Kitobni o'qish: «Адриан»

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Князький И. О., 2020

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2020

* * *

Глава I
Детство. Ludus. Shola

За восемь дней до февральских календ 828 года от основания Рима (Ab Urbe condita), 24 января 76 года по нашему летосчислению, в столице Империи, в семье сенатора Элия Адриана и Домиции Паулины родился мальчик, получивший имя Публий. Шёл в эти дни пятый год правления императора Веспасиана, основателя династии Флавиев. В январе 76 года Веспасиан был также уже седьмой раз консулом, а его старший сын Тит – будущий правитель Империи – был консулом в четвёртый раз. Все детские, отроческие и юные годы Публия Элия Адриана и придутся на время правления династии Флавиев – Веспасиана и двух его сыновей, Тита и Домициана.

Хотя родился Публий в самом Риме, но к коренным обитателям великого города на семи холмах его семья вовсе не относилась. Отец его и его предки на протяжении уже почти трёх столетий были уроженцами небольшого города Италики, находившегося в провинции Дальняя Испания в области, именуемой Турдетания. Через провинцию протекала река, называемая римлянами Бетис, почему и всю провинцию помимо её официального названия именовали также Бетика. В наши дни Бетика – это историческая область королевства Испания Андалузия, река Бетис – Гвадалквивир, а Италика находилась близ современной столицы Андалузии славного города Севильи.

Основал Италику в 206 году до Р. Х. доблестный Публий Корнелий Сципион, отвоевавший Испанию у карфагенян. Через четыре года уже на африканской земле у города Зама Сципион в решающей битве Второй Пунической войны разгромит войска непобедимого дотоле Ганнибала, злейшего врага Рима, что решит исход противостояния Рима и Карфагена в войне и, по сути, предопределит трагическую судьбу и самого Ганнибала, и Карфагена.

Предки Адриана переселились в Италику из города Адрии в области Пицена. Город этот дал имя Адриатическому морю¹. Так утверждал историк Аврелий Виктор. А вот знаменитый географ Страбон полагал, что это море получило имя от города Атрия близ приморского города Равенны². Кто прав? Сказать сложно, но Адрия всё-таки созвучнее Адриатике. Сама область Пицена – это восточная часть Центральной Италии, населённая народом пицены. Он делился на две ветви: пицены северные, чьё происхождение до сих пор не ясно, и пицены южные, близкие к таким италийцам, как умбры, оски, сабины. К какой ветви пиценов принадлежали предки Адриана – неизвестно, да и не имеет особого значения. Важно то, что, перебравшись с морского берега Адриатики на речной берег Бетиса, представители этого рода замечательно там прижились. Есть мнение, что семья Адрианов вкладывала деньги в сельское хозяйство и серебряные копи, благодаря чему разбогатела и стала одной из опор местной римской знати³.

Мать Публия Элия Адриана, Домиция Паулина, была также уроженкой римских владений в Испании, обретённых после Второй Пунической войны (219–201 годы до Р. Х.), но не вновь основанного римлянами поселения, а древнейшего уже в те времена города Гадеса. Это был основанный финикийцами из Тира портовый город на берегу Атлантики. Отсюда финикийские корабли отважно выходили в Океан, достигали Африки, Канарских островов, Мадейры. А славный мореплаватель Карфагена Ганнон Великий, плывя вдоль африканского побережья, достиг устья Нигера.

У Публия была также сестра Паулина, выданная впоследствии замуж за некоего Сервиана, который был много её старше.

Знаменитыми людьми род Адрианов богат не был. Единственно дед прадеда Адриана Мариллин первым в семье стал сенатором римского народа⁴. Успех прапрадеда повторил как раз отец Публия. Помимо обретения статуса сенатора он достойно проявил себя и на административном поприще, достиг преторского сана. Преторы в Риме занимались преимущественно судебными делами. Отслужившие свой годичный срок преторы часто направлялись наместниками в подведомственные сенату римские провинции. Так и Публий Элий Адриан Старший, начав карьеру со скромной должности члена муниципалитета родной Италики, стал наместником провинции Африка (современный Тунис). Африка в то время, да и весь период её принадлежности к Римской империи, была одной из важнейших и богатейших провинций, замечательно преуспевающей, хлебородной, можно сказать, главной кормилицей Рима. Такое обширное владение Римской державы, как Египет, с его восьмимиллионным населением и прекрасно возделанной плодороднейшей долиной Нила, по объёму годового дохода в три раза уступало Африке⁵. Так вот, будучи наместником такой богатейшей провинции, отец нашего героя отнюдь не разбогател. Замечательный показатель достоинства и чести!⁶

Любопытно, что наместником в Африке побывал в своё время и правивший Империей Веспасиан. Светоний утверждает, что правил Африкой этот доблестный Флавий честно, с большим достоинством и вернулся из провинции, ничуть не разбогатев⁷. Тут же, правда, биограф разбавляет свои комплименты водой, сообщая, что в городе Гадрумете – одном из важнейших центров провинции – случился мятеж, во время которого горожане забросали Веспасиана репой⁸. Ситуация для наместника, очевидно лишённая и чести, и достоинства. Невольно больше поверишь Тациту, сообщающему, что в Африке имя Веспасиана люди повторяли с ненавистью и злобой⁹. Поскольку во время гражданской войны в 69 году население провинции Африка и расположенный там легион поддержали противника Веспасиана Вителлия, чьё наместничество в той же Африке все вспоминали с уважением и благодарностью, мы вправе полагать, что Публий Корнелий Тацит здесь не изменил собственному прославленному девизу историка: «Sine ira et studio» («Без гнева и пристрастия»).

Получается, что отец нашего героя был лучшим наместником Африки, нежели Веспасиан, и потому заслуженно с тех пор именовался Публий Элий Адриан Афр. Его репой никто не закидывал, мятежей при нём, похоже, не случалось, и со злобой и ненавистью его тоже никто не поминал.

Вернёмся к семье нашего героя. Род Элиев Адрианов не располагал большим числом знаменитых или родовитых родственников, способных оказать протекцию в карьере родственникам незнаменитым. Но одна семья, родом также из Италики, в те же годы уже выдвинула человека, ставшего одной из опор воцарившейся в Риме новой династии. Человеком этим был Марк Ульпий Траян, двоюродный брат Публия Элия Адриана-отца. Отец Траяна к середине 70-х годов уже сделал прекрасную карьеру. И в этом ему изначально помогло участие в Иудейской войне 68–72 годов, в которой римскими легионами командовали как раз будущие императоры Веспасиан и его сын Тит. Траян, как бы предчувствуя будущее Флавиев, наладил на редкость добрые отношения и с отцом, и с сыном. Во время войны Марк Ульпий командовал одним из самых знаменитых легионов римской армии – Десятым легионом Пролива (Legio Х Fretensis). Веспасиан поручал ему важнейшие дела. Так, легион Траяна овладел сильнейшим образом укреплённым городом Яфой. Причём Траян хитроумно и расчётливо сумел уступить честь победы присланному к нему в поддержку с небольшой частью войск Титу. Этим он явно завоевал расположение обоих Флавиев. В сражении с иудеями близ города Тарихеи у Генисаретского озера Траян с отрядом в 400 всадников помог Титу одержать победу, но на часть лавров победителя предусмотрительно не стал претендовать. Когда же Веспасиан обнаружил наконец императорские амбиции и бросил вызов только-только утвердившемуся на Палатине Авлу Вителлию, Марк Ульпий Траян решительно стал на сторону Флавия. Веспасиан достойно оценил верность боевого соратника, и уже в 70 году (первый год правления Флавия) Траян удостаивается звания консула, пусть и не дающего никакой реальной причастности к власти в имперском Риме, но всё равно почётнейшего. Оно ведь было предметом честолюбивых мечтаний римской знати! Главное же, Траян стал наместником провинции Каппадокия на востоке Малой Азии. В 74 году он был включён Веспасианом и Титом в ряды патрициев, а затем император доверяет ему наместничество в важнейшей провинции римского Востока – в Сирии, где под его началом четыре легиона, то есть не менее сорока тысяч воинов. Назначение оказалось весьма своевременным: в том же году очередной раз обострилась обстановка на парфянской границе, откуда римским владениям угрожало вторжение этих воинственных соседей. Новый наместник замечательно быстро уладил ситуацию, используя и военную силу, и свои дипломатические способности. Довольный Веспасиан осчастливил Траяна триумфальными почестями – не самая частая награда для военачальника. Её можно было заслужить только очень значимым для Рима успехом. Любопытно, что в том же 75 году, предшествующем году рождения нашего героя, начинается серьёзная военная служба 22-летнего сына наместника Сирии Траяна – полного тёзки своего отца Марка Ульпия Траяна. Именно этому человеку предстояло сыграть важнейшую, лучше сказать, решающую роль в судьбе ещё не появившегося на свет Публия Элия Адриана.

В 75 году Траян-младший стал, не без протекции, думается, своего уже весьма именитого отца, трибуном-латиклавием, то есть главным трибуном легиона. Такая должность открывала способному (или особо покровительствуемому молодому римлянину) дорогу к должности легата легиона, к званию сенатора. Здесь, похоже, совпали оба случая.

Подробности дальнейшей жизни Марка Ульпия Траяна-отца нам, к сожалению, не известны. Но Траян-сын знает о появившемся у него двоюродном племяннике и будет, к счастью, очень небезразличен к его семье. Родство, общие корни, не только провинциальные (Италика), но даже италийские (Траяны были родом из Умбрии, области Средней Италии, соседней с Пиценой), сыграют значительную роль как в частной судьбе новорожденного Публия Элия Адриана, так и всей Римской империи. Траяны, а вслед им и Адриан – это представители той самой общественной группы выходцев из потомков колонистских семей в римских провинциях, которые, по словам великого английского антиковеда сэра Рональда Сайма, обладали необычайной пробивной силой. Эти люди во II столетии достигнут высшей власти и обеспечат Римской империи самый блистательный, самый успешный, самый просвещённый век в её полутысячелетней истории. Одним из таких людей и суждено было стать нашему герою.

Пока же впереди у него три жизненных периода, когда он будет именоваться сначала puer (до семи лет), в следующем семилетии infans, и, наконец, семилетие, когда он достигнет зрелости – iuvenis. По-русски это справедливо было бы перевести и назвать: детство, отрочество, юность.

Итак, через какие этапы детства, отрочества и юности предстояло пройти нашему герою? Через те же, что проходили все его сверстники-римляне. В первую очередь, разумеется, римляне из благополучных семей.

Первые годы жизни римских детей проходили «In gremio ac sinu matris educari», что означало «Быть воспитанным на груди и лоне матери»¹⁰. На исходе первого семилетия, обычно с шести лет, начиналась учёба. Здесь надо помнить, что у римлян к обучению детей грамоте отношение было самое серьёзное даже в низших слоях общества. Степень грамотности среди собственно римского населения, включая население романизованное, была исключительно высокой. Неграмотных в Риме практически не было. Малообразованных, полуграмотных, как в любом человеческом обществе, во все времена хватало. Но полная неграмотность исключалась. Надо сказать, что до уровня распространения грамотности в Риме постримская Европа приблизится лишь спустя почти полтора тысячелетия после гибели Западной Римской империи. В Западной Европе полная грамотность населения будет достигнута во второй половине XIX века (первая европейская территория сплошной грамотности – Чехия, с 1864 года), а на востоке и юго-востоке Европы только в первой половине XX века. И во всех случаях здесь понадобились самые серьёзные усилия со стороны государства.

В Риме не было государственных программ по образованию населения. Государство воздерживалось от какого-либо вмешательства в дело просвещения народа. Со стороны государства не было ни поощрения, ни запрещения, ни даже надзора за образовательным процессом в империи¹¹. Дело образования находилось сугубо в частных руках. Каждый желающий мог открыть свою школу, стать учителем. Для этого не требовалось никаких разрешений, полностью отсутствовали любые формальности. И вот при всём этом в Риме естественным образом сложилась трёхступенчатая система образования, для той эпохи замечательно эффективная и, главное, встречающая полное общественное понимание.

Как же она функционировала на практике? Первая ступень, в современном понятии начальное образование, носила название ludus. Это слово имеет много значений. Оно может означать игру, забаву, но важнейшее его значение – именно начальная школа. Ludus возглавлял ludi magister. Он, как правило, принадлежал к низшим слоям общества, очень часто таковыми были либертины (вольноотпущенники). Непосредственным обучением занимался собственно учитель, именовавшийся grammatist, он же literator. «Литератор», понятное дело, не от слова «литература», но от слова litera – «буква». В таких школах занимались вместе мальчики и девочки. Женская грамотность в Риме не отставала от мужской. Специальных школьных помещений не существовало. Ludi magister находил для занятий места на площадях, в портиках, в общественных садах, на набережных. Обучение, разумеется, было платным, но при этом общедоступным по цене. Люди зажиточные, выходцы из семей почтенных, представители знати в такие школы детей своих, понятное дело, не отдавали. Их отпрыски занимались на дому, где их учил literatus или paedagogus. Обычно это был образованный раб. Справедливо будет полагать, что маленький Публий не бегал на учёбу в какой-либо портик, но занимался с домашним учителем. Судя по результатам, тот был знающим и в ребёнке встретил прекрасного ученика.

Чему же учили в той школе? Читать, писать и считать. Заучивали наизусть некоторые стихи и тексты, имевшие нравоучительный смысл. В стихах чаще всего звучали строки Вергилия, из нравственно-поучительных изречений привлекались в основном те, что составил знаменитый Марк Порций Катон Старший. Собственно, в этом и заключалось первоначальное обучение.

Следующая ступень была много серьёзнее. Руководил образованием грамматик, и это была уже настоящая shola (школа). Здесь помимо родного латинского самым тщательным образом изучался греческий язык. По-настоящему образованный римлянин обязан был владеть «божественной эллинской речью» не хуже, чем родной чеканной латынью. Потому-то в имперское время в школах грамматиков существовали особые преподаватели для каждого языка и каждой литературы отдельно. Преподавание языков и литератур велось основательно и давало отличные результаты. Каких римских и греческих авторов изучали в первую очередь? Из родных читали Ливия Андронника, Квинта Энния, Гнея Невия, Катона Старшего, Плавта, Теренция. Надо было непременно знать корни своей культуры! Затем переходили и к тому, что мы называем «классикой»: читали Тита Ливия, Гая Саллюстия, Вергилия, Горация, Овидия. Во времена детства Адриана читали также Лукана, Публия Папиния Стация. Параллельно шло углублённое постижение классики греческой.

Важнейшее внимание, разумеется, уделялось Гомеру. Знание «Илиады» и «Одиссеи» для образованного римлянина должно было быть столь же совершенным, сколь и для учёного эллина. Подробнейшим образом, с помощью поэм того же Гомера, в меньшей степени Гесиода, изучалась греческая мифология. Из более поздних авторов читали Менандра, славного создателя новоаттической комедии вослед староаттической комедии Аристофана, басни Эзопа, лучшие образцы лирической поэзии как эпохи классической Греции, так и эпохи эллинизма. Любопытно, что учить греческий язык и познавать греческую культуру ученики грамматика начинали раньше, чем углублённо изучать родную латинскую речь и читать римскую литературу¹². Это было и справедливо, и разумно: эллинская цивилизация не просто предшествовала римской, её благотворное воздействие и сделало со временем цивилизацию латинскую равноценной греческой, а в чём-то и ушедшей далеко вперёд.

Форма обучения в школе грамматика была следующей: большую часть времени занятий учитель говорил сам¹³. Ученики старательно записывали его лекции на своих табличках. Это развивало умение не только конспектировать речь грамматика, но и выделять в ней главное. Самим ученикам слово предоставлялось нечасто, хотя вопросы задавать им, разумеется, разрешалось. Мы, к сожалению, не знаем, какие вопросы своему грамматику задавал юный Публий. Кстати, грамматиком его, возможно, был знаменитый Квинт Теренций Скавр, автор дошедшего до нас трактата «Об орфографии» и объёмного учебного пособия «Грамматика», увы, до потомков не дошедшего¹⁴.

Возможно, для иллюстрации типа задаваемых вопросов умным, пытливым учеником стоит привести вопросы, которые задавал своим учителям будущий преемник Августа юный Тиберий Клавдий Нерон. Кстати, именно с ним нашего героя частенько сравнивали и сравнивают. Так вот, Тиберий спрашивал, к примеру, как звали Ахиллеса, когда он в одежде девушки жил среди дочерей царя Ликомеда на Скиросе, какие песни пели сирены Одиссею, как, наконец, звали мать Гекубы. Занятно, что, легко ответив на первый вопрос – Ахиллеса на Скиросе звали Пирра (рыжая, огненная), учителя запутались в имени матери супруги царя Приама, называя её то Эфеей, то Эваторой, то Телекеей, то Метопой, то Главкиппой. Ученик, наверное, должен был сам выбрать имя, наиболее, по его мнению, для матери Гекубы подходящее. А вот при вопросе о песнях сирен Одиссею корабль знаний учителей попал в штиль и паруса его безнадёжно повисли. Адриан, как известно, обладал умом быстрым, любознательным. Потому и он мог задавать вопросы, способные поставить в тупик. Даже такого выдающегося учителя, как Квинт Теренций Скавр.

Какие же задания получали ученики в школе грамматика? Они должны были не только читать, но и толковать изучаемых авторов, выполнять устные и письменные упражнения по греческому и латинскому языкам. Ученикам прививали критическое мышление: изучаемые тексты, литературные произведения они должны были не просто комментировать, но и подвергать критике. В этом, можно уверенно сказать, учителя Адриана замечательно преуспели: остроты ума и критических взглядов даже на самые незыблемые авторитеты ему будет не занимать.

Набор предметов, изучаемых на этой средней ступени римского образования (с 11 лет), был следующий: помимо греческой и римской филологии изучались основы римского права, начала философии, математика, астрономия. Для успешности обучения и возможности индивидуального подхода группы у грамматиков были небольшие¹⁵.

На третьем этапе – риторике – занятия были уже индивидуальными. Ритор должен был готовить учеников к практической деятельности на судебной или политической стезе¹⁶.

