во Франции? С чего король решил, что вправе их арестовывать? И да, зачем ему это понадобилось?

Но перед тем как на них ответить, мы поговорим о том, как люди того времени вообще представляли свой мир. Поверьте, это важно не только для первой главы, но и для следующих, ведь и в них мы не уйдем от Средних веков. Кроме того, я тешу себя надеждой, что раз читатель взял в руки текст, посвященный судам и кострам, то ему будет интересно узнать и про другие стороны средневекового бытия.

Средневековый мир

С падением Западной Римской империи пал Pax Romana, тот самый привычный и устоявшийся римский мир, который определенным образом объяснял и структурировал вселенную, но Pax Christiana – мир христианский – из-за этого сам собой еще не наступал. Новую концепцию миропонимания предстояло создать.

Авторами этой новой концепции государства и власти станут Августин, Адальберон Ланский, Иоанн Солсберийский, Фома Аквинский (Аквинат) и его последователи, Эгидий Римский, Птолемей Луккский и многие другие. Руку приложит даже Данте. О них сейчас и поговорим. Но коротко, в формате краткого развенчания мифа. Хотя эти незаслуженно забытые мужи, безусловно, достойны большего. Они достойны пера такого же гиганта, какими были сами.

Причина того, что мы не помним ни их имен, ни их теорий, на мой взгляд, заключается в особенности преподавания философии (точнее, истории философии) в советской, а потом уже и в российской высшей школе, где всю эпоху Средневековья словно бы подвергли монтажу (как в фильме «Человек с бульвара Капуцинов»¹). Те, кто учился по этим программам, помнят, что философия обрывалась на Плотине и продолжалась Декартом, а тысячу лет между ними человечество словно не особо думало и писало.

Итак, начать стоит с начала, то есть с Аврелия Августина Блаженного, епископа Гиппонского, жившего с 354 по 430 год н. э. и написавшего два великих труда: «Исповедь» и «О граде Божьем». Нас, что логично, интересует второй. В своем бессмертном произведении Августин постулирует следующие, новые для Античности вещи. Во-первых, общество динамично. Для того времени это на самом деле новая модель. Если мы вспомним Платона, то его идеал был как раз в статичном обществе, которое ни вправо, ни влево, а если еще точнее, то жестко вправо и там осталось навсегда. По Августину, общество движется к своему идеалу. То есть так: град Божий всю земную историю вынужден скитаться по граду Земному, изменяя его под себя, но сам пребывает неизменным. Это первая идея динамизма у Августина, но есть и вторая, которая заключается в том, что правитель обязан заботиться о душах вверенного ему Господом народа – иначе говоря, он обязан облегчить им путь к спасению.

Это очень интересно, так как подразумевает совсем новый тип власти – пастырство. Ее суть в том, что владыка становится, прежде всего, посредником между Господом и народом: правитель имеет данное ему свыше вдохновение (харизму), отчитывается перед хозяином народа, то есть перед Господом, и его ошибки могут гарантировать ему не просто осуждение сената и народа, а настоящие вечные адские муки. И еще пастырь готов положить жизнь за свое стадо, даже за некоторую его часть. То есть он примет смерть, если того будет требовать спасение ему подвластных.

Кроме того, король-пастырь может быть не понят, осмеян и даже убит. Как были не поняты, изгнаны и убиты ветхозаветные пророки. По этой причине Августин – а за ним и другие мыслители Средневековья – признаёт за монархом мученическое достоинство.

Сцены из жизни святого Августина Гиппонского

Ок. 1490. The Metropolitan Museum of Art

А что же народ? Народ, по Августину, только тогда собирается из простого множества людей именно в народ, когда объединяется любовью к своему государю и к Господу. Смотрите, в этих рассуждениях даже прослеживается динамика: по Цицерону, народ объединяет utilitas – польза, а по Августину – уже любовь, которая заставляет действовать так, чтобы приносить пользу себе и окружающим. Но ключевое здесь то, что монарх и народ связаны любовью.

Теперь давайте вспомним еще одну схему трех сословий из школьного учебника: первое сословие – монахи, священники и прочие кардиналы, второе – рыцари, графы и короли, а третье составляют все те, кто не сумел пробиться в первые два. Так вот, эта схема не имеет с исторической реальностью ничего общего. Реальность гораздо сложнее и интереснее.

Но перед тем как перейти к сути, нужно сделать одно важное замечание. Сословное деление средневекового общества не имеет никакого отношения к классовому делению по Марксу, и не стоит их путать. Люди делятся по сословиям независимо от их права собственности на средства производства. Ключевое отличие – тип исполняемой деятельности. Монахи, безотносительно их орденской принадлежности и богатства, идут в одну сторону, а светские феодалы – в другую.

Итак, о трехчастной структуре общества первым (или одним из первых) заговорил Адальберон Ланский. Он выделил три сословия – молящихся, воюющих и работающих, оформив это в традиционный для своей эпохи юридический парадокс: «Три тела включает в себя государство, однако вместе они образуют единое тело Церкви»².

У каждого сословия была определенная монополия, право, которого не имели оставшиеся два. То есть, по мнению Ле Гоффа, толковавшего сочинение Адальберона, каждое сословие мыслило себя в оппозиции к двум другим, понимаемым как единое целое.

Первое сословие, oratores, – молящиеся. К ним относились не только клирики, то есть монахи, священники и епископы, но и все те, кто имел право получить поставление в священный сан. А именно холостые образованные мужчины – иначе говоря, к этому сословию автоматически относились все студенты университетов и школяры соборных школ. И на них распространялись определенные права, ключевым из которых была неподсудность светскому суду.

Если говорить об остальных правах этого сословия, то это право на язык, закон и время. Что это значит? Важные юридические термины, перед тем как войти в светский узус, сначала обрабатывались в университетах и монастырях. То есть сперва книги попадали к монахам и магистрам, а уже потом слова из них, так или иначе осмысленные и стилистически окрашенные, переходили в мир.

Месса святого Григория

1511. The Cleveland Museum of Art

Проиллюстрирую примером. Все мы знаем, что в Средние века особой демократии в мире не наблюдалось. Кроме Италии, да и в ней она была весьма условной. Такой порядок, в свою очередь, шел от того, что Платон и Аристотель полагали демократию не лучшей формой правления. И это представление транслировалось миру именно через сословие молящихся.

Можно сказать, что они держали в руках главный словарь своего мира, а вместе с ним и его аксиологию. Что есть благо, а что есть зло, что рекомендовано, что дозволено, а что строжайше запрещено – все это определяло именно первое сословие.

Кроме того, в их руках было время, то есть время постов и работы, время обязательных перемирий и прекращения военных действий. Обо всем этом оповещал звук церковного колокола. Но когда главные городские часы переезжают на ратушу, власть первого сословия начинает ослабевать. Скажем так, секуляризация времени – это один из важных маркеров этого процесса.

Второе сословие – bellatores, воюющие. Кажется, тут все ясно – эти люди воевали. Но не только. Они обладали монополией на насилие. Как внешнее, так и внутреннее. То есть у них было право на администрирование жизни. Установление законов, принуждение к подчинению, сбор налогов, наказание преступников – все это держалось в руках второго сословия. Как вы помните, король, признанный глава второго сословия, владел не одним мечом, а двумя – мечом войны, хранителем которого был коннетабль, и мечом справедливости, хранителем которого считался палач.

Но это все понятно и не особо сложно. Самое интересное начинается, когда мы подходим к третьему сословию – laboratores, работающие. Вспомните, что в наших школьных учебниках в него включали тех, кому не повезло попасть в первые два: купцов, ремесленников, крестьян, то есть всех скопом. Но дело в том, что теория трехчастного общества по Адальберону выглядит совсем иначе. К третьему сословию относилась верхушка горожан. Только верхушка: богатые купцы, главы ремесленных гильдий, выдающиеся мастера. Для того чтобы считаться laboratores, необходимо было получить наследство и приумножить его не менее, чем вполовину (подробнее об этом есть у Ле Гоффа в «Цивилизации средневекового Запада»). И что самое важное, член третьего сословия противопоставлялся «беднейшим, работающим своими руками».

Лукреции Ченчи и Беатриче Ченчи отрубают головы в Риме: палач поднимает голову Беатриче, брат которой падает в обморок при виде этого зрелища

Гравюра, ок. 1850. Wellcome Collection

Получается, что большая часть средневекового европейского мира не попадала в трехсословное общество. Это бедняки, которые его окружали. Но вместе с тем именно для них и существовали три сословия. Они тоже часть тела Церкви, а значит, они тоже нуждаются в просвещении и спасении. Именно для их блага священники и монахи пытались познать законы мироздания и внушить представление об истине им и всем остальным. Для их пользы воины устанавливали справедливые законы и оберегали от врагов, а хитроумные laboratores делали мир лучше, наполняя его разными товарами и изобретениями. И в понимании Адальберона совокупное усилие всех трех сословий должно было просветить и научить всю эту невежественную массу.

И возглавлял этот мир папа, задачей которого было решать, направлять, советовать и судить. Ибо власть короля и даже императора – несовершенна.

Папа в папском кресле по пути в часовню

Гравюра, 1585. Rijksmuseum

Средневековое понимание власти выглядело следующим образом. Есть potestas – власть природная, связанная с правом и возможностью проливать животворные жидкости: свое семя, свой пот и вражескую кровь. На русский это понятие можно перевести как «могущество», немцы переводят как Macht – мощь.

По Августину, potestas – это власть града Земного. «Я – сильный, могучий варварский вождь. Я поднял свое племя, пришел к врагам, убил их мужчин, забрал их женщин. Я – молодец». Но на всякого сильного варварского вождя найдется еще более сильный варварский вождь, и он придет и убьет если не его самого, то его детей. Potestas циклична, а в долговременной перспективе – статична. Бегает один могучий вождь за другим, менее могучим, убивает его, а за ним бегает чуть более могучий вождь. При этом общество и государство никак не меняются.

Potestas развивается с помощью auctoritas – авторитета, власти трансцендентного, божественного. Это власть, связанная с максимальным отказом от своей природы и в первую очередь с отказом от пролития животворных жидкостей. Это власть монахов: они не берут в руки оружие и не женятся, да и потеют не особо. Если они работают, то в скриптории, переписывая книги. И это со временем превращает их в людей, способных слышать и правильно трактовать божественное Писание, божественное слово. Но если мы всех заставим быть монахами, наше общество закончится завтра. Поэтому у короля двойной статус.

Про это есть прекрасная книга Эрнста Канторовича «Два тела короля». Король обладает potestas, он самый могучий из всех вождей. Но при этом частично он обладает auctoritas. Во-первых, король проходит через таинство коронации, где священники помазывают его божественным миром, где на него, как на епископа, возлагают новые одежды и ему, как епископу, дают скипетр, то есть посох, правда короткий, но символическое назначение то же самое – пастырский жезл, символ пастыря. А еще его опоясывают мечом.

Король – поразительный человек для средневекового сознания, епископ, имеющий жену и опоясанный мечом. Это первая причина, почему он имеет некоторую связь с auctoritas. Во-вторых, король обязан слушать своих советников, а священники среди них занимают ключевое положение. Слияние в короле двух парадоксальных невозможностей – auctoritas и potestas – и создает majestas – величие.

Для Средневековья важно умение мыслить парадоксально. Итак, у нас есть политическое государство как единство трех сословий, направленное на то, чтобы вовлечь в эту игру весь окружающий мир. Это продолжение в христианстве пророческого динамизма, появившегося в Израиле.

Но как понимать этот мир? Как его изучать? Мы знаем, что центр мира в Иерусалиме, второй символический центр мира – в Риме. А что дальше и что с этим делать? Как реагировать? Очень важный для Средних веков вопрос. Попытаюсь объяснить почему.

Король Карл I

Гравюра XVII века. Wellcome Collection

Средние века зря называют темным временем. Это века, которые породили европейскую науку, – долго рождали, но родили. Тогда сформировались две школы мысли: доминиканцы и францисканцы, разошедшиеся в разные стороны. Рассказ о них прямо связан с политикой.

Доминиканская школа появилась во французских университетах. Ее отцами считаются Альберт Великий и Фома Аквинский – великие схоласты. Им принадлежит идея, что мир наиболее четко и чисто явлен в тексте, поэтому и понимать его следует через текст. По их мнению, мы обязаны понимать мир, потому что всякий человек несет в себе задание, которое Бог дал Адаму, – дать имена всем феноменам этого мира. По сути, Он поставил перед первым человеком задачу сформировать понятийное поле.

Фома утверждал, что Бог творит, познавая, поэтому познаваемый и познающий связаны друг с другом и должны иметь точку пересечения. В процессе богопознания звучат два голоса: голос откровения (сверху) и голос человека (снизу), и они смыкаются в точке синергии. В этой симфонии и обретается истина. Точнее, эта симфония и есть истина.

Вот он, великий богословский поворот Фомы. Он сказал, что Бог творит, познавая, и потому находится в движении. Бог не есть эссенция, он экзистенция. Поэтому истина является не унисонной, а аккордной. Божественная симфония не означает бесконфликтную гармонию, в ней есть напряжение, оно должно нарастать и разрешаться на более высоком уровне. Напряжение между человеком и человеком разрешается выше, на уровне других людей, на уровне философии и, в конце концов, на уровне теологии. Это политическая мысль Фомы, что политические вопросы, политическое напряжение – это хорошо, потому что симфония без конфликта невозможна. В поиске гармонии, аккорда мы всегда натыкаемся на этот конфликт.

Когда я объясняю это, то всегда включаю музыку из советского фильма «Александр Невский»³. Помните, есть там прекрасная мелодия русских полей, в которую врезается жесткая тема наступающего тевтонского войска, а потом конфликт разрешается? «Ленинградская» симфония Шостаковича тоже конфликтна и этим прекрасна.

Мысль Фомы: спор между людьми должен решаться на политическом уровне, спор между политиками – на философском уровне, спор между философами – на уровне теологии, которая в этой ситуации вершина всего. При этом Фома отказывался дать универсальные законы, потому что в итоге все решается на уровне Бога. Бог есть жизнь, а жизнь законом не описывается. Мы можем рассказать, где решаются законы, а как они решаются – не можем. В этом поразительная мысль философов Сорбонны.

