Kitobni o'qish: «Темь. В поисках истины»

Глава 1

…– Что, обули? – жизнерадостно спросил кто-то сверху.

Вопрос приплыл словно из тумана, и чтобы прояснить багровый полусумрак, Антон разлепил левый глаз. Правый почему-то остался протестно закрытым.

– Живой – уже хорошо, – с удовлетворением констатировал все тот же голос. – А то валяешься, как чурка на лесосеке. Я уж думал: отыгрался жмурик.

И над головой немузыкально забурчало: «Что тебе снится, что тебе снится…». Хозяин голоса явно был в некотором раздумье.

Попытавшись сфокусировать глаз на чем-то определенном, Антон закряхтел и попытался сесть. Тело было относительно послушным, но в голове немедленно забухал набат, а в затылок со злорадным визгом вонзился раскаленный бурав. Зато стало ясно, что он некомфортно расположился в холодной и слякотной яме, вокруг темно, и лишь бледные отблески фонарей освещают склонившуюся к нему темную фигуру, от которой далеко и добротно несло свежеупотребленным пивом.

– Ладно, братан, – хрипловатым баском молвила фигура. – В одном поезде ехали… И вижу – в яме. Ладно, тут тебе не отель с пятью звездами, и давай-ка я тебя выволоку. Только помогай мне: здоровый ты и несуразный какой-то… В натуре бегемот, прикинь, а?

После долгих усилий, сопряженных со стонами, кряхтением и народными пожеланиями по матушке, Антон обнаружил, что может стоять, хотя и покачиваясь. Правый глаз слегка образумился, решил приоткрыться и вернул ему стереоскопическое зрение.

– Видуха у тебя, – знающе сказал ему невысокий парень в старой кожаной куртке с множеством заклепок, в кожаной бейсболке и с ухмылистой худощавой физиономией. – Фонарь справа будет классный. С прибытием в славный город Санкт-Петербург, культурную столицу России!

– С-спасибо, – машинально выдавил Антон, озираясь вокруг.

– На здоровье, – вежливо ответствовал собеседник и медленно обошел вокруг сгорбившейся на стылом ветру скорбной фигуры, придирчиво производя ей смотр, словно службист-прапорщик перед парадом.

А потом правой рукой принялся счищать с длинного пальто Антона снег и грязь, в то время как левая рука независимо от этого занятия подносила к его губам бутылку с пивом, после чего слышалось глубокое и здоровое бульканье.

– В общем, порядок, – критически подвел итог незнакомец. – Котелок цел, крови нет, и вообще – больше мокрый, чем грязный. Яма была качественная, бомжи истают от зависти. Кстати, советую: как прибарахлишься, пальто им подари. Они такие любят.

Отвечать на этот сомнительный комплимент у Антона не было сил. Они стояли возле отгороженной с одной стороны ямы, позади торговых палаток. Справа, как теперь понял Антон, высилось здание Московского вокзала. За палатками темным покрывалом стлалась площадь, на которой изредка маячили люди – судя по этому, следовало заключить, что была глухая ночь. Февральская, по-питерски слякотная, с промозглым ветром и секущей ледяной крошкой.

Огляделся и незнакомец, оценивая местность и ситуацию. Затем сунул Антону бутылку:

– Глотни-ка, легче будет. Только вот куда нам теперь? Чемодан твой уволокли, с ментами у меня антагонизм… Кстати, держи, – и он вытащил из-за пазухи завернутый в пергаментную бумагу пакет. – Это твои ксивы. Те, кто тебя по башке ошарашили, их в мусорную урну выбросили. Как обычно. Ну, а я подобрал. И даже в ту же бумажку завернул. Цени.

Пиво определенно помогло. Колокола в голове зазвучали умиротвореннее, а потом и вовсе стали засыпать. Зато под толстый ворс пальто начал проникать ветер. Хорошо при этом было только затылку: сверлящий бурав превратился в ледяное шило, от которого затылок попросту онемел.

– Как это я? – недоуменно просипел Антон. – А ты – если видел, почему не помог?

– Еще чего, – сварливо отозвался собеседник. – Я не идиот. Это, по всему, вокзальная братва, а я сам не местный. Зачем мешать чужому бизнесу? И по-моему, прикинь, тебя еще в поезде пасли. Тут расклад темный, а я в лохах не хожу, в натуре. Мог бы и за так тебя в этой гадючей яме оставить.

– Чего ж не оставил?

– Да так…– уклончиво пожал плечами незнакомец. – Имею я право гуманность проявить? Когда безопасно… Ты, кстати, не из деревни, а? Ладно, это потом. Вот что, братан, надо отогреться. Пойдем вон в тот крайний гадюшник, ударим по пиву и шаверме…

И, галантно взяв Антона под руку и прихватив лежавшую на земле большую, смахивающую на бурдюк сумку, напористо направился к огоньку самой дальней от вокзального входа закусочной. Антон решил, что ему терять уже нечего, и покорно поплелся за целеустремленной кожаной бейсболкой.

Закусочная, на фасаде которой просматривалась гордая вывеска «Кафе», была по-ночному пуста, если не считать двух продавщиц да восседавшего на корточках за приоткрытой занавеской типа с вызывающе восточной физиономией – традиционного специалиста по шаверме. Антонов спаситель неодобрительно покосился на него и грамотно выбрал столик, стоящий подальше от окон, выходивших на площадь. После чего снял бейсболку, обнаружив белобрысый стриженый затылок и ранние залысины, и посоветовал:

– Ты бы скинул свой тулуп. Глядишь, и подсохнет. А я жратву принесу.

Шаверма оказалась весьма кстати, и не важно было, какое именно городское животное пало ее жертвой. Антон почувствовал, что возвращается к лучшим сторонам жизни. Это благостное чувство слегка портило лишь пальто, издававшее по мере сушки все более явственный запах псины.

– Качественная вонь, – прокомментировал сей факт лысоватый любитель пива, вновь окруживший себя бутылками. – Чувствую – отечественная. Уважаю. Я, между прочим, Леха. Ну, а ты – Антон, я в твои ксивы заглянул.

Знакомство состоялось. Антон после второй бутылки «Невского» совсем отогрелся и поведал печальную историю своего падения в гостеприимную яму, которой его встретил славящийся своей приветливостью город Питер.

…Вначале не было ничего странного. Час ожидания на станции небольшого городка – и железная дорога встретила его обычным сервисом раздолбанного плацкартного вагона с хлопающими дверьми и специфическим туалетным запахом. Транзитный поезд, следовавший из стылых глубин России, равнодушно принял очередного скитальца в свои недра и завихлял по волнам рельс дальше, в надвигающийся зимний вечер.

Публика в вагоне тоже была обычной. На верхних полках торчали разнообразные пятки с вызывающими запахами, на нижних профессионально судачили о погоде, инфляции и с увлечением ругали власть. Кое-где вдумчиво пили водку. На длинного, мрачного русоволосого парня лет двадцати в черном пальто со спортивной сумкой внимания не обратили. Мало ли по стране сегодня шляется неприкаянной молодежи?

Лишь низенький, тощий кавказец, сосед по нижней боковой полке, странно оживился. Едва Антон собрался было влезть наверх, на свое место и предаться раздумьям на сыром, кочковатом матраце, как сосед, плотоядно сияя золотыми фиксами, предложил ему поужинать с вином («Со своего винограда, понимаэшь») и долго рассказывал, как трудно вести торговлю в Питере.

Что-то уже тогда насторожило Антона. Наверное, странная настойчивость такого радушия. Да и глаза кавказец, назвавшийся Гогой, прятал, а когда пару раз Антон все же поймал его взгляд, в желудке у него возникал странный холод. Нехорошие были эти глаза – с черной искрой, если черное может вспыхивать на черном. Кроме того, на клювообразный нос Гоги вызывающе уселась темная паукообразная родинка, жившая, казалось, своей собственной жизнью и нахально отвлекавшая слишком пристальное внимание любопытствующих граждан.

Все это Антону интуитивно не понравилось, да и настроение было скверным, поэтому поползновения кавказца к задушевной беседе он отверг. Хотя, к сожалению, и не сразу. Тому все-таки удалось выведать имя Антона и название городка, из которого он отправился в путь, заставить ополовинить стакан кислющего вина, после чего, наконец, Гога милостиво отпустил соседа на его кочковатое лежбище. Полка была боковая, в купе напротив расположились две мирные семейные пары, и можно было, наконец, спокойно вздремнуть.

Правда, в купе неподалеку оживление нарастало, и кто-то нарочито громко трепался насчет «Да чтобы я когда у чурки яблоко на рынке купил? Западло!», явно имея целью достать притихшего обладателя золотых фикс. Тут Антон вспомнил злорадную физиономию, несколько раз высовывавшуюся из веселого купе и значительно озиравшую паукообразную родинку. Хозяин физиономии был полуголым, а его отнюдь не шварценеггеровские длани и торс украшали живописные татуировки – что, собственно, и запомнилось. Тем не менее, Антон вполне соотнес эту воинствующую личность с восседающим сейчас напротив Лехой. Правда, Лехина картинная галерея в настоящий момент была закрыта по причине неподходящего температурного режима.

Судя по всему, Лехе тогда разгуляться не дали, потому что веселье в купе вскоре затихло. Поезд прибывал в Питер около полуночи, и народ запасливо впал в дрему.

Дальше Антон мало что помнил. В памяти осталось, как вышел на перрон с непонятно почему тяжело гудящей головой. Как туго соображал, что надо куда-то позвонить. Похоже, что его, растерянно искавшего запропастившийся мобильник, заметили вокзальные жучки, радостно предложившие ему телефон, чтобы позвонить. Только вот зачем они повели его к этой яме, Антон не понял.

– Да пошмонать решили! – с удовольствием просветил его Леха. – А по башке съездили – чтобы не выражал протест из-за нарушения прав личности. Хотя лично я удивляюсь: эти хмыри обычно такого не позволяют, в твоем состоянии обнести тебя можно было спокойно и правильно, зачем себе еще грабеж клеить? Им лохов и без того хватает. Россия-мать, как-никак. Сегодня ты лох, завтра – я. А зачем вообще ты с ними пошел? Нет, ты мне все-таки скажи, в натуре, у вас в деревне интернет есть, чтобы там посмотреть, как лохов разводят?

Антон удивленно размышлял, сколько же пива влезает в эту разукрашенную личность и куда оно девается в таком тощем теле. В ехидство превращается, что ли? Но память спасенного из ямы была еще жива и требовала некоторой дипломатичности.

– Я не из деревни, – сердито просветил он собеседника. – Из города, хотя и небольшого. Жил с теткой. Она скончалась. Теперь еду в Питер. Определяться. А ты-то кто такой?

Леха многозначительно посмотрел по сторонам и таинственно снизил голос:

– Я – скинхед, – и неожиданно застеснялся. – Слышал о таких?

Похоже, стеснение было вызвано тем, что для скинхеда Леха выглядел несколько излишне пожилым. Антон краем уха слышал о буйствующих подростках, не уважающих пришельцев с природной смуглостью кожи, еще не так давно громивших при особых припадках неуважения иномарки и малевавших наивные лозунги на заборах. Еще они носили бритые головы и тяжелые ботинки, но этой амуниции у Лехи не было. Он походил скорее на скинхеда в отставке, мирно вспоминающего бурную и небезупречную юность, оставившую в наследство относительной зрелости неизбывную приязнь к пиву. Такая версия по крайней мере объясняла его картинную галерею. Та новость, что он, оказывается, еще учился в институте культуры, делала эту личность совсем загадочной.

– А вообще я родом из Архангельской области, – тоном завзятого мемуариста продолжал Леха, прикончив третью бутылку, упиваясь собственной значимостью и закатывая глаза, словно тетерев на токовище, – и до моего города надо лететь на вертолете, потому как летом иначе не добраться. Это круто, прикинь, это тебе не Сан-Франциско, и не говори, что не слышал…

– А там зоны, случайно, рядом с вашей деревней нет? – невинно прервал его самозабвенное токование Антон. – Фраера, паханы, в натуре, понимаешь…

Леха медленно и злобно стал краснеть. Казалось, в нем начинает булькать рожденный из хмеля напиток, продолжая прерванный процесс варки.