Наш герой во время учёбы проявил такие замечательные способности, что прошёл все три этапа римского образования в течение первых двух. Жажда знаний у него была неутолимой. Для начала он «так успешно изучал греческую литературу и имел к ней такое пристрастие, что некоторые называли его гречонком»¹⁷. Прозвище это (graeculus) пристанет к нему всерьёз и надолго. Восприниматься оно будет по-разному: «гречонок» пусть и насмешливо, но вполне добродушно, а вот «гречишка» – пренебрежительно и зло. Всё, очевидно, зависело от интонации.

Но не только греческий язык и литературу он глубоко постиг. Родную римскую литературу знал Адриан прекрасно, очень любил астрономию. Поскольку она в те времена практически соединялась с астрологией, то всю свою жизнь Адриан увлекался астрологическими прогнозами и сам был очень высокого мнения о своих познаниях в астрологии¹⁸. Научившись критически комментировать литературные тексты, он выработал и критический взгляд на их авторов, решительно не воспринимая их общепринятый, казалось, совершенно устоявшийся авторитет. Девиз: «Подвергай всё сомнению» вполне мог бы быть жизненной установкой Адриана. Здесь любопытно обратиться к его литературным предпочтениям. Они ведь закладывались как раз в годы учёбы, когда он активно познавал творчество титанов прошлого. Как пишет его биограф Элий Спартиан, Адриан «любил старинный стиль, любил выступать с контроверсами. Цицерону он предпочитал Катона, Вергилию – Энния, Саллюстию – Целия; с такой же самоуверенностью он судил о Гомере и Платоне¹⁹.

Конечно, в таком отношении к высокой классике, явном предпочтении того, что уже во времена молодости Адриана выглядело глубокой архаикой, легко увидеть самоуверенность или склонность к эпатажу. Здесь невольно вспоминается Гай Цезарь Калигула. Он, конечно, антипод нашего героя и как император, и как личность, но его взгляды на поэтов и мыслителей привести уместно. Вот что об этом писал Светоний: «Он помышлял даже уничтожить поэмы Гомера – почему, говорил он, Платон мог изгнать Гомера из устроенного им государства, а он не может? Немногого недоставало ему, чтобы и Вергилия, и Тита Ливия с их сочинениями и изваяниями изъять из всех библиотек: первого он всегда бранил за отсутствие таланта и недостаток учёности, а второго – как историка многословного и недостоверного»²⁰. К этому стоит добавить и оценку Калигулой сочинений Луция Аннея Сенеки, чьи труды он называл «школярством чистой воды» и «песком без извести»²¹. Здесь, конечно, море эпатажа, но ведь и независимость суждений, критический взгляд на общепринятую классику. Что до намерений – то поскольку они не были осуществлены, то и неподсудны.

То, что предпочтения Адриана вовсе не были эпатажем или типичным для юного мыслителя критицизмом, очевидно из тех особенностей культурных предпочтений римской интеллектуальной элиты, которые расцветут уже во II веке, но складываться, безусловно, могли начать и в последние десятилетия века I, как раз в годы юности и возмужания нашего героя. Ведь именно тогда в Италии «классицизм “золотой латыни”, латыни Цицерона и Вергилия сочетался со строгой и изысканной “древностью” Марка Катона и Квинта Энния»²². Таковы были культурные реалии того времени²³.

Можно сказать, юный Публий Элий Адриан предвосхитил литературные вкусы римлян грядущего века. Однако позволительно и полагать, что он сам, став императором, начал эти вкусы во многом определять. Ведь не зря существует мнение, что во II веке учёные римляне стали вослед правившему Империей Адриану предпочитать Цицерону Катона Старшего, Вергилию – Квинта Энния, Саллюстию – Луция Целия Антипатра²⁴.

Думается, едва ли вкусы Адриана одни перевернули литературные предпочтения века. Конечно, они оказали своё влияние, но и сами были отражением этих самых предпочтений. А сформировавшись в последние десятилетия века предшествующего, разумеется, отражали и яркую индивидуальность, и глубоко личные предпочтения юного Публия. Что до его критицизма в отношении общепризнанных знаменитостей, в чём он, как мы видим, даже уподобился уж больно не похожему на него Гаю Цезарю Калигуле, то здесь можно предположить и свойственный юности острый критицизм в отношении навязываемых непререкаемых авторитетов, стремление к непохожести на всех. Могло быть и простое несовпадение формирующихся литературных вкусов молодого человека с устоявшимися, освящёнными сложившейся традицией. В любом случае, мы здесь наблюдаем проявление у юного Публия выраженного стремления самому осмыслить духовное наследие веков минувших, иметь обо всём личное мнение, от посторонних влияний независимое. Всё это, безусловно, делает честь нашему герою и позволяет увидеть в нём уже с юных лет натуру незаурядную с сильным личностным потенциалом.

Едва ли мы можем предполагать, за что именно Адриан не слишком жаловал поэтический гений Гомера, философию и проект идеального государства Платона, многообразные труды Цицерона, поэзию Вергилия, исторические исследования Саллюстия. Последнее, кстати, несколько удивительно, поскольку известный оратор Марк Корнелий Фронтон, младший современник Адриана, как раз ценил Саллюстия за имитацию архаики, столь любезной нашему герою. Но вот о причинах его литературных предпочтений попробуем высказать некоторые предположения.

Что могло особо привлекать Адриана в жизни и творчестве Квинта Энния? Конечно же, юный Публий читал и его «Анналы», описывавшие римскую историю от странствий Энея до современной Эннию эпохи, был знаком с его сатирами (сатурами), каковых славный поэт написал четыре книги, знал, думается, его трагедии. Они все по-своему не лишены немалых литературных достоинств. Ведь Квинт Энний (239–169 годы до Р. Х.) в поэзии латинской был подобен Гесиоду в поэзии греческой. Гесиод стал первым греческим поэтом, использовавшим гекзаметр гомеровского героического эпоса для простых, обыденных сюжетов²⁵. Подобно этому создателю «Теогонии», «Трудов и дней» Квинта Энния можно полагать новатором не только в римской, но и в мировой литературе. Graeculus Адриан, разумеется, всё это знал. Но что особенно должно было привлекать нашего героя в Квинте Эннии, так это его горячее пристрастие к греческой культуре. Уроженец города Рудии в Апулии (юго-восточная оконечность Италии), он не просто выучил греческий язык и изучил греческую литературу. Он стал её поклонником и первым в Риме стремился использовать великие достижения культуры греческой для развития культуры римской. Именно благодаря этому Энний стал великим римским национальным поэтом, творчески привнеся в молодую латинскую литературу наследие Эллады, а не просто подражая ему. Адриан, сам пылкий поклонник эллинской поэзии, мог видеть в Квинтии Эннии того человека, который первым соединил в своём творчестве Грецию и Рим. А зная очевидное стремление юного Публия к независимости мышления, почему не предположить, что ему были близки эти строки из «Сатир» Квинта Энния:

 
Пусть всегда в твоём сознанье будет эта истина:
Не зови людей на помощь в том, что можешь сделать сам!²⁶
 

Любовь Адриана к Луцию Целию Антипатру (180–120 годы до Р. Х.), младшему анналисту, своего рода преемнику Квинта Энния, чьё наследие служило для него одним из источников, тоже вполне объяснима. В творчестве Антипатра замечательно проявилось опять-таки наследие Эллады. Под влиянием греческой традиции он очень заботился о форме изложения своих «Анналов» и, в эллинском стиле, придал своему труду риторический характер. Мог ли Адриан пройти мимо творчества человека, столь умело привносившего греческие традиции в исконно римскую анналистику?

Что до Катона Старшего (234–149 годы до Р. Х.), то неравнодушие Адриана к личности и творчеству этого выдающегося человека могло иметь целый ряд оснований. Жизнь и деятельность Марка Порция Катона Старшего была самым тесным образом связана с исторической родиной предков Адриана – с Ближней Испанией, той самой Бетикой, где находился город Италика, родной и для семьи нашего героя, и для их родственников Траянов. Вот что сообщает о деятельности Катона Старшего римский историк Корнелий Непот (99–24 годы до Р. Х.): «Исполняя консулат в паре с Луцием Валерием Флакком, он получил по жребию провинцию Ближнюю Испанию и вывез оттуда триумф»²⁷. За этот год Катон подавил крупное восстание иберов, срыл стены ряда испанских городов, организовал разработку серебряных рудников в Испании. Как мы помним, предки Адриана как раз во многом и составили своё состояние благодаря этим самым рудникам. А вот что писал о Катоне в Ближней Испании Плутарх: «Воюя в Бетике, он находился в опасности от многочисленного неприятеля. Кельтиберы предлагали ему помощь за 200 талантов, но римляне не позволили ему платить жалованье варварам. “Вы не правы, – ответил Катон, – ведь если мы победим, то платить будем не мы, а враги, если нас победят, то некому будет ни получать, ни платить”. Взявши больше городов, чем провоевал он дней (так говорил он), для себя он воспользовался только тем, что съел и выпил»²⁸.

Замечательный образец римской исторической честности и бескорыстия!

Но не только подвиги Катона в Бетике должны были привлекать Адриана. Ведь этот образец отеческих доблестей, великий патриот и первый римский историк писал на латинском языке. Но, будучи уже немолодым человеком, он выучил греческий язык и глубоко усвоил эллинскую культуру. Главными своими учителями Марк Порций Катон Старший полагал Фукидида и Демосфена²⁹. Греческое влияние, правда, не придало его литературному языку особых изысков. Тот же Корнелий Непот писал: «Произведение это обнаруживает много усердия, но мало искусства»³⁰. Не слишком высоко ценя литературный дар Катона, Непот непреходящей заслугой перед Римом почитал следующее его деяние: «Плебейским эдилом он был избран вместе с Гаем Гельвием, а когда стал претором, то получил в управление провинцию Сардинию, откуда ещё раньше, во время своей квестуры, вывез на обратном пути из Африки поэта Энния (204 год до Р. Х.). Заслугу эту я ценю не менее любого самого пышного сардинского триумфа».

Едва ли должно усомниться в том, что Публий Элий Адриан полностью разделял здесь мнение славного Непота. Это показывает, что наш герой был совсем не одинок в своём почитании Энния, действительно первого великого национального римского поэта. Даже в эпоху «золотого века» римской литературы (I век до Р. Х. – I век от Р. Х.) его «Анналы» конкурировали с «Энеидой» Вергилия. Так что не жажда эпатажа формировала литературные пристрастия Адриана.

Но не только поэзией и литературой усердно занимался наш герой во время своей учёбы, хотя пристрастие к ним сохранил на всю жизнь. Биограф Адриана свидетельствует, что тот был очень сведущ в арифметике, геометрии, прекрасно рисовал, был очень музыкален, гордился своим умением играть на цитре (небольшой щипковый музыкальный инструмент в виде фигурного ящика со струнами) и петь³¹. При этом оценивал свои дарования адекватно: великим музыкантом и певцом, подобно Нерону, себя не полагал.

Учился Адриан с превеликой охотой и знания стремился приобрести и обширные, и глубокие, и замечательно разнообразные. Надо сказать, что само по себе обилие знаний в Античности не так уж почиталось. Авл Геллий, ссылаясь на авторитет Гераклита Эфесского, утверждал, что многознание ещё не означает ума³². Но в нашем случае большие знания как раз соответствовали большому уму.

Говоря об образовании Адриана, надо иметь в виду, что прошёл он только две ступени традиционного римского образования: начальную школу и обучение у грамматика, поскольку в 15 лет своё образование завершил. Значит, он не мог успеть поучиться у ритора – преподавателя третьей ступени. Напомним, в чём состояла задача ритора. Он должен был непосредственно готовить своих учеников к практической деятельности политического и судебного оратора³³. Здесь обучение носило строго индивидуальный характер (в школе второй ступени у грамматика были небольшие группы, позволявшие и индивидуальное внимание ученикам). Третья ступень, очевидно, была доступна далеко не всем. Положение риторов также было особым. Они в имперскую эпоху стали получать высокое жалованье от государства. Императоры, начиная с создателя принципата Августа, стали уделять делу образования в государстве всё больше и больше внимания. Дело было в том, что при переходе Рима от республики к единовластию в школе каких-либо существенных перемен не произошло. Образование всё ещё оставалось на почве республиканских традиций и ценностей, что решительно противоречило реалиям новой политической системы³⁴. Потому-то у императоров и возникло искреннее желание прийти на помощь делу народного образования. Первым здесь, естественно, стал первый принцепс. Август в своём дворце устроил школу, преподаватель которой получал жалованье. Скорее всего, это была школа грамматика, второй ступени. Тиберий, сам человек блестяще образованный, покровительствовал сословию школьных преподавателей. Один простой школьный учитель за свой педагогический дар был удостоен им звания сенатора. Веспасиан же первым стал давать казённое содержание некоторым преподавателям³⁵. Были ли в их числе те, кому довелось учить нашего героя, – мы не знаем.

Почему же образование Адриана оборвалось в возрасте пятнадцати лет, а не завершилось в 19–20, как у иных римлян, пожелавших пройти все положенные три ступени? Кстати, по окончании школы ритора молодые римляне, как правило, отправлялись для совершенствования полученного образования в Афины, Антиохию, Александрию или на остров Родос³⁶. Зная влюблённость Адриана в греческую культуру, можно только представить, с какой радостью он отправился бы в такое путешествие. Но жизненные обстоятельства молодого римлянина сложились иным образом.

На десятом году жизни, ещё не завершив обучение в школе первой ступени, Публий потерял отца. Судьба матери мальчика, Домиции Паулины, нам неведома. Марк Ульпий Траян, сын бывшего легата X легиона Пролива, наместника Каппадокии, а затем Сирии, о малолетнем родственнике позаботился. Сам двоюродный дядя Адриана в это время ненадолго оставил военную службу, отбыл преторские полномочия и находился в числе бывших преторов³⁷. Вторым опекуном девятилетнего Публия стал римский всадник Ацилий Аттиан. Опекуны, как мы видим, обеспечили Публию прекрасное образование. Можно полагать, что в силу природных способностей к пятнадцати годам его знания уже не оставляли желать лучшего. За восемь лет юный Адриан сумел получить достаточное образование, и опекуны сочли его готовым к поступлению на государственную службу.

Приезд Адриана в Испанию, своего рода «возвращение» на родину предков в Италику, связано, вероятно, с получением им мужской тоги³⁸. То, что она была получена на два года раньше положенного, могло быть связано с очевидным ранним возмужанием³⁹.

Итак, в 90 году Адриан начинает взрослую жизнь. В Испании он получает первый военный опыт, проходя службу в местной милиции Италики – городском ополчении. Должно быть, именно тогда он начал учиться владеть оружием, занятие это полюбил и увлёкся военным делом. Биограф Адриана пишет: «В то же время он прекрасно владел оружием и был очень сведущ в военном деле»⁴⁰.

После жизни в Городе на семи холмах Адриан мог оценить природу родного края предков. Именно здесь он полюбил охоту на крупного зверя и сохранил это пристрастие на всю жизнь⁴¹. Но пребывание в Италике оказалось недолгим. В следующем, 91 году Траян возвращает двоюродного племянника в Рим.

Глава II
Годы возмужания

Возвращение шестнадцатилетнего Публия в столицу империи означало для него начало действительной службы государству – как гражданской, так вскоре и военной. И здесь немалую, если не сказать важнейшую роль играло покровительство Марка Ульпия Траяна. Двоюродный дядя уже доказал, что судьба молодого осиротевшего родственника ему отнюдь не безразлична и что своё опекунство он будет исполнять самым добросовестным образом. Тем более что юный Публий своими успехами в учёбе подавал самые большие надежды. Особенно, как мы помним, в сфере гуманитарной. Сам Траян в своё время большими достижениями в образовании не блистал, достигнув лишь посредственных результатов. Правда, учился он ведь не в Риме, а в глубоко провинциальной Италике, да и отец видел в нём прежде всего будущего воина, в чём не ошибся. В то же время Траян с глубоким почтением относился к людям умственного труда и почитал гуманитарные знания. Потому не мог не порадоваться очевидным успехам двоюродного племянника. Ну а год пребывания того в Испании показал, что юный Адриан физически крепок, неравнодушен к военному делу и охоте. Это особо должно было импонировать Траяну. Ведь он и сам был заядлым охотником. Сам Марк Ульпий, после того как отлично проявил себя в должности трибуна-латиклавия, на время оставил военную службу. Но служба гражданская оказалась ему не по нраву, особых успехов на этом поприще он не достиг. Решительно убедившись, что он не «человек тоги», а «человек меча», Траян вернулся на любезную его сердцу военную службу. Репутация воина была у него отличная, потому и оказался он вскоре на высокой должности: император Домициан назначил его легатом VII «Сдвоенного» легиона (или VII легион «Близнецы») – Legio VII Gemina. Легион сей имел недолгую, но славную историю. Набран он был в соседней с родной Траяну и предкам Адриана Бетикой Тарраконской провинции (она же Ближняя Испания). Набрал легион из местного населения бросивший вызов Нерону наместник провинции Гальба. С этим войском он и вступил в Рим. В наступившей после гибели Гальбы гражданской войне VII легион в конце концов оказался на стороне Веспасиана и блестяще проявил себя как в решающем сражении войск Флавиев с армией Вителлия при Кремоне, так и при занятии столицы Империи. Потому легион пользовался особым расположением императоров правящей династии Флавиев. Назначение Траяна, конечно же, свидетельствовало о его отличной репутации на Палатине. А вот Публий Элий Адриан только-только начинал свой служебный путь, и ему свою репутацию предстояло ещё заслужить.

Что совершенно очевидно, правление утвердившейся на Палатине новой династии Флавиев было благоприятно и для семьи Траянов, и для рода Адрианов. Собственно, расположение новых императоров – отца и сыновей его – заслужил ещё, как мы помним, Марк Ульпий Траян-отец. Сыну оставалось только достойно продолжить дело отца под орлами Флавиев. Карьера же юного Адриана, прямо связанная с судьбой его опекуна, должна была сложиться успешно.