Почему Сорбонна делала такой сильный акцент на человеческом разуме? Дело в том, что человек испорчен первородным грехом, поэтому он не вправе доверять своим чувствам и ощущениям, но он вправе доверять своему интеллекту. Интеллект есть бессмертная эссенция души, соответственно, он не испорчен первородным грехом. Поэтому разуму можно верить, всему остальному – не стоит.

Святой Фома Аквинский, которому помогали святые Петр и Павел

XV век. The Metropolitan Museum of Art

И да, почему я сейчас остановился именно на Фоме и Сорбонне? Ровно по той причине, что именно этот университет сыграет свою роль в деле тамплиеров.

Полагаю, что об устройстве общества и принципах власти я сказал вполне достаточно. Пришла пора посмотреть внимательно на средневековое рыцарство и духовно-рыцарские ордены.

Рыцарство

Мы настолько привыкли к тому, что в Средние века существовали военно-монашеские ордена, что они кажутся нам абсолютной нормой для пейзажа той эпохи: вот на холме высится замок, в долине крестьяне пашут землю, на речке стоит мельница, а по дороге куда-то скачет рыцарь в белом плаще. Хотя к этому рыцарю стоит присмотреться внимательнее, так как его появление не стоит считать само собой разумеющимся.

Скорее наоборот, оно должно вызвать определенное удивление: как так вышло, что воин, по долгу службы проливающий кровь, мало того, что осенен крестом, так еще и монах, пример для подражания? Святой Бенедикт Нурсийский, узнав о таком, повесил бы себе мельничный жернов на шею и пошел топиться на пару со святым Антонием Великим.

Ни христианская церковь, ни римская культура не героизируют воина. Для христианской церкви поздней Античности и раннего Средневековья война – это что-то крайне сомнительное. С одной стороны, многие этим занимаются и штука вроде как нужная, но, с другой, сказано: «Не убий». Военное ремесло для позднего Рима – это доля тех, кому не очень повезло. Свободные и богатые туда не особо рвались, и социальные статусы люди получали не за свою воинскую доблесть. И в этом есть интереснейший парадокс, который еще ждет своего исследователя и которого мы сегодня касаться не будем: с одной стороны, Рим создал великолепную военную машину, а с другой – никак не героизировал солдата.

Первым христианином, который что-то высказал о войне и доле воина, стал Августин Блаженный с его концепцией справедливой войны. Суть ее в следующем: справедливая война – война оборонительная, война, направленная на восстановление нарушенных прав, война, призванная наказать злодеев, то есть война как отмщение.

Но вообще, война – это плохо. Она есть знак того, что мир лежит во зле, и хорошо бы обойтись без нее – и потому монахи и священники должны подавать пример мирянам и не брать в руки оружие.

И тут Августину вторит Бенедикт из Нурсии, основоположник западного монашества, аббат Монтекассино. Он говорил, что есть militia saeculi – светское воинство, с существованием которого пока приходится мириться, и есть militia Christi – воинство Христа, то есть монахи, воюющие не против плоти или крови, но против духов злобы поднебесных.

При этом святой Бенедикт относился к службе монаха именно как к воинской, употребляя по отношению к монахам и их служению Богу глагол militare. Но отождествление монахов (и, шире, всех христиан) с воинами – это не только его настроение и не только его мысль. Еще апостол в послании к Фессалоникийцам писал: «Но раз мы принадлежим дню, то давайте же оставаться трезвыми, одевшись, как в броню, в веру и любовь и, как шлем, надев на голову надежду на спасение».

Кроме того, восприятие клириков как некоего нового воинства не было идеей исключительно западной, Восток не отставал. Пример такого мышления мы можем найти в молитвах, которыми священник сопровождал (и сопровождает до сих пор) процесс облачения в литургические одежды. Например, при возложении на себя набедренника (элемента облачения, символизирующего ножны) священник произносит: «Препояши меч Твой по бедре Твоей, Сильне». А при надевании поручей говорит: «Десница Твоя, Господи, прославися в крепости: десная рука Твоя, Господи, сокруши враги, и множеством славы Твоея стерл еси супостаты».

Рыцарь. На переднем плане пейзажа два рыцаря на лошадях сражаются поднятыми мечами. На заднем плане – сцена охоты с двумя женщинами на лошадях

Ок. 1450–1474. Rijksmuseum

При этом полнота воинской патетики была направлена именно на клириков, так как они вели войну не на жизнь, а на смерть с врагом рода человеческого. А воины светские, то есть обычные, по мнению первого сословия, должны стараться устроить мир. То есть принудить к миру непокорных и своим вооруженным присутствием усмирять буйных. Иначе говоря, война пусть будет, пока она необходима, но давайте без этого упоения боем, восхваления воинских добродетелей, песен о безумстве храбрых и прочего. Оставьте подобное варварам, а у нас есть войны и поважнее.

Людовик IX во главе крестоносцев

XIV век. Wikimedia Commons

Кстати, о варварах. Уже святой Григорий Великий Двоеслов, Папа Римский, высказал мысль о том, что война с варварами нужна. Но если она является поводом для миссии. То есть расклад такой: светские воины побеждают варваров, не устраивая на их землях никакого особого тиранства и насилия, и готовят место для монахов, чтобы тех не поубивали сразу. Двойная выгода: с одной стороны, на земли христиан не будет варварских набегов, а с другой, сам Pax Christiana – христианский мир – увеличится.

По сути, святой Григорий Великий Двоеслов развивает мысль Августина о том, что война нужна только для того, чтобы был мир, под благословенной сенью которого обычные люди установят замечательные законы и порядки: церквей понастроят, новь распашут, много полезного изобретут. Но пока есть варвары, с ними нужно что-то делать: цивилизовать и христианизировать. Иначе говоря, это продолжение развития не только августиновской, но и частично римской модели, в которой армия нужна на границах для борьбы с варварами.

Кроме того (и опять по словам Августина), война нужна для обороны: чтобы вернуть свое. И здесь уже интересно. Свое – это где святыни, где пролилась кровь христианских мучеников и страдали апостолы, где был распят и воскрес Спаситель. И такое понимание «своего» рождает идею крестового похода. Ее, вообще-то, рождает не только это – там сошлось много чего. Но об этом я сейчас писать не буду, адресуя читателя к фундаментальному труду Карла Эрдмана «Происхождение идеи крестового похода».

Рождение ордена

И на волне крестовых походов просто не могли не появиться они – рыцари духовно-рыцарских орденов, которые еще называют военно-монашескими, что сути не меняет. Это были воины, принесшие очень специфичные обеты.

Как вообще вооруженное паломничество обернулось созданием орденов? Тут воедино сплелось много интересных и важных факторов. Далеко не все из тех, кто принял крест и откликнулся в 1096 году на призыв папы Урбана, были жадными расхитителями и отправились на Восток лишь за тем, чтобы под прикрытием благой цели присвоить себе как можно больше земель. Ведь именно так нам рисовала крестоносцев советская система образования.

Нет, безусловно, там были и те, кто пошел на святое дело не ради дела, а ради грабежа и земель, – это невозможно отрицать. Один Боэмунд Тарентский чего стоил, тот самый, который умудрился ради своего личного интереса поссорить императора Византии Алексея Комнина с предводителями крестоносного воинства. И он провернул это чуть ли не в середине похода, из-за чего его результат буквально повис на волоске.

Но стоит иметь в виду, что общество высокого Средневековья было глубоко религиозным. Очень серьезно и глубоко религиозным. И чисто религиозные мотивации для этих людей были просты, близки и понятны. И война за святое дело – уже достаточное для них побуждение к действию.

А религиозная мотивация может иметь разную силу. Кто-то пожертвует на поход деньги, но не пойдет сам, кто-то сходит и вернется, кто-то сходит, вернется, расскажет всем и сходит еще раз, но уже с друзьями, а кому-то и этого покажется мало, и он попросит добавки.

Именно эти рыцари и создадут ордены, отозвавшись на слова Христа о том, что, положив руку на плуг, не смотрят назад.

Сначала, еще до первого похода, возникнет Госпиталь. Но давайте по порядку.

В 600 году понтифик повелевает создать в Иерусалиме госпиталь для паломников. Это было нечто среднее между гостиницей и больницей. Там паломник мог остановиться, передохнуть после долгого пути, подлечиться от заразы, которую он мог в том пути подхватить. Там же были и специальные служители, которые заботились о постояльце. А помимо этого, еще и сопровождали его к тем святым местам, которые находились не в Иерусалиме: к Вифлеему, Генисарету, Капернауму. Госпиталь разрастался, и через два века, стараниями Карла Великого, там даже появится библиотека – необходимое дело для медицины той эпохи.

В 1005 году этот госпиталь был уничтожен халифом Аль-Хакимом, но менее чем через двадцать лет его позволил восстановить уже другой халиф. И там снова появились лекари, странноприимцы и проводники.

Что интересно, статус этих людей был не очень ясен. Они вроде не клирики, не священники и не монахи. Не городская организация, не воины. Кто они? Исключение из правил. Но пока их было мало, на это исключение можно было закрывать глаза и никак особо не регламентировать их статус.

Ситуация в корне изменится после Первого крестового похода, когда стараниями Жерара Благословенного их станет больше, намного больше. Появится необходимость разделить братьев на лекарей и рыцарей, которые с оружием в руках сопровождали паломников к святыням и обеспечивали их безопасность.

А параллельно с этим возникает еще один орден, тот, который нам и интересен, – орден бедных рыцарей Христа. Или орден бедных рыцарей Христа и Храма Соломона. Его собрал французский дворянин Гуго де Пейн как раз после Первого крестового похода.

Изначально их задачей тоже была охрана паломников. Но если вас всего восемь (а сперва их и было восемь, не считая самого шевалье де Пейна), то охранять паломников весьма затруднительно.

Кроме того, так и оставался открытым вопрос, кто вы, в конце концов, такие и как вас звать-величать в нашем глубоко стратифицированном средневековом обществе. А этот вопрос в ту эпоху решался только одним способом: требовалось отправиться в Рим, к папе, предложить ему проект устава новой организации и смиренно просить о его утверждении.

Но самостоятельно такие дела не делались. Требовалась поддержка сильных мира сего, а сир де Пейн к таковым пока никак не относился. Нет, он, конечно же, рыцарь, но чтобы к самому папе идти и бумаги какие-то подписать просить – тут уж увольте.

И на помощь нашему герою пришел король Иерусалима Балдуин II. Сам он в Рим не поехал. Он (в 1126 году) написал письмо о том, что Господь побудил неких рыцарей, абсолютно безвозмездно и не жалея себя, встать на защиту веры, Гроба Господня и королевства крестоносцев. И эти рыцари, как новое христианское братство, нуждаются в признании и уставе. Адресатом письма был Бернард, аббат Клерово.

Видение святого Бернара Клервоского

Ок. 1440–1460. Albertina, Wien

О, что это был за человек! Он происходил из рыцарского сословия и учился владеть мечом, чтобы повергать врагов земных, но в двадцать с небольшим лет понял, что главная война – война против лукавого. Убедил дядю, двоюродных братьев и прочих родственников в том, что именно против Сатаны рыцарю и следует ополчиться, и пришел с ними в Сито – недавно созданный монастырь нового ордена, славившегося строгим уставом, который будет назван цистерцианским именно в честь этого монастыря (французское слово Cîteaux в устах говоривших и думавших по-латыни монахов стало Cistercium).

Представляю лица брата привратника и отца настоятеля Сито, когда более двух десятков рыцарей оказались у ворот монастыря, вошли в монастырский двор и, пав на колени, начали молить о белом монашеском облачении.

А через три года Бернард уже стал настоятелем в новой обители, которую назвал Клерво – Долиной Света (по-французски Clairvaux). Небывало быстрый рост для монаха: всего три года от нового послушника до настоятеля нового монастыря.

Но этим он не перестает удивлять мир, а только собирается. Святой Бернард очень быстро прославился как прекрасный проповедник и писатель, а его тексты, посвященные молитве, аскетике и христианской жизни как таковой, в католическом мире читают до сих пор. И к его слову уже тогда прислушивались и прелаты, и государи. Его смело можно назвать голосом эпохи. Голосом XIII века станут святые Франциск, Антоний, Доминик, Фома и Бонавентура, а церковным голосом века XII, века крестовых походов, мир признает святого Бернарда.

И вот в келью именно этого подвижника попало письмо короля Балдуина. И примерно через год во Францию прибыли посланники сего монарха. Главой посольства был Гуго де Пейн.

К тому моменту в ордене состояло уже сильно больше девяти людей, он уже зарекомендовал себя в войне с противниками Креста, но устава так и не имел. Как не имел и постоянного финансирования. И, что немаловажно, отчаянно нуждался в новых воинах. Все это первый магистр тамплиеров и должен был привезти на Святую землю.

В 1127–1128 годах Гуго де Пейн с триумфом проехал по Франции, с неменьшим успехом посетил Англию, ему жертвовали золото, серебро, земли. Многие рыцари принимали крест и отправлялись на Святую землю, многие принимали и облачение тамплиеров и тоже следовали на Восток.

Но лишь в 1129 году, на соборе в Труа, произошло главное: орден получил признание своего устава и право для рыцарей быть теми, кто они есть. И, что важно, папа подчинил их напрямую себе.

Все это происходило не само по себе, а при активнейшей помощи святого Бернарда, который много и красноречиво писал. Писал государям, графам, герцогам, архиепископам и даже папе о необходимости поддержать новое братство христианских воинов. Писал он и самому сиру Гуго. И эти письма полны поддержки и искреннего, почти дружеского расположения, а далеко не все адресаты святого Бернарда, даже понтифики, могли похвастаться таким отношением сурового святого.

К примеру, его труд «О размышлении», полный мудрыми высказываниями и высоким стилем, адресован не нашкодившему студенту, как кажется при первом прочтении, а папе Евгению III, который до избрания тоже носил цистерцианскую рясу.

А вот что он писал Гуго де Пейну в письме (которое, вероятно, было открытым) «Похвала новому рыцарству»:

«…Мне представляется, что новое рыцарство возникло недавно на земле, и именно в той ее части, которую посетил во плоти Свет с Востока. Как тогда Он тревожил князей тьмы силою Своей могучей десницы, так и ныне истребляет их последователей, чад неверия, рассеивая их руками могучих Своих. И ныне свершает он спасение народа Своего, вновь воздвигая рог спасения нам в дому Давида, отрока Своего.