– На хрена я тебя из ямы вытаскивал? – свирепо вопросил он. – Ну, есть там условно освобожденные, зато деревни нет, а город. Хоть и небольшой…

Оба приятеля уставились друг на друга, а затем сонную забегаловку потряс здоровый хохот…

– Попал, попал, признаюсь, – отдышавшись, смиренно покаялся Леха. – Не столичные мы… Зато они, из столиц которые, все лохи и козлы. Или почти все…

Завершить тираду по поводу сомнительных свойств столичных жителей ему не позволила картинка, появившаяся в дверном проеме забегаловки. Она представляла собой двух блюстителей порядка при полном параде: в серо-мышином полицейском камуфляже, с рациями, ремнями и «демократизаторами», то бишь дубинками. Уцепистые глазки блюстителей явно свидетельствовали об их немалом житейском и служебном опыте.

– Приплыли, – молвил расстроенный Леха. – Полицаи. Ну западло, посидеть не дадут мирно. Еще и обшмонают…

Двое – капитан и сержант – вразвалку, по-хозяйски, подошли к посмурневшей парочке.

– Сидим? – многозначительно спросил капитан. – Документы.

При этом он обратился исключительно к Лехе, проигнорировав помятый образ Антона. Очевидно, даже со спрятанной картинной галереей Леха вызывал у власти исключительно нездоровый интерес.

– А че, командир? – скис Леха, – Сидим тихо, беседуем мирно… Приехамши только. И паспорта имеем… Билеты даже есть.

Антон развернул сбереженный отставным скинхедом пергаментный пакет и удивился: все документы налицо, хотя и отсырели. А вот записной книжки нет. Что-то там должно было быть важное? Денег нет тоже – это понятно. Но книжка? Он мучительно пытался разогнать туман в памяти, но бесполезно. Болотный это был какой-то туман, с привкусом тины…

Тем временем глазки капитана вонзились, наконец, в заплывавший правый край Антонова облика.

– Это кто приложил? – со знанием дела спросил блюститель.

– Да, блин, пострадал человек ни за что, – заторопился Леха. – Местные кидалы его ошарашили, у той ямы ремонтной. А я вот подобрал…

– Кидалы? – глазки капитана со странным выражением перекатились на Леху. – Ошарашили? На вверенной нам территории нет никаких кидал. У нас тихо и спокойно. А вот с вами, граждане, разберемся…

– Да никто его не шарашил! – подпрыгнул, поняв ошибку, Леха. – Это он неудачно с поезда сошел! Платформа низкая…

– Вам и платформы наши не нравятся? – глазки блюстителя стали бесцветными. И он добавил, наконец, сакраментальное: – Пройдемте.

– Вставайте, граждане, вставайте, – решил проявить активность сержант, узрев обозначенную начальником цель. – Там разберемся…

Леха безнадежно махнул рукой и, печально обласкав взором недопитую бутылку пива, стал одеваться. Как видно, по опыту он знал непреклонность нелюбимой полиции в иных ситуациях.

Для Антона в «ментовке» все было внове: и неприметная металлическая дверь, и обшарпанное помещение с затхлым служивым запахом, в которое их привели. Новым было и состояние допрашиваемого, вынужденного отвечать на самые дурацкие, по его мнению, вопросы: «Зачем приехал в Петербург? Родственники? Знакомые? Где планируешь остановиться?». Дурацкие потому, что он сам не знал ответы. Ну, умерла тетка, да и та – неродная. Других близких нет. Завещала ему, в случае чего, ехать в Питер, к родственнику…

Тут-то Антон вспомнил о записной книжке: телефон этого родственника был в ней! А других координат тетка не оставила. На него словно обрушился ледяной душ: вот так влип: в Питере – без денег, без знакомых…

Очень внимательно слушавший эту часть печального повествования Леха поскучнел и отвел глаза в сторону. Сочувствия на его физиономии явно не читалось, и огорчен он был чем-то другим. Впрочем, это быстро выяснилось, когда капитан, равнодушно выслушав Антона, повернулся к бывшему скинхеду.

– Кажется, мы встречались, – с проблеском интереса вопросил он в пространство.

Лехе этот энтузиазм не понравился.

– Не могли мы встречаться, – строптиво боднул он головой воздух. – Тут у вас я не был.

– А в других местах – был, – проницательно констатировал страж порядка. – А с ним-то как вдвоем очутились? – адресовался он Антону.

Здесь и выяснилось, что интерес к своему поездному соседу Леха имел своекорыстный. А именно с его помощью рассчитывал на ночевку в Питере, поскольку, как путано объяснил отставной скинхед, у него были непредвиденные сложности с общежитием, оставшиеся в наследство от прошлой, отлично сданной, между прочим, сессии.

– Пьянки? Бабы? – профессионально уточнил капитан, а ухо у сержанта с любопытством высунулось из-под кепи.

Леха замялся, а потом покаянно сообщил:

– И еще набил морду черным. Они в общагу к нашим девкам сунулись.

– Институт культуры, значит, – со значением произнес капитан, рассматривая потрепанную книжицу, являвшую собой, видимо, студенческий билет. – Это который? На базе начальной школы для трудновоспитуемых? Или вот вчера я был по вызову: культурный лицей имени первого президента РФ. Особо строгий режим, понимаешь, с антиалкогольным уклоном и штатным психиатром… – Затем не менее внимательно изучил содержимое кошелька Лехи. – С Северов, значит? Богатый край…

Последовало значительное молчание. Сержант, почувствовав ответственность момента, независимо уставился в потолок, при этом один его глаз непонятно как бдительно надзирал за поникшей парой допрашиваемых.

– Ну, и что будем делать? – снова вопросил в пространство, на этот раз с глубокой печалью, капитан. – Появление в нетрезвом виде в общественном месте – раз. Наличие криминальных травм – два. Отсутствие определенных целей появления в нашем городе – три…

– Как это? – возмутился Леха. – Я на сессию приехал!

– И в институт сообщим тоже, – невозмутимо согласился капитан. – А пока для прояснения ситуации придется вам у нас переночевать. Утром разберемся. Или через день, как посвободнее будем…

До Антона никак не доходило, чего же хотят стражи. Зато опытный Леха сразу просек, в чем дело, и стал смахивать на упертого партизана во время пыток. Слегка раздосадованный такой непонятливостью, капитан решил просветить гостей северной столицы:

– Возишься тут с вами, а зарплата у нас знаете, какая? Днем и ночью преступников ловим – а за какой хрен, спрашивается? А такие как вы только под ногами путаются, и никакого дохода…

Физиономия Лехи выражала твердую решимость не выдавать местонахождение партизанской базы. И даже редкие волосы на его залысинах были согласны с хозяином, по очереди встав дыбом. При виде такой стойкости приятеля Антон преисполнился гордостью и почувствовал, как его собственные глаза невольно приобретают стальной блеск.

– Ладно, – тяжело вздохнул капитан. – Чувствую, вы не прочь провести пару суток в камере. Но не здесь, а в районном отделе. Там, может, и пятнадцать дадут, районный суд рядом… Или отправят на народные стройки коттеджей для ударников капиталистического труда. Пойду, сообщу старшему, машину вызову.

– Да, – поддакнул сержант, провожая взглядом напарника. – Времени у нас мало, преступников надо ловить…

А когда капитан вышел, сочувственно сказал парням:

– Он у нас строгий. Но по мордам не бьет, только дубинкой. Так что доедете до места нахождения без видимых повреждениев. Согласно протоколов.

В глазах сержанта дремала наивная простота. Институты культуры, равно как и именные лицеи, он явно не заканчивал.

Судя по всему, повреждения Леха органически недолюбливал. И потому, решившись, наконец, спросил:

– Ладно, сколько с нас? У меня всего-то четыре штуки осталось. А еще сессия впереди…

– Три штуки хватит, – мгновенно отреагировал сержант. – Все-таки у нас центр, Московский вокзал, жизнь дорогая. А на такси мы завсегда оставляем, все же люди…

– Три – тысячи – рублей? – раздельно спросил Леха, и во взоре его засверкали фанатические блики. – Пусть тогда по морде лупит! А я потом к прокурору пойду!

Сержант философски вздохнул:

– Прокурор – он где, а мы – завсегда рядом… – и, подойдя к двери, стукнул в нее дубинкой.

Очевидно, это был зловещий знак, поскольку незамедлительно появился капитан. Бросил взгляд на сержанта, тот потупился и всем видом показал, насколько ему стыдно за несознательных граждан.

– Ну, – беспристрастно сказал пространству старший блюститель порядка и похлопал «демократизатором» по натруженной ладони.

А потом с разворота врезал этим инструментом по левому плечу Антона, отключив его руку, торец же пришелся как раз в солнечное сплетение Лехе, отчего тот задохнулся и осел на пол. Сержант с профессиональным удовлетворением взирал на эту воспитательную процедуру.

– В протоколе запишем – сопротивление сотрудникам полиции, – буднично сообщил пространству капитан, садясь за стол, беря ручку и листок бумаги. – В райотделе еще добавят…

Антон ошеломленно массировал онемевшую руку и наблюдал, как на глазах увядает партизанский пыл Лехи. Все же этого пыла еще хватило на то, чтобы Леха, с трудом поднимаясь, прошипел сквозь зубы: «Козлы…». Сообщать это вслух не следовало, потому что сержант мгновенно остервенел, и теперь уже его дубинка свистнула в воздухе, обрушившись Лехе на голову, а затем стала вольно гулять по всему телу, негуманно отдавая предпочтение почкам.

В глазах у Антона полыхнул багровый туман, и он, не соображая, что делает, ринулся на сержанта, пытаясь вырвать дубинку.

– Стоять! – заорал капитан и загремел столом, пытаясь выскочить из-за него.

Быть бы тут великому шуму и побоищу, но неожиданно лязгнула металлом дверь и чей-то ласковый голос, перекрывая, однако, пыхтение и ругательства, спросил:

– Отдыхаете, милки?

От неожиданности вся четверка прекратила дискуссию и взъерошено повернулась к вошедшему. Это был невысокий кряжистый старичок в древней «романовской» шубе и лохматой шапке, из-под которой среди буйно разросшейся поросли бровей и бороды ярко выглядывали два лукавых синих глаза.

– Мир вашему дому, – скромно поклонился старичок. – А я – Никитич.

***

Древний «Москвич-407» лихо скакал по заледеневшим колдобинам ночных питерских улиц, пугая своим взревыванием одиноких, иссекаемых морозной крошкой проституток на стылых перекрестках.

– Мент – он тоже человек, какой ни есть, – поучительно вещал Никитич, крутя отчаянно сопротивляющийся и скрипящий руль. – В менты идут от горькой жизни, если нигде люди приспособиться не могут. Они – граждане душевно ушибленные, их жалеть надо, а ты, – он сверкнул синим взглядом на Антона, – на них с кулаками!

– Это я-то?! – взвился Антон и стукнулся многострадальной макушкой о низкий потолок агрегата. – Так он же на меня – с дубиной!..

– Так ведь не стрельнул, – философски сказал Никитич. – А мог. Он на войне бывал. Почетную железяку имеет, орден называется. И мозги у него больные.

– Это кто? – с глубочайшим интересом спросил Леха, внимательно слушавший диалог. – Капитан или сержант?

– Оба они не вразумленные, – туманно ответствовал Никитич. – Сказано – ушибленные… Да еще серые… Чего еще тут?

Старик явно не собирался раскрывать свои глубокие взаимоотношения с силами правопорядка, и парни замолчали, пытаясь осмыслить происшедшее.