Думается, едва ли справедливо предполагать, что Траян, человек уже сложившийся, и Адриан, только-только вступающий в зрелость, вынуждены были делать непростой нравственный выбор: ведь это была служба императору-тирану, каковым в историю суждено будет войти Домициану⁴². От всех трёх Флавиев Траян видел только добро, и осуждение, пусть и скрытое, правящего принцепса было бы с его стороны явной неблагодарностью. Соответствующим образом должен был рассуждать и юный Публий Элий Адриан. Отец Траяна в своё время сделал и решительный, и своевременный выбор, став на сторону Флавиев в гражданской войне, исход которой тогда был совсем не предопределён. Потому ни сын его, ни внучатый племянник не должны были колебаться, поступая на службу третьему представителю династии.

Что же это была за династия, Флавии, при которых сделали успешную карьеру Марк Ульпий Траян-отец, Марк Ульпий Траян-сын и начал таковую наш герой – Публий Элий Адриан?

Невозможно оспорить замечательно точную оценку этой династии, утвердившейся на Палатине на рубеже 69–70 годов, данную Гаем Светонием Транквиллом: «Державу, поколебленную и безначальную после мятежей и гибели трёх императоров, принял наконец и укрепил своей властью род Флавиев»⁴³. При этом знаменитый биограф двенадцати римских цезарей отмечал, что сам этот род к римской знати не относился, поскольку не имел права на хранение дома изображений предков – это была привилегия нобилей, сначала патрициев, а потом и плебеев, чьи предки или они сами занимали высокие выборные государственные должности⁴⁴. И тут же Светоний справедливо уточняет: «Но стыдиться его государству не пришлось, хотя и считается, что Домициан за свою алчность и жестокость заслуженно понёс кару»⁴⁵. К Домициану мы ещё вернёмся, а пока обратимся к особенностям прихода Флавиев к власти и к тому, что нового привнесло в жизнь Римской империи правление Веспасиана и его сыновей – Тита и Домициана.

Ко времени самоубийства Нерона, что означало прекращение правления императоров, принадлежащих к династии, именуемой историками Юлии-Клавдии, Веспасиан, немолодой уже человек – на исходе шестого десятка лет, командовал сильной военной группировкой, ведшей войну в мятежной Иудее. Когда началась гражданская война, он не спешил принять в ней участие на чьей-либо стороне, что было мудро. Вскоре он дождался очевидной поддержки самому себе в борьбе за Палатин. Мощнейшая восточная армия – легионы римского Востока – обеспечила ему конечный успех. Теперь надо было его закрепить, дабы не уподобиться цезарям, чьё правление длилось недолгие месяцы – Гальбе, Отону и Вителлию. Веспасиан не мог не сознавать, что он сам и его род во главе Римской империи – явление, явно далёкое от сложившейся традиции нахождения у высшей власти Юлиев-Клавдиев. Их власть для римлян выглядела естественной не в последнюю очередь из-за превеликой знатности её представителей. Август, пусть и из скромных Октавиев родом, но ведь законный наследник божественного Юлия Цезаря. Клавдии – знаменитейший с далёких времён ещё ранней республики род, давший Риму множество достойных, даже великих представителей. Из не столь знатных цезарей ни один даже года на Палатине не продержался. Веспасиан, правда, имел по материнской линии достаточно известных, даже, по словам Светония⁴⁶, знаменитых родственников и сам сделал недурную карьеру на военной стезе. Он не мог не осознавать необходимости решительных действий для закрепления за родом Флавиев высшей власти. Ведь в его собственной жизни было немало страниц, коими никак нельзя было гордиться, и память о которых могла и повредить правящему принцепсу, из не слишком-то знатного рода происходящему. Потому-то и появились вдруг многочисленные предсказания, сулившие высшую власть именно Веспасиану, каковой теперь выглядел избранником судьбы⁴⁷. Самым знаменитым из предсказателей стал еврейский военачальник Иосиф, пленённый воинами Веспасиана при взятии города Иотапаты. Он, если ему, конечно же, верить, предвещал римскому полководцу будущее царя и властителя ещё при жизни Нерона⁴⁸.

Но одних предсказаний, спешно, думается, сочинённых задним числом, всё же не хватало. Нужно было показать всем, что сам Веспасиан обладает каким-либо даром божественного происхождения. Слово Светонию: «Новому и неожиданному императору ещё недоставало, так сказать, величия и как бы веса, но и это вскоре пришло. Два человека из простонародья, один слепой, другой хромой, одновременно подошли к нему, когда он правил суд, и умоляли излечить их немощи, как указал им во сне Серапис: глаза прозреют, если он на них плюнет, нога исцелится, если он удостоит коснуться её пяткой. Нимало не надеясь на успех, он не хотел даже и пробовать: наконец, уступая уговорам друзей, он на глазах у огромной толпы попытал счастья, и успех был полным. В то же время и в аркадской Тегее по указанию прорицателей откопаны были в священном месте сосуды древней работы, и на них оказалось изображение, лицом похожее на Веспасиана»⁴⁹. Самым серьёзным образом была изложена эта занятная история и у Публия Корнелия Тацита в его «Истории»: «За несколько месяцев, что Веспасиан провёл в Александрии, дожидаясь, пока установятся попутные ветры и море станет совсем спокойным, произошло множество чудес, как бы доказывавших благоволение неба и приязнь богов к новому принцепсу. Один из александрийских простолюдинов, у которого, как все знали, болезнь отняла зрение, пал Веспасиану в ноги, со слезами умоляя об исцелении. Он уверял, что поступает так по повелению Сераписа, почитаемого этим суеверным народом больше всех прочих богов, и просил принцепса смазать ему слюной веки и глазницы. Другой, с парализованной рукой, якобы по указанию того же бога умолял Цезаря наступить ему на больную руку. Сначала Веспасиан посмеялся над обоими и наотрез отказал им. Однако, когда они стали настаивать, он заколебался: ему не захотелось прослыть слишком самоуверенным, но мольбы обоих калек и уверения льстецов рождали в нём надежду, что исцеление может удасться. Наконец он приказал спросить у врачей, в человеческих ли силах справиться с подобной болезнью глаз и с таким увечьем руки. После долгих споров те ответили, что слепой утратил зрение не до конца и его можно восстановить, устранив помехи, которые не дают больному видеть; что же касается руки, то она вывихнута и под действием целительной силы может вернуться в обычное положение. “Может быть, – говорили врачи, – это угодно богам и они избрали принцепса для исполнения своей воли. Кроме того, если исцеление удастся, слава достанется Цезарю; если ничего не получится, посмешищем станут калеки”. Веспасиан, решив, что удача сопутствует ему во всём и нет вещи, даже самой невероятной, которой ему не дано было бы совершить, весело улыбаясь, исполнил то, о чём его просили. Огромная толпа следила за ним с напряжённым вниманием. Увечный тут же начал двигать рукой, слепой узрел дневной свет. Люди, присутствовавшие там, уверяют, что всё так в точности и происходило; они повторяют это до сего дня, когда им уже нет выгоды говорить неправду»⁵⁰.

Да, не зря Веспасиан немало времени провёл при дворе императора Нерона. Великий артист, похоже, присутствовал и в натуре старшего Флавия. Спектакль с чудесно исцелёнными калеками оказался безукоризненным, если даже Тацит так серьёзно всё описал. Любопытно, что подсказало Веспасиану такой сюжет чуда превеликого? Невольно вспоминается царь Эпира Пирр, который прикосновением большого пальца правой ноги излечивал болезни печени⁵¹. А если верить Плутарху, то палец сей и огня не боялся: «Говорят ещё, что большой палец одной его ноги обладал сверхъестественными свойствами, так что, когда после его кончины всё тело сгорело на погребальном костре, этот палец был найден целым и невредимым»⁵². Напрашивавшаяся параллель с Пирром (в плане целебных свойств части стопы) была лестной для неродовитого Флавия. Пирр – природный царь из славного рода Эакидов, молосских царей Эпира. Из этого рода была Олимпиада, мать Александра Великого. Правда, Титу после похорон отца не пришла в голову мысль объявить о «несгораемой» пятке Веспасиана, исцелившей некогда в Александрии несчастного калеку.

Чудеса чудесами, но для укрепления только что в жестокой войне обретённой власти требовалось и соответствующее постановление сената. Сенат «даровал Веспасиану все обычные права и привилегии принцепсов»⁵³. Помимо этого Веспасиан и его старший сын Тит получали консулаты, а младший сын Домициан получал претуру с консульской властью⁵⁴. Ещё ранее, 21 декабря 69 года, Веспасиан был провозглашён императором, а Тит и Домициан были названы Цезарями. Это не оставляло сомнения в том, что он видит сыновей своими преемниками во главе империи. Позднее Веспасиан прямо заявит сенату, что наследовать ему будут или сыновья, или никто⁵⁵.

Постановление сената (senatus consultum) о даровании Веспасиану частью до нас дошло. Этот интересный документ заслуживает того, чтобы привести его полностью⁵⁶:

«И пусть он имеет право заключать договор с кем он хочет, как до него божественный Август, Тиберий Юлий Цезарь Август и Тиберий Клавдий Цезарь Август Германик;

и пусть он имеет право созывать сенат, делать доклады, откладывать дела и предлагать сенату постановить решение после обсуждения или простым голосованием, как до него божественный Август, Тиберий Юлий Цезарь Август и Тиберий Клавдий Цезарь Август Германик;

и пусть, если по его воле, авторитету или приказу, поручению или в его присутствии произойдёт сенатское заседание, порядок всех дел будет и сохранится такой же, как если бы сенат собрался или был созван на общем законном основании;

и пусть те, коих он рекомендует сенату и народу римскому, когда они будут искать магистратуру, полномочия, власть или поручения, и коим даёт и обещает свою поддержку, будут приняты во внимание, то есть избраны избирательным собранием вне обычного порядка;

и пусть он будет иметь право и власть делать и совершать всё, что он сочтёт нужным в интересах государства, божественных и частных дел, как имели на то право божественный Август, Тиберий Юлий Цезарь Август и Тиберий Клавдий Цезарь Август Германик;

и пусть он не будет связан теми законами или плебисцитами, в коих было сказано, что ими не связываются ни божественный Август, Тиберий Юлий Цезарь Август и Тиберий Клавдий Цезарь Август Германик;

и пусть император Цезарь Веспасиан Август имеет право совершать всё то, что на основании какого-либо закона должны были совершить божественный Август, Тиберий Юлий Цезарь Август и Тиберий Клавдий Цезарь Август Германик;

и пусть всё, что сделано, совершено, решено или приказано императором Цезарем Веспасианом Августом или кем-либо иным по его приказанию или поручению, будет также законно и обязательно, как если бы всё это сделано по приказанию народа или плебса;

и пусть он не будет обязан дать народу объяснений, пусть никто не позволит разбирать какое-либо дело в отношении него перед собой (т. е. перед своим трибуналом)»⁵⁷.

Сравнительно с тем положением дел в государстве, которое сложилось в ранней империи во времена принципата Августа, этот закон предельно ясен, чёток и откровенен. Август из политической осторожности, памятуя о печальной судьбе божественного Юлия, изображал себя восстановителем республики. Дескать, старые республиканские нормы только временно приостановлены⁵⁸. Почему и именуют его правление монархией в республиканских одеждах. Веспасиан в подобной маскировке уже не нуждался. Он прямо взял на себя, узаконив это, все компетенции и привилегии⁵⁹. И хотя в этом законе, точнее в дошедшей до нас части его, нет ни слова о верховной военной власти, власти административной и судебной, о полномочиях трибуна, об управлении провинциями принцепса, об императорской казне (фиске), суть этого документа достаточно очевидна: дарование императору неограниченной дискреционной власти⁶⁰. То есть права действовать по своему усмотрению при осуществлении властных полномочий. Потому справедливо мнение, что «Закон о власти Веспасиана» открыл новую фазу развития принципата⁶¹. Теперь однозначно: Рим – монархия, у власти – династия, где сыновья наследуют отцу. Предыдущие императоры самовластия проявляли предостаточно. Но это было как бы попрание завещанных Августом норм правления. Теперь всё в соответствии с законом, пусть там в каждой статье и поминаются «правильные императоры» – Август, Тиберий и Клавдий, а плохие – Калигула, Нерон и случайные – Гальба, Отон, Вителлий напрочь позабыты.

Дабы предотвратить возможное появление какой-либо сенатской оппозиции, Веспасиан и Тит вскоре помимо консульских полномочий получили и цензуру. А это право для императора наиважнейшее: можно вычеркнуть из сенатского сословия людей неугодных или способных стать таковыми, а включить в сенат тех, на кого можно положиться. Это же касается и патрицианства. Кстати, отец Траяна именно в эту цензуру отца и сына стал патрицием. Флавии оценили его верность. Потому и Траян-сын верно служил династии, и нашему герою, шестнадцатилетнему Публию Элию Адриану, предстоял тот же путь. В конечном итоге, как мы видим, с самого начала правления Флавиев возникло положение: принцепс выше законов. Плиний Младший именно так истолковывал значимость императорской власти при Домициане: super leces⁶². Это было не злонамеренное искажение доброго наследия двух первых представителей династии, а логическое завершение укрепления чисто монархического начала в созданной Августом монархии в республиканских одеждах. И именно такая власть достанется после падения Флавиев и Траяну, и нашему герою. Правда, использовать её они будут по-разному.

Из трёх Флавиев именно Домициан более всех поусердствовал в повышении статуса принцепса. Как сообщает нам Дион Кассий, Домициан «должности цензора – первый и единственный из частных лиц и императоров – удостоился пожизненно, а также получил право иметь двадцать четыре ликтора и надевать триумфальное облачение всякий раз, когда вступал в сенат»⁶³. Вооружённые фасциями – пучками вязовых или берёзовых прутьев, перетянутых красным шнуром или связанных ремнями – ликторы шли впереди сопровождаемого, несли охрану во время телесных наказаний или смертных казней. Ликторы были римскими гражданами обычно из числа вольноотпущенников.

Некогда Август из показной скромности, а может, и из простой осторожности, памятуя о судьбе божественного Юлия, от двадцати четырёх ликторов отказался, ограничившись как консул, а позже как обладатель проконсульского империя обычными для этого сана двенадцатью ликторами.

Домициан пошёл дальше. Он первым ввёл обращение к принцепсу Dominus – господин, государь. В окончательной формулировке это стало звучать Dominus et Deus – Господин и бог. Третий Флавий в данном случае намного опередил своё время. Dominus et Deus станет нормой окончательно только в правление императора Аврелиана, а законодательно утвердится при Диоклетиане (284–305 годы), великом реформаторе, превратившем окончательно созданный Августом принципат в доминат – неприкрытую неограниченную монархию. Вот что по поводу Домициана пишет Светоний: «…в амфитеатре в день всенародного угощенья с удовольствием слушал клики “Государю и государыне слава!”»⁶⁴. Супруга Домициана, как видим, также удостоилась столь почётного титула.

«С не меньшей гордыней он начал однажды правительственное письмо от имени прокураторов такими словами: “Государь наш и бог повелевает…” – и с этих пор повелось называть его и в письменных, и в устных обращениях только так»⁶⁵.

Конечно же, многим в Риме, прежде всего сенаторам, это очень не нравилось. Потому было неизбежным появление сенатской оппозиции откровенному монархизму власти. Об отказе от монархической формы правления при Флавиях, правда, никто уже в Риме всерьёз не мечтал. По сути, требования, вернее затаённые желания «отцов отечества» ограничивались пожеланиями императору соблюдать Августовы традиции и, главное, гарантировать самим сенаторам личную безопасность, не прибегать к произволу, подобно Калигуле и Нерону. Здесь нельзя не согласиться с выводами великого русского антиковеда Эрвина Давидовича Гримма: «Сенат несомненно был возмущён политикой Домициана, но он слишком хорошо осознавал всё своё бессилие, всю невозможность бороться со всемогущим принцепсом, покуда придворная челядь и войско были на его стороне, а масса населения оставалась равнодушной к политическим вопросам, зрителем совершавшихся в Риме событий»⁶⁶.

Действительно, основной массе римского народа идеалы «вольнолюбивых» сенаторов были глубоко чужды. Исторически сенат на протяжении веков, особенно последних веков Республики, был враждебен простому народу. И очень во многом в этой вражде и таились причины «возникновения и упрочения принципата. Оппозиция опиралась не на сочувствие народа, которое она могла обеспечить себе только защитой его материальных и иных интересов, а на философские идеи и логические соображения об истинном характере монархической власти и на традиционные права сената. Её недовольство в крайнем случае проявлялось в речах и памфлетах и в общем не имело непосредственно никакого серьёзного практического значения»⁶⁷.

Такова была политическая картина в Риме в годы возмужания Публия Элия Адриана. Едва ли он в то время особо глубоко в неё вникал. Напомним, его родственник, опекун и благодетель Траян был совершенно лоялен всем трём Флавиям, а именно при третьем, Домициане, он и сделал блистательную карьеру. Консул, наместник столь важной провинции как Верхняя Германия, где стояли четыре легиона, Траян достиг при Домициане тех же высот, что его отец при Веспасиане. Молодой Публий не мог не понимать, что его благополучие и будущая карьера прямо связаны с успехами двоюродного дядюшки. Было бы странно и в Траяне, и в юном Адриане видеть внутренних оппозиционеров третьему Флавию⁶⁸. Был тот для них не тираном, но для старшего действительным, а для младшего, возможно, будущим благодетелем.

Траян отменно проявил себя на германских рубежах. Здесь римляне как раз при Домициане сумели несколько расширить пределы империи. Были завоёваны и присоединены так называемые Декуматские поля – земли между Верхним Рейном и Верхним Дунаем. Траян уверенно отстаивал вновь приобретённые территории от германских нападений, а у места впадения реки Нидды в реку Майн основал крепость, простоявшую не один век. В 355 году она была вновь отстроена Цезарем Юлианом, будущим императором – восстановителем на недолгий срок язычества в уже христианской Римской империи.

На шестнадцатом году жизни Адриан становится децемвиром, то есть членом трибунала десяти, который разрешал споры о наследстве. Известно также, что на гражданской службе юный Адриан был префектом латинского праздника и севиром отряда римских всадников⁶⁹.