Сие, говорю я, новый род рыцарства, неведомый прошедшим векам. Неустанно ведет оно двоякую войну: против плоти и крови и против духовного воинства зла на небесах. Если некто противостоит врагу во плоти, полагаясь исключительно на силу плоти, я едва ли стал бы об этом говорить, ибо сие распространено достаточно широко. И когда война ведется силою духовною против пороков или демонов, это тоже не представляет собой ничего примечательного – хотя и само по себе достославно, – ибо мир полон монахов. Но когда кто видел мужа, могуче препоясывающегося обоими мечами и благородством метившего пояс свой, и не счел бы сие явление достойным удивления, тем более что до сей поры такое было неизвестно? Воистину, бесстрашен тот рыцарь и защищен со всех сторон, ибо душа его укрыта доспехами веры так же, как тело – доспехами стальными. То есть он вооружен вдвойне и не должен бояться ни беса, ни человека. Не боится он и гибели – нет, он жаждет ее. Отчего бояться ему жить или умереть, если для него жизнь – Христос, и смерть – приобретение? Радостно и верно стоит он за Христа, но предпочел бы уничтожиться и быть со Христом, ибо сие – намного лучше.

Выступайте же уверенно, о рыцари, и с сердцем решительным гоните врагов креста Христова. Знайте, что ни смерть, ни жизнь не может отделить вас от любви Бога, пребывающей во Иисусе Христе, и в каждой опасности повторяйте: “Живем мы или умираем, мы – Господни”. Что за слава – возвращаться с победою из подобной битвы! Сколь блаженно погибнуть в ней, ставши мучеником! Радуйся, отважный воитель, если ты живешь и побеждаешь во Господе, но паче того гордись и ликуй, если умираешь и ко Господу идешь. Воистину, жизнь плодотворна и победа славна, но святая смерть важнее их обеих. Если благословенны те, кто умирает во Господе, то сколь больше – те, кто умирает за Господа!

Воистину, дорога в очах Господних смерть святых Его, умирают ли они в бою или на постели, но смерть в бою дороже, ибо она – самая славная. Сколь спокойна жизнь, когда незапятнанна совесть! Сколь спокойна жизнь, говорю я, когда смерти ожидаешь без страха или когда желаешь ее с чувством и приемлешь с почтением! Сколь свято и спокойно рыцарство это, и сколь всецело свободно оно от двойной опасности, которой рискуют те, кто сражается не за Христа! Когда выступаешь ты, о мирской воитель, то должен бояться, как бы телесная смерть твоего неприятеля не означала духовную гибель для тебя самого или, быть может, как бы он тело твое и душу с ним вместе не погубил…»

И в этом же письме он со страстью говорит тем, кто отказывается принять Крест:

«…Каков же конец или плод сего мирского рыцарства или, скорее, мошенничества, как я должен его поименовать? Что, как не смертный грех для победителя и вечная смерть для побежденного? Позвольте же мне позаимствовать слово у апостола и призвать того, кто пашет, пахать с надеждою, а того, кто молотит, молотить с надеждою получить ожидаемое.

Какова же, о рыцари, та чудовищная ошибка и что за невыносимое побуждение толкает вас в битву с такой суетой и тягостью, целью которых есть ничто, как смерть и грех? Вы покрываете коней своих шелками и украшаете доспехи свои, не знаю уж, каким тряпьем; вы разукрашиваете щиты свои и седла; вы оправляете упряжь и шпоры золотом, серебром и дорогими каменьями, а после во всем этом блеске мчитесь навстречу своей погибели со страшным гневом и бесстрашной глупостью. Что это – убранство воина или же, скорее, женские побрякушки? Неужто вы думаете, что мечи врагов ваших отвратятся вашим золотом, пощадят каменья ваши или не смогут пронзить шелка?..»

И святой Бернард в своем благоволении тамплиерам не шел, как бы мы сейчас сказали, против тренда. О нет, он его возглавил. В дальнейшем он призовет государей Европы ко Второму крестовому походу, а за ним воспоследует и Третий. И тамплиеры сыграют там свою роль, вписав в историю много славных и кровавых страниц. И при всем этом они будут продолжать богатеть, даже когда дела на Востоке пойдут для крестоносцев совсем уж неважно. А когда королевство крестоносцев падет и тамплиеры уйдут со Святой земли, дело для них обернется плачевно. Но об этом ниже.

Начало конца

Все, как обычно, началось задолго до того момента, когда все так кроваво и страшно закончилось, – в 1291 году, когда пала Акра, последний оплот европейцев в Палестине, и Тампль с Госпиталем удалились (само собой, не без усилий) на острова в Средиземном море.

Храмовники нашли прибежище в Европе, а ближайший к Святой земле форпост организовали под покровительством короля Кипра. Госпиталь же захватил в 1306 году Родос.

Но это на Востоке, а на Западе примерно в это время происходили события не менее интересные и, безусловно, имеющие отношение к нашему повествованию. В 1294 году на престол святого Петра был избран Бенедетто Каэтани родом из древней аристократической семьи. Он наследовал Целестину V, отшельнику, монаху и молитвеннику, который был вынужден отречься от престола из-за полной несовместимости своего характера с тем служением, которое предполагает тиара.

А вот Бенедетто, известный под тронным именем Бонифаций VIII, был, напротив, человеком властным, целеустремленным и достаточно резким. Прекрасно образованным, но не слишком дальновидным и ни разу не гибким. Ему бы наследовать Иннокентию III и управлять Церковью во время максимального расцвета папской власти. Но он наследовал тому, кому наследовал.

И дело даже не в том, что занимать престол после Целестина было как-то неправильно. Дело еще и в том, что королем Франции в то самое время уже девять лет как был Филипп IV, прозванный Красивым. А еще – Железным, а еще – Фальшивомонетчиком. В общем, человек-праздник.

И тут, как несложно догадаться, эти два одиночества встретились. Они не могли не встретиться. Коса нашла на косу. Один хотел абсолютного послушания себе любимому, но и второй тоже жаждал власти.

И им обоим всегда нужны были деньги. Много денег. На этой почве они и поссорились. Филиппу, королю французскому, требовались средства для противоборства со своим заморским коллегой – королем Англии Эдуардом I, который, как и Филипп, отличался поистине голубиной кротостью и был склонен к компромиссам и всепрощению. Иначе говоря, король французский столкнулся с очень умным и решительным противником. А еще Фландрия, а еще само французское королевство, которое требовало твердой руки.

Филипп IV с семьей. Слева направо: сыновья короля Карл Красивый и Филипп Высокий, дочь короля Изабелла Французская, сам король, его сын Людовик Сварливый и брат короля Карл де Валуа

Ок. 1313. Wikimedia Commons

И он в поисках дополнительных средств обложил налогом французское духовенство. И это, с точки зрения папы, было серьезной ошибкой. Духовенство любой страны подчинялось только папам, ими было судимо и им одним платило. По сути, король прямо претендовал на права Святого престола.

В 1296 году папа выпустил буллу Clericis laicos против таких несообразных королевских инициатив, а король запретил вывоз из страны золота, серебра и других ценностей. И пока папа кусал локти, король обирал французское духовенство. Но стоит сказать, что не только его. Он и итальянских купцов обобрать успел, и испортить монету. Ему очень нужны были деньги, и очень мешал папа, который вздумал лезть в дела его королевства.

Папе, в знак примирения, пришлось канонизировать деда короля, Людовика IX, великого крестоносца и достаточно добродетельного правителя. И на время они-таки помирились. Но лишь на время. Оба готовились к продолжению борьбы.

У папы были влиятельные богословы: святой Бонавентура, генерал ордена францисканцев и один из ведущих умов эпохи, а также его друг и коллега по университету в Париже – святой Фома Аквинский. Оба в особых представлениях не нуждаются. У короля были выдающиеся законники и невероятно толковые советники Пьер Дюбуа, Гийом де Ногаре и Ангерран де Мариньи.

Они решали все те же вопросы: кто верховный суверен на территории того или иного королевства? Кому принадлежит финальное слово? До каких границ в своих инициативах суверен имеет право доходить?

Вопросы, на самом деле, не праздные. Дюбуа писал, что мира во французском королевстве можно достичь, только уменьшив права клириков и укрепив вертикаль королевской власти (как бы это сейчас назвали). И дело не только в ней. Вот заплатили бы монахи денег, король бы снарядил армию как следует и закончил войну в непокорной Фландрии. И всем стало бы чудо как хорошо.

Дюбуа написал эту работу в 1300 году. В тот самый год, который папа объявил юбилейным, пообещав отпущение грехов всем паломникам, которые успеют поклониться святыням Рима в эти дни. Рим наводнили паломники. И что понятно, они оставляли деньги. Много денег. И тут уже королю Франции пришлось бессильно скрипеть зубами: он монету портит от безденежья, а сундуки Рима наполняются полновесной и со всей Европы. И работа Дюбуа стала, можно сказать, шпилькой, которая должна была немного испортить понтифику праздник.

Папские богословы отстаивали господствующую до той поры версию, суть которой заключалась в том, что не только отдельное королевство, но и весь христианский мир является единым телом. Следовательно, войны внутри этого тела, по сути, есть войны одного органа против другого. И во-первых, Церковь не может и не должна никоим образом финансировать междоусобную брань. Верховным сувереном этого мира является папа, и только с его разрешения можно обнажить меч. И само собой разумеется, что не против своих. Не против христиан. А во-вторых, именно на такую войну Церковь может и должна аккумулировать средства.

Но работа Дюбуа, та, о которой я писал выше, таки испортила папе праздник. Дюбуа в пылу полемического задора вообще отрицал право понтифика на любую светскую власть. На любую. Дела священника – молиться, поститься, проповедовать, отпускать грехи, а со всем остальным, в том числе с деньгами и мечами, должны разбираться светские сеньоры.

Папа отправляет в Париж Бернара, епископа Памье, с тем чтобы угомонить королевских писак и заодно напомнить королю, что деньги Церкви нужно использовать на соответствующие нужды. Это случилось в 1301 году.

Епископа арестовывают, обвиняют во всем, в чем только можно, включая измену.

А дальше события развиваются очень быстро.

Папа собирает собор, на который вызывает французских прелатов, короля или его представителя, и все идет к тому, что он собирается на этом соборе судить короля. И этот суд вполне может закончиться отлучением монарха от Церкви. Такие прецеденты в мировой истории бывали, и дело никогда не заканчивалось добром. И если сейчас отлучение от Церкви звучит не страшно, то в ту эпоху все было строго наоборот.

Вассал, суверена которого отлучили от Церкви, автоматически считался свободным от вассальной клятвы, так как нельзя хранить верность безбожнику. На практике это означало, что король уже как бы и не король, он не имеет юридического права требовать от своих подданных подчинения. Нет, если у него с кем-то лично хорошие отношения, то он вполне может их сохранить и позвать за себя одного-двух графов, кто ему друзья. А что делать со всеми остальными? К тому же из-за крутого нрава особой популярностью Филипп никогда не пользовался. Отлучение для него – или потеря власти, или несколько лет борьбы за ее сохранение. И в любом случае – уменьшение размеров королевства. А ему это все никак не по нраву.

Дань уважения Эдуарда I Филиппу Красивому

Ок. 1455. Wikimedia Commons

И что же делает король? Он собирает свой собор. Прелатов, сеньоров и представителей городов со всей Франции. Первый французский парламент – Генеральные штаты. Тот самый, что через несколько веков, назвавшись Учредительным собранием, начнет революцию и бросит под нож гильотины далекого преемника Филиппа. А сейчас это собрание должно было поддержать руку короля в борьбе с папой.

Заметка на полях. Борьба старого и нового

В разговоре о конце ордена Храма нельзя не затронуть конфликт папы Бонифация и короля Франции Филиппа. В этом конфликте слилось многое: деньги, жажда власти, честолюбие двух венценосцев. Но нельзя сводить его только к борьбе за власть и деньги, как это часто любят делать. Там есть вещи гораздо более глубокие, требующие нашего внимания. Вещи, без понимания которых у нас может сложиться неполное представление о произошедшем.

Итак, каким был мир средневекового человека? Точнее, так: где у человека Средневековья родина, patria? И что она собой представляет? Вопросы ни разу не праздные, раз речь идет о вопросах власти, ведь предполагается, что те, кто говорит от имени родины, представляют ту или иную власть. Или, по крайней мере, на эту власть претендуют.

У человека Средних веков было две родины. Просто patria – местечко, где он родился и вырос, люди, которые его знают с пеленок и могут за него поручиться, а то и помочь в трудную минуту, наречие, на котором он говорит, танцы, которые он танцует, святые, которых он особо чтит, еда, которую он привык есть с самого детства, и прочее. То самое родное пепелище и отеческие гробы, о которых писал поэт.

Но есть и communis patria – общее отечество. Это ценности, идеи, религия и мировоззрение, которые объединяют нас как европейцев в целом. Та самая общая культура. И здесь начинается интересное.

Общее отечество христиан – град Божий, о котором писал Блаженный Августин. Град Небесный, странствующий среди града Земного и направляемый священниками к своему Владыке и Царю.

В нашей юдоли сей град проявлен в двух местах: на Святой земле и в Иерусалиме как ее сакральном центре – месте Страстей и Воскресения Господа, а также в Риме. Но если в Иерусалиме он проявлен Гробом Господа, то в Риме – престолом святого апостола Петра.

Но, что важно, несмотря на такую проявленность, граду Небесному, по причине его метафизичности, вообще особо не нужно проявляться. Communis patria человека Средневековья существует главным образом в его ценностях и мировоззрении. В его христианстве. Во включенности в одобряемые Церковью социальные институты. Но не в территории, что странно и удивительно для нас. Точнее, не в территории того или иного королевства.

Можно сказать, что patria равна Pax Christiana. Идея христианского универсализма, взятая Церковью у Римской империи.

Это первое. Второе. Населяет общую родину народ божий – populus. И вот тут начинается другое интересное. К тому, что такое народ, у средневековых юристов и богословов XIII века было два подхода.