Появлению Никитича в скромной дежурной комнатке недалеко от Московского вокзала мог бы позавидовать любой постановщик президентских выходов в народ. Все четверо участников намечавшейся неравной баталии обратились в немую сцену «Прокурор дружески посещает сходняк». Колоритнее всего выглядела пара «сержант – Леха»; последний открыто намеревался впиться зубами в филейную часть первого, уклоняясь от нависшего над ним жезла закона. Трудно сказать, из какого боевого арсенала Леха подцепил этот прием, но его завершающая фаза, надо полагать, была бы весьма эффективной.

Обозрев эту замершую картинку, Никитич благостно молвил: «Отомри» и махнул ручкой Антону и Лехе. Это было его ошибкой, поскольку Леха, выйдя из оцепенения, все же сладострастно вонзил свои зубы в сержантов окорок, после чего смачно плюнул и нехорошо отозвался о матушке и всех иных предках своего оппонента. Тот, впрочем, никак не отреагировал, оставаясь в позе статуи «Родина-мать зовет» с гордо воздетой в воздух дубинкой.

Антон же, разом забыв о противниках, уставился на удивительного старичка.

– Варежку закрой, – ворчливо заметил тот ему и поворотился к Лехе. – Ну ты, настырный! Вампир в кошелке! Отстань от служивого и выходь. Рухлядь прихвати, – под рухлядью Никитич подразумевал заботливо разворошенную сержантом Лехину сумку-бурдюк.

Последнее, что заметил Антон, бросив прощальный взгляд на полицейскую парочку, было то, как висел в воздухе капитан, пытаясь привстать. Никак он не мог так просто висеть – даже с отклянченной челюстью и такой зверской рожей…

При ближайшем рассмотрении Никитич меньше напоминал дедка. И виной тому были глаза – удивительно молодые, ярко-синие – а порой внезапно меняющие цвет на пронзительно-серый или изумрудно-зеленый. Такую цветовую гамму Антон обнаружил еще тогда, когда Никитич перед уходом внимательно посмотрел на замерших блюстителей порядка. И теперь мимоходом удивлялся этому, скрючась рядом с Лехой на заднем сиденье в тесной железной коробке сварливо взревывающего «Москвича», – удивлялся, несмотря на скребущий в затылке бурав, мерзкий туман в голове, ноющую руку и вопли всех остальных частей тела.

Не лучше себя чувствовал и Леха, однако его занимали более прозаические мысли.

– Никитич, – не утерпев, спросил он, – а откуда ты знаешь этих ментов? И что ты с ними проделал? Вот бы научил, а?

– Не знаю я их и знать не хочу, – сурово ответствовал Никитич. – В первый раз вижу. А остального тебе знать не положено, – он неприязненно глянул в зеркальце заднего вида на Леху. – Тебе вообще куда, парень? Нам не по дороге, однако.

Только тут до Лехи стала доходить вся необычность ситуации. Весь его озадаченный вид теперь изображал бурную работу мысли. На этот процесс ему понадобилось не меньше минуты, в течение которой Никитич ждал, а Антон желал, чтобы о нем в данный момент попросту позабыли.

–М-н-э-э…– значительно произнес, наконец, Леха. – Ну ведь ты же меня спас от ментов, дед, – об Антоне он действительно забыл.

– Я воистину дед, – подозрительно ласково согласился Никитич, словно отвечая одновременно на мысленные сомнения Антона по поводу его возраста, – Годков мне пару сотен наберется, а то и поболе…

И он резко нажал на тормоз.

407-й протестующе взвыл и, строптиво взбрыкнув задом на очередной колдобине, встал боком. Леха при этом чуть не въехал в лобовое стекло, а Антон, сидевший позади нервного водилы, пропахав все тем же затылком крышу, лбом сшиб с дедка шапку. Плохо было им обоим, но не лучше – Никитичу, который, попав грудью на руль, так и остался прижимать его руками, словно горячо любимую возлюбленную. Глаза деда выпучились и приобрели некоторую мечтательность.

– Э-э-э… – просипел Никитич, пытаясь отдышаться. – Чтоб тебя за тормоза…

Он, наконец, отлепил баранку от груди и развернулся к Лехе. Глаза его теперь метали молнии.

– Превращу! – молодецки гаркнул Никитич. – В крысу! Жабу! Вон! Упырь, живоглот смердячий, пыль навозная! И этот… как его… филистер!

– Кто? – ошеломленно спросил Леха.

Тут Антона проняло. Пока дед набирал воздуха, чтобы доступно объяснить, кто такой, по его мнению, филистер, в машине раздался хохот. Антон ничего не мог с собой поделать: вся боль, все унижение, вся неопределенность, тревоги и туманы вылились в гомерическое «ха-ха-ха», которое освобождающим водопадом падало на слегка оторопевших Никитича и Леху. И было это настолько заразительно, что они с нарастающей уверенностью включились в процесс, но по-разному: Никитич выдавал заливистое «хи-хи-хи», а Леха – разудалое «хо-хо-хо». Получилось в общем неплохое трио.

– Филистер… – пропыхтел, наконец, Антон. – Круто…

Никитич с подозрением посмотрел на него. Затем с сомнением произнес:

– Ну, может, и ошибся. Филистимлянин?.. Фармазон?…Нет, не то…

– Филистерами, – выдал Антон, – в прошлые века в России благородно называли тупых обывателей, лицемеров и ханж. А откуда вы… знаете это слово? И, кстати, как вас зовут по имени, кроме отчества?

Уважительное отношение к себе Никитич явно ценил. Глаза его изумрудно заискрились и даже как бы увлажнились, а лицо стало напоминать сладкое печеное яблоко, если яблоки бывают волосатыми.

– Ну… – прокряхтел дед – Называй меня уж просто Никитич, да не выкай. Чего там величать… Попозжее познакомимся. А словечко-то? Ну, домовничал я как-то у одного барина… Литератора… В позапрошлом веке по вашему времени… Да речь сейчас не о том. Куда этого-то? – кивнул он на Леху. – Я за тобой явился, не за ним.

Леха сидел, вжавшись в угол, надутый и обиженный.

– Как из ямы вытаскивать, – величаво и скорбно донеслось от него, – так Леха тут как тут. А как приютить бездомного – так обзываются, и еще не по-русски, – после чего последовало трагическое молчание.

– Надо взять, – совестливо сказал Антон. – Он студент. Мне помог.

Никитич тяжко вздохнул:

– Ну, ежели помог… Да еще студент – однако, тоже ушибленный… Пусть уж ночку переночует. Морок вот потом только наводить… – взревевший «Москвич» заглушил его недовольное ворчанье.

Дальнейшее Антону помнилось плохо. Снова – скачка в строптивом агрегате по морозной ночи, мучительная боль в затылке, туман, тина… А потом просто кто-то выключил свет, и Антон блаженно провалился в темное болото.

Глава 2

Пахло свежим сеном. Травами.

Не то чтобы этот запах был неприятен, но непривычен во всяком случае. Общее разноголосье трав было сладковатым, а при ближайшем внюхивании дурманило и вызывало тягучую ломоту во всем теле. Каждая жилка при этом запахе стремилась вытянуться, свиться в спираль, а затем расправиться с новой силой и завиться снова, но уже в другую сторону.

Это было первое – и противоречивое – чувство, с которым Антон снова вплыл в этот мир. Но первая же его естественная попытка потянуться и расправить свившиеся мышцы вызвала такую резкую боль, что он закряхтел и предпочел мирно, с закрытыми глазами, вдумываться в окружающее.

Потом появились звуки. Они были даже многообещающими: позвякивание тарелок, кастрюль и шумное причмокивание – так, словно кто-то со вкусом снимал пробу с только что подоспевшего обеда.

– Не то, чтобы совсем ничего, но кое-что все-таки, – содержательно молвил некто, а затем засопел.

Это явно была воркотня Никитича, благодушие которого, видимо, было вызвано вкусовыми качествами пробуемого блюда.

– Будешь, дедушка, вредничать, добавлю разрыв-траву, – медово прозвучал девичий голос. – Вот тогда – не наешься, пока не лопнешь.

– Не было еще такого, – наставительно ответствовал Никитич, – чтобы домовой… м-ня, м-ня… объелся за обедом, да еще у внучки…

«Так, – отметил отстраненно Антон. – Лопают вкусное. И есть внучка». Настроение его заметно улучшилось.

Правда, ненадолго.

– А вот, говорят, в Азиях, – вмешался в общую гармонию чей-то очень знакомый голос, – вкусно готовят. Это ж надо? Чурки – а в гастрономии знают толк… Тут природа несправедливо распорядилась. Зуб даю.

Конечно же, это был глас отставного скинхеда – авторитетный, нахальный и очень самоуверенный. Не хватало еще, подумал Антон, чтобы он начал внучке свою картинную галерею демонстрировать, козел вшивый. Настроение резко покатилось вниз, словно ртуть в градуснике, и Антон решил демонстративно застонать. Эффект получился ожидаемый.

– Зырьте-ка, наш стукнутый ожил, – удовлетворенно произнес Лехин голос.

– Ой! – трепетно сказала дева.

– Щас замру всех! – грозно отсек Никитич. – Не мешайтесь: пусть Ант в смысл входит.

Помимо сена, в воздухе однозначно запахло чем-то вкусным – так, что заболели слюнные железы. А тут еще на лоб извечным женским жестом легла прохладная, узкая девичья ладошка, и Антон согласился с собой, что пришла пора вернуться в этот мир зрительно.

Распахнутые зеленые глаза, удлиненные так, что чуть ли не заезжали на виски, буйное облако темных, с рыжими искрами волос и ехидный изгиб идеально очерченных губ – все это было столь ошеломительно, что Антон вновь крепко зажмурил глаза и невольно пробормотал: «Чур, чур меня…».

– Еще чего, – недовольно, хотя и мелодично прозвучало над ним. – Дед, неужели я такая страшная, что на меня и смотреть не хочется? Еще и «чуры» кличет…

– Сказано – не тронь! – прогрохотал Никитич. – И прикручивать не смей! Говорено: не в силе он…

– Ему такому месяца три отлеживаться, – ревниво сказал вредный Лехин голос. – Между прочим, у меня как раз и сессия закончится…

– У тебя, обалдуя, – звонко произнесла дева, – сессии по полгода – и все на одном и том же курсе! Обалдуй и есть!

– Ну, вот! – сердито взвыл Никитич. – Деваха, ты когда за говором-то надзирать будешь?

И в комнате засуетились. Антон с интересом вновь открыл глаза и даже приподнял голову.

За старинным громоздким столом, накрытым изумрудной скатертью и уставленным яствами, сидел Леха с отсутствующим видом и пускал слюни. Мягкий свет, падающий из-под огромного зеленого абажура висящей над столом лампы, ненавязчиво подсвечивал его пустые и бессмысленные глаза. Рука с ложкой, которой Леха, видимо, хотел совершить в воздухе изящный пируэт, застыла в совершенно нелепом положении. Возле Лехи суетился Никитич в длинной, ниже колен полотняной рубахе и совершал какие-то замысловатые пассы перед Лехиной физиономией. Напротив стояла зеленоглазая девушка в джинсах и откровенно хихикала.

– Обалдел как есть, обалдуй, – бормотал Никитич. – Так… Щас вспомню… Хара, муру, харя! Ага, оживает.

Леха зашевелился, рука с ложкой брякнулась на стол, в глазах стало появляться осмысленное выражение.

– А чё сессии? – нагло, без перерыва продолжил он. – У нас программа знаешь, какая? Тут тебе и Сервантес, и Пиноккио, и этот… как его… Марадонна! Ты в курсах, какую голову надо иметь?

– Слюни сначала подотри, – сердито молвила девушка и быстро зажала рот ладошкой, боясь, как бы чего опять не вылетело.

«Ну, и куда ты попал? – спросил себя Антон, обозревая странную компанию и почувствовав, наконец, что лежит не просто на диване, а на тюфяке с сеном. – Впрочем, не бьют – уже хорошо».

– Может, вспомнит кто-нибудь о болящем? – прохрипел он. – И расскажет, что происходит?

– Ты полежи, милок, – прочавкал вернувшийся к обеду Никитич. – Горячее, вишь, стынет. Сейчас чаек поспеет, тут мы, не торопясь, все тебе и обскажем. Ты в беспамятстве три дня и три ночи лежал… м-ням, м-ням… Куда тебе торопиться?