Латинский праздник (Feriae Latinae) был одним из древних фестивалей старой Латинской Лиги. Он отмечался ежегодно в конце весны или начале лета на Альбанской горе (современная Монте-Каво) в двенадцати милях к югу от Рима. Латинские празднества были связаны с культом Юпитера Латиариса, покровителя Латинского союза. В них участвовали все города, в него входившие. Во время Латинского празднества в Лациуме устанавливался Божий мир. Обычно праздник назначался вскоре по вступлении консулов в свои полномочия. Во время праздников совершались жертвоприношения на Альбанской горе. Восходил Feriae Latinae, как мы видим, к раннереспубликанским временам. То, что юный Адриан выступал как praefectus feriarum Latinarum – честь для него немалая.

Что до обязанностей севира отряда римских всадников, то это обряд Transvestio equitum, проводившийся ежегодно 15 июля. Он восходил к временам ещё шестого римского царя Сервия Туллия, когда существовало шесть первоначальных всаднических центурий, именовавшихся sex suffragia (шесть голосов). Они имели более почётный, привилегированный статус в сравнении с появившимися впоследствии.

Во время обряда всадники разделялись на шесть отрядов (turmae), каждый из них возглавлял молодой или будущий сенатор, который был отличным наездником⁷⁰.

То, что молодой Адриан выступал как sevir одной из турм всадников, означает и определённый авторитет, и отличную перспективу – будущий сенатор, и, наконец, наличие отличных навыков наездника. Последнее для перспективного воина – дело непременное.

На службе гражданской Публий и впрямь не задержался. Вскоре он поступает на военную службу и становится одним из трибунов Второго Вспомогательного легиона, нёсшего службу в Нижнем Подунавье, в провинции Нижняя Мёзия. Этот легион (Legio II Adiutrix) в отличие от многих других легионов римской армии не имел долгой и славной истории. Он был создан в 69 году и по приказу как раз врага Флавиев – царствовавшего тогда в Риме императора Авла Вителлия. Набран он был из моряков Равеннского флота и получил символы: Вернера и Пегас. Веспасиан и Тит, воцарившись в Риме, отправили Вителлиев легион подальше от столицы – в Британию, решив, возможно, что бывшим морякам и службу надо нести в заморском владении империи, на острове. Домициан счёл, что в Паннонии легион будет полезнее, и перевёл его в Среднее Подунавье, а затем и в Нижнее – в Нижнюю Мёзию⁷¹. К девятнадцати годам Адриан отслужил свой срок в должности младшего трибуна⁷². Она именовалась tribunus angusticlavus – трибун-ангустиклавий. Буквально – это трибун с узкой полосой. Имелась в виду красная полоса на одежде трибуна – тоге или тунике. Ангустиклавий проходил шестимесячный срок обучения – semestri tribunata – во время ежегодного сезона военных кампаний с марта по октябрь⁷³. В трибуны-ангустиклавии будущие римские командиры поступали в возрасте восемнадцати лет. Непременным условием было наличие состояния не менее 400 тысяч сестерциев «чистыми»⁷⁴. Из этого можно уверенно заключить, что денежных затруднений Адриан и в молодые годы не испытывал и состояние его было немалым.

Всего в легионе имперской поры было шесть трибунов, из которых пятеро – ангустиклавии. Шестой трибун имел широкую красную полосу – латиклаву – на своей одежде и соответственно именовался трибун-латиклавий. В своё время Траян был образцовым латиклавием. Плиний Младший в своём «Панегирике» оставил восторженное описание ратных трудов молодого Марка Ульпия Траяна в бытность его на трибунской должности⁷⁵. Стать латиклавием была мечта каждого младшего трибуна. Ведь эта должность открывала путь и к званию сенатора, и к должности легата, командира легиона, а в дальнейшем помогала стать и наместником провинции при удачном развитии карьеры.

Конечно, далеко не все трибуны-ангустиклавии и даже латиклавии отличались столь образцовым исполнением своих воинских обязанностей, как Траян. Ведь он был человеком выдающимся и военное дело полагал главным делом своей жизни, имея к тому же достойный пример в лице отца. А вот многие иные трибуны вели себя совсем другим образом. Особенно это касалось молодых офицеров знатного происхождения, «превращающих военную службу в непрерывный разгул»⁷⁶. Благодаря своей родовитости такие трибуны ухитрялись порой и латиклавиями стать. Вот из-за них как раз у некоторых трибунов-латиклавиев была дурная слава за халатное отношение к своим обязанностям⁷⁷.

Каким же трибуном-ангустиклавием был наш герой? Прежде всего, с основами военной службы он познакомился ещё в Испании, пребывая в милиции Италики. Исполнение обязанностей севира во время Transvestio equitum обнаруживало в Публии отменного наездника. Главное же – война и военное дело вовсе не чужды были молодому интеллектуалу. Известно ведь, и римляне, и греки, столь полюбившиеся Адриану, прекрасно сочетали интеллектуальные интересы с воинским умением. Военный опыт имели и Эсхил, и Сократ, и Фукидид, и Ксенофонт. А интеллектуальные пристрастия Александра Великого, и в походах не расстававшегося с бессмертными творениями Гомера? Римляне здесь от греков не отставали. Ярким интеллектуалом был покоритель Карфагена Публий Корнелий Сципион Эмилиан, отнюдь не чужд был интеллектуальным пристрастиям Луций Корнелий Сулла, а Гай Юлий Цезарь соединил в себе и великого писателя, и великого полководца. Наконец, современник молодого Адриана Публий Корнелий Тацит некоторое время (с 89 по 92 год) мог командовать XXI Стремительным легионом (Legio XXI Rapas).

Адриан, похоже, был, что называется, «из того же теста». Стать настоящим «человеком меча» ему вовсе не мешали интеллектуальные пристрастия «человека тоги». Можно уверенно полагать, что Адриан в новой для него военной среде быстро сумел стать своим. Он явно не сторонился и развлечений, и забав гарнизонной службы, пусть они были частенько и грубоваты, и не очень-то добродетельны. Впрочем, как мы знаем, покровитель Публия Траян вовсе не вёл воздержанного образа жизни и был пылким поклонником благородного дара виноградной лозы… Любовь к вину, как известно, отнюдь не мешала Марку Ульпию быть образцовым военным на всех уровнях несения службы. Таковых военачальников в Риме во все времена хватало, даже среди великих полководцев. Вспомним и Мария, и Суллу, и Тиберия. Участие в общих развлечениях и одновременно отменное овладение воинским умением, доброжелательность к товарищам по оружию сделали Адриана своим в военной среде. Более того, его родной латинский язык резко изменился под воздействием окружающих. Чтобы быть своим, надо и говорить как все. Публий и в этом стал своим для товарищей по оружию.

Всё шло благополучно, будущая карьера в армии становилась для Адриана вполне реальной и могла обещать немалые успехи. Но тут грянули нежданные перемены, карьеру эту резко ускорившие, а его опекуна вознёсшие на самые вершины. 18 сентября 96 года третий Флавий, император Домициан, правивший уже полтора десятилетия (больше, чем отец и брат вместе взятые), был убит в своей спальне Палатинского дворца. Гибель его означала конец новой династии. Флавии царствовали на Палатине всего 26 лет – очень скромный срок для династического правления. Веспасиан не ошибся, сказав, что будет царствовать и он, и его сыновья. Но едва ли он предполагал, что на младшем сыне род Флавиев прекратится.

Светоний о гибели Домициана сообщает следующее: «…он погиб от заговора ближайших друзей и вольноотпущенников, о котором знала и его жена»⁷⁸.

А вот рассказ об этом Диона Кассия: «Совершили же покушение на него и вместе готовили это деяние Парфений, его спальник, хотя он пользовался такой честью, что имел право носить меч, и Сигер, который тоже состоял в спальниках, а также Энтелл, ведавший делами переписки, и вольноотпущенник Стефан. По рассказам, о заговоре были осведомлены и Домиция, жена императора, и префект Норбан, и его товарищ по оружию Петроний Секунд. Домиция ведь всегда была предметом его ненависти и поэтому страшилась за свою жизнь, да и остальные больше не питали к нему привязанности: кто-то потому, что против них уже были выдвинуты обвинения, кто-то потому, что ожидал их»⁷⁹.

Состав убийц весьма примечателен: либертины (вольноотпущенники), люди, всем обязанные Домициану, жена, ближайшие соратники – префект Норбан и его товарищ по должности Петроний Секунд. Последний ведь в 89 году был наместником провинции Реция (территория современной Австрии) и сохранил верность Домициану, когда в том же году в провинции Верхняя Германия (Верхний Рейн) вспыхнул мятеж Луция Антония Сатурнина, командовавшего четырьмя легионами провинции. Мятеж был, однако, быстро подавлен. Тогда же, кстати, верность Домициану проявил Траян, решительно двинувшийся со своим легионом из Испании против мятежников. Но, что наиболее любопытное, среди заговорщиков мы не видим представителей самого важного сословия империи: сенаторов. Именно сенаторы имели более всех оснований не жаловать Домициана, но гибель его исходила от придворной челяди, а никак не от сената. Тем не менее справедливо полагать, что она находилась в тесной связи с недовольством сената⁸⁰. Домициан, утверждая абсолютно монархические принципы управления империей, совершенно пренебрегая наследием Августа и доводя до крайности советы Веспасиана, всё же сильно опережал своё время. В результате с его гибелью «на много десятилетий заглохла мысль о превращении принципата в монархию эллинистического типа»⁸¹.

Сам дворцовый переворот потрясений в Риме не вызвал. Не было ни намёка на возобновление гражданской войны, из каковой чуть больше четверти века назад империю вывели как раз Флавии. Общую картину состояния римского общества после гибели Домициана нам оставил Светоний:

«К умерщвлению его народ остался равнодушным, но войско негодовало: солдаты пытались тотчас провозгласить его божественным и готовы были мстить за него, но у них не нашлось предводителей; отомстили они немного спустя, решительно потребовав на расправу виновников убийства. Сенаторы, напротив, были в таком ликовании, что наперебой сбежались в курию, безудержно поносили убитого самыми оскорбительными и злобными возгласами, велели втащить лестницы и сорвать у себя на глазах императорские щиты и изображения, чтобы разбить их оземь, и даже постановили стереть надписи с его именем и уничтожить всякую память о нём»⁸².

Можно здесь вспомнить и слова из речи Тиберия, приводимые Тацитом, что принцепс разделяет славу хорошего правления со всеми должностными лицами, тогда как недостатки политики и администрации приписываются ему одному⁸³.

Своеобразно прокомментировал гибель Домициана Траян: «Домициан был плохим императором, но он имел хороших друзей»⁸⁴.

Глава III
Шаги карьеры: всё выше и выше

А где в эти бурные дни, когда с гибелью Домициана ушла в небытие лишь чуть более четверти столетия царившая на Палатине династия Флавиев, пребывал наш герой? Элий Спартиан сообщает, что в последние годы правления Домициана Адриан был переведён в провинцию Нижняя Мёзия⁸⁵. Там он, по-видимому, продолжал исполнять уже привычные и прекрасно им освоенные обязанности одного из трибунов-ангустиклавиев. Что же это была за провинция, с которой теперь ознакомился и где нёс военную службу молодой Публий?

Мёзией называлась территория между Нижним Дунаем и Гемом (Балканским хребтом). Название этим землям было дано греками по имени одного из обитавших там племён – мёзов. Это было одно из южнофракийских племён. С мёзами соседствовали бесы – фракийское племя Нижнего Подунавья, а также северные задунайские геты, частью проживавшие и к югу от Дуная. Эллинам эти земли были хорошо известны. На черноморском побережье Мёзии греки основали ряд своих колоний, среди которых выделялись Томы (современная Констанца в Румынии). Находясь на стыке Северного Причерноморья и Балкан, Мёзия, можно сказать, была «страной на пути всех бедствий». Через её земли проходили войска могучих держав с юга, сюда вторгались многочисленные варварские кочевые народы с востока. Из Мёзии отправился в свой бесславный скифский поход персидский царь Дарий I Гистасп, захватывал низовья Дуная скифский царь Атей. Побывали здесь и железные фаланги Филиппа II и его сына Александра III Великого. Именно на берегах Дуная молодой Александр одержал одну из своих первых блистательных побед над гетами в 335 году до Р. Х.

Вошла Мёзия в состав эллинистического Фракийского царства знаменитого диадоха Лисимаха после распада необъятной державы Александра Македонского.

Македоняне не раз, базируясь в Мёзии, совершали походы на север и восток – в Причерноморье, но все они почему-то кончались трагически. Так, в 330 году до Р. Х. Зопирион, один из полководцев Александра, в войне с гетами, скифами и эллинами достиг стен Ольвии в низовьях Гипаниса (Южного Буга), но в итоге был жесточайше разгромлен ольвиополитами и союзными им скифами и гетами. Погибло всё тридцатитысячное македонское войско во главе с полководцем. В 295 году до Р. Х. геты разгромили войска сына Лисимаха Агафокла, а четыре года спустя и сам Лисимах, отважно из Мёзии вторгшийся в гетское царство Дромихета, был разбит и попал в плен к царю варваров. Тот, впрочем, явил к пленённому диадоху совсем не варварское великодушие.

Римляне проявили интерес к Мёзии только в I веке до Р. Х. В 75 году до Р. Х. проконсул провинции Македония Гай Скрибоний Курион вторгся в Мёзию, разгромил местные племена и достиг берегов Дуная. Он стал первым римлянином, чьи войска достигли этой великой реки. Завоевал Мёзию внук знаменитого Марка Лициния Красса, победителя Спартака, учредителя Первого триумвирата вкупе с Гнеем Помпеем и Гаем Юлием Цезарем, также Марк Лициний Красс. Это произошло в первые годы правления Октавиана, победоносно завершившего гражданскую войну и единолично возглавившего Римскую державу, – в 29–27 годах до Р. Х. Правда, как провинция Мёзия была организована в конце правления Августа. Восточная часть Мёзии, выходящая к Понту Эвксинскому (Чёрному морю), присоединилась к одноимённой провинции в 46 году.

Новая провинция была местом совсем не безопасным, спокойствия на её рубежах не наблюдалось. Мёзия – соседка Великой Евразийской степи, обитатели которой с древнейших времён вторгались на Балканы, а она, земля, прилегающая к Истру – Данубию – Дунаю, всегда становилась первой жертвой вражеских нашествий.

На рубеже тысячелетий в степях Северного Причерноморья появился новый хозяин. Иранцев-скифов сменили иранцы же сарматы, ранее обитавшие в степях Северного Кавказа. Сарматы не создали единого племенного союза, не создали царств, подобным скифским царствам Атея или Скилура. Но их отдельные племена были весьма многочисленны и очень сильны в военном отношении. Если у их родственников скифов превалировала лёгкая, замечательно подвижная и манёвренная конница, из-за чего в так называемой «скифской войне» они были неуязвимы, то сарматы создали новый вид кавалерии: тяжеловооружённую конницу. Сарматы носили чешуйчатые доспехи, конические металлические шлемы. Вооружены они были длинными копьями, а за спинами у них были длинные мечи в ножнах, которые сарматские воины доставали из-за плеча обеими руками. Как все кочевники, сарматы великолепно использовали луки, перед прямым столкновением осыпая противника градом стрел. Любопытно, что щитов у сарматов не было⁸⁶.

В конце шестидесятых годов сарматы и римляне столкнулись в Мёзии. Публий Корнелий Тацит сообщает нам в своей «Истории» подробные сведения об этой войне. Она представляет для нас особый интерес, поскольку сарматы – одни из тех врагов Рима, с которыми не раз придётся столкнуться и нашему герою. И именно в противостоянии с сарматами ему суждено будет не раз отличиться, а также суметь наладить и относительно мирное соседство как раз в Нижнем Подунавье, в Мёзии.

В 68–70 годах в Римской империи полыхала гражданская война, что не могло не ослабить охрану рубежей державы, поскольку большинство легионов сражались под орлами претендентов на высшую власть. Сарматы, конечно, заметили это, почему их поведение на римском лимесе и становилось всё более и более дерзким. В 68 году, зимой, им удалось на рубежах Мёзии истребить две римские когорты – около тысячи воинов. Понятно, что дерзость сарматов резко возросла в следующем, 69 году – они отважились на вторжение в римскую провинцию. Вот что сообщает нам об этом Тацит:

«У всех мысли были заняты гражданской войной, и границы стали охраняться менее тщательно. Сарматское племя роксоланов, предыдущей зимой уничтожившее две когорты и окрылённое успехом, вторглось в Мёзию. Их конный отряд состоял из девяти тысяч человек, опьянённых недавней победой, помышлявших больше о грабеже, чем о сражении. Они двигались поэтому без определённого плана, не принимая никаких мер предосторожности, пока неожиданно не встретились со вспомогательными силами третьего легиона (это был Legio III Gallica – Третий Гальский легион. – И. К.). Римляне наступали в полном боевом порядке, у сарматов же к этому времени одни разбрелись по округе в поисках добычи, другие тащили тюки с награбленным добром; лошади их ступали неуверенно, и они, будто связанные по рукам и ногам, падали под мечами солдат. Как это ни странно, сила и доблесть сарматов заключены не в них самих: нет никого хуже и слабее их в пешем бою, но вряд ли существует войско, способное устоять перед натиском их конных орд. В тот день, однако, шёл дождь, лёд таял, и они не могли пользоваться ни пиками, ни своими длиннейшими мечами, которые сарматы держат обеими руками; лошади их скользили по грязи, а тяжёлые панцири не давали им сражаться. Эти панцири, которые у них носят все вожди и знать, делаются из пригнанных друг к другу железных пластин или из самой твёрдой кожи; они действительно непроницаемы для стрел и камней, но если врагам удаётся повалить человека в таком панцире на землю, то подняться он сам уже не может. Вдобавок ко всему их лошади вязли в глубоком и рыхлом снегу, и это отнимало у них последние силы. Римские солдаты, свободно двигавшиеся в своих лёгких кожаных панцирях, засыпали их дротиками и копьями, а если ход битвы того требовал, переходили в рукопашную и пронзали своими короткими мечами ничем не защищённых сарматов, у которых даже не принято пользоваться щитами. Немногие, которым удалось спастись, бежали в болото, где погибли от холода и ран. После того как весть об этой победе достигла Рима, проконсул Мёзии Марк Апоний был награждён триумфальной статуей, а легаты легионов Фульв Аврелий, Юлиан Теттий и Нумизий Луп – консульскими знаками отличия. Отон был весьма обрадован, приписал славу этой победы себе и старался создать впечатление, будто военное счастье ему улыбается, а его полководцы и его войска стяжали государству новую славу»⁸⁷.