Первый подход гласил, что народ – это множество, объединенное любовью к королю как к иконе Спасителя. А король, получивший власть посредством церковного помазания, ведет народ к спасению. И тут опять проявляется августиновский ход мысли. Народ есть те, кто идет за королем в рай, то есть вновь образ града Божьего. А второй подход, строго по Цицерону, гласил, что народ – это множество, объединенное пользой и одинаковым представлением о справедливости.

Но оба подхода, согласуясь с античными классиками, созвучны друг с другом в том, что народ, populus – явление не естественное, не врожденно природное, а культурное, цивилизованное.

Еще греки отделяли понятие demos как то, что формирует polis – город, то есть место, где люди живут, договариваясь друг с другом, живут политически. И это понятие противопоставлялось понятию ethnos – варварам, тем людям, которые живут природно, без политики. И без всяких договоров бьют друг друга по голове тяжелым. Рим эту идею перенял, назвав demos – populus, а этнос – нацией.

И с этим багажом мы оказываемся в нашем Средневековье. Расклад получается такой: конечно, у всякого человека, кем бы он ни был, есть место, откуда он родом. Тут его нация, понимаемая как землячество, и его малая родина, patria propria. Тут его природное, естественное, врожденное. Это вещи не плохие, но их одних для человека мало.

Но есть и благоприобретенные вещи, вещи осознанные и трансцендирующие, делающие человека человеком, а не особо сложноорганизованным животным. И здесь, на этом уровне, появляются понятия communis patria и populus. И по своей ценности они выше и значимее, чем предыдущая пара. Так как первое есть и у животных, а второе – подлинно человеческие понятия, ибо они то, что приближает к Богу.

Вернемся же к нашим венценосцам. Логика папства в ту эпоху, как и в эпоху предшествующую, заключалась в том, что малых родин у разных людей может быть много: есть французы, есть кастильцы, есть нормандцы, есть валлийцы и шотландцы, а есть христиане как объединяющее понятие, как народ Европы, народ общего христианского отечества. То есть можно сказать, что мы видим некий архаичный вариант католического Евросоюза.

Но перед тем как мы пойдем дальше, давайте еще раз посмотрим на дихотомию малой родины и нации, с одной стороны, и общей родины и народа – с другой.

Первое – врожденно и просто, второе нужно понять и принять, подойти к нему осознанно. Первое связывает тебя исключительно с земным, второе – с вечным. Первое мало, второе (благодаря латыни и мессе) объемлет весь христианский мир. Первое привязано к четко определенному месту, второе – нигде конкретно и одновременно везде. Первое не имеет сложной культуры мысли и сложного языка искусства, второе – возносит в небо соборы и пение монастырей, наполняет мир трактатами по медицине и юриспруденции. У первого нет долгой истории, второе же уходит (благодаря письменности) во времена Цезаря и ветхозаветных патриархов. И самое важное, за второе можно умирать. Как можно умирать за Иерусалим. И именно к этой родине люди, как часть народа, могут и должны испытывать amor patriae – любовь к отечеству.

И на эту родину распространяется все то, что распространяется на Церковь: почтение к ее главе, ощущение ее исторической роли, которая выводит человека за пределы истории, видение в других представителях народа своих братьев.

И мы снова подступаем к интересному. К логике королевской, которая активно проявляется во Франции именно в интересующую нас эпоху, в царствование Филиппа IV Красивого.

«Если Рим есть communis patria всего христианского мира, то Париж есть communis patria Франции» – вот та идея, которую предъявили городу и миру легисты французской короны. Они постулировали верность новой, территориально ограниченной родине, замещая ею шаткий христианский универсализм развалившейся давно и прочно империи.

И Филипп IV был отнюдь не первым, кто попытался поставить интересы своей короны выше интересов Рима. За сто лет до него это попробовал сделать Генрих II Английский. Но если у него все закончилось совершенно неразумным убийством Томаса Беккета, архиепископа Кентерберийского и примаса Англии, повлекшим за собой всеобщее осуждение, то Филипп действовал умнее: он решил воевать с Римом его же оружием, а именно перьями богословов и легистов.

Убийство Томаса Беккета у алтаря во время богослужения

Ок. 1250. The Walters Art Museum

Если общее отечество сжимается до размеров одного отдельно взятого государства, то его глава становится как бы местным всем: и творцом справедливости, и добрым отцом своим подданным, и наместником Бога, и тем, кто вправе диктовать остальным, как им жить дальше.

И это влечет за собой новое толкование самого народа. Христианское общество так устроено, что в моменты кризиса оно ищет в Священной истории (Ветхого и Нового Заветов) примеры, на которые можно опереться.

Августин, сравнивая Церковь со странствующим градом, сравнивал ее не с чем-нибудь, а с путешествующими апостолами I века христианской веры. Королевские легисты второй половины XIII столетия пошли другим путем и приспособили старые религиозные смысловые формы к новым политическим телам, но они погрузились в Священную историю дальше, чем Августин.

Они начали сравнивать тело французского королевства и тело французского народа с телом народа ветхозаветного. В ту эпоху, описанную в библейских книгах Судей и Царств, именно царь Израиля стоит над народом. И стоит он в одиночестве. Да, там безусловно присутствует еще и фигура пророка, но она никак институционально не проявлена, нет четкого механизма возникновения пророков. И должностные инструкции у пророков разнятся от персоны к персоне.

И это уподобление короля Франции царю Израиля очень хорошо укладывается в логику чистой королевской власти, где священство стоит не над королем, а рядом и немного позади. Если король избран и помазан Господом, как избран и помазан Давид, то ему нет нужды преклоняться перед папой. Конечно, он кланяется первосвященнику, как, вероятно, кланялись Давид и Соломон, подходя к чертогам скинии или к храму, но правит он сам. И только если венценосец сильно оплошает, то Всевышний пошлет пророка, который напомнит королю его обязанности. Примерно так, как Господь послал Нафана-пророка к Давиду после ситуации с Вирсавией.

И по этой новой логике, которая на самом деле оказывается очень старой, народ должен не искать имперского универсализма, а сплотиться вокруг богоданного монарха. И друг вокруг друга, полагая себя в первую очередь единым народом, а уже потом делясь на сословия. Как древний Израиль был в первую очередь Израилем, а уже потом делился на колена. Этот момент очень важен, и я обращаю на него ваше пристальное внимание. Если мы описываем собственное политическое тело, опираясь на пример Ветхого Завета, то мы вынужденно подчиняем священство не папе, а королю, ибо древние священники и левиты, служители храма, слушали царя.

Но для реализации этой схемы монарх должен быть на самом деле богоданным. Это строго необходимо. А вдруг царь ненастоящий? Как это понять? Давида помазал на царство Самуил, а королю Франции необходимо было измыслить нечто другое. На помазание от папы он ссылаться не мог, так как папа снова оказался бы самым главным, и весь огород городили зря.

И королевские юристы, богословы и проповедники вновь берутся за работу. Они много пишут и много говорят. И изрядное количество этих текстов приводит в своем монументальном труде «Два тела короля» великий медиевист Эрнст Канторович. К этому труду я и адресую заинтересованного читателя.

Французские короли святы, говорит он: во-первых, из-за совершенной чистоты королевской крови, которая священна, ибо чистота сама по себе своего рода святость (puritas quae est sanctitas quaedam); во-вторых, потому что они защищают святость церкви; в-третьих, ибо они распространяют святость, порождая новых святых, т. е. священных королей; наконец, в силу того, что они совершают чудеса. Французские reges christianissimi (христианнейшие короли) издавна претендовали на наследственную роль особых защитников церкви – претензия, которая по очевидным причинам должна была быть возобновлена во время кампании, якобы направленной на защиту церкви и истинной веры от папы.

Здесь мы прямо видим попытку уравнять короля Франции со святыми царями Ветхого Завета. Те тоже хранили веру, творили чудесные дела, рождали новых святых.

И уже другой проповедник той же эпохи, слова которого приводит Леклерк, говорит:

«Те, кто ведет войну против короля Франции, сражаются против всей церкви, против католического учения, против святости и справедливости и против Святой земли»⁴.

Может показаться, что проповедник поддался восторгу, святому чувству и явно хватил лишнего: где Франция, а где Святая земля! Но нет, в его словах все средневеково логично. Если короля Франции уподобить Давиду, а народ французский – народу избранному, то прекрасная Франция неминуемо обращается в землю обетованную – Святую землю.

И такие богословско-юридические измышления не могли оставить в покое того, кто сидел на престоле святого Петра. И дело тут не в том, что одно королевство может уйти из-под римского омофора. И даже не в том, что его примеру вдруг последуют другие. А в том, что короли могут пойти еще дальше и решить, что они вправе выбирать папу. Когда-то давно почти так и было. И римский понтифик, которым редко становился человек недальновидный или не особо умный, не мог не заметить этого возможного хода своего не в меру инициативного чада.

Смотрите, как подобное происходило еще за три сотни лет до описываемых событий – то есть по меркам истории не очень и давно.

Когда понтифик в последний раз закроет глаза и кардинал-камерарий трижды обратится к нему, называя его крестильным, а не тронным именем, и трижды не дождется ответа, он объявит городу и миру печальную весть: папа действительно мертв.

После этого кардиналы соберутся в Сикстинской капелле, откуда выйдут не ранее, чем князю апостолов будет избран новый преемник, великий понтифик, епископ Рима, раб рабов Божьих.

И все начнется, и повторится сначала: трон, ледяной покой собора, тиара, улица, фонарь.

Мы настолько привыкли к этой схеме, что считаем ее само собой разумеющейся, воспринимаем так, как будто она существовала всегда. Словно иначе и быть не может. Хотя может. Точнее, могло и было. А сформировавшаяся процедура, где понтифик выбирался исключительно кардиналами, – это удивительный пример ряда толковых (или почти гениальных) управленческих решений. И именно эта процедура выборов во многом позволила Церкви сохранить независимость и свободу и не прогнуться в долгосрочной перспективе ни под одну мирскую власть.

Но давайте по порядку. Как выбирали римского епископа в эпоху ранней Церкви? А как любого епископа любого города: иерарх умирал, община города оповещала об этом иерархов соседних городов, и, пока они добирались до овдовевших стен, община избирала двух-трех кандидатов на кафедру. Это могли быть пресвитеры, диаконы или миряне – неважно. Прибывшие епископы в течение пары недель общались с кандидатами, смотрели на них, много молились, узнавали о том, чем вообще дышит местная церковь, стремились понять, кто лучше подходит на место покойного. И по прошествии положенного времени выносили коллегиальное решение, рукополагая понравившегося кандидата в епископы и возводя его на кафедру. После чего с чувством выполненного долга отправлялись в свои пределы.

И важный момент: никто из епископов не мог занять чужую кафедру, переехав туда со своей. Епископ той поры буквально венчался со своей кафедрой и оставался на ней до самой смерти. Епископский перстень католического иерарха – это обручальное кольцо, венчающее его с городом. К слову, именно по этой причине во многих католических странах обручальное кольцо носят на левой руке: чтобы не равнять себя с иерархом, который носит знак своего сана исключительно на правой.

Но все течет, все изменяется. После Миланского эдикта и крещения императора означенный император и его наследники захотели командовать Церковью. Нет, они вовсе не были помешанными на власти злодеями. Просто в Римской империи религия была неотъемлемой частью государства, а жрецы – неотъемлемой частью государственного аппарата. Такое вот министерство по связям с вечным-бесконечным.

Не буду описывать все перипетии этого процесса, так как не о том эта заметка на этих полях. Отмечу лишь несколько важных особенностей. Во-первых, Константинополь – фактическая столица империи – стал патриархатом. Наравне с Римом, Александрией, Антиохией и Иерусалимом. Во-вторых, Константинополь стал вторым по чести патриархатом, сместив более древние кафедры и уступая первенство лишь Риму. Почему? Потому что столица. В-третьих (и это важно), появилась возможность двигать епископов восточных церквей с кафедры на кафедру, как чиновников. И именно епископы начали играть значимую роль в поставлении других епископов. Народ уже особо не спрашивали. Вернее, спрашивали, но очень формально. Точнее, спрашивали ту часть народа, которая всем народам народ, – императора. Для поставления епископа на серьезную кафедру добро от императора Византии стало просто необходимым.

Но это на Востоке. А что на Западе, в Риме? А на Западе в то время было не особо иначе: остготские короли назначали пап по своему произволению, а когда император Византии мог дотянуться до тех далеких мест, то и он прикладывал руку.

При этом чем дальше, тем активнее император пытался лезть в вопросы римской Церкви. Византия крепла, длина и сила ее руки заметно увеличились. Константинопольскому императору необходимо было прогнуть Рим под свою волю. Как бы высоко орел Востока ни взлетал, все понимали, что первенствующая кафедра – Рим. К папам как к третейским судьям обращались и патриархи, и епископы меньшего масштаба. И без власти над Римом, без встраивания его в ойкумену империи византийский император просто не мог считать, что полностью управляет Церковью.

И что тут делать бедному папе? Вдобавок во второй половине VIII века у понтифика появился еще один повод для головной боли – франки. Правители, которые вполне хотели сделать римскую Церковь своей национальной. По формуле Карла Великого: Карл защищает Церковь, папа молится за успех оружия Карла и за его государство. Но франки – зло меньшее, чем греки, так что с ними можно попытаться дружить.

Итак, папа Лев III стравливает одну проблему с другой: он коронует Карла императором Запада, говоря, что, вообще-то, в христианской Римской империи должно быть два императора. И было по два. Один для Востока, второй для Запада. Да, так уж вышло, что Запад довольно долго оставался без императора. Но теперь эта проблема исправлена. Так что, дорогие восточные собратья и дорогой восточный император, играем по нашим правилам. Как вы понимаете, Константинополь был просто счастлив. Карла попытались даже не признать, но тут хоть что делай – он коронован первенствующим иерархом Церкви, всей Церкви. Так что признать пришлось. Не сразу, со скрипом и вымученной улыбкой, но пришлось.