После столь обнадеживающего сообщения вся троица вернулась к обеду, оживленно обсуждая взбесившуюся питерскую погоду. Антон же с изумлением осматривал большую комнату, все стены которой были закрыты буйно разросшимися растениями, а в одном углу расположился на столике самый натуральный, живой кусочек леса, с деревьями и буреломом, но в миниатюре. Ему даже почудилось, как из дупла выбралась крохотная белка, пренебрежительно зыркнула на него и повернулась к нему рыжим пушистым хвостом. За окнами, старательно закрытыми шторами цвета палых листьев, что-то скрежетало, секло – то ли снегом, то ли градом, и от этого в теплом, напоенном травами помещении было особенно уютно.

Чаевничать Леха не стал. Умяв здоровенную порцию грибного, судя по запахам, супа, он засуетился, засобирался, и, бросив Антону на бегу: «Ну, давай, братан, оживай», подозрительно быстро смылся.

– Умаялся он тебя вертухать, – объяснил Никитич, присаживаясь к Антону. – Мне-то, вишь, не поднять, тяжел ты, а Весняне не гоже глядеть на мужские хворости…

Тут до Антона дошло: трое суток он валялся, если верить деду, а ведь кто-то же его и обихаживал… И почувствовал, как лицо заливается горячей краской, и зашевелился, забыв об острой боли во всем теле.

– Ты это брось! – прикрикнул Никитич, заметив его стыдливые шевеленья. – Хворь – она не в укор, ежели настоящая. А тебя приложили со старанием. Дружок твой этот, Леха, хоть и болтун, да и в голове у него намусорено, а все дни тебя нянькал да по аптекам бегал. Сегодня же и поднимешься, коли в разум пришел.

Антон с сомнением прозондировал мысленно свой организм и пришел к выводу, что он, может быть, и поднимется, но отдельно, по частям. Все вместе никак не согласовывалось, болело, вопило и напоминало ему виденное по телевизору заседание Госдумы по утверждению бюджета.

– Но прежде того, – значительно произнес Никитич, смахивая остатки грибов с пушистой бороды, – Я тебя обрядую.

– Чего? – с испугом переспросил Антон, вспомнив гипнотические замашки деда.

Притихшая девушка за спиной деда фыркнула.

– Кыш! – вскипел Никитич. – Ответственный, понимаешь, момент, открытый миру рождается, а тебе – хаханьки!..

– И ничуть не хаханьки, – пропела Весняна. – Не волнуйся, Ант, все твое при тебе останется! – и со смехом умчалась в другую комнату.

– Эх… – закряхтел Никитич, напоминая исходящий гневным паром чайник. – Совсем этот мир испоганился. Вот потому тебе, Ант, и пора вразумиться.

– Как? Куда? Кому? – слабо прошептал Антон.

– Сейчас, – ласково сказал Никитич. И запел.

Сказать, что это явление смахивало на пение как таковое, было бы откровенной лестью исполнителю. Низкий басовитый звук, медленно вплывший в комнату, больше походил на жужжанье шмеля, которому приделали реактивный двигатель. И шмель явно переходил в режим форсажа. Жужжанье превратилось в гул, который вплыл в Антона и заставил вибрировать каждую клеточку тела. Антон закрыл глаза и медленно поплыл в жемчужное пространство, открывшееся перед ним, оставив далеко внизу лежащее собственное тело.

Его охватило пьянящее чувство свободы. Он вдруг понял, что может плыть куда угодно, и это плавание постепенно переходило в стремительный полет. Мягкий жемчужный свет, освещавший все вокруг, уплотнился, принял зримые формы, и перед ним внезапно открылась невиданная картина, смысл которой просто не вмещался в сознание.

Он разом ощутил всю планету, которая ласково открылась ему как гигантское, доброе разумное существо, принявшее его в себя – крохотную частицу в бездонном океане. В сияющем белом потоке Антон плыл над живыми материками, пронизанными множеством ярких точек, над прозрачными морями, светившимися искрами, а при желании мог дотронуться до горных вершин – над некоторыми стояли столбы пронзительного синего цвета…

Просыпались неведомые ранее чувства – Антон мог видеть (или ощущать?) температуру островов, плоскогорий, озер – всего, над чем он летел, энергию, исходившую от них, – причем энергию разных видов, от покалывающей до жгучей, от едва слышимой до могучей, сотрясавшей все его существо. Энергии вырывались пучками, свивались в спирали, лежали мощными полями – а существовал еще и некий общий энергетический фон, странным образом упорядочивавший все это многообразие…

Ошеломленное сознание лихорадочно подыскивало привычные стереотипы и образы для осмысления буйного информационного потока – и Антон уже начал различать цвета энергий, причем, как он понимал, и в ультрафиолетовом, и в инфракрасном спектре, это помогало ему хоть как-то определиться в этом странном мире. Постепенно до него стало доходить, что он видит только один пласт бытия, явленный ему, и что таких пластов – множество, и он сможет их посетить, когда захочет.

Счастливо хохоча, Антон полной горстью зачерпнул синей задумчивой энергии, изливающейся из пещеры в горном хребте в Гималаях, нырнул в ярко-желтый поток, плывший над Сахарой, полной грудью вдохнул пьянящую изумрудную дымку над Амазонкой… Он стал замечать множество дружелюбно светящихся огоньков, подлетавших к нему и излучавших приветствия, и сумел сказать им: «Я люблю вас!»… Да он и сам был теперь ослепительной белой сферой. А гигантское разумное существо, принявшее Антона в этот мир и ощущаемое им явно где-то рядом, словно баюкало его на ладони, по-доброму улыбаясь, и говорило: «Таких, как я, – многие множества, и они тоже примут тебя во всех слоях и спиралях реальности и времени».

Блаженно растворяясь в оранжевом сиянии неожиданно вспыхнувшего рядом радушного существа, Антон окончательно терял ощущение собственного «я» – даже такого фантастического – и постепенно уплывал в бездумное забытье. Оранжевый шар притягивал, успокаивал и, казалось, даже мурлыкал.

Мешало только ощущение покалывания. Где-то внизу справа он ощутил (позднее Антон передал бы это как «увидел пятой ногой») зеленую звездочку, медленно приближающуюся к нему и покалывающую его острыми лучиками. По мере приближения в звездочке угадывалось что-то очень знакомое и настырное. «Ну, и чего?» – лениво подумал Антон. «Домой!» – сердито сигнализировала звездочка. «Это куда?» – не понял Антон. «Идем, идем», – торопила звездочка, и ее зеленые лучики превратились во вредные шильца.

Оранжевый шар, только что излучавший притягательное радушие, внезапно резко почернел, и Антон почувствовал полыхнувшую из шара волну злобы. К Антону потянулись черные щупальца. Он растерянно метнулся в сторону, но шар мгновенно оказался рядом, а щупальца сплели вокруг него темное кольцо, в котором Антон начал задыхаться.

А дальше вокруг забурлило и заискрило. Сквозь появившиеся разрывы в кольце Антон уловил яростные зеленые проблески, рассекавшие щупальца, а затем увидел черные сгустки, которыми шар гневно плевался в метавшуюся вокруг него звездочку. Рядом с ней появилась еще одна, тоже зеленая, но с солнечными проблесками, и ввинтила в черный шар целую серию острых спиралей, явно шару не понравившихся: он ухнул и взмыл высоко вверх, к жемчужному сиянию, разлившемуся на небосводе. Далеко внизу, на каком-то континенте, Антон успел заметить ярко зардевшееся пятно, из которого вырос огромный дымный гриб, и понял, что это был вулкан, проснувшийся именно из-за этого сражения. Впрочем, события развивались словно в спрессованном времени – настолько стремительно, что, пока он думал вулкане, еще серия зеленых игл вонзилась в мрачный раздувавшийся шар.

И тут на него накатил грохот – такой, что завибрировало все его существо. Грохотали плевки черного шара, рычал он сам, с сухим оглушительным треском летели зеленые стрелы и спирали – а сам Антон в этой какофонии сжался в светлый маленький комочек, не в силах оторваться от сражающихся за него двух зеленых звездочек и в то же время не умея помочь им в этом непонятном мире…

«Ну, где же ты?» – взмолился Антон, адресуясь к тому гигантскому, доброму разумному существу, которое он воспринимал как саму планету, раскрывающую перед ним дотоле невиданные свойства. И был услышан.

«Хватит!» – пророкотало вокруг, и Антон почувствовал, словно огромные, бездонные глаза с некоторым интересом обратились к нему.

В пространстве что-то прошелестело, словно взмахнули огромные крылья, и черный шар с протестующим хлопком исчез, словно его просто выбросили вон. Зеленые звездочки весело затанцевали и, подлетев к Антону, замерли рядом. Огромные глаза материализовались, распахнувшись в полнеба, и занялись изучением всей троицы. Затем в них весело полыхнул белый мягкий свет, сменившийся изумрудным сиянием, и грудной, очень знакомый женский голос произнес, адресуясь Антону: «Приходи еще». После чего все исчезло, сменившись кромешной тьмой, а Антон рухнул куда-то вниз.

– М-м-м… У-у-у… – было первым, что он услышал, возвращаясь в родной мир, и понял, что это была все та же ария теперь уже охрипшего Никитича.

Непонятная тоска накатила на Антона, и, еще не открывая глаза, он почувствовал, каким же маленьким, тусклым и серым, зажатым и скованным было все вокруг, и отчаянно рванулся обратно, к свободному жемчужному сиянию… Но оно исчезло, и оставалось только собственное тело, внутри которого Антон почувствовал себя словно запертым в темнице.

– Спокойно, милок, спокойно, – прогудело над ухом. – Вернулся – и ладушки. А хлопот ты задал нам немало.

Антон открыл глаза. Сидевший возле него Никитич выглядел усталым, и даже его борода, казалось, пожухла. Возле них суетилась Весняна, разливая в чашки какой-то настой, и выглядела она тоже утомленной, даже синева пролегла под зелеными глазищами. Горячий напиток побежал по жилам, заставил встрепенуться каждую клеточку, и Антона начало отпускать. Странно – только теперь он почувствовал, что ничего у него не болит, тело повинуется ему на удивление легко и послушно, и даже ледяной бурав в затылке словно растаял, оставив лишь чувство приятного легкого жжения… Антон приподнялся и сел, вслушиваясь, как энергия горячей волной растекается по телу, напитывая его молодой, нетерпеливой силой – так, что стали покалывать кончики пальцев.

– Вижу, вижу, – удовлетворенно произнес Никитич. – В себя пришел. Хорошо Силы черпнул в Вышемирье.

– Где? – с удивлением спросил Антон.

– Вставай, лежебока, – с ехидством произнесла Весняна. – Сейчас поесть, небось, запросишь. Вот за столом и поговорим.

– К-ха! – робко кашлянул Никитич.

– Ну, куда ж без тебя! – отреагировала Весняна. – Ладно, и тебе тарелку налью… Все-таки целых два часа рыцарствовал. А вот если б Ант не взмолился, да Мокоша на помощь не пришла – пришлось бы нам несладко.

Антон понял, что толку от этих двух пока не добьешься, и решил принять практичное предложение Весняны – тем более, что есть и в самом деле хотелось зверски.

За окнами уже стояла ранняя морозная темь, и от этого в комнатке, напоенной травными запахами, было особенно уютно. Грибной суп, благоухающий так, что кружилась голова, был восхитителен – так же, впрочем, как и оладьи со сметаной. Что там добавляла Весняна – было большим секретом, только Никитич с довольством трогал свой округлившийся животик и ворчал, словно оголодавший кот. Ясное дело, разговоров в столь ответственный момент он не вел.