Награды принцепса действительно были значимы. Самому победителю сарматов – проконсулу провинции триумф не мог быть присуждён, поскольку в имперскую эпоху на него право имел только сам император. Победоносному полководцу же ставилась статуя, увенчанная лавровым венком и обряженная в одеяние триумфатора: пурпурную, расшитую золотом тогу и тунику, украшенную золотыми пальмовыми ветвями. Консульские отличия получили командующие III Гальским легионом Фульв Аврелий, VII Клавдиевым легионом Теттий Юлиан и VIII Августовым легионом Нумизий Луп. Отличия эти состояли из тоги с широкой пурпурной полосой по краю и курульного кресла – отличительного признака высших римских магистратов. Такое кресло было без спинки, изначально делалось из слоновой кости, позднее из мрамора и бронзы. Оно было сакральным символом власти магистрата. В нашем случае – консула.

Самому Отону недолго пришлось гордиться победой своих полководцев как своей собственной. Правление его длилось лишь 95 дней и завершилось трагически: не добившись успеха в борьбе с легионами Авла Вителлия, Отон покончил жизнь самоубийством.

Описание битвы римлян с сарматами убедительно доказывает конечное превосходство армии регулярной, дисциплинированной над армией, пусть и очень храброй, отлично по-своему вооружённой, но иррегулярной, лишённой настоящего строя и дисциплины. Но не забудем важного предупреждения великого историка: столкновение с тяжеловооружённой конницей сарматов в удобных для неё условиях не сулило даже первоклассным римским легионам ни малейшей надежды на успех. Далеко не каждый раз сарматы-роксоланы бывали так беспечны и самоуверены, да и с погодой, для конницы преотвратительной, римлянам тогда повезло. Потому успех 69 года вовсе не обещал Империи своего повторения в дальнейшем.

Флавии хорошо осознали опасность для державы такого соседства на Нижнем Дунае и старались всемерно здешние рубежи крепить. Домициан в 86 году разделил Мёзию на две провинции: Верхнюю Мёзию (западная часть) и Нижнюю Мёзию (территория современной румынской Добруджи), выходившую к побережью Понта Эвксинского и потому именуемую ещё и Береговой Фракией. Рубежом между двумя Мёзиями стала река Цебрус (современная Цибрика). Усилены были и войска в Нижнем Подунавье. В Мёзии по повелению Домициана теперь стояли четыре легиона: I Италийский, IV Флавиев, V Македонский и VII Клавдиев.

Четыре легиона на небольшой территории – это убедительно демонстрировало и значимость Мёзии для Рима, и важность тамошних рубежей, и грозящую из-за Истра опасность от иранского кочевого мира степного востока. По четыре легиона имели только три провинции: Верхняя и Нижняя Германии, где Рим имел самых, пожалуй, непримиримых соседей, а также Сирия, граничившая по Ефрату с могучей Парфией.

В таких вот местах проходил военную службу наш герой. Здесь, помимо личного опыта в столкновениях с сарматами, можно было многому поучиться у испытанных воинов, долгие годы проведших на этой опасной границе.

С середины восьмидесятых годов Мёзия стала подвергаться нападениям ещё одного врага. За нижнедунайскими степями (к северу от Дуная) располагалось в Карпатском регионе воинственное и незаурядно сильное царство северных фракийцев – даков, западных родственников гетов. В 85 году царём Дакии стал энергичный правитель Децебал. Что сулит Риму соседство такого правителя, он немедленно продемонстрировал, совершив жестокий набег за Дунай как раз на Мёзию. Попытка отомстить и проучить дерзкого варвара вторжением легионов в пределы его владений в 86 году позорно провалилась. Римляне были разбиты, командующий Корнелий Фуск погиб, целый легион (V легион Жаворонков) был уничтожен. Дакам достался «орёл» – знамя легиона, что было особо постыдным для римлян событием.

С этими врагами империи Риму вскоре предстояла большая война, и в ней Адриан и обретёт настоящий боевой опыт, став по её окончании настоящим полководцем. А пока он только осваивает свои трибунские обязанности и, как мы можем судить по дальнейшим событиям, делает это хорошо, что должно было импонировать его покровителю, в судьбе которого смерть Домициана сыграла переломную роль.

Поскольку Домициан не имел законного наследника, а сенат и не помышлял о сохранении династии Флавиев путём розыска каких-либо боковых родственников убитого принцепса, новым императором стал пожилой Марк Кокцей Нерва. Это был человек шестидесяти четырёх лет, некогда близкий к Нерону, опальный при Домициане и весьма угодный сенату римского народа. Последнее Нерва закрепил тем, что немедленно принёс клятву не казнить по своей воле ни одного сенатора.

Но поддержка сената ещё не гарантировала новоявленному принцепсу благополучного правления. После гражданской войны 68–70 годов всем было очевидно: император лишь тогда владыка Рима, когда у него есть полная поддержка войска. Потому Нерва стал искать достойного соратника среди военачальников, которого он мог бы объявить своим преемником. Поиск этот продолжался около года. И вот в сентябре 97 года Нерва, взойдя на Капитолий и совершив положенное в таких случаях воскурение в честь богов, торжественно объявил: «На доброе счастье сената, народа римского и меня самого усыновляю я Марка Ульпия Траяна»⁸⁸. Эти слова коренным образом меняли статус самого Траяна и не могли не отразиться на будущем нашего героя, Публия Элия Адриана.

Столь выдающееся возвышение Траяна, несомненно, сулившее ему в недалёком будущем высшую власть, поскольку Нерва был и стар, и слаб здоровьем, немедленно внесло перемены и в жизнь нашего героя. Адриан был послан для поздравления Траяна от имени войск, стоящих в Нижней Мёзии. Выбор командования нижнедунайских легионов никак не мог быть случайным. Родственные связи Траяна секретом не были и отныне обретали особое значение: ближайший (пусть и не близкий) родственник соправителя империи и, в чём едва ли кто сомневался, будущего императора – человек с большим будущим.

Перемены для Адриана наступили немедленно. Из Нижней Мёзии он был переведён для продолжения военной службы в Верхнюю Германию, где наместником и командующим четырьмя легионами был Траян. Более того, дабы сделать приятное Траяну и порадовать его молодого родственника, Нерва произвёл Публия Элия Адриана из простого трибуна-ангустиклавия в старшего трибуна легиона – латиклавия, каковым в своё время был и замечательно себя в этом ранге проявил Марк Ульпий Траян, ныне второе лицо в Римской империи.

Как это свойственно во все времена всем молодым людям, внезапно получившим большое повышение по службе, да ещё и сулящее, возможно, совсем уж выдающееся будущее, Адриан бурно и продолжительно праздновал внезапно свалившийся на него жизненный успех. И здесь ему пришлось очень быстро столкнуться и с неприятными последствиями происшедшего. Муж его сестры Паулины Сервиан, также пребывавший на военной службе в Верхней Германии, совсем не обрадовался переменам в жизни Адриана. Дружбы между родственниками не было. Сервиан был старше Адриана где-то лет на тридцать. Пожилого зятя, похоже, стала крепко раздражать прыткая молодость шурина, и он стал добросовестно собирать сведения о кутежах Адриана, его неразумных тратах, растущих долгах и прочих «порочащих его связях». Сведения эти он настойчиво передавал Траяну и сумел возбудить в нём недовольство двоюродным племянником. Среди недоброжелателей Адриана в окружении Траяна оказались также «воспитатели мальчиков, которых Траян очень любил»⁸⁹. Неприязнь этих нежданных недругов могла объясняться ярко выраженным женолюбием Адриана, на каковое представительницы прекрасной половины человечества охотно отвечали молодому человеку взаимностью. Не случайно один из биографов Адриана метко сравнил его в молодости с Арамисом, славным своей галантностью и успехами у женщин героем трилогии Александра Дюма о мушкетёрах⁹⁰.

Заметив перемены в отношении к себе со стороны Траяна, Адриан не мог ими не обеспокоиться. И, что было типично для римлянина той эпохи, да и для многих и многих представителей иных народов в иные времена, прибег к помощи гадания. Гадание по тексту книг, обычно знаменитых, именовавшееся «клеромантией» – гадание по жребию – было широко распространено среди римлян, не исключая людей самого высокого образования, к каковым, как мы помним, заслуженно должно отнести нашего героя. Такое гадание пришло в Рим из Греции, где для него использовались тексты Гомера, Гесиода и иных знаменитых поэтов. У римлян в описываемое нами время чаще всего гадали по книгам Вергилия. Любопытно, что спустя полтора тысячелетия, в эпоху Ренесанса, гадание по Вергилию станет страстью и у великих гуманистов Возрождения.

Адриан гадал по Энеиде Вергилия и получил следующее предсказание:

 
Кто это там, вдалеке, ветвями оливы увенчан,
Держит святыню в руках? Седины его узнаю я!
Римлян царь, укрепит он законами первыми город;
Бедной рождённый землёй, из ничтожных он явится Курий,
Чтобы принять великую власть… Её передаст он…⁹¹
 

Если предсказание это было получено Адрианом ещё при жизни Нервы, то оно, очевидно, могло быть отнесено к Траяну. Седовласый царь римлян Нума Помпилий, преемник Ромула, по внешним признакам Нерве соответствовал. Если предсказание было получено Публием после смерти Нервы, то он мог толковать его в свою пользу: когда-нибудь уже седовласый Траян увидит в Адриане своего преемника.

Нерва, как мы знаем, правил совсем недолго, но оставил по себе у римлян самую добрую память. Ведь он «освободил всех, кто обвинялся в оскорблении величества, и возвратил изгнанников: более того, он предал смерти всех рабов и вольноотпущенников, которые строили козни против своих господ, а лицам рабского состояния воспретил подавать какие-либо жалобы на своих хозяев, а всем прочим – выдвигать обвинения как в оскорблении величества, так и в приверженности иудейским обычаям»⁹². О его личной скромности и неустанной заботе о благе римского народа свидетельствовало также следующее обстоятельство: «Он запретил воздвигать золотые и серебряные статуи в свою честь. Тем, кто был неправомерно лишён собственности при Домициане, он вернул всё, что ещё удалось отыскать в императорской казне. В распоряжение беднейших римских граждан он предоставил земельные участки стоимостью в пятнадцать миллионов денариев, поручив нескольким сенаторам их покупку и распределение. Столкнувшись с нехваткой денежных средств, он продал много плащей и другой одежды, серебряных и золотых сосудов и прочей утвари как из собственного имущества, так и из императорского дворца, а также многие имения и дома – едва ли не всё, за исключением необходимого. О ценах на всё это он, однако, ничуть не заботился и тем самым многих облагодетельствовал. Нерва упразднил многие жертвоприношения, скачки и некоторые другие зрелища, пытаясь уменьшить расходы, как только возможно. В сенате он поклялся не казнить никого из сенаторов и сдержал клятву, хотя против него и устраивались заговоры. Более того, он ничего не предпринимал без совета с первыми людьми в государстве»⁹³.

Это благостное правление длилось совсем недолго. Только год, четыре месяца и девять дней⁹⁴. В возрасте шестидесяти пяти лет тяжелобольной Нерва скончался. Траян стал его законным преемником. Так в Римской империи появился четырнадцатый Цезарь, согласно традиции счёта правителей по Светонию, начиная с божественного Юлия. До Траяна императоры добывали высшую власть либо путём гражданской войны – божественный Юлий, Август, Гальба, Вителлий, Веспасиан, либо путём кровавых государственных переворотов – Клавдий, Отон, Нерва, либо благодаря принадлежности к семье ушедшего в царство мёртвых принцепса – Тиберий, Калигула, Нерон, либо чисто династически – Тит, Домициан. Траян единственный, кто получил высшую власть в империи образцово честным, открытым путём. Нерва ведь усыновил его за выдающиеся личные заслуги и безупречную репутацию. Траян не входил ни в какие заговоры, был чужд любым интригам, чурался мятежных настроений.

Адриан, прекрасно осознавая, как смерть Нервы отразится и на его будущем, сделал всё, чтобы первым сообщить Траяну об этом событии. Очевидно, в войсках, где нёс службу наш герой, об известии из Рима узнали раньше, нежели в штабе Траяна. Но узнал-то о переходе власти к объявленному престолонаследнику не один Адриан. Сервиан, как мы помним, сильно не жаловавший нашего героя, приказал даже сломать его повозку, дабы тот непременно опоздал. Тем временем Сервиан отрядил своего ординарца к Траяну, дабы самому стать первым вестником об уходе Нервы в царство мёртвых и об обретении его наследником высшей власти. Однако, к его совершенному изумлению, Адриан, совершая свой путь пешком, сумел всё-таки посланца Сервиана опередить и первым прибыл в стан Траяна.

Такое усердие не могло не быть вознаграждено. Великодушный по натуре дядюшка вернул своё расположение племяннику. Немалую роль в этом сыграл Лициний Сура, один из самых близких друзей Траяна, чьё мнение для престолонаследника было чрезвычайно важным. Потому доброе отношение Суры, каковое Адриан сумел завоевать, поспособствовало счастливому повороту в его судьбе.

А пока что продолжалась служба Адриана трибуном-латиклавием в XXII легионе в Верхней Германии, в Могонциаке (современный Майнц, столица провинции Рейнланд-Пфальц в Германии). Легион этот имел весьма эффектное и звучное прозвание: XXII Благочестивый и верный легион Фортуны Перворождённой – Legio XXII Primigeneia – Pius – Fidelis.

Долгой истории легион не имел. Основан он был в 39 году Гаем Цезарем Калигулой и набран, возможно, на Востоке. Отличился этот легион в битве при Бедриаке в 69 году во время последней гражданской войны, когда полководцы Вителлия одержали верх над императором Отоном. Теперь XXII легион охранял верхнегерманские рубежи Римской империи, а главным трибуном, латиклавием, там был наш герой⁹⁵.

Важную роль в дальнейших счастливых поворотах судьбы Адриана сыграла его близость к семье нового правителя империи. Ещё до восшествия на престол Траян решился на брак. Его супругой стала Помпея Плотина, дочь римского всадника, уроженка города Немауса в южной Нарбоннской Галлии. Незнатная провинциалка – а кем был по происхождению сам Траян? – пользовалась, как и вся её семья, расположением и поддержкой знатного и влиятельного семейства Аврелиев – Фульвиев. Аврелии – древний плебейский род, вошедший в высшую римскую знать – нобилитет. Трое Аврелиев в разные времена были консулами. Из этого рода вышла мать Гая Юлия Цезаря – божественного Юлия – Аврелия. Род Фульвиев также относился к нобилям плебейского происхождения. Его представители удостаивались избрания консулами, цензорами. Плотина получила первоклассное образование и, подобно всем высокообразованным римлянам, увлекалась философией. Особый интерес у неё вызывала философия Эпикура и его последователей. А ведь Эпикур был одним из самых любимых философов и Публия Элия Адриана⁹⁶. Потому легко предположить, что молодой родственник мужа быстро стал ей духовно близок. Плотина была старше Адриана на шесть лет. Невеликая разница, которая никак не могла препятствовать их сближению. Здесь нельзя не коснуться и весьма деликатных обстоятельств.

Да, Траян женился на Помпее Плотине, их брак в глазах окружаюших и всего римского народа выглядел просто образцово. Тем более на фоне семейной жизни предшествующих Цезарей, исключая разве что Веспасиана. Очевидно, Траяну такая репутация была важна. Плотина, думается, прекрасно это понимала и всемерно мужу в данном вопросе помогала. Она стала для Траяна не просто супругой, но и мудрой советчицей, соратницей. Этим она заслужила самые добрые слова римских историков⁹⁷. В то же время известно, что Траян при всей своей мужественности женской любви чурался, предпочитая мальчиков. Так что в интимной жизни, важнейшей составляющей любой семьи, Плотина не могла быть счастлива по определению. И можно ли упрекнуть её в том, что с Адрианом она в конце концов сблизилась не только интеллектуально? Странно было бы объяснять её настойчивое покровительство Публию только общими философскими пристрастиями. Конечно, она старалась представить их отношения как бы заботой о молодом человеке со стороны его новоявленной тётушки или своего рода старшей сестры. И это им обоим удалось. Слухов, порочащих семейную жизнь Марка Ульпия Траяна, избежать удалось, пусть и однополые пристрастия его были известны⁹⁸.

И чему особенно удивляться? Адриан был рослым, прекрасно сложённым, физически отменно крепким, красив и лицом, недостатки которого (бородавки) прикрыла бородка на эллинский лад. Что до самой Помпеи Плотины, то хранящийся в Капитолийском музее Рима её скульптурный портрет позволяет нам увидеть довольно простое лицо со скромным выражением. О знатности её свидетельствует искусная высокая причёска. Настолько высокая, что возникает мысль: а не использовала ли супруга императора накладные волосы?⁹⁹

Плотина, покровительствуя Адриану, озаботилась и его семейным будущим. Дабы ещё больше приблизить Публия к семье Траяна, она устроила его брак с Вибией Сабиной, дочерью Луция Вибия Сабина и Матидии. Матидия была дочерью Марцианы, сестры Траяна, так что Вибия Сабина приходилась ему внучатой племянницей. Теперь Адриан становился «двойным» родственником императору: двоюродный племянник и муж внучатой племянницы. Сам Траян от этого семейного союза вовсе не был в восторге. Биограф Адриана, ссылаясь на слова Мария Максима, писал, что дядюшка обоих новобрачных «не очень желал этого брака»¹⁰⁰. Так что женитьбу Публия и Вибии Сабины «радостно приветствовала Плотина и не особенно желал Траян»¹⁰¹. В чём секрет неприязненного отношения Траяна к своим родственникам? Возможно, он без восторга воспринимал то, что Адриан был в равной степени женолюбив и, если можно так выразиться, «женолюбим». Да и настойчивое покровительство Плотины молодому человеку едва ли было ему приятно. Наконец, брак сей вовсе не был по любви, что, похоже, Помпею Плотину, его устроительницу, мало заботило.