Карл Великий

1594. The Art Institute of Chicago

Тут для большей иллюстративности можно привести в пример коронацию Наполеона. Он же был безродным, мелкий дворянин. Ни разу не чета Габсбургам, Бурбонам и прочим обладателям километровых генеалогий. Однако им пришлось общаться с ним как с равным, так как венец на его челе был благословлен Римом. И даже когда его возьмут в плен, обращаться с ним будут как с венценосцем. А кто легитимировал этот венец? Понтифик.

Но я отвлекся. Итак, кто избирал папу в XIX и X веках? Епископы. Итальянские преимущественно. Но не только. И снова начинается интересное. Кто эти епископы по социальному происхождению? Представители высшей аристократии.

Система выглядела примерно так: некий граф отправляет своего младшего сына учиться в монастырь, заносит аббату и соседним епископам, и те учат молодого дворянина, а потом и рукополагают, назначая на кафедру в городе, на который может указать сам граф. И граф, умирая, отходит к Господу спокойно: светскую власть в городе он оставил старшему сыну, а духовную – младшему.

И здесь мы невооруженным глазом видим срастание второго сословия с первым. При этом первое оказывается в подчиненной, по сути, роли. Смотрите: папа не особо мог контролировать рукоположение новых епископов (это сильно позже появятся традиция и каноническая норма, согласно которой без папского «да» хиротония не состоится), но эти епископы могли контролировать выборы папы. Такая вот загвоздка. Да и поставление на кафедру папа не контролировал, так как здесь всплывал вопрос об инвеституре, который будет решен сильно позже.

И понтифик Николай II в 1059 году придумал восхитительный ход. Он вспомнил древнее каноническое установление (с которого я начал этот раздел), согласно которому епископа Рима выбирает община Рима. Но у всех римлян же не спросишь. У всех не спросишь, но можно спросить у клириков римской кафедры, то есть у кардиналов.

А в состав коллегии кардиналов вводит новых членов кто? Папа. Это его прерогатива. И это моментально исключает епископов и те дворянские роды, которые за ними стоят, из игры за престол святого Петра. Императоры, герцоги и графы на некоторое время (к сожалению, лишь на некоторое) лишаются рычага влияния на самые важные выборы в мире.

А значение кардиналов моментально возрастает.

Папа лишил королей и императора возможности влиять на выборы примерно за сорок лет до начала эпохи Крестовых походов, которые для интересующих нас людей закончились совсем недавно. То есть папы начали строить свою папскую монополию всего за два века с небольшим до инициатив Филиппа IV. Не так уж и давно. И про это все прекрасно помнили. Помнили и папы, и короли.

Новый папа

После того как я описал, насколько возможно кратко, подводную часть интересующего нас айсберга, можно переходить к разворачивающимся событиям. А там было чему разворачиваться.

Генеральные штаты Франции (Les Etats Generaux de France)

1614. The National Gallery of Art

Итак, судьбоносный 1302 год от Рождества Христова. Папа издает буллу Unam sanctam, ту самую, в которой он формулирует теорию апогея папства, теорию о двух мечах – светском и духовном. И в этой булле он весьма жестко постулирует свое финальное право вязать и решить. А также свою надзаконность и неподсудность никому из людей. В этом же году король Филипп созывает первый французский парламент – Генеральные штаты, на котором сонм прелатов и светских сеньоров обвиняет папу в ереси.

И как вы понимаете, ни о каком примирении после этого речи идти уже не может. Папа, по сути, называет еретиком короля, так как тот не хочет слушать понтифика, а король, в свою очередь, поступает абсолютно так же. И ему, королю, и его прелатам, чтобы не быть отлученными еретиками, стоящими вне всякого закона, очень быстро нужно как-то решить вопрос с папой.

Король планирует созыв собора Церкви, единственного органа, который чисто теоретически мог отрешить Бонифация от Петрова престола. Канонически, конечно, не мог. Но пока собор соберется, пока суть да дело, глядишь: или ишак умрет, или султан. Как минимум это способ потянуть время и ударить по папскому авторитету – и параллельно поднять свой. Кроме того, ни к чему, кроме собора, король апеллировать не мог.

Как обвинитель на этом соборе планировал выступить сир Гийом де Ногаре, хранитель печати короля Франции. В марте 1303 года он обвиняет папу в продаже церковных должностей, то есть в симонии, ереси и еще много в чем еще. По сути, такое обвинение преследовало две цели: ударить по папе и поднять авторитет короля.

Поясню. В средневековой судебной практике имела место презумпция виновности обвиняемого. То есть это не обвинитель должен доказывать свое обвинение, а, наоборот, обвиняемый должен оправдываться, явившись на суд, – лично или через своих представителей. И получается, что Филипп руками Ногаре требует самого папу к ответу. С одной стороны – неслыханнейшая дерзость. С другой же – понтифику нужно было что-то отвечать.

Святой Петр Целестин. Дьяволы поджигают дом, но он борется с этим с помощью молитвы и крестного знамения

Гравюра, XVI–XVII век. Wellcome Collection

Это первое. Второе заключается в том, что раз папу некто обвинил перед лицом короля, значит, он признал короля имеющим достаточные полномочия для суда над наместником Петра. Точнее, он признавал короля достаточно могущественным для того, чтобы инициировать собрание такого судебного заседания (собора), который бы имел полномочия суда над понтификом.

То было весной. Летом же Ногаре в окружении своих людей с немалой помпой пересекает пределы Италии. И там он находит себе сторонников, врагов папы. Вы помните, что Бонифаций наследовал отрекшемуся от Святого престола аскету – Целестину V. Этот папа после отречения просил у своего преемника ровно одного – дать ему возможность спокойно удалиться в монастырь и там тихо доживать, воспевая псалмы и перебирая четки.

Но нет. Бонифаций решил, что так дела не делаются и отрекшийся предшественник все равно опасен. У него есть сторонники, у него есть друзья, он не держался за тиару, а поступил уникальным образом, сложив ее с себя. Таких предшественников стоит опасаться, ибо того и гляди они станут преемниками. Целестин, мирно живущий в монастыре, всегда будет центром притяжения всевозможных противников Бонифация, которые в любой момент смогут обратить его под свое знамя. Даже без его деятельного участия. В конце концов, это интронизированный римский первосвященник. И пусть он уже не зовет себя тронным именем и не говорит о себе «мы», но для многих он остается законным папой.

И Бонифаций, став папой в 1296 году, заточил предшественника в замок. Любое заточение в крепость для человека, которому пошел девятый десяток, обычно оказывается пожизненным. И через десять месяцев после того, как за Целестином закрылись ворота замка Фумоне, по нему служили заупокойную.

От предшественника это Бонифация избавило, но всеобщей любви не принесло. О Целестине начали говорить как о святом, что добавило нервов новому папе в его и без того неспокойный понтификат. Да, в 1313 году папа Климент V канонизирует Целестина. И в признание его заслуг, и ради пущей демонизации Бонифация: одно дело посадить в темницу потенциального оппонента и совсем другое – уморить в узах святого.

Но вернемся в лето 1303 года. Ногаре приходит в Италию не один. С ним едет представитель рода Колонна – Джакомо Скьярра Колонна.

Этот деятельный аристократ был родственником двух других значимых Колонна того времени: кардинала Джакомо и Эгидия Римского – тонкого схоласта, генерала ордена августинцев, преподавателя университета в Париже, архиепископа Буржа. И что важно, Эгидий также был одним из воспитателей Филиппа Красивого и даже посвятил ему свой знаменитый труд «О правлении государей» (De regimine principium). Так что Колонна – это далеко не чужие Филиппу люди. А еще нам важно то, что все они выступали против Бонифация еще до его конфликта с Филиппом. Разногласия между семьей Колонна и папой оказались достаточно сильны. Настолько, что Колонна потеряли свою власть в курии, а некоторые, лишившись еще и всего нажитого непосильным трудом, были вынуждены в спешке покидать полуостров, чтобы не разделить участь папы Целестина или не откушать, абсолютно случайно, чего-то настолько неполезного, что прервало бы их присутствие не только на полуострове, но и среди живых.

Итак, Ногаре и Колонна с отрядом, численность которого разнится от трех сотен всадников до двух тысяч войска (практически средневековая армия), идут на Рим, чтобы доставить папу на суд. Папа прячется в резиденции в городе Ананьи, и наши герои в начале сентября 1303 года обнаруживают его именно там. Местные жители, обрадованные возможностью ограбить папскую резиденцию, помогают французам штурмовать дворец понтифика, которого, поняв бесперспективность обороны, покинули почти все.

Сам же Бонифаций во всем своем великолепии встретил ворвавшихся воинов на троне. Ему предложили проследовать с ними, но он сказал, что скорее умрет. И здесь существует расхожая легенда, что не то Ногаре, не то Скьярра Колонна отвесил папе пощечину, выволакивая его из залы и ввергая в узилище. А так как пощечину отвесили в чем есть, то есть в латной рукавице, то папа от такого простого обращения достаточно быстро скончался.

Но это скорее миф. Дело в том, что никто из хронистов о пощечине не пишет. Историк В. В. Андерсен описывает ситуацию так:

«Рукопись из аббатства Св. Альбана оставляет самый подробный рассказ о событиях сентября 1303 г. в Ананьи. Кроме того, как показал в своей работе Р. Фавтье, эта рукопись восходит к сообщению, которое 27 сентября 1303 г. составил очевидец этих событий, доверенное лицо линкольнского епископа Уильям из Хандлби. В этой рукописи четко видно, что войско, нападающее на Ананьи, состоит из двух частей – одна послана французским королем, другая – отлученными Бонифацием от церкви кардиналами Колонна. Когда Скьярра Колонна пробивается к папе, он осыпает того “оскорбительнейшими словами”, а его воины ему угрожают. “И когда перед папой поставили вопрос, желает ли он отречься от папства, он постоянно говорил, что нет, и скорее желал бы потерять голову, и говорил на своем вульгарном языке: ‘Ec le col, ec le cape’, что значит ‘Вот выя, вот голова’”. Скьярра хотел вовсе убить папу, “но другие запретили ему наносить папе какой бы то ни было телесный вред”»⁵.

Пощечиной в Ананьи, или беззаконием в Ананьи, историки назовут не конкретный жест Колонна или Ногаре, а саму ситуацию, в которой два представителя светской власти осмелились арестовать папу, нанеся тем самым папству «оскорбительнейшую пощечину».

Папу продержат в заключении три дня, не давая ни воды ни еды. После чего отряд быстро покинет город. Дело в том, что французы не нашли взаимопонимания с местными жителями, и те по зрелом размышлении решили отбить понтифика. Ногаре пришлось спешно удалиться.

А папа в страшном смятении чувств и, судя по всему, в помешательстве рассудка возвращается в Рим, что неудивительно. Представьте сановного старика, в покои которого ворвалась толпа вооруженных людей, чуть ли не за бороду сволокла его с трона, бросила в клеть и продержала там несколько дней, угрожая разным.

Месяц или около того он еще прожил, но его рассудок отказывал ему все чаще. А 11 октября он покинул этот мир.

Бонифаций VIII со святыми Франциском и Криспином, поклоняющимися Богородице с Младенцем

Ок. 1608–1611. The National Gallery of Art

Да, Бонифация не особо любили. Но то, как Филипп позволил себе обращаться с епископом Рима, тоже понимания и поддержки в обществе не нашло. Данте, открыто не любивший этого папу и поместивший его в ад, весьма однозначно осуждал действия короля, вложив в уста его предка, основоположника династии Гуго Капета, такие слова («Чистилище», песнь 20):

 
Но я страшнее вижу злодеянье:
Христос в своем наместнике пленен,
И торжествуют лилии в Ананье.
 
 
Я вижу – вновь людьми поруган он,
И желчь и уксус пьет, как древле было,
И средь живых разбойников казнен.
 
 
Я вижу – это все не утолило
Новейшего Пилата; осмелев,
Он в храм вторгает хищные ветрила.
 
 
Когда ж, господь, возвеселюсь, узрев
Твой суд, которым, в глубине безвестной,
Ты умягчаешь твой сокрытый гнев?⁶
 

Но даже смерть папы не потушила враждебные чувства Филиппа, и он не оставит идеи суда над своим уже мертвым врагом. Это нам говорит о том, что в Средние века суды над мертвыми вовсе не были делом исключительным, и о том, что этот монарх страсть как любил все доводить до конца. И суд будет. Правда, почти через десять лет. И кончится он не так, как королю бы того хотелось. Но разговор об этом еще впереди.

А сейчас мир выбирает святому первоверховному Петру нового преемника. Им окажется доминиканец Никколо Бокассини, взявший имя Бенедикт XI. Он не проправит и года, когда траурный колокол отзвонит и по нему. Кто-то говорил, что тут не обошлось без вездесущего Ногаре и какого-нибудь хитроумного яда, так как Бенедикт собирался продолжать курс Бонифация, только умнее и тоньше, а кто-то видел в этом руку Господню. Как бы то ни было, осенью 1304 года кардиналам вновь предстояло явить городу и миру нового понтифика.

И теперь начнется самое интересное. Филипп, король Франции, в своем желании насадить свою вертикаль власти везде, куда дотянется, решил полностью подмять под себя Церковь, продвинув на Петров престол своего кандидата. Этому способствовало то, что после смерти Бенедикта французские и итальянские кардиналы не могли прийти к соглашению о будущем понтифике.

Но через одиннадцать месяцев, на конклаве в Перудже, при определенном нажиме со стороны Франции папой был избран Бертран де Го, архиепископ французского Бордо. И прошу заметить, к моменту избрания он не присутствовал на конклаве и даже не был кардиналом. Это не считается каноническим препятствием для избрания, но является определенного рода редкостью: обычно кардиналы избирают понтифика из своей среды. Так что королю и французским кардиналам пришлось постараться.

Приняв тиару, новый папа, нарекший себя Климентом V, не остался жить в Риме. Его и короновали-то не там, а в Лионе. Да и имя он взял себе в честь предыдущего Климента, друга и союзника Людовика Святого, короля Франции.

Дело еще и в том, что Италия по своему давнему обычаю была раздираема враждой многочисленных кланов. На тот момент в Риме бушевали Колонна и Орсини. А за его пределами конфликтовали еще много кто. И папе ни разу не улыбалось оказаться на троне, под который положили бочку с порохом, а спички отдали детям в песочницу.