– Ну, так вот, – сказал Никитич, закончив, наконец, уже казавшийся бесконечным процесс поглощения пищи, и откинулся на спинку массивного дубового стула. – Начнем, пожалуй. Э-э-э… С чего же? Ну, само собой, с меня. Я вот как есть домовой, а Весняна – домовена, внучка то бишь. Усек? – и с любопытством воззрился на Антона: как, мол, переваришь такую новость…

Странно, но Антон почему-то ничуть не удивился. Ему на миг показалось, что он снова свободно плывет в жемчужном тумане, и это была реальность, просто другая, но тем не менее существующая.

– Тебе там, в Вышемирье, должны были разъяснить, – несколько разочарованно продолжал Никитич. – Я, вишь, в науках этих не силен, мы с Весняной более чувствуем, да и живем поболее, чем ты…

– О себе говори, дед, – сердито прервала его Весняна. – Я не более чем он, живу в этом мире!

– Вот то-то, в этом мире… – ехидно было начал Никитич, но, уловив опасный блеск в глазах внучки, живо поправился. – Ну, это… Зелена еще, конечно. Так чего-нибудь ты там, в Вышемирье понял, нет?

Антон растерянно пожал плечами:

– Это было так фантастично… Какая-то планета живая. Вроде как наша Земля, но без городов. Так просто не расскажешь. Если честно, я ничего не понял. А лекций там никто не читал. Совсем честно – так просто растерялся.

– Оно, конечно, – кивнул дед. – Даже нам внове каждый раз в Вышемирье попадать. Да и опасно долго там быть нам-то. Мы еще не выслужили и не заслужили. Но, поелику вернулся ты оттуда целым и невредимым, да еще Силы поднабрался, верно мы тебя нашли: приняло тебя Вышемирье, и даже сама Мокоша помощь оказала. Значит, ты тот, кто есть. И нам за то благодарность дана Мокошей, которая нам о тебе поведала. А поелику так, то обрядовал я тебя правильно, и отныне посвящен ты, вразумлен и миру открыт – и этому, и прочим. С рождением тебя, Ант!

Произнеся эту торжественную тираду, Никитич парадно приосанился, огладил бороду и со значением воззрился на Антона. Весняна порозовела. В комнате воцарилось ожидающее молчание.

Антон во все глаза глядел на деда с внучкой и ничего не понимал.

Никитич сердито засопел, а затем сварливо осведомился:

– Ну, теперь-то вспомнил?

– О чем?

– О том, кто ты есть! – раздраженно рявкнул Никитич. – И зачем я для тебя немеряно глотку драл?

– И не просто драл, – с ехидством сказала Весняна, – А как в опере. «Иван Сусанин» называется…

– Цыц! – взвился дед. – Ну что за девка, что ни слово – то шило!..

Антон как-то уже начал привыкать к постоянной перебранке этих удивительных личностей – похоже, это было для них действенным средством снятия стресса, как для народных масс в России – бутылка водки или бессильные плевки в адрес олигархов и воров-чиновников.

– Что я должен вспомнить? – сердито осведомился он. – Была какая-то планета, какой-то мир, какой-то оранжевый козел на меня напал… И я до сих пор не пойму: может, то бред был? Или транс? А может, Никитич, ты меня загипнотизировал? И кто я есть, по-вашему?

– Эхе-хе, – вздохнул Никитич, и борода его печально поникла. – Крепко тебя по кумполу ошарашили. Должен был ты после этого путешествия вспомнить если не все, то хотя бы что-то в тебя вложенное. По всему видать, на том вокзале не простые были жулики, а приложил кто-то из сильных Темных. Мыслю, знают они про тебя и не хотят во вразумленные миры пускать.

– Ничего! – задорно сказала Весняна. – Подумаешь – Темные! Вспомнит он все, а мы поможем.

А затем Никитич с Весняной поведали Антону такое, от чего ему вдруг вновь захотелось на темный, продутый стужей Московский вокзал: там все понятно, и жулики, и менты такие родные, сволочные и объяснимые… А тут – какие-то инореальности, сложности, все перевернуто и запутано…

Глава 3

Мир, в котором пришлось обитать Антону, числился в разряде не лучших. Это была Серая Реальность, потерявшая доверие Высших сил. Когда-то, в отдаленные времена, существовали здесь народы, которые, казалось, уверенно шли к преддверию Оптимума, или Светлому Счастью… Но в ходе всяческих местных сражений сил Добра и Зла, выразившихся во множестве языческих и иных религий, победило Нечто, и в итоге цивилизация крохотной частицы Вселенной, именуемой местным населением «Земля», оказалась в некоей изолированной части, известной среди открытых Галактическому разуму народов «Серой пустыней» – большой по пространственной протяженности, но малой во времени.

На этом теоретические познания Никитича заканчивались, и он снова сбивался на неожиданное благоволение Мокоши, оказанное так кстати. Весняна скромно помалкивала.

«Бред», – подумал в смятении Антон, внимая гудению просвещенного домового, ощущая плетеное сидение крепкого кресла и слушая знойное пение канарейки, прыгающей в плетении ветвей возле закрытого морозной бронёю окна.

В изложении Никитича мироощущение выглядело спутанным, зыбким и туманным – таким же, как борода повествователя, то вздыбленная, как шерсть рассерженного сибирского кота, то благообразная и похожая на облако переливчатого дыма. Одно Никитич знал твердо: был Серый мир, в котором он, к его прискорбию, вынужден пребывать в сей момент, и счастливое Вышемирье, где он надеялся окончить свои лучшие дни. Все остальное выглядело непонятной космологической смесью. По крайней мере, так это воспринимал Антон, воспитанный высшим образованием Ньютона, Лобачевского и Менделеева. Где-то вдали, правда, еще болтался загадочный Эйнштейн, ехидно потрясая воображаемыми пейсами.

Впрочем, Никитич, вопреки собственным словам, ничуть не тяготился пребыванием в Сером мире – по крайней мере, за его официальным прискорбием таились довольствие, округлое брюшко и сладкая возможность зомбировать представителей власть предержащих, включая бессердечных домоуправов.

– Ты, главное, не бери к сердцу, – мирно гудел дед, любовно оглаживая бороду и уютно поскребывая полотняную подмышку. – В пшеничном поле – многие тысячи зерен, и твой мир – одно из них. А есть еще зерна ячменя, ржи, риса и многих тысяч растений, которые живут тут, рядом с твоим полем. Но они – другие. Если же взять, к примеру, среды Юпитера или Сатурна, не говоря о других звездных системах, где процветают зерна другой жизни… Это я говорю только о зернах, которые ты можешь осмыслить своими знаниями. Говорю фигурально, как глаголил барин-литератор, чей дом я имел честь содержать сотенку лет назад… По совести сказать, кухня у того барина была не в пример нынешней, а уж грибная запеканка и кухарка… – тут Никитич сладко причмокнул и даже сглотнул слюну.

«Вот старый бабник», – невольно подумал Антон.

– И ничуть не старый! – взвился обиженно Никитич. – Я тогда ишшо совсем молодой был!..

– Ну да, – ехидно добавила Весняна. – Всего пару – другую сотен годков…

– А уж окорочка у той кухарки… – по инерции продолжил было мечтательно Никитич, но, опомнившись, решил, что надо обидеться. – Однако твой суп, внучка, только лешаку с похмелья!

– Вот как?! – гневно взвилась Весняна. – А с чьего супа тебя разнесло так, что ни в одну мышиную нору не пролезаешь – даже в депутатской квартире, где год назад жил?

«Эти двое еще и мысли читают», – проворчал про себя Антон. И почувствовал, как у него не фигурально, а натурально начинает ехать крыша. Оптимумы какие-то, а тут дед с девчонкой начинают грозиться друг другу искрящими зелеными молниями, размахивая ими, словно облезлыми скалками в кухонной ссоре.

– Вот что, граждане, – выступил Антон, повинуясь инстинкту самосохранения и удивляясь собственной решительности. – Прекращайте коммунальные свары! Я примерно понял, что все мне только кажется, и вы в том числе. А чаем меня напоят? Чай у вас настоящий?

– Чаем напоим, – охотно согласилась буйная парочка домовых. – И даже бублик дадим.

Никитич произвел какое-то замысловатое движение руками, и на столе появилось удивительной красоты фаянсовое блюдо с горкой румяных бубликов, аппетитных даже издали.

– Из старых запасов, – самодовольно сказал дед. – По такому случаю…

– Сколько бубликам этим лет-то? – насмешливо сказала Весняна. – Все зубы, поди, обломаем.

– Молодо-зелено, – отмахнулся Никитич. – Ты, Ант, вникай в это дело и особо в голову не бери, как мир устроен. Все равно до конца не поймешь, да и я не понимаю. Это Высшим дано, а уж мы им только пособляем. Вот как интернет, к примеру, – не знаем, а пользуемся, – и дед гордо приосанился. – Это тебе не бублики из загашника таскать. Или даже в Вышемирье лазать.

– А у вас что, – убито спросил Антон, – еще и компьютер есть?

– А как же! – радостно возопил продвинутый домовой. – И браузер последней версии! Я его у двоюродного дяди с Васильевского острова слямзил. То есть… как это… скачал. А потом еще обновил.

– И шастаешь по магическим сайтам, ведьмочек отлавливаешь, – ехидно пропела Весняна.

– Ну… – запыхтел Никитич. – Это к делу не относится. Одним словом, Ант, вопросец наш такой: надо, чтобы ты вспомнил то, что должен вспомнить, а потом мы направимся в одно место, но прежде подождем кое-кого.

– Исчерпывающе, – кивнул Антон. – А почему вы меня Антом называете?

– Потому, – отрезал Никитич, – что сказано мне было встретить и сопроводить сюда как раз Анта – человека, рожденного в этом мире, но сущего в мирах иных. И тетка твоя об этом знала, но не имела права говорить, чтобы не навлечь злобы Темных. Те, кто должен был, наблюдали за тобой, а теперь пришло время осмысления. И есть ты Ант в мирах, тебе доступных, а Антоном тебя кликали для схожести.

– Хорошо наблюдали, – Антон потер макушку.

– Это ты сам виноват, – огрызнулся Никитич. – Где отравы-то болотной успел хлебнуть, в поезде аль на вокзале? Если б не Вышемирье, долгонько пришлось бы тебя из болезни вынимать.

Антон вспомнил любезного кавказца. Ну не зря не понравилась ему эта личность с самостоятельной бородавкой на носу…

– Был там один такой кавказец Гога в вагоне, – неуверенно сообщил он. – Вином угощал. Я и выпил-то совсем немного.

– А много и не надо, – проворчал Никитич. – То есть сначала на тебя дурман навели, а потом чем-то магическим по кумполу шваркнули. Кому-то очень надо было, чтобы ты, как у вас тут говорят, или на тот свет отошел, или не вспомнил ничего. Первое у них не получилось, а вот второе… И в Вышемирье, судя по всему, они же тебе помешали – да хитро: сначала хотели убаюкать, а уж потом к себе утащить… Ну, подождем Митромира.

– Это еще кто?

– Вот он много чего тебе и пояснит, – отрезал Никитич. – И не все сразу, больше не спрашивай, оно вредно – перегружаться. А ко всему на покой пора, утомились мы нынче, тебя в Вышемирье выручая…

Настроение у деда испортилось при воспоминании о кознях загадочных Темных, и он, неожиданно проявив боцманские ухватки, объявил отбой в кубриках. Оставалось только догадываться, какие обширные знакомства вел столь разносторонний домовой в своей долгой жизни.

Активный день познаний закончился.

***

Квартира, где проживали Никитич с внучкой, вызвала бы жгучий интерес у любой строительной компании. Поначалу Антон путался в количестве и расположении комнат, недоумевая, как можно, выйдя из кухни, попасть в гостиную, затем – в прихожую, пройти через четыре спальни и опять – в кухню, пока Весняна доходчиво не объяснила ему, что дед из экономии урвал частичку какого-то пространства, на котором и расположил большую часть своей жилплощади. Причем пояснила она это, легко минуя устарелую физику и лишь оперируя терминами «заколдовал» и «сотворил». На счастье деда, чиновники от архитектурной инспекции, налоговики и прочие славные представители многочисленной фискальной рати еще не овладели умением облагать данью смежные пространства.