Новобрачная была совсем ещё юна: в год свадьбы (100 год) ей только-только исполнилось пятнадцать лет. Адриан был на десять лет старше и в невесту свою вовсе не был влюблён, а лишь покорялся настояниям Плотины. Любопытно, что отсутствие любви к юной жене вовсе не помешало Адриану проникнуться симпатией к её матери. Известно, что Адриан с большим уважением относился к своей тёще¹⁰².

В национальном музее Рима есть скульптурный портрет Вибии Сабины. Создан он был тогда, когда супруга Адриана уже достигла средних лет. На нём изображена женщина с правильным, не лишённым красоты лицом, со строгим, холодным, расчётливым взглядом из-под полуопущенных век. Известно, что она сначала носила высокую причёску в стиле Плотины, а затем постепенно перешла к простой причёске на пробор, которая больше соответствовала классическим идеалам Адриана¹⁰³. Скульптор изобразил её именно с такой причёской.

Возможно, женитьба поспособствовала новому этапу карьеры нашего героя. Правда, есть мнение, что, войдя в семью Траяна уже как муж Сабины, Адриан столкнулся не с самым лучшим к себе отношением, ибо «чопорная староримская родня, окружавшая императора, была чужой для эллинизированного нового члена этой семьи»¹⁰⁴. Но ему удалось завоевать и сохранить самое доброе расположение своего бывшего опекуна Ацилия Аттиана и самого близкого друга Траяна – Луция Лициния Суры. Последний, как мы помним, помог Адриану преодолеть недовольство Траяна, происками Сервиана вызванные. Близким другом Адриана стал Марций Турбон, с которым он познакомился на военной службе.

В следующем после женитьбы году (101-м) Адриан занял должность квестора. Это был уже важный этап политической карьеры. Квестура – одна из восходящих к раннереспубликанскому времени римских магистратур. Изначально квесторы были просто помощниками консулов без строго обозначенных обязанностей. Постепенно к квесторам перешли две главные компетенции: уголовная юрисдикция, а также заведование государственной казной и государственным архивом. Уголовный суд со временем перешёл к народным собраниям, а квесторы сосредоточились на делах финансовых, отвечая за хранение казённой наличности и ведение приходо-расходных книг. Перед квесторами как хранителями государственного архива совершалась присяга вновь избранных магистратов на верность законам.

Изначально квесторов было двое, но в 421 году до Р. Х. их стало четверо – право быть квесторами получили плебеи. В дальнейшем число их только росло и при Гае Юлии Цезаре достигло сорока человек. Одни квесторы оставались в Риме, заведуя казной и архивом. Они именовались quaestores urbani или aerarii. Другие откомандировывались в войска для ведения финансовых дел, третьи направлялись в провинции для осуществления финансового контроля. Наш герой, надо полагать, службу свою квесторскую нёс в самом Риме.

Обретение этой должности было для Адриана немалым достижением. Согласно действующему закону, восходящему ещё к 180 году до Р. Х., кандидат в квесторы должен был предварительно отбыть десять лет воинской повинности. Поскольку Адриан рано начал своё служение Марсу и Беллоне, то к 101 году на воинской службе он пребывал около десяти лет, побывав последовательно в рядах II Вспомогательного, V Македонского и XXII легиона Фортуны Первородной. Теперь недавний трибун-латиклавий вошёл в политическую элиту Империи.

Началась, однако, его служба с обиднейшего конфуза. «Оглашая в это время в сенате обращение императора, он вызвал смех своим неправильным выговором»¹⁰⁵. Беда была в том, что интеллектуальные беседы Адриан, разумеется, вёл на «божественной эллинской речи». В военной же среде, дабы быть своим человеком, он должен был говорить с товарищами по оружию не на чеканной латыни речей Цицерона, «Записок Цезаря» и виршей Вергилия. Общаться надо было на латыни солдатской. Получается, Адриан настолько к ней привык, что обратился с армейским выговором к «отцам, внесённым в списки», – сенаторам римского народа. Таковые весьма озадачились столь непривычным обращением, затем развеселились, чем совсем уже расстроили молодого квестора.

Адриан из своего нежданного конфуза немедленно сделал самый правильный вывод: «Тогда он принялся за изучение латинского языка и дошёл до высшего совершенства и красноречия»¹⁰⁶. Надо сказать, что наш герой во всех отношениях был человеком незаурядным. За что бы он ни брался – во всём он был успешен. Во время учёбы за считаные годы достиг подлинных высот в образовании. Надо было освоить военное дело – освоил образцово. Потому-то, наверное, в быту ему также были свойственны крайности. Уж если кутить, так денег не считая и в долги влезая. То же и в любовных похождениях. Адриан с юных лет стремился быть максимально успешным во всех занятиях, каковым себя посвящал. И ни в чём он не был посредственностью.

Завершив свои обязанности по квестуре, вне всякого сомнения, достойно, Адриан ведал хранением сенатских протоколов, тогда же Траян поручил ему и составление своих речей, к сенату обращённых. Здесь уже латынь Публия Элия Адриана наверняка была образцовой, да и речь свою он замечательно выправил.

Но не всё время своей квестуры Адриан провёл в Риме. Он был удостоен чести сопровождать императора Траяна в его первом походе на Дакию.

Глава IV
В свите Траяна. Квестор, трибун, легат

Приход Траяна к власти означал для Римской империи не просто правление нового императора, но самый решительный поворот, не только и не столько во внутренней, как во внешней политике. Да, Траян дал торжественное обещание не казнить и не лишать гражданства ни одного благородного человека. Да, все дела по Crimen laesae majestatus – Закону об оскорблении величия – были прекращены, что означало полный отказ от политических репрессий. Да, сама императорская власть как бы вернулась под сень закона, став его воплощением, а не силой, над ней стоящей, о чём восторженно пишет Плиний Младший в своём «Панегирике императору Траяну: «То, что я слышу сейчас впервые, о чём теперь только узнаю, – это то, что не принцепс выше законов, а закон выше принцепса»¹⁰⁷.

На деле, однако, Траян вовсе не собирался в чём-либо поступаться теми прерогативами высшей власти, каковые так добросовестно утвердили Флавии. Он не стал раздражать сенат и народ Рима преждевременной формулой Dominus et Deus, он честно соблюл все клятвы, данные сенату, обошёлся без репрессий, даже избавил Рим от доносчиков. Но его почтительное отношение к сенату совершенно не прибавило «отцам отечества» даже толики былой власти. По её объёму Траян не уступал предшественникам. Просто использовал он власть эту благоразумно. Он искренне хотел быть таким правителем, о каком народ только мечтает, и всё делал для того, чтобы воплотить своё стремление в реальность на благо империи. Вот потому-то, хотя звание optimus princeps – «наилучший принцепс» – присваивали себе многие императоры, но только за Траяном оно действительно в истории утвердилось. Римляне, так его именуя, были искренни, как и он сам в своём стремлении.

Но главным всё же Марк Ульпий Траян почитал возвращение Римской империи к активной внешней политике. Август после грандиозного восстания в Паннонии и Далмации, для подавления которого Риму пришлось двинуть пятнадцать легионов во главе с лучшим военачальником Империи Тиберием, после бесславной гибели в Тевтобургском лесу в Германии сразу трёх легионов во главе с наместником недавно присоединённых земель между Рейном и Эльбой Квинтилием Варом от дальнейших завоеваний решил отказаться. В своём завещании он прямо об этом написал. Тацит, говоря о «памятной записке» Августа, сообщает, что в ней он присовокупил совет «держаться в границах империи»¹⁰⁸. Тиберий, сам великий полководец, совершивший множество походов и завоевавший не одну новую провинцию для Рима, именно такую завещанную Августом политику сделал основой своего правления. Не потому, что покорно следовал завету основателя принципата, но потому, что лучше всех в Империи знал её действительные военные возможности и не видел смысла в попытках новых завоеваний. Империя при нём как бы застыла в своих обретённых естественных пределах. Конечно, от возможности расширить границы, если таковая возникала, Рим никогда не отказывался. Занятно, что как раз в правление наименее воинственного и ничего не смыслящего в военном деле Клавдия (41–56 годы) Империя вдруг решилась на достаточно заметное расширение. Полностью была присоединена в Северной Африке Мавритания, чьим западным рубежом в составе Римской державы стал берег Атлантического океана. И без того зависимое от Рима Фракийское царство, простиравшееся от Мёзии на севере до Эгейского и Мраморного морей на юге, стало очередной провинцией Империи. Силой четырёх легионов была завоёвана южная Британия. При Домициане усилиями Агриколы римляне сумели продвинуться на север острова вплоть до гор Каледонии (современная Шотландия). Домициан также расширил римские владения в Германии, между Верхним Рейном и Верхним Дунаем, присоединив так называемые Декуматские поля.

Траян мыслил много шире. Он не просто «любил войну», как писал Дион Кассий¹⁰⁹. Дальнейшие события его правления говорят о его очевидном стремлении вернуться к задуманным, но не свершённым из-за мечей и кинжалов заговорщиков планам Гая Юлия Цезаря. Божественный Юлий главной своей целью полагал поход на Восток против Парфии. Для поддержания его монархических устремлений в Риме даже пущен был слух, что парфян может победить только царь. Слух, совсем не глупый, ибо до той поры республиканский Рим в войне с парфянами потерпел жестокое поражение. До восточного похода Цезарь полагал необходимым разгромить в Карпато-Дунайских землях новоявленное царство северофракийских племён гето-даков во главе с правителем Буребистой¹¹⁰. Ведь если бы главные силы римских легионов ушли на Восток к парфянским рубежам, то Буребиста, обладавший не менее чем двухсоттысячным войском, мог вторгнуться во владения Империи на Балканах.

Брут и Кассий со товарищи убийством славного диктатора любезную их сердцам республику не спасли, но планы Цезаря, понятное дело, ушли вместе с ним в небытие. Буребиста скоро тоже погиб от рук своих же соратников, а с Парфией при Августе удалось наладить вполне добрососедские отношения. Траян полагал, что настало время к заветам Цезаря вернуться. Тем более что поход за Дунай, где соседом римлян являлось новое северофракийское государство – царство даков царя Децебала, стал действительно актуальным и необходимым.

Если предполагаемый поход Цезаря против Буребисты планировался как сугубо превентивный, предупредительный, на случай, если во время грядущего великого похода на парфян геты вздумают напасть на владения Рима, то война Траяна с даками имела свои вполне серьёзные причины. Напомним, что дакийский царь Децебал с самого начала своего правления сильно досаждал Империи. Как только в 85 году он стал правителем царства Дакия, он тут же совершил вторжение в римскую провинцию Мёзия. Наместник Мёзии консуляр Оппий Сабин двинулся навстречу варварам во главе V Македонского легиона, но в сражении с даками потерпел жестокое поражение и сам погиб. Высланный Домицианом в помощь IV Флавиев легион к местам боевых действий не успел. Варвары ко времени его подхода успели жестоко разорить ряд городов и сёл и, собрав добычу и уведя множество пленных, спокойно ушли за Дунай.

Конечно, такое вторжение даков, римлянами, кстати, ничем не спровоцированное, поскольку никаких обид со стороны Рима Дакия до сей поры не знала, требовало справедливого возмездия. В следующем, 86 году Домициан сам отправился в Мёзию. Вторжение в Дакию он доверил префекту преторианцев Корнелию Фуску. Назначение многозначительное: префекты претория не раз в римской истории играли роль второго лица в Империи. К примеру, Сеян при Тиберии. Более того, Корнелий Фуск изначально сопутствовал Веспасиану в его борьбе за высшую власть, а значит, был одним из тех, чьими трудами на Палатине утвердилась династия Флавиев, чьим третьим уже по счёту представителем был Домициан. В распоряжении Фуска в его задунайском походе было несколько легионов с сопутствующими частями ауксилиариев, а также подчинённые лично ему преторианские когорты – императорская гвардия, можно сказать. Но опыта войн с варварами у префекта претория не было, да и театр боевых действий в Южных Карпатах был римлянам не знаком, а учитывая скороспелость вторжения, вообще не изучен. Более того, даки замечательно искусно разыграли ложное бегство с поля боя. Римляне, уже вообразившие себя победителями, в жажде окончательного мщения опрометчиво углубились в открывшееся их взорам ущелье. А вот тут-то и начался настоящий бой, в каковом даки, расположившиеся главными своими силами на склонах, заполучили все возможные преимущества.

Разгром оказался полным. Погиб сам Корнелий Фуск. Что много ужаснее, был истреблён варварами целый легион, чьё знамя, орёл легиона, досталось ликующим варварам. Погиб Legio V Alaudae – V легион Жаворонков. Это был легион, основанный самим Гаем Юлием Цезарем в ходе гражданской войны 49–45 годов до Р. Х. Позднее он был дополнен вспомогательными войсками, ранее набранными Цезарем в завоёванной им Галлии. Эти войска соединили в 43 году до Р. Х. в самостоятельный легион, получивший галльское название Alaudae – «Хохлатые жаворонки». Затем V легион и «Жаворонки» были объединены в одно боевое соединение, получившее двойное название: V легион Жаворонков. Сочетание номера и названия легиона до этого события было неслыханным явлением. Только после смерти божественного Юлия оно получило распространение¹¹¹.

Гибель двух полководцев, боевые потери одного и гибель другого легиона – это для Рима было уже слишком. Теперь надо было готовить настоящий боевой поход, дабы распоясавшиеся варвары поняли наконец, с какой силой они столкнулись. Сам Домициан, правда, отправился в Рим, но отдал перед этим толковые распоряжения. В Мёзию прибывали и прибывали римские войска, а разведка римлян, наученная столь горьким опытом, тщательно наблюдала за передвижениями даков и подробно изучала места будущих сражений.

Новым командующим стал консуляр Теттий Юлиан. Этот многоопытный доблестный воин сумел наконец-то показать зарвавшимся варварам всю истинную мощь римского оружия, римского военного искусства. Разведка на сей раз сработала отменно. Римская армия сумела обойти войска Децебала, сосредоточенные на Дунае, где даки уже дерзко расположились на южном, римском берегу великой реки. Теттий Юлиан вторгся со своими легионами вглубь Дакии и подошёл к крепости Тапа, расположенной к западу от столицы царства Сармизегетузы. Победа римлян оказалась полной. Даки понесли большие потери и обратились в бегство.

Римский военачальник, однако, успеха своего вовсе не переоценивал. Поскольку даки, сосредоточенные на Дунае и так ловко им обойдённые, располагали ещё немалыми силами и на помощь им могли прийти сарматы со своей могучей тяжёлой конницей, то Теттий Юлиан благоразумно отвёл войска за Дунай, вновь в Мёзию. По итогам кампании 88 года Рим вполне мог рассчитывать на достойный мир с Дакией, в результате которого победа при Тапе перечёркивала предыдущие победы варваров, но в Паннонии римляне потерпели жестокое поражение от маркоманов, германского племени из Богемии (современная Чехия), вторгшихся в римские владения в Среднем Подунавье. О настроениях тех дней с большой горечью писал Публий Корнелий Тацит: «Столько войск в Мёзии и Дакии, в Германии и Паннонии потеряно из-за беспечности или малодушия полководцев, столько военачальников вместе со столькими когортами разгромлено и захвачено в плен; под угрозой не только пограничные укрепления и берега Дуная, но и зимние лагеря наших войск, да и все наши владения в этих краях»¹¹².

Картина, что и говорить, мрачнее некуда. Сильно преувеличенная, правда.

Первым о мире римлян запросил сам Децебал. При этом он обусловил таковой выплатой большой суммы денег. Домициан решил поставить на место охамевшего варварского царя и не только отказал в мирном договоре, напрочь отклонив все предложения Децебала, но даже вопреки всем обычаям ведения мирных переговоров приказал казнить дакийских послов. Вторжение маркоманов в Паннонию и очередная неудача римлян сделали гордого Флавия много сговорчивее. Домициан в заключённом договоре согласился выплачивать Дакии ежегодную значительную субсидию в золоте – плату за мир. Более того, римляне послали Децебалу своих мастеров, сведущих в мирных и, что особо печально, в военных ремёслах. В обмен Децебал лишь освободил несколько римских пленных.

В правление Нервы Рим продолжал выполнять взятые на себя обязательства, и потому Траян, когда стал принцепсом и вник в дела Империи, был крайне удручён размерами выплачиваемых ежегодно субсидий дакам. И это после победы Теттия Юлиана при Тапе!

Разумеется, праведное отмщение дерзким варварам за учинённые ими разбои в римских владениях и за обиднейшие поражения, а также естественное желание прекратить незаслуженное спонсирование затаившегося врага – более чем достаточные причины для новой войны Рима с Дакией. Но помимо этого Траян не мог не думать о прямых будущих выгодах от грядущей войны. Ведь Дакия была замечательно богата залежами разных металлов и в первую очередь, что имело, понятно, особое значение, металлов благородных – золота и серебра. Завоевание царства Децебала сулило римлянам захват и продажу в рабство десятков, а в случае полного успеха – и сотен тысяч рабов. Наконец, вновь приобретённые земли представляли немалый интерес для их возможной колонизации.

Понимая серьёзность поставленных задач, Траян сосредоточил на дакийских рубежах крупные военные силы. В Мёзии стояли и были готовы к походу четыре легиона: I Италийский, IV Флавиев, V Македонский и VII Клавдиев. В ходе подготовки к наступлению подтянулись силы ещё шести: I Вспомогательного, II Вспомогательного, X Сдвоенного, XI Клавдиевого, I Минервы и XV Аполлонова. Десять легионов – огромная сила. Сколько всего воинов было под началом Траяна перед походом на Дакию в 101 году – точно сказать нельзя. Во времена Августа в легионе было 5200 человек, но одними легионерами его численность не исчерпывалась. При каждом легионе были вспомогательные части – ауксилиарии. Их численность могла достигать численности самого легиона. Но могла и не достигать, и несколько превышать. О числе ауксилиариев в армии Траяна, двинувшейся на Дакию, мы сведениями не располагаем. Потому можно только предполагать, что эта армия достигала ста тысяч человек. Надо учитывать, что её сопровождали примерно такое же количество гражданских лиц, тысячи моряков Дунайского Паннонского и Мёзийского флотов, перед походом численно также усиленных. Для обоза столь внушительного войска требовался огромный гужевой транспорт: грузы войска перевозили 30 тысяч лошадей, мулов и волов¹¹³.