И новый епископ Рима правил Церковью из Франции: лучше договориться с одним могущественным правителем, чем играть в разборки мелких, но оттого не менее опасных кланов. Сначала его двор кочевал, но достаточно скоро (в 1309 году) осел в Авиньоне. На целых семьдесят лет. Этот период в истории Церкви принято называть Авиньонским пленением пап.

Климент V, папа Римский

1626. Российская государственная библиотека

Как таковым пленом это, разумеется, не было, но между французской короной и Святым престолом наступило такое единение и взаимопонимание, что даже представить страшно. Прямо спайка города с деревней.

И это единение крайне важно иметь в виду, приближаясь к нашим тамплиерам. Надеюсь, вы о них еще не забыли и не подумали, что забыл я.

После падения Акры разные ордены пошли искать себе новые места приложения своих творческих сил. Немецкий орден Девы Марии еще в первой половине XIII века, задолго до того, как европейцы потеряли Святую землю, откочевал на север. Магистр Герман фон Зальца в двадцатых годах заключил договор с Конрадом Мазовецким и пообещал бороться с пруссами, беспощадно их крестя. Конрад же выделил тевтонам пограничную землю, где они могли расположиться, закрепиться и начать действовать. И они начали. И очень даже активно. Настолько активно, что даже с нашими предками столкнулись.

Госпитальеры нацелились на Родос, и мысли их были в той стороне.

А вот с тамплиерами вышло интереснее. Они вернулись в Европу. Точнее, на Кипр и в Европу. И так как многие из них были французами, то вернулись они преимущественно в дома и замки ордена, располагавшиеся во Франции.

А теперь давайте посмотрим на это глазами короля Филиппа, который из последних сил вертикаль крепит, а ярмо тягот государственного строительства ему уже всю шею натерло. Он конфликтует с папством, а у самого под боком, в том числе и прямо в Париже, расположились нешуточные воинские контингенты, которым вообще все равно на его инициативы. Они папе подчиняются – и более никому. При этом у них есть пожалованные им земли, с которых они собирают налоги, они ни разу не бедны, но в их карман залезть решительно невозможно. Королевские бальи вполне могут прийти за деньгами в монастыри и храмы, но не к ордену. В том числе и по той причине, что там изрядное количество мужчин, чьи руки привыкли к мечу.

И кроме того: если папа, тот или иной, все-таки отлучит самого Филиппа или его наследников от Церкви, как тогда поведут себя рыцари Христа? Останутся ли они в стороне и не будут лезть в конфликт или начнут седлать коней? А если в предполагаемом конфликте короля и папы, в ходе которого король вдруг окажется отлучен, орден Храма, пользующийся изрядным авторитетом в Европе, поднимет знамя войны, то под это знамя встанет достаточно много людей.

Это, конечно, лишь потенциальная угроза, она не стоит на пороге здесь и сейчас, но сбрасывать ее со счетов нельзя.

И да, не будем забывать, что для короля, стремившегося к построению жесткой пирамиды власти с собою во главе, для короля, который смог прижать вассалов и решить вопрос с папством, тамплиеры оказались изрядным бельмом на глазу. Они никак не встраивались в то политическое тело, которое он строил. И при этом они были во Франции. И их стало столько, что не замечать их больше не получалось.

Как вишенка на торте – богатства ордена. Но не те богатства, которые мы представляем, не сундуки золота, а земли, с которых можно собирать налоги. Золото, конечно, тоже, но это уже дело десятое.

Тут ненадолго позволю себе отвлечься и сказать пару слов о богатстве в Средние века. Как его понимали и в чем оно выражалось. Из детских книжек с картинками мы взяли образ сундука с золотыми монетами, который лежит в глубоком подземелье. И какой-то злокозненный персонаж туда спускается, опасливо оглядываясь. В неверном свете свечного огарка он дрожащими руками ищет ключ, чтобы немного почахнуть над своим златом.

На самом деле это все не очень средневеково. Это такая сказка. Богатство в Средние века выражалось не в золоте и серебре, точнее не в спрятанном золоте и серебре, а в используемом золоте и серебре. А злодей сказочный потому и злодей, что в том числе не дает золоту работать, радовать взор людей.

Золото демонстрировалось. И в одежде, и в интерьерах. Владетельный и могущественный сеньор тех лет был вызолочен не менее, чем современная цыганка. На нем драгоценный пояс как главный показатель его статуса. Он весь в золоте и серебре, украшен эмалями и камнями. Загляденье, а не вещь. А еще кинжал и меч, за рукояти которых бились бы все современные музеи с Форт-Ноксом. И этот пояс надет на шелковую котту, которая заколота драгоценной фибулой. И шпоры у сеньора в серебре, и уздечка коня изукрашена, и доспехи. Короче, все.

Да и дома он кушает на серебре. Из стоящего на столе драгоценного акваманила руки моет. Вода стекает в чеканный таз немалой художественной ценности и финансовой стоимости. И все это располагалось на виду: тарелки, кувшины, акваманилы, подсвечники. Помимо ненавязчивой демонстрации богатства, это был еще и способ сохранения вещей. Легко украсть из сундука в подвале монету-другую, а то и горсть – может, и не заметят, а вот кувшин господский так просто не утащишь.

И да, важно, чтобы это все было не слишком новым. Для того чтобы показать настоящее богатство и могущество семьи, таз должен быть отцовским, а еще лучше – дедушкиным. Это знак того, что семья не просто богата, а богата давно и прочно. Настолько, что ни отцу сеньора, ни самому сеньору не пришлось перечеканивать любимый дедушкин серебряный умывальный тазик в монету.

А уж как они украшали церкви, которые считали своими, то есть часовни своих замков и храмы особо чтимых местных монастырей, где были похоронены их предки!

Чтобы дать читателю представление об этом великолепии, я вынужденно займу слова у прекрасного медиевиста и писателя Умберто Эко, и мы отправимся в крипту храма, представленного в «Имени розы». Но перед тем как мы туда спустимся, замечу, что в крипте хранилось то, что уже не особо помещалось в самом храме.

«Все вокруг было заставлено ковчегами разнообразных размеров. Внутри их, в свете факелов, зажженных двумя доверенными помощниками Николая, можно было разглядеть сверкающие предметы ошеломительной красоты. Золоченые облачения, короны из цельного золота, обсыпанные драгоценностями, ларцы из благородных металлов с коваными фигурами, черненое серебро, работы по слоновой кости. Николай с благоговением показал нам евангелиарий, оплетка которого состояла из чудесных глазурных бляшек, образовывавших многообразное единство равномерно расположенных отсеков, разделенных золотыми филигранями и закрепленных застежками из драгоценных камней. Он показал нам очаровательную часовенку с двумя колонками из ляпис-лазури и золота, обрамлявшими восстание из гробницы, выполненное тончайшим барельефом по серебру и увенчанное золотым крестом с вкрапленными двенадцатью алмазами, – все это на фоне наборного оникса. По маленькому фронтону шли агатовые и рубиновые зубцы. Потом я увидел складень из золота и кости, поделенный на пять частей, с пятью событиями жизни Христа, а посередине – с мистическим агнцем, чье тело состояло из серебряных позолоченных сот, заполненных стеклянными пастами: единственное многоцветное изображение на фоне восковой белизны. Лицо Николая, когда он показывал нам сокровища, просто светилось. Все движения были исполнены величайшей гордости».

Как-то так. И самое главное богатство эпохи Средних веков – земля. Обрабатываемая земля, на которой живут крестьяне, чьи налоги позволяют содержать пышный двор, кормить менестрелей, сокольничьих, псарей, оруженосцев. А еще коней, соколов и охотничьих собак.

А проявляется богатство в демонстрации драгоценного и в широких жестах: организации пиров и турниров.

Так что, когда мы будем говорить о богатстве тамплиеров, не стоит представлять сундуки, набитые золотом, как в сказках и голливудских фильмах. Это скорее земли и церковное убранство: распятия, потиры, дискосы, золотые и шелковые ризы алтарей, серебряные или золотые ковчежцы с мощами святых, короны, которыми украшались статуи, и прочее.

Еще раз озвучу свою мысль: основная вина тамплиеров не в их богатстве, а в их вооруженности и невозможности привести в подчинение королю Франции. И да, еще одна вишенка на том же торте: орден неоднократно ссужал деньги Филиппу. А отдавать ему было нечем.

Но если их нельзя подчинить, то, может быть, от них получится как-то избавиться? И уже в 1306 году папа Климент приглашает к себе магистра ордена Храма Жака де Моле и Фулька де Вилларе, гроссмейстера ордена Святого Иоанна, чтобы поговорить о том, какая бы мощь из них всех получилась.

То есть папа хотел предложить двум орденам объединиться, решить вопрос с уставом, выбрать общего магистра, определить единую политику нового крестового похода и объединенными силами ударить по неверным.

Но дело в том, что два этих почтенных и славных ордена были конкурентами. Они конкурировали за новых рыцарей, которые должны встать под их знамена, за пожертвования из Европы и за паломников. И тот и другой орден имели свой флот, занимающийся торговлей и возивший к святым местам тех европейских христиан, которые хотели им поклониться.

Кроме того, не стоит забывать, что мы говорим о людях с вполне феодальным мышлением. И объединение двух орденов – это не просто слияние двух мегакорпораций современного мира, а что-то не в пример более болезненное.

Но зачем это слияние папе (даже если исключить влияние или возможное влияние французского короля на его инициативу)? Дело в том, что два магистра имели разные взгляды на то, как должен выглядеть следующий крестовый поход. Де Моле говорил о необходимости классического большого похода, как оно было раньше, и использовании при этом Кипра как тыловой базы. А это новобранцы, деньги и прочее.

Магистр Госпиталя настаивал, что сначала нужно блокировать Святую землю с моря и сорвать сарацинам всю торговлю. Год-другой проводить короткие рейды вглубь вражеской территории, высаживая отряды с кораблей разведки для ослабления неприятеля. А уже потом, когда слабые места будут выяснены, а противник истощит силы, совершить тот самый большой поход.

Папе было необходимо их примирить хотя бы затем, что в эпоху Средних веков каждый уважающий себя сеньор чувствовал себя вправе вести собственную войну с общим врагом, никак не интересуясь, как обстоят дела у товарищей по оружию. Так в Первом крестовом походе действовал Боэмунд Тарентский. И чуть не подставил под удар все начинание.

И если две мощнейшие силы, призванные быть осевым хребтом крестоносного воинства нового похода, сейчас между собой не договорятся, то поход можно хоронить, даже его не начав. И да, почему важно именно объединить Тампль и Госпиталь, а не просто посадить их за стол переговоров и привести к общему мнению? Потому что в то время все договоры – всегда договор одного человека с другим, а не организации с организацией. И если одна из высоких договаривающихся сторон вдруг скончается (а де Моле, к слову, шел шестой десяток), то договор теряет свою силу. И его нужно вновь подписывать с его преемником. Так, каждый король Англии, будучи по совместительству герцогом Аквитанским, ездил подтверждать свою вассальную клятву за это герцогство к каждому королю Франции.

А теперь представьте, что один из магистров умрет в самое неподходящее время: в процессе подготовки похода или прямо во время его, в самом разгаре. Что тогда?

Кроме того, объединение Тампля и Госпиталя было тем событием, которое могло на самом деле дать крестоносному движению новое дыхание. Только вообразите – новый орден, стоящий на таких великих столпах. Он мог бы наделать немало дел. А то и очень много. Но своего Бернарда из Клерво, который могучим словом привел бы магистров к согласию с этой мыслью, увы, не нашлось. Не нашлось и папы, который в духе Иннокентия III мог бы просто ударить рукой по подлокотнику трона. Святого Бернарда уже полтора века как не было, да и Климент не был четой своему великому предшественнику.

Итак, осенью 1306 года Жак де Моле отправляется с Кипра во Францию. Отправляется с тем, чтобы настоять именно на своем плане похода и на том, чтобы никакого слияния не было. Но он не знал, что Фульк де Вилларе, занятый войной на Родосе, не явится на зов папы. Не знал он и того, что Кипра он более не увидит.

Подготовка дела

Магистр сходит на землю в Марсельском (вероятнее всего) порту поздней осенью 1306 года. И это историческое событие практически совпадает с другим, не менее историческим, – изгнанием из Франции евреев.

Оно интересно нам по двум причинам: во-первых, зачем их изгнали, а во-вторых, как именно это было сделано.

Евреи в экономике многих средневековых государств, помимо функции торговли, имели еще одну важную функцию: они давали деньги в рост. Христианам подобное в целом не разрешалось, а евреи, будучи иноверцами, делали это спокойно. Суть в том, что закон Моисея запрещает ссужать деньги под процент своим. То есть еврей еврею или христианин христианину дать деньги под процент не может, но вот еврей христианину – с легкостью.

И этим пользовались сеньоры. Они позволяли евреям жить, торговать и проводить финансовые операции на своей территории, те всем этим ловко занимались, а когда у самих королей по тем или иным причинам деньги заканчивались, то они занимали у евреев. Ну, как занимали? Они брали, зная, что отдавать не придется. Во-первых, никто не придет требовать, так как еврейский ростовщик знал свое место. Он мог требовать с заемщика попроще, но не с короля или графа. А во-вторых, еврейскую общину могли поставить под угрозу погрома и ласково попросить занять еще немного. Так что королевские займы у евреев были формой случайного налога.

Французские евреи в Средние века

1906. Singer, Isidore; Adler, Cyrus / Jewish Encyclopedia, 1901–1906

Но в конце XIII века европейское отношение к финансам постепенно изменилось, и итальянские торговцы начали аккуратно давать деньги в рост. Церковь сперва приняла это с большим скрипом: где-то грозила, где-то увещевала, где-то просто закрывала глаза. Но дело пошло, и пошло весьма бойко. И евреи стали не нужны. Из Англии их изгнали в 1290 году. При этом довольно быстро: чемодан, вокзал, Багдад. По сути, ограбили на прощание до нитки.