– Поначалу, – поведала девушка, – когда деда занесло в этот город, он жил в мышиной норке. Там сделал себе двухкомнатную берлогу. А потом осмотрелся и захотел жить, как местные живут…

На взгляд Антона, понятия домового о том, как живут местные, были странноватые. Во всяком случае, одна из комнат, гордо именуемая Никитичем кабинетом, смахивала как раз на лесную берлогу с торчащими из стен корнями и мхом, а посередине плескалось небольшое озерцо с наглыми карасями, постоянно требующими червяков, личинок и прочих вкусностей. Зато в углу на модерновом столике притулился тот самый компьютер, ради которого дед совершал рискованные операции с браузерами, а затем при его соучастии водил шашни с ведьмочками. Для того, наверное, чтобы у посетителя, впервые посетившего кабинет, окончательно съехала крыша, поверх монитора на полочке Никитич пристроил серебряный подсвечник – на тот случай, как он туманно пояснил, если выключат электричество.

– Свихнешься тут, на вас глядючи, – бурчал Антон, и единственным спасением от всего этого было считать, что он попал в сказку, в которой совершенно нормально смотрятся интернет, модерновый домовой и свежие лесные грибы среди февральской стужи, до которых дед, судя по всему, был большой охотник.

Весь этот день Антон провел в знакомстве с этим оригинальным многокомнатным мирком, а также в содержательных беседах с домовеной. Сам домовой где-то загадочно отсутствовал по очень важным делам. Весняна, в присутствии Никитича помалкивающая, охотно рассказывала об их жизни в Питере, старательно обходя эпизоды из прошлого, темы путешествий в иные миры и то, как устраиваются колдовские штучки.

– В этом дедушка знаток, – только заметила она. – А ты себе голову не забивай раньше времени. Вот явится Митромир… – и она загадочно сверкнула зелеными глазищами, за секунду до этого полыхавшими, как у деда, небесной лазурью.

Антон со вздохом согласился ждать этого Митромира, а пока узнал, что Никитич очень неплохо обустроился в Сером мире. В хрущевской пятиэтажке на Петроградской, которую дед избрал своим пристанищем, он теперь играл важную роль нештатного управдома, сурово обходясь с пьяницами и милостиво разрешая коммунальные свары. Пускал ли Никитич в ход свой гипноз и прочие профессиональные навыки, было секретом, но несколько раз в дверь квартиры звонили жильцы и уважительно-боязливо осведомлялись, дома ли «старшой» и когда с ним можно будет посоветоваться. Более того, Никитич сделал невозможное, наведя порядок в обслуживающей дом конторе: в доме всегда была горячая и холодная вода, не текли трубы, в подвалах царила чистота, а сантехники являли образцы вежливости и полное отсутствие корыстолюбия. Даже двор не был украшен горами мусора с пирующими на них крысами, а сиял ухоженностью и облагорожен самодельным фонтанчиком: писающим мальчиком, до странности смахивающим на Никитича, но без бороды. Не удивительно, что вскоре дворик стали показывать туристам как свидетельство радения городских властей о простых горожанах, а дворник – тихо пьющий кандидат филологических наук – читал любопытствующим туманные вирши собственного сочинения о высокодуховной нежити.

– А участковый? – спросил Антон, памятуя о бдительности и дружелюбии стражей порядка.

– Был один раз, – насмешливо фыркнула Весняна. – Они с дедушкой уговорили флягу грибной настойки. Потом участковый произвел дедушку в полковники, исповедался и уговаривал принять в подарок свой джип навороченный. Всю рубаху слезами измочил… Теперь здоровается издалека, но к нам – ни ногой. Совесть, говорит, не девка, лишний раз трогать боязно.

– А вот этот… лесной антураж в квартире, он разговоров у посетителей не вызывает? – осторожно спросил Антон.

– Так ведь это просто! – удивилась Весняна. – Морок… Я бы тебе показала, как невразумленные наш дом видят, но тебя морок не берет, потому что ты вроде как наш. А видят они обыкновенную двухкомнатную хрущевку. Если повезет ее адрес вспомнить.

– А Леха?

– Ну, поначалу дедушка глаза-то ему отвел, а как пригляделся – так и открыл. Правда, поспешил, надо было приготовить Лешку, парень малость притуманился. Куда-то исчез, а вскоре вернулся, весь пьяный, с синяком и объявил, что он этот… Мерлин и уезжает восстанавливать в своих правах какого-то короля.

– Артура небось, – догадался Антон.

– Ага, его. И еще хотел научить дедушку приемам боя на мечах. Жалел, что дед слишком старый для оруженосца.

С Весняной было удивительно легко. Путаница была только в возрасте: иногда она казалась совсем девчонкой, но часто проглядывало в ней такое глубинное, женское, что Антон терялся и смущался. Впрочем, эту такую привлекательную грань Весняна старательно прятала. А потом и сама стеснительно объяснила, отведя чистые – синие в этот момент – глаза в сторону:

– Понимаешь, Ант, у домовены есть свойство… или дар… назови как хочешь – в общем, привораживать парней. Вот только оборачивается это для них плохо. Голову теряют, а часто и жизнь. Ты-то вразумленный, и тебя это меньше касается, но дед мне строго наказал чары на тебя не наводить. И на Лешку тоже, раз уж он к нам в компанию прибился.

После чего нашла кучу неотложных домашних дел, которые нужно сделать к приходу Никитича, а особливо – заказанный им соус из грибов-вешенок. Похоже, дед держал внучку во всей домовьей строгости.

– А на какие средства живете? – спросил потом Антон, поддавшись добросердечной российской привычке с пристрастием интересоваться содержимым кармана соседа. – Никитич, случайно, пенсию для домовых не получает?

– Это от какого же государства? – парировала Весняна. – Если от вашего, местного, то на такую пенсию, как дедушка говорит, дырку от бублика не купишь. Да и ту торгаши жадючие выманят да государство ваше опять же урежет и еще пенсионный возраст прибавит… Ты-то вот, видать, у тетки как за стеной жил. Вон какой здоровый да упитанный, только безобидный какой-то… Добрый. Дрался хоть раз-то, а?

Антон задумался. Странно, но жизнь у тетки в заштатном городишке воспринималась теперь как далекое прошлое, которое с каждым часом уходило в туманную дымку. Весняна была права: жили они с теткой замкнуто, ни с кем особо не общались. Были среди сверстников приятели, но вот друзей как-то не завелось. Быть может, потому что об Антоне ходила слава чудика, в себя вечно погруженного и читающего старомодные книжки, в то время как одноклассники, неуклонно взрослея, поэтапно познавали тайны бытия: первая сигаретка и бутылка пива, первая тусовка во «взрослом» ресторанчике, первый наркотик и первый секс… У кого-то были первый фирменный ранец, у кого-то – БМВ, но в общем к концу школы все приходили с одинаковым уровнем опыта.

Антон оставался в стороне. Драки обошли его стороной лишь потому, что сам Антон был юношей не мелким, пару лет увлекался модным тогда айкидо. Любой гопник, посмотрев на широкоплечего русоволосого парня с простым русским лицом, увидел бы в доверчивых на первый взгляд синих глазах нечто, от чего в задумчивости свалил бы в ближайшую подворотню. Да и, наверное, наблюдал все-таки за ним кто-то, потому что было несколько ситуаций, из которых он непонятно как вышел без единой ссадины…

Те же силы, видимо, сберегли его от российской армии, позволив тихо и незаметно закончить учебу на непопулярном и хиреющем историческом факультете местного широкопрофильного колледжа с ветеринарным уклоном. Пару раз вызывали в военкомат, где тыловой майор с выпученными от постоянного похмелья глазами пытал на предмет наличия каких-то важных родственников. Антон не раскололся, потому что и в самом деле ничего не знал, чем вызвал еще большее уважение майора. Во всяком случае, сам того не желая, Антон лишился удовольствия познакомиться со сладостью самоволок, познавательностью дедовщины, шкурничеством и самодурством командиров, а также другими простыми армейскими радостями.

Происхождением покровительствующих ему сил Антон тогда не задавался, да и тетка, смахивающая на грустную старую деву, плакавшую по ночам над любовными романами старой российской классики, в подробности не вдавалась. «Родители твои, – говорила она, – рано погибли в автокатастрофе, сами они – детдомовские, были обыкновенными строителями и скакали по стройкам, пока я тебя, охламона, воспитывала. И вопросов больше на эту тему не задавай». Правда, некие странности в характере и поведении тетки Антон замечал – любила, например, сидеть в темноте, по весне исчезала в окрестных лесах несколько дней, чем заслужила в маленьком городке славу не то колдуньи, не то лекарки-травницы. Это тоже было на руку: тетку побаивались и лишний раз в дом не совались. Странно было и то, что при более чем скромной зарплате библиотекарши жили они в сравнительном достатке: водились у Антона и музыкальный центр, и мотоцикл, хоть и отечественный…

– Дрался – не дрался, – со значением промямлил Антон, – Но было всякое…

А что он еще мог сказать?

Глава 4

Идиллия закончилась поздней ночью, когда в городскую лесную берлогу явился Леха.

Он любил парады.

Леха прибыл на руках Весняны, сопровождаемый донельзя смущенным Никитичем. Отставной скинхед был пьян, возмущен и одновременно удовлетворен, если признаком этого можно считать утроенную в объеме верхнюю губу, мешавшую ему изображать торжествующую ухмылку. Кто-то, видимо, изрядно промахнулся, попав ниже предполагавшегося Лехиного носа, чем доставил его обладателю чисто детскую радость.

Парадный внос Лехи в прихожую сопровождался тривиальной народной лексикой, однозначно адресованной почему-то современной попсе. И даже не совсем современной, скорее даже исторической, а именно – миллиону алых роз. Пока Весняна возносила Лехино бренное тело до ближайшего дивана, он даже пытался эту попсу воспроизвести, причем сарказм его производил удручающее впечатление.

Уяснить столь сложные взаимосвязи между попсой и утроенной губой татуированного ненавистника цветов помогли Никитич с Весняной после того, как со стороны терпеливого дивана раздался, наконец, заливистый храп, свидетельствовавший о Лехиной полной умиротворенности.

– И что это было? – осведомился Антон, кутаясь в одолженный ему Никитичем утром халат и заспанно моргая. – Возвращение блудного сына из розария? Поспать не дают болезному, чесс-слово…

– Дак ить его! – фальшиво возмутился Никитич. – Ведь еле вытащил-то из этого… трактира. Клуб который, имя ему – «Ночные поганки». Тьфу! Поганки и есть…– дед явно что-то не договаривал и старательно таращил чистые синие глаза.

Поза Весняны в это момент являла собой статую разгневанной Фемиды – если только богиня правосудия имела обыкновение подбочениваться и метать из глаз зеленые молнии.

– Как же! – донельзя ядовито заявила она. – То-то ты и твоя ведьма вопили, что грибов еще не пробовали… А этот, – Весняна гневно ткнула пальцем в невинно дрыхавшего Леху, – орал, что ему надо найти веник роз, а он его еще не нашел…

– Зачем?! – поразился Антон, предполагая, что из всех ароматов Леха уважал лишь запах еще не выпитого свежего пива, но отнюдь не цветов.

И Весняна, и Никитич вдруг стали очень похожи друг на друга в некоем смущении.

– Ну… это, – ответствовал, наконец, дед, – он хотел вставить веник какому-то скомороху. Туда, откуда ноги растут.

– И как можно глубже, – злорадно добавила Весняна. – Вот это бы еще сделать твоей ведьме.

– Ты Маврушу не трожь! – взвился Никитич. – Знаешь, как она по кумполу съездила охранителя этого скомороха! А то пришлось бы собирать Леху по кусочкам!

– Как же, как же, таким помелом – и по голове… Пополам!

– Голова? – ошеломленно спросил Антон.

– Помело! – яростно ответствовала Весняна. – Так потом эта Маврушка еще и ныла, где она теперь транспортное средство достанет такого качества. Надоела совсем!