Траян отправился из Рима в поход 25 марта 101 года. Перед этим завершился четырёхдневный праздник Кватраналий, проходивший с 20 по 23 марта. В ходе его римские военные знамёна ежегодно благословлялись перед сезоном военных кампаний. Завершались Кватраналии освящением труб¹¹⁴. Также старейшая в Риме жреческая коллегия «арвальских братьев» (по преданию, её учредил сам божественный основатель Рима и в первом её составе были сам Ромул и 11 его молочных братьев, сыновей Акки Лоренции, той самой «волчицы», вырастившей божественных братьев) принесла жертвы и совершила обеты Юноне, Минерве, Юпитеру Побеждающему¹¹⁵.

Дакийский поход Траяна, что было необычно для Римской империи, стал походом семейным. К Траяну присоединились его жена Помпея Плотина и сестра Марциана. В глазах римлян – замечательное доказательство крепости семьи императора и здоровых семейных отношений. К числу родственников Траяна, участников дакийского похода, относился и наш герой. Адриан, несколько месяцев исполнявший должность куратора сенатских протоколов и остававшийся квестором, теперь был включён в штаб императора-главнокомандующего¹¹⁶. На знаменитой колонне Траяна, подробно иллюстрирующей его дакийские войны, Адриан изображён в окружении принцепса наряду с его ближайшими соратниками Луцием Лицинием Сурой, Тиберием Клавдием Ливианом, Манлием Лаберием Максимом, Квинтом Глитием Атилием Агриппой¹¹⁷. Значит, он входил в состав так называемых comites Augusti, военных приближённых императора. Собственно, известная Афинская надпись, описывающая жизнь Адриана до обретения им высшей власти, так его и именует в начале Дакийской войны: comes Augusti¹¹⁸.

Исполнение обязанностей квестора при штабе императора во время войны – дело очень нелёгкое. Это ведь финансовое обеспечение успешного ведения всей войны. Такая должность требовала исключительных организаторских способностей, умелой распорядительности. И 25-летний Публий Элий Адриан доказал, что всеми этими качествами он в должной мере обладает¹¹⁹. Отличный старт большой карьеры!

Во время первого похода на Дакию (101–102 годы) Адриан наконец-то стал близким человеком к Траяну. Безусловно, это связано и с успешной его работой в сенате, и с дельным исполнением столь непростых в военное время обязанностей квестора при армии. На упомянутом уже рельефе колонны Траяна, посвящённой Дакийским войнам, Адриан изображён сразу за спиной императора. Он узнаваем по своей бороде, поскольку и Траян, и другие военачальники согласно римской традиции гладко выбриты, а бородка Адриана – дань обычаям эллинов.

Подробности участия нашего героя в первой дакийской кампании, к сожалению, до нас не дошли. Занятно, что сам Адриан, об этом времени вспоминая, не без юмора, похоже, рассказывал, как именно тогда «он пристрастился к вину, приспосабливаясь к нравам Траяна, и за это был богато вознаграждён Траяном»¹²⁰. Как мы помним, радости пития благородного дара виноградной лозы Адриан познал ещё в юности, за что его тот же Траян корил по наущению Сервиана. Но тогда юный Адриан кутил и влезал в долги, что называется, не по возрасту и не по чину. Ныне – он человек из ближайшего окружения принцепса, да и по возрасту вовсе не iuvenis. Юношеская закалка, возможно, даже помогла Адриану соответствовать в служении Бахусу самому Траяну, большому любителю винопития.

Вернёмся, однако, к весенним событиям 101–102 годов. Главные силы армии Траяна сосредоточились в Северо-Восточной Мёзии, близ придунайского города Виминаций (современный Костолац в Сербии)¹²¹. Именно здесь транспортные речные корабли Паннонского и Мёзийского флотов разгрузили необходимые средства и припасы. В конце весны после разливов на Дунае были сооружены два понтонных моста, по которым римская армия начала переправу на левый, дакийский берег реки. Грузовые суда обоих флотов также участвовали в переправе войск через Дунай. Нельзя не отдать должное военному искусству Траяна. И сосредоточение войск, и их движение к дунайским рубежам Империи, и переправа через великую реку были организованы и проведены безукоризненно. Даки слишком поздно узнали о грозящей их царству опасности. Децебал, весьма опытный и умелый военачальник, не сумел воспрепятствовать римскому вторжению в пределы своих владений. Как сообщает Дион Кассий, «Децебал, узнав о его (Траяна. – И. К.) наступлении, испугался, так как хорошо понимал, что прежде он победил не римлян, а Домициана, тогда как теперь ему предстоит воевать и против римлян, и против императора Траяна»¹²².

Позволим себе несколько поправить знаменитого историка. Домициана Децебал никогда не побеждал. Побеждал он лишь легата консуляра Оппия Сабина и префекта претория консуляра Корнелия Фуска. Император за их поражения никак ответственности не несёт. Другое дело, в правление третьего Флавия на Дунае против даков были задействованы пусть и значительные, но не главные силы Империи. Кстати, и их хватило для разгрома даков при Тапе, где римлянами командовал Теттий Юлиан. Теперь же на даков шли десять из двадцати восьми римских легионов – более трети всех вооружённых сил Римской державы, и вёл их сам император, преисполненный самых решительных намерений. Потому страх совсем не трусливого Децебала здесь совершенно объясним.

Неготовность Дакии к отражению римского нашествия позволила легионам углубиться в пределы вражеского царства, не встречая серьёзного сопротивления. Децебал сначала попытался остановить римлян дипломатическими приёмами. Достаточно странными. Так, он выслал навстречу римлянам посланников невысокого звания, что скорее могло задеть самолюбие Траяна и ещё более настроить его против даков. Должно быть, низкосановные посланники имели разведывательную, а не дипломатическую миссию. А римские легионы, тем временем значительно углубившись в земли Дакии, стали там закрепляться и построили быстро и умело – в этом римляне не знали себе равных – большие укреплённые лагеря. На рельефах колонны Траяна можно увидеть легионеров, строящих из торфяных кирпичей стены лагерей-крепостей¹²³.

Удивительный дипломатический ход предпринял Децебал. Когда римское войско приблизилось к уже знакомой римлянам Тапе, где 12 лет назад доблестный Теттий Юлиан одержал свою победу над даками, Траяну принесли большой гриб, на котором латинскими буквами было написано, что буры и другие союзники Децебала советуют Траяну вернуться и заключить мир¹²⁴.

Использование огромного сушёного гриба для написания письма – приём, конечно, оригинальный, аналогов в истории не имеющий. Суть, думается, была в другом. Децебал хотел показать Траяну, что Дакия не одинока в своём противостоянии Риму. Среди её союзников и германцы-буры, и другие народы. К таковым в первую очередь должно отнести иранцев-сарматов, наверняка среди них могли быть и кельты, обитавшие частью в Карпатских горах, и, разумеется, родственные дакам другие северные фракийцы из Карпато-Днестровских земель, с Дакией на востоке соседствующих.

Траян, понятное дело, «грибной угрозе» не внял, а поскольку под Тапой уже расположились станом главные силы Децебала, то вскоре началось решающее сражение кампании. Каково было соотношение сил – сказать очень сложно. Под началом Траяна были, конечно же, не все из перешедших Дунай ста тысяч воинов, но то, что римское войско по численности состояло из нескольких десятков тысяч человек, сомнению не подлежит. Численность даков определить много сложнее. Её потому определяют с большим разносом: от сорока тысяч до ста сорока тысяч¹²⁵. Кроме того, в войске Децебала были и союзники – германцы, иранцы-сарматы, кельты, иные северофракийцы, численностью до двадцати тысяч.

Перед самым сражением последовала ещё одна вспышка дипломатической деятельности Децебала. Он «отправил послов, причём не из числа тех, кто носит длинные волосы (незнатные даки. – И. К.), как прежде, но наиболее знатных из пилофоров (высшая знать даков. – И. К.). Они, отбросив в сторону оружие и распростёршись ниц на земле, умоляли Траяна, если возможно, позволить Децебалу лично предстать перед ним для переговоров, заверяя, что он выполнит всё, что будет приказано; если же нет, то послать кого-нибудь для встречи с ним»¹²⁶.

Траян сначала серьёзно отнёсся к мольбе даков и послал на встречу с Децебалом своих выдающихся соратников: ближайшего из друзей Луция Лициния Суру и префекта претория Тиберия Клавдия Ливиана. Знатнее и значимее послов просто быть не могло. Дакийский царь, однако, отказался встречаться с посланцами императора, но отправил к римлянам очередное посольство. Траян не мог не понять, что варвары просто тянут время, и, отвергнув дипломатию, вступил с теми в сражение.

Решительная битва произошла в сентябре 101 года. День битвы, как оказалось, был выбран неудачно. Природа преподнесла обеим сражающимся сторонам неприятнейший сюрприз: разразилась буря, сопровождаемая грозой. Впрочем, пыла и ярости сражающихся – что римлян, что даков – природное бедствие не охладило.

Победа осталась за римлянами, но и их потери оказались значительными. Помимо погибших было великое множество раненых. Траяну пришлось вспомнить опыт Тиберия, который в ходе одного из наиболее кровопролитных сражений предоставил свою лектику (носилки) для переноса раненых. Траян же отдал свои льняные одежды на перевязочные материалы для раненых воинов. Достойные поступки двух великих римских полководцев.

Цена одержанной победы оказалась немалой. Враг был разбит, но ещё далеко не повержен. Траян, будучи многоопытным военачальником, успех свой не переоценивал и потому от продолжения кампании отказался. Стояла осень, а в горной местности, каковой была Дакия, зима наступала рано, а это для успешных боевых действий на чужой земле время решительно непригодное. Риск здесь был бы совершенно не оправдан. Потому император предпочёл после победного сражения отвести легионы к Дунаю. Дабы поход запомнился воинам как победный, Траян не поскупился на награды. Одно из подразделений ауксилиариев – I Ульпиева когорта бриттов, набранная самим Траяном в Британии в знаменательный и счастливый для него 98 год, – понесло большие потери, проявив замечательную отвагу. Потому уцелевшим воинам Траян давал право на почётную отставку на 13 лет раньше положенного срока. В свидетельствах об увольнении отмечалось: за отважную службу в Дакийской войне¹²⁷.

Награждённых и одарённых богатой добычей воинов было немало. На рельефах колонны Траяна есть изображения солдат, уходящих, сгорбившись под тяжестью мешков на спинах¹²⁸. Можно предположить, что в них были и благородные металлы – золото и серебро, каковыми как раз были богаты эти области царства Дакии. Но могла быть, скорее даже, соль, там же добывавшаяся и являвшая традиционным ценным предметом торговли¹²⁹.

Правда, далеко не всем римлянам так повезло. Иные из них остались в плену и подверглись жестоким мучениям. На той же колонне рельефы изображают, как дакийские женщины безжалостно пытают обнажённых римских пленников¹³⁰. Это означало, что война далеко ещё не закончена и противник готов к продолжительному и отчаянному сопротивлению. Но пока римские легионы ушли на зимние квартиры, благо замечательная римская традиция своевременного строительства военных лагерей в любой местности и годных для проживания в любое время года таковыми всю армию обеспечивала. Основные силы армии во главе с Траяном ушли на южный берег Дуная в пределы римских владений в Мёзии, часть же ауксилиариев закрепилась в крепостных сооружениях на левом берегу Нижнего Дуная. Предполагалось, что наступление на Дакию возобновится весной. Но быстро выяснилось, что дакийский царь думал иначе. Зима – не самое удобное и привычное для римлян время для боевых действий. Потому даки и надеялись взять реванш за неудачи весенне-летней кампании 101 года.

Начало зимней кампании Децебала совпало с началом 102 года. Однако надежды его на реванш не оправдались. Ауксилиарии доблестно защищали свои левобережные укрепления, а Траян, возглавив кавалерию, совершил рейд вглубь Дакии и нанёс дакам поражение, уничтожив их огромный обоз, чем оставил выдвинувшиеся к Дунаю войска Децебала без снабжения, что не позволило им продолжить нападение на римлян.

Одновременно с активностью даков на Дунае за Дунай, в собственно римские владения, провинцию Нижняя Мёзия, вторглась пятнадцатитысячная конная армия союзников Децебала сарматов. Десять тысяч римлян повторили подвиг III Галльского легиона, разгромив сарматскую конницу, правда, и сами понесли немалые потери – до четырёх тысяч человек. В память об этих победах римлян над даками на месте разгрома конницы сарматов в Мёзии, у места, именуемого Адамклиси, по повелению Траяна был поставлен великолепный памятник¹³¹. В 1977 году он был реконструирован румынскими архитекторами-реставраторами и в настоящее время выглядит так же, как его исторический подлинник, некогда воздвигнутый предположительно великим архитектором и инженером-строителем Аполлодором из Дамаска¹³². Аполлодора исключительно высоко ценил Траян, доверяя ему самые значимые постройки своего царствования.

Принимал ли Адриан какое-либо участие в зимней кампании 101/102 года – нам неизвестно. Он, правда, по собственному свидетельству, был богато вознаграждён Траяном, но, как мы помним, с язвительным юмором ставил награду не очень высоко, прямо связывая её с умением пить вино наравне с императором.

Нет сведений и об участии Адриана во второй дакийской кампании 102 года, решившей исход войны и во многом предопределившей исход римско-дакийского противостояния. Её подробное освещение нам не кажется необходимым. Напомним лишь, что весной второго года войны римская армия двинулась в пределы Дакии по двум направлениям: с юго-запада и юго-востока. Первую колонну вёл Манлий Либерий Максим, вторую вдоль реки Алуты (современный Олт) сам Траян. По плану обе колонны должны были соединиться у Сармизегетузы. План Траяна напоминает план Тиберия по разгрому царства Маробода в Германии шестого года. Тогда, правда, разгром Маробода не состоялся из-за грандиозного мятежа в Паннонии и Далмации, подавлять который пришлось Тиберию, забыв о германском царе, который, впрочем, сидел смирно, понимая, от какой грозы его вдруг спас балкано-дунайский мятеж. Траяну же ничто помешать не могло. Сокрушая дакийские крепости, подавляя любое сопротивление, легионы упорно шли к дакийской столице. Наконец, римляне взяли укреплённые высоты близ Сармизегетузы, где были обнаружены римские военные машины, оружие и «орёл» V легиона Жаворонков, захваченные даками в победных для них сражениях времён правления Домициана¹³³. Эти «трофеи» были возвращены воинами колонны Траяна¹³⁴. В те же дни легионеры Манлия Либерия Максима захватили знатную пленницу – родную сестру Децебала¹³⁵. Совсем безнадёжным положение Дакии сделал славный предводитель мавританской конницы – доблестный Лузий Квиет. Его войска обошли позиции даков, защищавших столицу, прошлись по их тылам, истребили большое количество воинов Децебала и ещё большее захватили в плен. Наконец, пала крепость Апул – последний оплот дакийского сопротивления. Оставалась, по сути, у Децебала одна лишь Сармизегетуза, взятие которой, однако, вовсе не представлялось делом лёгким. Столица Дакии имела площадь более шести квадратных километров и была окружена стеной высотой 13,7 метра. Прямоугольные каменные башни усиливали оборонительную способность крепостных стен. Да и сами стены были мощными: они состояли из двух рядов каменных блоков, заполненных щебнем и с деревянными балками между ними. Это сильно затруднило бы использование римских стенобитных машин¹³⁶.

Траян прекрасно понимал сложности овладения последним оплотом даков. Ведь в столице находились многие десятки тысяч людей. Да и легионы были утомлены непростой кампанией, ведь даки сопротивлялись отчаянно. Потому готовность Децебала признать своё поражение и пойти на римские условия мира совпадала с мнением Траяна, что войну лучше закончить, удовлетворившись достигнутыми успехами.

Условия мира, казалось, не могли не удовлетворить римлян. Децебал должен был отказаться от Верхней Дакии – земель между Дунаем и рекой Тимиш (современная область Банат в Румынии), а также территории между западной ветвью Южных Карпат от реки Алута и до Железных ворот на Дунае. С юга эта область имела рубежом берега Дуная, на западе – берега Олта. Это современная румынская область Олтения. Под властью Децебала оставалось лишь ядро, центральная часть Дакии на Внутрикарпатском плато со столицей Сармизегетузой. Римские войска находились на землях Баната и Олтении, а один из римских отрядов располагался теперь близ самой столицы Дакии. Децебал брал на себя многочисленные и весьма огорчительные для даков обязательства: «Так, он обязывался выдать оружие, военные машины и ремесленников, их изготавливавших, возвратить перебежчиков, разрушить укрепления и покинуть захваченную территорию, а кроме того, считать своими друзьями и врагами тех же, кого считают таковыми римляне, и не укрывать никого из дезертиров, и не принимать на службу ни одного солдата из пределов Римской державы (он ведь большую и лучшую часть [своего войска] набрал оттуда, убеждая людей переходить к нему). Вынужденный на всё это согласиться, он пришёл к Траяну и, припав к земле и смиренно поприветствовав его, сложил оружие. По поводу условий мира он также отправил послов в сенат, чтобы и от него получить одобрение мирного договора. После заключения этого договора император, оставив лагерь в Сармизегетузе и в других местах гарнизоны, возвратился в Италию»¹³⁷.

К концу 102 года Траян отпраздновал триумф, подарил народу всевозможные развлечения, в первую очередь гладиаторские бои, каковых сам был превеликий любитель, и заслуженно принял титул «Дакийский».