А вот из Франции их изгнали точно за полгода до приезда де Моле. Дело в том, что король в своем поиске денег дошел до такой степени порчи монеты, что во Франции назревали вполне себе реальные «медные бунты». Количество серебра в главной ходовой монете Франции того времени – турском гроше – снижалось, цены росли, народ роптал. Короне требовалось серебро. Много серебра. И вот тогда, в июне 1306 года, по всей стране одновременно произошли облавы на евреев. Запомним этот момент – по всей стране одновременно. То есть королевские чиновники были заранее предупреждены неутомимым Ногаре и получили от него соответствующие указания. Да, вертикаль власти Филипп строить умел. Как умел и подбирать себе помощников.

Почему я обращаю на это ваше внимание? Не только потому, что так же будут арестованы тамплиеры, но и потому, что такая организация дела – это что-то на грани возможного для того времени. Писцы должны переписать письмо с приказом в десятках копий, десятки гонцов должны эти письма доставить адресатам, те должны их в указанное время вскрыть и принять к исполнению. И исполнить. Исполнить без самодеятельности. Выставить из домов всех, кого надо выставить, изъять отнятое, описать и отправить куда надо, не слишком много опустив в свой личный карман. Это требует огромного штата верных и вышколенных людей, налаженной службы почтового сообщения и много чего еще. Как минимум – толпы чиновников в столице, которые будут работать над победными реляциями из провинций, сводя все в единый реестр, чтобы доложить монарху, сколько он приобрел в результате великой победы над безоружными людьми. И это в те времена, когда элементарное чтение было не таким уж элементарным.

Эта история своим размахом бюрократии и полицейского режима напоминает не начало XIV столетия, а конец XVII.

И в это время де Моле – один из самых богатых банкиров мира – прибывает во Францию. Нет, я не оговорился. Христианам, конечно же, не разрешалось давать деньги в долг под процент христианам. Но это касалось частных лиц. А вот ордены и монастыри это делать могли. И под залог могли. При этом вещи обычно брались не напрямую под залог, а «на хранение». Например, собирается некий сеньор в поход, берет у тамплиеров на это денег и оставляет им что-то на хранение, а то вдруг слуги совсем обнаглеют в его отсутствие и украдут ценные вещи. Пусть уж лучше полежат там, где надежнее. И деньги он, этот сеньор, берет не все сразу. Он берет часть суммы и вексель, который обналичивает у тех же тамплиеров по прибытии на место, чтобы не возить опасно большие суммы, а то в дороге разное может случиться.

И да, орден никто грабить никогда не пытался. Грех-то какой. Кроме того, рыцари вполне могли за себя постоять. Ограбить дом ордена – это вам не еврейский квартал подчистую вынести под всеобщее радостное улюлюканье. Тут и по голове дать могут, и от Церкви отлучить. И не займут больше никогда.

Папу де Моле сразу не увидел – святой отец слег в болезни. Но в Пуатье де Моле встретился с Ногаре. Встреча, как мне видится, имела большое значение для обоих. Магистру требовалось узнать, насколько король заинтересован в крестовом походе, не для его ли нужд ограбили евреев и, самое важное, что король думает о слиянии Тампля и Госпиталя, так как было известно о том, что папа внимательно прислушивается к словам Филиппа.

Хранителю же королевской печати было необходимо услышать из первых уст, что де Моле думает о соединении с Госпиталем. Он точно знал, что Филипп никаким новым походом не интересуется и никуда за море отправлять деньги и рыцарей не собирается. У короля есть дела ближе и важнее. И ему было важно понять, насколько это известно прибывшему с Востока пожилому крестоносцу.

А еще ему было интересно, что за человек перед ним. К весне 1307 года, когда произошла их встреча, он уже знал о планах короля: его господин готовил против тамплиеров то же, что и против папы Бонифация, – большой процесс. Ему были нужны и деньги ордена, и его земли, и, самое главное, отсутствие ордена как неподчиненной ему вооруженной силы на территории французского королевства. Филипп строил то, чего еще не было в Европе, – монархию нового типа, абсолютного. И крестоносцам с их обветшавшими идеями христианского универсализма и возвращения Святого Гроба в этом новом мире, увы, не было места.

Гийому де Ногаре и другим приближенным короля – Гийому де Плезиань, Рено де Руа и, конечно же, первому советнику и камергеру короля, сиру Ангеррану де Мариньи – не составило особого труда подготовить то, что могло дать старт делу.

Перед тем как начать об этом говорить, хотелось бы сказать пару слов о фигуре королевского камергера. Просто для того, чтобы он не сливался в моем повествовании с сиром де Ногаре. Ногаре был гасконцем, а Мариньи, напротив, нормандцем. Правда, оба они происходили из обедневших, если не сказать захудалых, родов.

Но если Ногаре пошел по стезе легиста и стал профессором права в Монпелье, был судьей в Бокере и так попал в поле зрения короля, то Мариньи избрал совсем другой путь. Он не был так хорошо образован и, согласно исследованию Жана Фавье, даже не знал латыни. Мир юридического крючкотворства, в котором его товарищ плавал как рыба в воде, был не для него.

Но он являлся гениальным придворным, что в ту эпоху многого стоило. Он начал свой путь как хлебодар королевы Жанны, супруги Филиппа, а уже потом перешел в его свиту.

Мариньи умел чувствовать людей, был тонким дипломатом, великолепным оратором, знал все про всех и находился в тени короля, выходя оттуда только тогда, когда это требовалось последнему. Его, как и Ногаре, отличала верность своему господину. То качество, которое Филипп так ценил в людях, особенно если оно дополнялось умом, трудолюбием и решительностью и не было отягощено тягой к лести.

Так что эти двое, Ногаре и Мариньи, прекрасно дополняли друг друга. Один был великолепным легистом, второй – не менее великолепным придворным. И объединяла их верность общему господину.

И чтобы начать дело против ордена, нужно было соблюсти два условия. Во-первых, найти обвинителей, тех, кто засвидетельствует перед судом весь список мерзостей, обычных для дел такого рода, а именно блуд, ересь, колдовство, стяжательство. Примерно то, в чем король обвинял папу Бонифация. Во-вторых, требовался суд, готовый принять такое обвинение.

С первым никаких проблем не возникало: блуд был, увы, весьма обыденным грехом среди французского духовенства той эпохи. Свидетелей по более тяжким статьям отыскать тоже было не слишком тяжело, ведь у такой огромной организации, как тамплиеры, не могло не найтись отступников, вышедших из ордена, изгнанных братьев, а также просто недоброжелателей. Хватало и обычных подлецов, готовых придумать нужные высокой короне показания.

А вот с судом были проблемы. Инициировать такой процесс король сам не мог. Дело в том, что орден – организация транснациональная. А это значит, что если король инициирует процесс во Франции, то к нему должны присоединить свои голоса и его собратья-монархи, царствующие в иных землях. А это было почти нереально.

Существовал и второй способ – сделать так, чтобы процесс инициировал папа. Но тут тоже не все просто. Ведь если папа инициирует процесс, то еще непонятно, чем это может обернуться. Папа, конечно, француз. Да и живет он во Франции, но все равно затея выглядела не очень надежно. Кроме того, если папа их, тамплиеров, осудит (что не обязательно), то он, получается, и конфискует все их имущество. И король останется ни с чем.

Но опять же, с папой, благо он один и рядом, можно попытаться договориться – и не такие сложные узлы распутывали, а вот с коллегами-монархами договориться будет невозможно. И да, если этот процесс инициирует папа, то дражайшие кузены-венценосцы не смогут воспротивиться такому ходу.

К тому же, и это был козырь в королевском рукаве, Филипп мог рассчитывать на то, что служба святого следствия – инквизиция – окажется на его стороне.

Инквизитор Франции, Гийом Парижский, был духовником короля. И это не случайность. Дело в том, что во Франции, любимой дочери Церкви, сращивание инквизиции и королевской власти началось задолго до Филиппа.

Смотрите: папская инквизиция задумывалась как орган, который должен обезопасить тело Церкви от ереси. Бороться с ересью на вверенной ему территории изначально должен был епископ. Но у епископа и без того много дел. Кроме того, для этого ему нужно окружить себя специалистами-богословами, умеющими искать еретиков, которые, чувствуя запах паленого, не спешат ходить с пояснительной табличкой. И вообще, епископу нужно заниматься вопросами мирного строительства, а не превращать себя в сурового следователя. Он должен быть добрым пастырем, а не пастушьим волкодавом.

И вот по этой причине в начале XIII столетия папство инициирует создание нового института – службы святого следствия. К этой службе привлекают монахов нищенствующих орденов: ордена братьев-проповедников (доминиканцы) и ордена меньших братьев (францисканцы).

Эти монахи отличаются тем, что живут не за высокими стенами закрытых обителей, как бенедиктинцы и цистерцианцы, а в городах, среди своей паствы. Они заняты медициной, проповедью, преподаванием в коллегиальных школах и университетах и славны силой своей логики и энциклопедичностью познаний. Кроме того, они везде и всегда чужаки, то есть не имеют (чисто теоретически) друзей и близких знакомств и, как следствие, личного интереса в рассматриваемых делах.

Им и поручили ведение инквизиционных дел от имени папы. Не всем, конечно же. Просто инквизиторов назначали именно из этих орденов.

В 1253 году папа Иннокентий IV подчиняет всю французскую инквизицию провинциалу парижских доминиканцев. Двумя годами позже ему в компанию дают еще и провинциала парижских же францисканцев.

Но при чем здесь король? А при том, что раз ордены эти нищенствующие, местным епископам не подчинены, то, соответственно, не должны нести издержки инквизиционных процессов. А там хватало издержек, начиная с денег нотариусам и комиссарам трибуналов.

Поэтому принимается решение, что местный феодал, на территории которого выявилась злокозненная ересь, и должен покрыть все расходы. Обеспечить безопасность отца инквизитора и предоставить тюрьму, палача (если такой потребуется) для подсудимого. А еще выдать достаточно стражи и заплатить всем привлеченным лицам.

А во Франции король Людовик Святой, дед нашего Филиппа, защитник веры, крестоносец, рыцарь и просто человек широких жестов (что было в моде в ту эпоху и принято даже среди политиков) берет все расходы французской инквизиции на себя.

И помимо того, что это широкий и красивый жест, подобное демонстрирует полную лояльность Церкви и то, что главный сюзерен над всеми сюзеренами тут король. Такой маленький шажок в сторону централизации, к которой его внук будет идти шагами семимильными.

Король Людовик IX в терновом венце

Ок. 1245–1248. The Metropolitan Museum of Art

К тому же дружба с инквизицией для королей – это в первую очередь дружба с университетом. Ведь не было такого страшного здания с надписью «Инквизиция». И молнии над ним постоянно не били, и ворон на сухом дереве не каркал.

Прежде всего, инквизитор – это богослов и член научного сообщества, а также своего ордена. У него инквизиторских обязанностей не так и много. По большей части он преподает, работает с текстами, участвует в диспутах. И своей конторы со страшной надписью он не имеет, находясь преимущественно в университете.

А королю университет строго необходим вот по какой причине: университеты были средоточием богословской и юридической мысли, составляя известную конкуренцию богословам и юристам папского двора – куриям. И если тому или иному монарху требовалось что-то обосновать или, наоборот, оспорить, он шел в университет. Особенно если не был уверен в том, что папское решение его устроит.

И тут важен именно университет как самостоятельная организация, находящаяся де-юре под папской прелатурой. Король что-то такое говорит, университет (не вышедшие из университета королевские легисты, а легисты и теологи самого университета) обосновывает, папа соглашается. Получается, он, как будто через университет, сам одобрил слова монарха. А монарх совершенно бескорыстно жертвует что-либо на нужды университета.

При этом университет для короля – третейский судья. Король может его подкупить, но не может ему приказать. Университет не в его власти. Это субкорпорация церковной мегакорпорации. И папа за этим строго следил.

Фридрих II

Ок. 1475. National Library of the Netherlands

К примеру, император Фридрих II Гогенштауфен, человек пассионарный и искрометный, заслуживший несколько отлучений от Церкви и прозвище Stupor mundi («Чудо мира»), одно из своих отлучений получил именно за основание университета в Неаполе. У того университета в дальнейшем сложилась не самая простая судьба, так как для пап он был не слишком легитимен. Право на знание есть монополия первого сословия – духовенства, а тут представитель второго сословия, пусть хоть и сам император, поднял на эту монополию руку. Нельзя так.

Но именно этим своим статусом, этой неподчиненностью королю, университет был последнему выгоден. Если университет говорит что-то, согласное с королевской волей, это говорит не сонм королевских легистов, которые и так с ним согласились бы, а как будто сама Церковь.

И вот тут смотрите: инквизитор, который получает финансирование на трибунал и процессы от короля, был связан и со службой святого следствия напрямую (так как к ней принадлежит), и с университетом (как часть этой организации).

По этой причине, точнее из-за совокупности этих причин, королю Франции Филиппу IV было выгодно, чтобы дело инициировалось папой. Или от имени папы: так и прочие монархи не посмеют обвинить Филиппа в самоуправстве, и инквизитор Франции ему, королю, если что, поможет развернуть дело в свою пользу. И да, не стоит забывать про таланты Мариньи и Ногаре.

Арест

Первым показания против ордена дал некий горожанин из Безье – Эскью де Флуарак. Он сообщил людям сира де Ногаре, что, когда сидел в тюрьме в 1305 году, свел знакомство с сокамерником, который оказался бывшим тамплиером. И тот поведал ему о нравах, царящих в ордене, сообщил о неких срамных жестах, которыми обмениваются рыцари и сержанты во время приема новых членов. Получив эти сведения, Ногаре постарался внедрить агентов в дома ордена по всей Франции, чтобы собрать больше доказательств и подробностей: свидетельства одного лишь горожанина выглядели бледно.

Арест тамплиеров

Конец XIV века. The British Library, United Kingdom (Public Domain) / Wikimedia Commons

И показания эти были даны задолго до того, как магистр ордена прибыл в Марсель. Дело на Тампль король начал готовить чуть ли не тогда, когда его папа – Климент – принял тиару. Но дать ему ход Филипп решил только летом 1307 года.

Из Марселя магистр отправился в Пуатье на встречу с Климентом V, где должна была решиться судьба крестового похода. Встреча закончилась ничем. Высокие договаривающиеся стороны не особо хотели слышать аргументы друг друга, кроме того, на ней отсутствовал сир де Вилларе, гроссмейстер Госпиталя, все еще занятый на Родосе. Папа и магистр взяли еще время на размышления, и сир де Моле летом отбыл в Париж, на капитул ордена.