– А и нечего осуждать, – пошел в наступление Никитич, – молодо-зелено. Она на этом помеле полтонны могла увезть, дерево-то африканское, крепче железа, а нынешние-то и от двух пудов обломятся, из сосны деланы, самопал. Не то нынче изделие пошло, не то, а вот ранее бывало…

– Ей, конечно, виднее, – Весняниновому яду могла бы до боли в зубах позавидовать любая гюрза, – с ее-то возрастом…

– Э… – предупреждающе крякнул Антон, видя, что диалог домовых грозит перейти на личности, – так как насчет того места, откуда ноги растут? И почему Леха хотел устроить букет обязательно туда?

После допроса с пристрастием, длившегося не менее часа и поминутно грозившего перейти во взаимные обвинения допрашиваемых, картина стала проясняться.

Никитич не любил болтаться без дела, да еще ожидая кого-то, в данном случае – Митромира. А в предчувствии предстоящего путешествия он решил отринуть дела как таковые, навестить одну ведьмочку, отловленную им в недрах интернета, и сказать ей последнее, быть может, «прости». Впрочем, такое свидание тоже было делом – и, судя по вздыбившейся от приятных воспоминаний бороде Никитича, требовавшим немалых трудов. Во всяком случае, после такового понадобилось отдохнуть, и парочка решила мирно пофланировать по вечернему Невскому проспекту, вспоминая старину, бывшую от сего дня в какой-нибудь паре-тройке столетий.

Вот тут их угораздило встретить Леху. Мир, как известно, тесен, а пути шествия отставных скинхедов и вечных студентов неисповедимы, если не знать точного расположения ближайших пивных баров. А на Невском эти угодные народу заведения чередовались один за другим. Леха именно шествовал – от одного бара к другому – в компании закованных в скрипящую кожу с заклепками юношей, глазевших в рот наставнику, который вдохновенно изрекал нетленные, очевидно, истины.

Судя по Лехиному вдохновению и твердости его походки, принятого им литража ячменного напитка было явно недостаточно. А денежный источник у всей компании, похоже, иссякал. Наверное, отчасти этим объяснялись те радость и надежда, с коими Леха всенародно лобызался с Никитичем.

Тут бы деду и проявить вековую мудрость, но…

– Бес в ребро, – с ожесточением вставила в этом месте повествования Весняна.

Еще бы: ведьмочка глазела так нежно, так преданно… И Никитич парадно распахнул свой бумажник, возгласив: «Веди, Леха!».

Узрев «лопатник», полный «бабла», Леха воссиял. Ему уже мерещился безбрежный пивной океан, накрытый душистой шапкой пены и маняще катящий волны от континента к континенту, когда выяснилось, что лично на Никитича этот простор не производит впечатления. То есть не усваивает его организм веселящие свойства традиционных спиртных напитков этого мира.

– Мясизьм не тот, – пытался втолковать Лехе Никитич, для наглядности щипая себя за бока.

– Фу! – стыдливо отворачивалась Мавруша. – Сизьм-то здесь причем?

Пока Леха уяснил, что дед имеет в виду метаболизм, вся компания окончательно замерзла на леденящем ветру, просвистывающем ущелье проспекта. Кожаные юноши робко топтались рядом и не вмешивались в высоконаучный спор.

– А что же ты усваиваешь, Никитич? – печально спросил, наконец, Леха, мысленным взором с грустью провожая уходящий вдаль океан.

– Грибную настойку, – стыдливо отвечал Никитич, страстно желая совместить свои интересы с Лехиными.

Как на грех, именно в этом месте над сверкающим потоком авто, льющимся по засыпаемому ледяной крошкой Невскому, красовался плакат-растяжка с вызывающей надписью «Только в «Ночных поганках» вы навсегда обретете мир и покой». На фоне светящихся вывесок прочих заведений растяжка смотрелась непритязательно, но многообещающе.

– Вот, – ликующе ткнул пальцем в плакат Леха. – Лучший ночной клуб на Невском! Только для своих. Тут, Никитич, ты обретешь поганки, то есть настойку, мир и покой, а я – пиво! А вам, братишки, – он сурово повернулся к застывшей стайке соратников, – это еще рано. До встречи на баррикадах.

Соратники, поняв всю важность данной конспиративной встречи, солидно продолжили путь в сторону ближайшего виноводочного подвальчика.

– Дак ить поганки! – пытался было опротестовать предложенное решение Никитич. – И ночные какие-то…

– А ты знаешь, что викинги только с помощью таких настоек били врагов и становились вождями? – грозно возгласил Леха. – Может, там еще и мухоморы найдутся – это вообще круто, особенно для мужской силы.

Последний довод сразил деда наповал, и через пять минут «Ночные поганки» приняли троицу в свои залитые огнем объятия.

Правда, не сразу. Охранявший вход верзила с безмятежным отсутствием мысли на челе заявил было: «Сегодня частная вечеринка», но Никитич небрежно махнул рукой, и тот угодливо распахнул перед ним двери:

– Прошу, прошу, Какий Какиевич, сегодня все свои.

Чуть погодя Леха яростно шипел: «Ты под кого закосил, Никитич? Какого Каку?», на что тот ответствовал солидно: «Под начальника, конечно. Ну, может, депутата. Или губернатора. Какая разница-то? Все они для сего охранителя каки. Откель мне знать, что он в своей головенке сообразил?».

Дальнейшее вызывало у Никитича только гневные междометия. Вечеринка действительно была частная и очень откровенная. Во всяком случае, когда какой-то пузан с физиономией, виденной Лехой где-то на предвыборном плакате, пытался с помощью икры художественно татуировать обнаженную известную труженицу телесериалов, взгромоздив ее на один из столиков, энтузиазма это у домового не вызвало, чего нельзя было сказать об остальной публике. В большом зале на эстраде упражнялись в терзании слуха публики чахлые молодые люди в ковбойских сапогах, разукрашенные мертвенной синевой. Впрочем, публике было не до них: потная толпа скороспелых знаменитостей, бизнесменов, политиков, бандитов и просто странных личностей, подсвечиваемая лазерными бликами, качалась из зала в зал в поисках развлечений и острых ощущений. В туалетах радостно совокуплялись, усеивая пол презервативами.

Бумажник обозленного Никитича стремительно пустел в полном соответствии с уровнем местных цен и потребляемого Лехой пива. К тому же Мавруша, попривыкнув к особенностям отдыха питерского бомонда, перестала держаться за рукав Никитича, шарахаться от игривых подмигиваний томных мальчиков («Любители старины», – нетактично ворчал на этот счет Леха) и возымела интерес к французскому шампанскому, спарже, осетрине и прочим интересным вещам. Никитич понемногу зверел, но целеустремленного деда не оставляла надежда отведать хваленой грибной настойки.

– Где твои поганки? – орал он то на Леху, то на проносящегося мимо ошалелого официанта. – А мухоморы где? – но грохот из динамиков и жизнерадостные вопли толпы мешали ему достучаться до истины.

Ситуацию помог разрулить неожиданный знакомый деда, возникший из дымного сумрака и оказавшийся, к изумлению Никитича, совладельцем «Поганок».

– Я-то думал, – объяснял потом Антону дед, – что живет этот Козюкевич тихо и спокойно, вампирит на долю малую, а он, гляди-ка, развернулся, отъелся, ровно генерал какой… Брюхо – точно генеральское! Только вот зенки почему-то теперь в разные стороны съехали.

Как выяснилось, был Козюкевич рядовым затрапезным вампиром, побирался по притонам бомжей, и, судя по всему, недолго ему оставалось до того, чтобы вообще стать бесплотной тенью. Но, как видно, кому-то очень услужил он, если сейчас в качестве хозяина элитарного клуба предложил Никитичу грибную настойку собственного изготовления.

– «Я имел удовольствие лично и с трепетом собирать этот бесценный продукт вот этими мозолистыми натруженными руками!», – злобно цитировал Никитич неожиданного знакомого. – «И ви можете наглядно наблюдать, какую опасность для жизни я имею, когда пробую своими хрупкими зубами нежность и безвредность каждого продукта!», – память у деда была избирательно отменная. – Еще и клыки свои нам совал – пощупать, кровопивец недоделанный…

Спасло деда то, что чернявая и бровастая физиономия собирателя грибов сразу возбудила скинхедские инстинкты Лехи. И когда в руках Козюкевича неведомо откуда объявилась внушительная посудина с дымящейся ядовито-зеленоватой жидкостью, он заорал на ее владельца: «Ополосни клыки сначала!». Освеженный пивом вопль Лехи был настолько могуч, что заглушил всю стихию веселья, и Козюкевич с перепугу макнул свои желтые клыки, которые он без стеснения являл народу, в зелье.

Эффект был неутешительный для Никитича. Челюсть вампира вначале мелко затряслась, потом отвалилась, из пасти игриво вылетел султанчик дыма, после чего Козюкевич, закатив глаза, пал на затертый пол «Ночных поганок». Впечатленная толпа вокруг радостно возликовала.

К несчастью, неутомимый дед повел себя бесшабашно: успел выхватить у интригана сосуд с напитком, понюхал его и торжествующе объявил, что грибы тут присутствуют. После чего произвел над сосудом какие-то пассы. В результате напиток изменил зеленый цвет на розовый, а затем наполовину исчез в распахнувшейся бороде деда. Видимо, атмосфера всеобщей безответственности оказала тлетворное влияние и на домового.

Дальнейший рассказ Никитича носил подозрительно обрывистый и противоречивый характер, из чего можно было заключить, что дед ликвидировал вредные свойства зелья явно не полностью. Что и подтвердила Весняна:

– Я неладное почуяла с дедом и помчалась по ориентиру к нему. По мышиным ходам. Тебя, Ант, будить не стала, а надо было… Когда их выкидывали на улицу, дед ну совсем окосевший был! Да и Леха не меньше.

– Кого выкидывали? – взвился Никитич. – Это мы их там распушили! Вот ежели бы Мавруша под ногами не путалась, я бы этих поганок по кирпичику раскатал!..

– Если бы не Мавра, ты бы этот кувшин с пойлом допил, и тогда неизвестно, что бы с тобою сталось!

– Или с «Поганками», – сердито буркнул дед, явно чувствующий свою вину. – А кувшин из рук забирать да об пол брякать – это несправедливо. Особливо, когда он не пустой.

До сути конфликта, возникшего между разгулявшейся троицей и ночным заведением, Антон докопался не сразу. Никитич шипел, а его дымчатая борода возмущенно парила в воздухе, прежде чем стало ясно: на одном из этажей заведения тусовалась компания, возглавляемая неким деятелем от шоу-бизнеса, коего окружающие звали Няшкой, а дед тут же переименовал в Бяшку. Пока деятель кокетливо и томно бросался на руки почитателям, Никитич терпел, тем более что Леха популярно объяснил ему, что сей субъект имеет отдаленное отношение к лично им уважаемому старинному шлягеру, трогательно повествующему о миллионе алых роз, а также к серии других не менее уважаемых шлягеров, ныне незаслуженно забытых.

Однако тут в «Ночных поганках» объявилась стайка стеснительных юношей, призванных, как выяснилось, отнюдь не для придания дополнительного колорита заведению, поскольку вышеозначенный Бяшка немузыкально взвыл: «Зайки мои!», после чего, прихватив самого миловидного обладателя подкрашенных век, блудливо удалился с ним в ближайший туалет.

– Это он чего? – не понял поначалу Никитич. – На горшок пацана повел?

– Посмотри – увидишь, – сердито буркнул Леха, наливаясь злобой. – Гад, а еще об алых розах тут распинался… Вставить бы ему эти розы в заднее место! Продюсер хренов. Мало ему львиц светских.

Любопытный дед ничего не понял и, подогретый вампирским напитком, шмыгнул вслед за парочкой, непонятно как миновав телохранителей любителя заек.

Минутой позже девиз «Ночных поганок», повествующий о мире и покое, был окончательно посрамлен.