Для нашего героя этот год также стал немаловажным в его карьере. В 102 году Публий Элий Адриан удостоился должности народного, или же плебейского, трибуна¹³⁸. Должность эта, внешне далеко не так значительная, как во времена Республики, в имперскую эпоху имела весьма значительный смысл. Плебейские трибуны появились, согласно сообщению Тита Ливия, в 494 году до Р. Х. Это было следствием сецессии, то есть ухода плебеев из Рима в знак протеста против политики патрицианской верхушки¹³⁹. Сначала появились два трибуна из плебеев, получивших право неприкосновенности и обязанность защищать плебеев от возможного произвола магистратов, в дальнейшем у трибунов, число которых возросло до десяти, появилось право накладывать вето на ущемляющие плебеев решения магистратов, а также законодательная инициатива в трибутных комициях.

В течение более трёх с половиной столетий возникающие между трибунами и другими магистратами противоречия разрешались мирно, до насильственных действий не доходило. «Так дело продолжалось до тех пор, пока Тиберий Гракх, народный трибун, внёсший свои законопроекты, первый погиб во время народного волнения, причём были перебиты возле храма Капитолия многие его соратники. После этого гнусного дела волнения уже не прекращались, причём всякий раз враждующие партии открыто поднимались одна против другой. Часто пускались в ход кинжалы, и то одно, то другое из должностных лиц в промежутках между волнениями находило свою смерть либо в храмах, либо в народном собрании, либо на форуме, и этими жертвами были то народные трибуны, то преторы, то консулы, то лица, добивавшиеся этих должностей, а то и просто люди, бывшие на виду. Всё время, за исключением коротких промежутков, царила беззастенчивая наглость, постыдное пренебрежение к закону и праву»¹⁴⁰. Такую вот безрадостную картину вступления Римской республики в эпоху гражданских войн нарисовал знаменитый историк Аппиан. Первый толчок к правовому гражданскому противостоянию он видел в гибели народного трибуна Тиберия Семпрония Гракха. Гракх своим аграрным законодательством, которое должно было возродить в Италии землевладение деревенского плебса, нанёс сильный удар по интересам прежде всего сенаторов, каковые вовсе не желали земли плебеям возвращать. Результат противостояния Тиберия Гракха и сенаторов известен. Это случилось в 133 году до Р. Х. Десять лет спустя его младший брат Гай Гракх решительно продолжил дело старшего, но сенат и на сей раз взял верх, а в 121 году Гай погиб. Тогда дело дошло до боевых столкновений на улицах Рима. Гай, однако, в момент гибели уже не был трибуном, так что не имел неприкосновенности. Впрочем, двадцать лет спустя наличие таковой не остановило убийц народного трибуна Апулея Сатурнина. Он, правда, скорее был отъявленным авантюристом, нежели защитником действительных интересов плебса, но ведь законное его право на неприкосновенность никто не отменял!

В 90 году до Р. Х. убийство действующего народного трибуна Ливия Друза, пытавшегося в своём законопроекте предложением разумных взаимных уступок примирить римских граждан и италийских союзников, сенаторов и всадников, стало толчком к жестокой и очень кровопролитной гражданской войне в Республике в 90–88 годах до Р. Х., получившей название Союзнической. В ходе её, кстати, союзники всё же добились римского гражданства. Наконец, активная поддержка Гая Мария народным трибуном Сульпицием Руфом против сенатского ставленника Луция Корнелия Суллы стала не последним фактором многолетней, чрезвычайно жестокой и кровопролитной войны между сулланцами и марианцами. Тогда же, в 81 году до Р. Х., война эта завершилась полной победой Луция Корнелия Суллы, заодно сокрушившего и новоявленного внешнего врага Рима царя Понта Митридата VI Евпатора. Рим вышел наконец-то из десятилетней полосы братоубийственных войн.

Аристократ Сулла, естественно, возжелал восстановить в Римской державе именно аристократическую республику, где права сената вновь стали бы неоспоримы. Именно для этого он воспользовался обретённой им в боях неограниченной властью. Именно поэтому, осуществив соответствующие его цели государственные преобразования, он, к всеобщему изумлению, оставил с таким кровавым трудом обретённую высшую власть и последний год жизни провёл частным гражданином Римской республики.

Сулла не мог не видеть, что именно в трибунате таится самая серьёзная угроза благополучию сената. Их конфликт породил гражданские войны. Да и памятно было, как Гай Семпроний Гракх, добившись передачи судов наряду с сенатом также в руки всадничества, похвалялся, что одним ударом уничтожил сенат¹⁴¹. Это действительно был сильнейший удар по сенату¹⁴². Потому-то Сулла и решил обезвредить эту самую опасную для правильного государственного устройства Республики (с его точки зрения) структуру: «Должность народных трибунов он почти совершенно уничтожил, лишив её всякого значения и законом воспретив народному трибуну занимать какую-либо другую должность. Следствием этого было то, что все дорожившие своей репутацией или происхождением стали уклоняться в последующее время от должности трибуна. Впрочем, я не могу наверное сказать, был ли Сулла инициатором существующего теперь порядка, по которому назначение народных трибунов было перенесено из народного собрания в сенат»¹⁴³. Здесь скорее всего раболепствующие перед грозным диктатором сенаторы пошли ему навстречу. Правда, это отвечало и их собственным настроениям.

Антитрибунские новации Суллы продержались недолго. Уже в 70 году до Р. Х. прежние права народных трибунов были восстановлены в первое консульство Марка Лициния Красса и Гнея Помпея Магна. Будущий соратник Красса и Помпея по Первому триумвирату Гай Юлий Цезарь нашёл себе ценных союзников в лице народных трибунов Марка Антония и Куриона. Но, когда Цезарь добился желаемого единовластия после четырёх лет гражданской войны и не собирался, подобно Сулле, даже помышлять об уходе из власти, его отношения с трибунами резко испортились. По словам Светония, «проезжая в триумфе мимо трибунских мест и увидев, что перед ним не встал один из трибунов по имени Понтий Аквила, пришёл тогда в такое негодование, что воскликнул: “Не вернуть ли тебе и республику, Аквила, народный трибун?” И ещё много дней, давая кому-нибудь какое-нибудь обещание, он непременно оговаривал: “если Понтию Аквиле это будет благоугодно”»¹⁴⁴.

Что до республики, то Цезарь вынес ей ещё ранее безжалостный приговор: «Республика – ничто, пустое имя без тела и облика»¹⁴⁵.

Ещё одно столкновение Цезаря с трибунами произошло, когда он возвращался с Альбанской горы после жертвоприношения на Латинских играх. Народ приветствовал диктатора как никогда бурными рукоплесканиями, и какой-то человек возложил на статую Цезаря лавровый венок, перевитый белой перевязью, – как бы диадему, символ царской власти. Тут же двое народных трибунов Эпидий Марулл и Цеветий Флав приказали сорвать самодельную диадему, а человека, водрузившего на голову статуи Цезаря подобие царского венца, бросить в тюрьму¹⁴⁶. Цезарь, раздосадованный всем происшедшим, сделал трибунам строгий выговор, а затем лишил их полномочий, даже не задумываясь о формальном беззаконии своего распоряжения.

Но вот Август отнёсся к трибунской власти совершенно иначе. Ещё будучи Гаем Юлием Цезарем Октавианом, но уже победителем в гражданской войне с Марком Антонием и Клеопатрой, он в 30 году до Р. Х. попросил пожизненно присвоить ему полномочия народного трибуна. И это решение обеспечило ему всю полноту власти¹⁴⁷. Наследник Цезаря оказался политически мудрее своего гениального предшественника. Он осознал, как справедливо писал Г. С. Кнабе: «Потребность народа ощущать себя защищённым от произвола богачей и знати, почти не находя себе удовлетворения в практической жизни, оставалась тем не менее столь мощным регулятором общественного поведения, а отношение к трибунату – тем оселком, на котором проверялась верность правительства традиционным интересам народа, что Август, при всех своих магистратурах и всех своих легионах, не мог себе позволить хотя бы на год остаться без этой опоры»¹⁴⁸.

Примеру Августа отныне следовали и его преемники. Потому Адриан, удостоенный по представлению Траяна трибунских полномочий, немедленно осознал, какие надежды это даёт ему на будущее. Позднее он даже будет утверждать, что ему во время сего трибуната было дано, что называется, вещее знамение. Вот как об этом написал его биограф Элий Спартиан: «Он был назначен народным трибуном во второе консульство Кандида и Квадрата. Во время исполнения этой должности ему, по его собственному утверждению, было дано знамение, что он будет пользоваться постоянными трибунскими полномочиями, так как он потерял дорожный плащ, которым пользовались во время дождя трибуны, императоры же – никогда. Поэтому и в наши дни императоры не появляются в дорожных плащах перед гражданами»¹⁴⁹.

О знамении этом мог рассказывать окружающим только император Цезарь Траян Адриан Август – так станет именоваться наш герой, будучи правителем Римской империи, – но никак не скромный плебейский трибун Публий Элий Адриан. Скажи он при живом Траяне, что ему суждено «пользоваться постоянными трибунскими полномочиями», каковые могли принадлежать только одному лицу – действующему императору, его политическую карьеру можно было полагать завершившейся. Весьма плачевно. И любящая Плотина его бы не спасла. Даже «наилучший принцепс» таких шуточек по поводу своих полномочий не потерпел бы. Скорее всего, уже будучи императором, Адриан вспомнил о потерянном им когда-то трибунском дорожном плаще (не исключено, что после обильного возлияния Бахусу) и превратил это забавное происшествие в вещее и, главное, сбывшееся знамение!

После пребывания в должности плебейского трибуна Адриана мы вновь видим в сенате, где он не только заведует протоколами, но и готовит речи для самого императора. Траян, человек с посредственным провинциальным образованием, военный до мозга костей, не мог обладать красноречием, способным произвести должное впечатление на «отцов отечества», заседавших в сенате римского народа. А истинный принцепс должен был быть и ярким оратором, а не только отдавать приказы своим верным легионам. Блестяще образованный, схватывающий всё на лету, обожавший интеллектуальный труд (не в ущерб военному!) Адриан как никто подходил для такой роли. Можно не сомневаться: речи Траяну он готовил превосходно!

Эти заслуги своего молодого родственника Траян не мог не оценить. И вскоре, когда в 105 году началась вторая война с Дакией, Адриан получил под своё командование I легион Минервы и во главе его в качестве легата, «молодого генерала», как именует нашего героя британский биограф профессор Энтони Бёрли¹⁵⁰, выступил в поход.

I легион Минервы (Legio I Minervia) был одним из самых молодых соединений в римской армии. Его сформировали лишь за двадцать три года до того, как наш герой принял над ним командование. Основателем его был император Домициан. Набрали новый легион в западных провинциях Империи и разместили в лагере в Бонне на Рейне (современный Бонн в Германии). На правом берегу Рейна соседями римлян было племя хаттов, весьма Империи недружественных, хотя и числившихся союзниками. В 83 году Домициан неожиданно напал на хаттов и добился немалого успеха. Таковым было боевое крещение I легиона Минервы. Минерва была любимым божеством Домициана. Она была вполне близка и Адриану. Ведь эта римская богиня покровительствовала художникам, скульпторам, поэтам, музыкантам, врачам, учителям и искусным рукодельницам. А он сам, как утверждал Аврелий Виктор, ещё в молодости приобщился к «пению, танцам, медицине, и был музыкантом, геометром, художником, ваятелем из меди и мрамора наравне с Поликлетом и Евфранором»¹⁵¹. Последнее сравнение более чем лестное, поскольку скульптор Поликлет, творивший во второй половине V века до Р. Х. (в эпоху Перикла!), считается представителем самой высокой классики, а Евфранор из Истма, живший в IV веке до Р. Х., славился и как живописец, и как скульптор.

В силу таких своих пристрастий и талантов Адриан не мог не считать Минерву и своей покровительницей.

I легион Минервы уже повоевал в Карпатах в первой Дакийской войне, теперь его в бой вёл Публий Элий Адриан. В предыдущих войнах с германцами и даками молодой легион проявил себя достойно. Теперь, ведомый молодым легатом – Адриану только исполнилось тридцать лет, – он готов был отличиться и в новых боях.

Дакийская война 105–106 годов отлична не только от предыдущих кампаний римлян в Карпатах 101–102 годов, она выделяется даже на фоне всех бесчисленных войн, ведомых когда-либо Римом. Её целью было не просто завоевание царства Дакии, уничтожение её правителя Децебала, но и истребление даков как зловреднейших врагов Рима. Короче, ставилась задача геноцида¹⁵².

Даки, прекрасно осознавая безжалостные цели римлян, оказывали завоевателям самое яростное сопротивление. Война, подобно предыдущей, растянувшаяся на две кампании – 105 и 106 годов, – шла невероятно тяжело для римлян. Последним оплотом дакийского сопротивления стала столица царства Сармизегетуза, овладеть которой летом 106 года римлянам удалось после колоссальных усилий, пустив в ход все свои военные возможности, применив все достижения в военном искусстве. В этой войне, столь тяжёлой и жестокой, I легион Минервы проявил себя самым достойным образом. И весь легион, и его командующий прославились «многими блестящими подвигами»¹⁵³. Траян высоко оценил доблесть нового легата и собственноручно вручил Адриану драгоценный подарок: «алмазный перстень, который сам Траян получил от Нервы»¹⁵⁴. Награда, что и говорить, символическая. Получил-то её в своё время из рук императора царствующего тот, кто был официально им усыновлён и объявлен законным преемником. Неудивительно, что «Адриан окрылился надеждой, что будет наследником»¹⁵⁵.

Конечно, едва ли Траян уже тогда помышлял о своём преемнике. В свои пятьдесят три года он чувствовал себя отменно и никак не походил на престарелого больного Нерву, чей близкий конец был очевиден всем. Скорее всего, Траян не придавал своему подарку столь символического значения. Просто такой подлинно высокой наградой он особо подчеркнул доблесть легата Адриана, военные подвиги ведомого им I легиона Минервы.

Эту награду из рук императора заслужить можно было только выдающимися военными заслугами. Значит, таковые у Адриана несомненно были. Интеллектуал, прекрасный организатор в должности квестора, талантливый составитель императорских речей, обращённых к сенату, проявил себя в тяжелейшей войне как выдающийся воин. Надо сказать, что если в начале его карьеры родство с Траяном и тонкое покровительство Помпеи Плотины сыграли, разумеется, свою роль, то всеми последующими достижениями он обязан исключительно собственным способностям, уму и доблести. В Адриане уверенно проявились качества выдающегося человека. Они-то и сулили ему великое будущее, а не какие-то им же самим придуманные знамения и даже символические подарки.

Дакийская война завершилась взятием Сармизегетузы и всех остальных дакийских крепостей. Бежавшего Децебала умело организованная погоня настигла. Не желая попасть в руки ненавистных ему потомков Ромула, царь Дакии успел покончить с собой. Голова его была доставлена Траяну, затем отправлена в Рим, где её швырнули на лестницу Гемоний для последнего поругания этого злейшего врага Рима.

Захваченная в Дакии добыча оказалась огромной. Римлянам удалось найти сокровища Децебала, которые злосчастный царь пытался укрыть на дне реки Саргеции. Общее количество захваченных римлянами золота и серебра потрясают воображение: 18 тысяч талантов золота и 34 тысячи талантов серебра. Талант – это 26 килограммов. Значит, золота – 468 тонн, что соответствует современному золотому запасу средней небедной страны, а серебра – 884 тонны. Не забудем и о живой добыче – около полумиллиона пленников, обращённых в рабство, что, кстати, немедленно обрушило цены на рабов по всей Империи. Нечто подобное наблюдалось после захвата римлянами Сардинии, когда приток рабов оттуда резко снизил на них цены, и появилась циничная поговорка: «Дёшев, как сард». О даках, правда, пословиц не сочинили. Всё же цена завоевания царства в Карпатах оказалась немалой.

Историки, не берущие под сомнение размеры Траяновой добычи в Дакии, так оценивают последствия Дакийских войн: «Траян не растрачивался по мелочам – это был не его стиль. Он начал реализовывать программу масштабного строительства, которая должна была навсегда изменить облик Вечного города. Когда вы сегодня смотрите на памятники Древнего Рима, то в действительности видите плоды разграбления дакского царства в 106 году.

Траян воздвиг форум, получивший его имя, и проложил мощённую камнем дорогу через Понтинские болота. Он перестроил римский порт Остия, возвёл новые огромные публичные бани и соорудил гигантский амфитеатр, который можно было заполнить водой, чтобы устраивать морские сражения в качестве поп-шоу. Вы скажете: поблизости нет воды, чтобы заполнить бассейн? Но для Траяна деньги – не препятствие, ведь у него есть сокровища Дакии. Он построил акведук длиной 60 миль. Нам нужен канал, соединяющий Средиземное море с Красным? Пророем! Нам нужен мост через Дунай? Построим! Нам нужен ещё один легион? Получите сразу два! Траян в одночасье стал самым богатым человеком в мире.

Форум производит впечатление даже сейчас. Траян его возвёл под бронзовой крышей. Форум служил выражением самой сильной власти на земле. На этом здании, носящем его имя, Траян воздвиг свою необычайную колонну, чтобы римляне могли отпраздновать уничтожение когда-то могущественных даков»¹⁵⁶.

Историки же, критически воспринимающие невероятные цифры дакийской добычи Траяна, склонны полагать, что размеры её преувеличены по крайней мере на порядок. Так, один из виднейших исследователей Римской Дакии румынский учёный Д. Тудор писал, и вполне обоснованно, что дакийские трофеи Траяна преувеличены в десять раз¹⁵⁷.

Обезлюженная территория уничтоженного царства стала активно заселяться выходцами из ряда римских провинций и областей. В первую очередь здесь были колонисты из Паннонии, Иллирии, Далмации, Мёзии. Очень много было уроженцев Сирии. Активно заселяли земли Дакии ветераны легионов, среди каковых могли быть уроженцы самых разных провинций необъятной Римской империи. Остатки дакского населения либо ушли за Восточные Карпаты в Днестровско-Карпатские земли, где проживали родственные дакам фракийские племена, либо растворились в массе пришедших в задунайские владения Рима колонистов. Поэтому нельзя говорить о романизации Дакии подобно процессу романизации ранее завоёванных Империей земель. Здесь её не было, поскольку некого было романизировать. Римская Дакия заселялась уже давно романизированным, по сути, римским населением. В этом и состоит феномен происхождения восточных романцев.