На том капитуле обсуждалось слияние Тампля с Госпиталем и то, что магистру стоит остаться во Франции для лучшей координации сил и подготовки к походу. Сложно во времена бумажных писем и напрочь отсутствующего интернета руководить крупной международной организацией с Кипра.

А королю столица ордена в парижском Тампле и вовсе была не нужна. Это наводнит город белыми плащами и вооруженными людьми, которые подчиняются только своим командорам и магистру, а еще слугами, торговцами, послами и гонцами. И ему, королю, придется чувствовать себя в своей же столице несколько ущемленным. Того и гляди, политическое сердце города переедет с острова Сите в замок храмовников. Король станет смешон – в своем же Париже. Но и этого мало: вдруг эти хмурые люди в белом еще и претензии предъявлять начнут? Про занятые деньги вспомнят, например. Крестовый поход готовят вроде как, значит, должны подбивать денье к денье.

И это притом, что у короля особой любви с парижанами не наблюдалось с того самого момента, когда он начал портить монету. И нелюбовь была столь сильна, что в декабре 1306-го, всего за полгода до достопамятного капитула, на который приехал в Париж де Моле, королю даже пришлось прятаться от своего доброго народа. К слову, убежище он нашел именно за стенами Тампля. Но, как вы уже, наверное, догадались, благодарность в число добродетелей Филиппа не входила.

Итак, приехавшего магистра приглашают ко двору, всячески его привечают и низко раскланиваются. Как минимум по той причине, что к этому Филиппа обязывает феодальная вежливость. Магистр же приехал, крестоносец, суверен ордена бедных рыцарей Христа. И кроме того, Жак де Моле когда-то давно крестил дочь короля, Изабеллу, которая ныне была королевой Англии. Практически член семьи.

При встрече у магистра интересуются, в рамках доверительного разговора, о слухах, которые ходят об ордене, о каких-то недозволительных и гнусных ритуалах. Нам может показаться, что как-то это недостойно высоких политиков – слухи обсуждать. Но в то время, которое Лотман назвал временем символа и жеста, доброе имя – это юридическое понятие. То, что человек считался в округе злодеем, негодяем, колдуном и прочее, часто было вполне себе веской причиной для начала судебного процесса против него. Иначе говоря, слухи, которые кружат вокруг человека и пятнают его имя, – это то, с чем нужно разобраться. То, что нельзя оставлять без внимания.

Де Моле возмутился. Он сказал, что случаи недостойного поведения иногда бывали в ордене. Бывала и содомия, но тех, кто был в этом уличен, строго покарали. Кого-то даже лишили орденского одеяния и подвергли вечному заточению. Кого-то, не особо себя запятнавшего в грехах менее тяжких, с позором изгнали.

Из самого страшного, что помнит он, магистр, – то, что многие иерархи ордена, в том числе он сам, не слишком хорошо следят за тем, чтобы братья регулярно и достойно приступали к таинству святой исповеди. И то, что сам, не будучи священником, иногда принимал исповедь у рыцарей и сержантов.

Но, как говорит пословица, спроста сказано, да неспроста слушано. Филипп, его хранитель печати и камергер не желали слышать от старого храмовника оправданий. Они искали доказательства, подкрепление своим обвинениям.

А дальше магистр абсолютно случайно, думая, что он находится в кругу таких же, как он, прямых и простых, как меч, рыцарей, пишет папе, что вокруг доброго имени ордена витают грязные и неслыханные слухи. В этом же письме он просит святого отца о расследовании, дабы обелить честное имя тех, кто носит алый крест на белом рыцарском плаще.

Папа сообщает об этом королю, по сути, дав карт-бланш. Будущая жертва, сама того не зная, лично вложила меч в руки своего палача.

Казнь Жака де Моле, последнего великого магистра ордена тамплиеров. Гравюра

Wellcome Collection

Французский монарх был человеком терпеливым и умел учиться на чужих ошибках. Пример Генриха Плантагенета, убившего примаса английской церкви, он запомнил хорошо и не спешил. Не спешил ровно до той поры, пока фигуры на его шахматной доске не встали так, как того хотел король. Не он хочет суда над тамплиерами, но сам магистр, узнав о грязных порочащих слухах, которые распространяются об ордене, сказал о необходимости такого разбирательства папе. И святейший отец не нашел что возразить. И теперь Филипп будет не злодеем, который набрался дерзостного окаянства и поднял руку на гостя в своем доме, а лишь верным сыном святой матери-Церкви. Сыном, готовым оказать все необходимое содействие службе святого следствия, которая будет разбираться с этим делом.

И в начале сентября 1307 года по дорогам Франции полетели гонцы с королевскими грамотами. В них говорилось, что бальи и прочие королевские чиновники обязаны в означенный день (13 октября) арестовать всех членов ордена Храма и наложить секвестр на их имущество. Отдельно указывалось, что не король это все выдумал – он лишь подчиняется требованию инквизитора Франции, преподобного отца Гийома, который и инициирует сие дело. И вообще, светская власть здесь – орудие в руках власти духовной.

Одновременно с этими гонцами скакали другие. Их разослал сам Гийом Парижский (не путать с Ногаре). Они везли хартии, адресованные главам доминиканских обителей по всему королевству: приорам и их помощникам. Там описывались преступления тамплиеров, о которых его преподобию сообщили свидетели и от которых у него дыбом встали волосы вокруг тонзуры. Тамплиеров было приказано запереть по одиночным камерам, допрашивать каждого отдельно и все подробно записывать. Также указывалось, что папа в курсе и инквизитор в своем уме и не помешался от скуки в своем университете.

Письма отца инквизитора были не просто добавлением к грамотам короля. Смотрите: вот арестовывают кого-то по требованию инквизиции – и что дальше? По уму, этих людей необходимо передавать затребовавшей их для суда стороне, то есть инквизитору, который по совместительству доминиканец или францисканец. И этих людей запирают либо у доминиканцев, либо у францисканцев.

А теперь взглянем на наш случай: люди короля арестовывают тамплиеров где-нибудь в Шампани. И что потом? Везти их в Париж приказа не было. Да и хлопотно это. Что с ними делать? Запирать в королевском замке – не по феодальным нормам того времени, так как не король их для суда требовал. Да и не может король требовать для суда членов суверенного военно-монашеского ордена. На это только папа или папский инквизитор способны. Так что тамплиеров после ареста нужно передавать тем же доминиканцам, подписывать акт приема-передачи задержанных и слать отчет в Париж.

А доминиканцы, оказывается, и не в курсе, что тут такое происходит. И камер в подземельях у них нет свободных или вообще не предусмотрены, и что делать с задержанными, они не знают. И могут даже не принять тамплиеров в руки своего сурового, но несговорчивого правосудия, рассказав бальи, что у него ошибка какая-то вышла – сигналов на орден нет. Само собой, они напишут в Париж, все узнают и примут меры, но это же сколько времени пройдет. За это время рыцари успеют договориться о единых показаниях и о единой линии защиты. Да и сбежать банально могут.

Так что действовать требовалось быстро и слаженно. Общее руководство на себя взяли два Гийома: Ногаре и инквизитор. И дело у них пошло.

В пятницу, 13 октября, по всему королевству были проведены аресты. Де Ногаре лично брал Тампль. Рыцари, правда, сдали замок без боя, полагая, что это какая-то ошибка и недоразумение и сейчас перед ними все начнут бесконечно извиняться. Но извинений не последовало. Последовали допросы. В том числе с пристрастием. И тщательная опись имущества.

Вообще, пытать быстро и сразу не было нормой для инквизиционной практики того периода. Обычно дело шло весьма неспешно. От начала следствия до пытки могли пройти и месяц, и полгода. Но не в этот раз. Людям короля очень быстро нужны были признательные показания, которые можно предъявить городу и миру, а главное – папе, чтобы показать, что все подозрения не ложь и выдумка.

Ах да, следовало еще озаботиться общественной поддержкой дела, а то арест, конечно, провели, но что скажут люди, какие вести принесут студенты в иностранные университеты, что напишут послы своим государям?

И уже в субботу, 14 октября, в соборе Парижской Богоматери Гийом де Ногаре докладывал собравшимся магистрам и студентам университета о том, что было сделано и какие страшные обвинения предъявлены храмовникам.

На следующий день в королевском саду все то же самое, но на более понятном языке, излагали братья-доминиканцы для широкой публики. И это было не только в столице. По всей Франции королевские бальи и легисты, а также примкнувшие к ним доминиканцы рассказывали почтенной аудитории – рыцарям, торговцам, ремесленникам – о том, как король и инквизитор совместными усилиями начали давить злокозненного еретического аспида, который пригрелся на сосцах святой Церкви. Что-то они рассказывали «по бумажке», что-то добавляли лично от себя. А уж народ это творчески домысливал, как это умеет делать любой народ и при любой власти. Это повлекло за собой волну доносов. Теперь ругать тамплиеров стало можно не только в трактире за кружкой пива с друзьями, но и в публичном месте.

Еще днем позже, 16-го числа, были посланы письма владыкам всего христианского мира о том, какое зло скрывали тамплиеры, какие они злокозненные еретики, демонопоклонники и так далее. Король Франции предлагал своим коллегам по опасному ремеслу включиться в затеянное им дело.

И здесь начинается один из самых интересных и одновременно жутких и грязных моментов всей этой истории. Раз на весь свет было объявлено о преступлениях ордена, то нужны доказательства. Весь свет в лице отдельных своих представителей явно начнет требовать подтверждения для всей той жути, которую возвели на храмовников.

И Гийом Парижский постарался, чтобы доказательства появились. С 19 октября по 24 ноября он допрашивал узников Тампля (парижских тамплиеров заперли в их собственном замке). Сто тридцать восемь человек за месяц с небольшим. Спали следователи, судя по всему, урывками и нервно. Но давайте не будем их сильно жалеть. С обвинениями не согласились всего трое из подследственных. Остальные, в той или иной степени, их признали. За исключением двадцати пяти человек, которые не пережили того месяца.

А обвинения, как мы помним из предыдущего раздела, были серьезные. Подводящие, как бы сказали позже, под расстрельную статью.

И это для того времени совершенно не было нормой. Смотрите: сперва идет предварительное следствие, собираются слухи и показания. Потом человека арестовывают, и начинается само следствие, где уже допрашивают задержанного. Его допрашивают, но не пытают. Допрашивают много и часто, чтобы он, при попытках соврать, стал путаться в показаниях. После чего составляется компендиум обвинительного заключения, состоящий из списка вопросов на «да/нет»: был там-то, делал то-то, в компании таких-то людей.

После чего человек переходит из разряда подследственных в разряд обвиняемых. На этом этапе ему зачитывают обвинительный акт, с которым ему предлагается согласиться и принять приговор во исправление и искупление своих прегрешений. И только если он этот приговор не принимает и с обвинительным актом решительно не согласен, тогда к нему можно начать применять активные физические меры, понуждая к согласию.

Бернардо Ги, ставший инквизитором Тулузы как раз в 1307 году, автор пятитомного «Наставления инквизиторам», написанного десятилетием позже этих событий, советовал просто ограничивать в питании и заковывать в кандалы, а если и пытать, то по совету опытных и знающих людей и если того требует важность дела и позволяет состояние обвиняемого. То есть не переусердствовать. Для нас – невероятная жестокость, для той эпохи – почти что светоч гуманизма.

С храмовниками же, судя по скорости, с которой шло следствие, все обстояло совсем иначе, и дыбу они увидели сразу или почти сразу.

Кроме того, когда мы говорим о тамплиерах, попавших по злой воле Филиппа в пыточные застенки, то обычно представляем гордых обладателей белых плащей и рыцарских поясов. Но едва ли десятая часть арестованных могла похвастаться тем, что принадлежала к числу рыцарей или капелланов.

Большинство арестованных были служащими братьями – сержантами или сервантами (от французского server, «служить»), облаченными в черные плащи. И по большей части являлись они не вспомогательной силой рыцарства на поле боя, облаченные в более простой доспех и стоявшие не в первой линии, а обычными конюхами, кузнецами, ремесленниками и работниками в замках. Но по факту принадлежности к ордену они считались вполне себе тамплиерами. Не рыцарями – верхушкой ордена и его цветом, а теми девятью десятыми айсберга, что скрыты под водой.

И эти люди, простолюдины, мысли не допускавшие, что ими когда-то может заинтересоваться аж сама инквизиция, очень быстро плыли на допросах, так как спрашивали их про непонятное, грозили костром и обещали возможность легкого наказания, если они будут активно сотрудничать со следствием, со всем согласятся и все подпишут.

Но признаний, пусть и многочисленных, полученных от конюхов, пусть и облаченных в орденское облачение, было явно недостаточно, для того чтобы убедить королевские дворы Европы. Нужно было то самое признание. То одно, получив которое можно устало выдохнуть, встать из-за письменного стола и сладко потянуться с ощущением сделанного дела. Вы уже догадались, о чьем признании идет речь.

И на магистра начинают воздействовать. Активнейшим образом. Уже 24 октября, то есть всего через одиннадцать дней после ареста, он соглашается с частью обвинений и даже ставит свою подпись под письмом, адресованным всей братии ордена, о том, что он, Жак де Моле, сознался в названных преступлениях и заблуждениях и призывает братьев прекратить запирательство и тоже сознаться. Ибо заблуждения те были общей практикой внутри ордена, и все носители орденского облачения так или иначе в них повинны.

Как именно от магистра получили эти показания, представить нетрудно – дыба. Примерно с той же скоростью суд получит признания от Джироламо Савонаролы, рассказ о котором вы найдете в следующих главах.

И да, дыба – это не растягивание человека на лестнице или специальном столе, как иногда представляют. Дыба – инструмент даже более простой, но не менее действенный. Работало это так: человеку за спиной связывали руки, поднимали за них к балке под потолком, веревку ослабляли, человек падал. Но не до земли, а на метр. Процедуру повторяли, но пространства для свободного падения оставляли больше. Руки выходили из суставов. Боль адская, но не смертельная. В помещениях с низким потолком для достижения необходимого эффекта человеку могли привязать к ногам дополнительный груз.