Прежде всего из туалетных недр раздался совсем немузыкальный визг Бяшки. Затем из зеркальных дверей вылетел пунцовый вьюноша. Быстрота его объяснялась пинками Никитича, которыми тот с молниеносным темпом награждал юную особь пониже спины, приговаривая: «Будешь знать, чем угождать».

Оперативность действий разъяренного домового явно превосходила скорость мыслительных процессов двух охранных шкафов, отстраненно взиравших на воспитательный процесс вьюноши. Лишь когда визг, вырывавшийся из туалета, достиг немыслимых высот и стал переходить в ультразвук, шкафы, набычив шеи, оживились и обозначили действия в рамках должностных инструкций. Один из них, выбросив вперед длань, более похожую на бревно, поймал Никитича и подвесил его в воздухе, чем невольно помог воспитуемой особи исчезнуть в восторженно вопящей толпе, узревшей новое зрелище. Другой пытался двинуться в туалет, но заклинился в двери плечами.

– Скины, наших бьют! – немедленно отреагировал уже перешедший середину пивного океана Леха и прицельно метнул недопитую бутылку в верзилу, раздумчиво державшего на весу Никитича.

Прицел, однако, был неверен, и коварный сосуд с треском разлетелся о затылок застрявшего в дверях телохранителя, придав тому некое ускорение. Дверной косяк возмущенно хрустнул и вместе с плечами верзилы пошел навстречу страдальческому визгу.

И вот здесь с воплем боевой ведьмы в дело вступила Мавруша. Из ее кокетливого, с кружавчиками рукава взметнулась та самая знаменитая метла из африканского дерева и обрушилась на бритый лоб шкафа, продолжавшего задумчиво взвешивать на вытянутой руке онемевшего от такой наглости Никитича. Наверное, в дело примешалось еще какое-то заклинание, поскольку от грохота, пронесшегося по залу, вся плотно сбившаяся толпа зрителей синхронно присела. Метла печально разлетелась пополам, а верзила, отпустив Никитича, задумчиво почесал лоб.

–Р-разорю! Р-размаячу! Р-размагничу и замр-ру! – заорал, почуяв под собой землю, Никитич.

Земля, однако, оказалась для него шаткой, и пущенная неверной рукой деда зеленая ветвистая молния хлестко опоясала седалище охранника вместо того, чтобы наверняка попасть хотя бы в солнечное сплетение. Но и этого хватило.

–У-ау! – взвыл шкаф в унисон туалетному визгу и навис над вредным дедом.

Назревала тривиальная драка, но как раз в этот момент и объявилась Весняна, примчавшаяся по одной ей ведомым туннелям. Первым делом она ошарашила присутствующих болотным туманом, чтобы утишить страсти. А затем, поскольку Леха, Никитич, да и Мавруша находились в не совсем транспортабельном состоянии, домовене пришлось выволочь их на свежий воздух и вызвать обыкновенное такси. Тащить всю эту ораву по мышиным норам было бы делом слишком утомительным – тем более, что вся компания рвалась назад: Леха – к недопитому океану и желанию вставить кому надо веник роз, Мавруша – к погибшей метле, а Никитич – к неутоленному мщению и грибам. Хорошо еще, что наиболее трезвая и не отравленная туманом часть публики помогла Весняне выпроводить буйных посетителей на улицу, не стесняясь на дружеские, но щедрые тумаки.

Последнее, что увидела Весняна в «Ночных поганках» – выползавшего из туалета Бяшку. Его визг уже перешел в тоскливый, безнадежный вой, а позади деятеля шоу-бизнеса торжествующе цвел наипышнейший куст алых роз с длиннющими шипами. В данном случае желания Никитича и Лехи полностью совпали.

Глава 5

В просторной, сухой и теплой пещере общались две не совсем обычные личности. Собственно, как таковой личностью в обыденном понимании могла считаться только одна: сидевший на каменном валуне, похожем на стул, темноволосый, с кудрями до плеч, длинный и мрачный мужчина в безукоризненном фраке, нервно крутивший в тонких белых пальцах изящную трость. Его собеседником был светящийся белый шар размером с футбольный мяч, который иногда, впрочем, словно потягиваясь, принимал форму овала. Шар висел в воздухе над плоским каменным возвышением и, казалось, всматривался в застывшую на нем лужицу, сиявшую металлическим ртутным блеском.

– И это он? – с сомнением спросил, еще ближе приблизившись к луже, светящийся мяч, причем вопрос прозвучал словно сразу отовсюду, отразившись от стен пещеры.

Мужчина заметно поморщился и, привстав, вгляделся в изображение, вспыхнувшее в ртутном «телевизоре». А затем подтвердил:

– Он. Со всей честной компанией.

– Хм, – с еще большим сомнением произнес шар.

«Телевизор» правдиво показывал, что в некоей комнате, увитой зелеными ветвями, за старинным громоздким столом, в кругу света, падающего из-под зеленого абажура, мирно вкушала пищу некая компания. Возглавлял ее пушистый дед в длинной белой холщовой рубахе, рядом восседала тоненькая рыжеволосая девушка, далее следовал невысокий лысоватый субъект с явно припухшей верхней губой, размахивающий куриной ножкой, а с ним соседствовал большой синеглазый парень в потертых, но чистых джинсах, с круглой простоватой физиономией. Странное дело, но при всей жизнерадостности и умилительности картины компания оставляла впечатление легкой потрепанности.

– Вот этот большой и неуклюжий недоросль – призванный? Избранный? Да в нем Истинной энергии – свечку не зажечь! – сомнение светящегося существа грозило перейти в сарказм. – Митромир, а ты, часом, не ошибся? Эту недоразвитую оглоблю ты собираешься явить магам? Ко всему прочему, как я вижу, с уже отшибленной памятью. Он ничего не помнит о магическом.

– Память мы ему восстановим, – мрачно пообещал тот, кого называли Митромиром.

– При виде одной только его компании от смеха перемрут последние микробы на Марсе, – сообщило существо. – Это прямая угроза космической экологии, – и шар ехидно преобразился в череп, символизировавший, очевидно, останки того самого последнего микроба. – Темные маги, понятно, не сливки общества, но все же…

Митромир медленно вскипал.

– Было бы удобнее, светлейший Радегаст, если бы ты вошел в материальное тело, – сдержанно произнес он. – А кроме того, этого парня признала Мокоша.

– Он был в Вышемирье?! Вышел в астрал?

– Именно, – кивнул Митромир. – Там на него напал Темный. Мокоша фактически спасла Анта и пригласила приходить еще. А домовые ей помогли отбить нападение. Отделались вулканом где-то в Чили и общей помятостью.

– Та-а-к, – в пещере сухо хлопнуло, и из сияющего шара на соседнем валуне явился полный жизнерадостный человечек в ярком халате огненных цветов, тону которых вполне соответствовали огненно-рыжие кудри до плеч, такого же окраса бородка и здоровый румянец. Сам шар при этом исчез.

– Ты уж извини, что я по-простому, по-домашнему, – погладил халат Радегаст. – За столько десятков тысяч лет официальная форма надоедает… Что ж, Мокоша никак не могла ошибиться. Давай-ка тогда повнимательнее приглядимся к этой компании… – и он прищурился.

Митромир с затаенным беспокойством наблюдал за сосредоточенностью собеседника.

– Однако! – воскликнул, наконец, Радегаст. – За неполную неделю эта компания ухитрилась сварганить извержение вулкана в Южной Америке с десятком тысяч пострадавших и сделать сито из одного из прислужников Велеса, уконтрапупить ростовщика-вампирчика, учинить газовую атаку в ночном клубе и изобрести новый способ рассады алых роз. Последнее, правда… м-м-м… несколько негуманно. Хотя, с другой стороны, – Радегаст задумчиво поскреб в огненной бороде, – сообщество мазохистов, может быть, будет счастливо…

– Там было еще много чего, светлейший, – Митромир осторожно направлял мысли собеседника в нужное русло, – но ты думаешь, что сущность, напавшая на Анта в Вышемирье, – дело рук Велеса?

– Ну, – с сожалением оторвался от раздумий об алых розах Радегаст, – Велес по определению всегда был на стороне Темных. А то решето, которое Мокоша выбросила из Вышемирья, весьма напоминает мне одного из слуг Чернобога. У него ну очень заметная самостоятельная бородавка на носу…И давай-ка без титулов, Митромир, какие уж мы теперь светлейшие – так, отзвуки великих эпох…

– Эти отзвуки просыпаются, – бесстрастно сказал Митромир. – У бывших богов не бывает покоя. Или тех, кого называли богами.

– Да, – тяжело вздохнул его собеседник. – Только смертные в этом счастливы: у них есть шансы обрести покой.

Оба помолчали.

– Спутники у Анта необычные, – задумчиво произнес Радегаст. – Домовой-полукровка, домовена… с ней вообще неясно. С каких это пор домовые добрыми стали? Еще и этот приблудившийся скинхед-перестарок. Думаю, здесь не обошлось без Мокоши. Она нынче в великой силе. Будь внимательнее, Митромир. Само вторжение Темного в Вышемирье уже означает вооруженную вылазку. И помни: времени у нас нет.

– Помню, – кивнул Митромир. – А что атланты?

– Дрыхнут в пещерах, чего же еще, – кратко сказал Радегаст. – Наворотили когда-то делов… Они здесь защищены, как и я. И думают пережить очередное перерождение мира. Но я-то знаю: теперь, если что, их не спасут и Гималаи… Прощай! Нет, погоди-ка… – остановил он повернувшегося было Митромира, – Ты уж, пожалуйста, подбодри Анта да домовых, что ли, не пугай особо. Не приучены они, сам понимаешь, к таким масштабам да поворотам. Дух подними. Ну и явись им в подобающем облике. Да в чарах не переусердствуй: эта компашка нам и так магический баланс порушила…

А когда Митромир исчез, Радегаст, улыбаясь, проворчал: «А все-таки алые розы – это мысль!».

***

– Нет, нет и еще раз нет, и никогда не была я крысой! – бушевала Весняна, размахивая половником в опасной близости от Лехиных залысин. – Если пришлось к Никитичу бежать мышиными тропами, это еще не значит, что я могла попасться в мышеловку!

– Так я ж о тебе тревожусь, – отчаянно защищался Леха, уклоняясь от половника. – Ну не могла же ты бегать тараканихой…

– Что?! – взвилась Весняна. – Ты меня еще с клопом сравни!

– Клопы ползают медленно, – глубокомысленно сказал Никитич, сладко внюхиваясь в пирог с грибами. – Вот помню, травили мы их с той кухарушкой, травили…

– Это как сказать, – знающе возразил Леха. – Может, вы чем другим занимались, а не клопами. Вот я как-то случайно совсем зашел в барак к зекам, а они клопиные бега устроили. И один клопик такой шустрый был, все увертывался и быстрее всех бегал, да еще все куски по дороге собрал и у других затырил…

Бам-ц! Грозный половник все-таки выполнил свою историческую миссию, и на Лехиной макушке многообещающе заалела нарождающаяся шишка.

– …Ему еще кличку дали – Абрамович, – машинально продолжил Леха и лишь только потом взвыл, схватившись за пострадавшее вместилище мысли. – Весняна, это нечестно – на безоружного! С половником!

– А обзывать меня Абрамовичем – честно? – совершенно последовательно спросила девушка. – Меня – домовену в сотом поколении – сравнивать со всякой нечистью непородной! И ничего ни у кого я не тырила!

– К-ха! – поперхнулся Никитич. – Какое это такое сотое поколение? Ты чего ж деда позоришь? Нашему роду, чай, никак не меньше десятка тысяч лет будет…

Со времени ночного набега на «Ночные поганки» прошло уже два дня, но тема была еще свежа, поскольку других не находилось. Лехина губа пришла почти в естественное состояние и уже не мешала ему без помех, на равных вступать в дискуссии, чем он беззастенчиво пользовался. А поскольку чувство такта у вечного студента частично потерялось где-то в буйном прошлом, то перепалки между ним и Весняной иногда носили пылкий характер.

Хуже всего было то, что происшедшее в «Поганках» получило большую огласку. В доме не было телевизора, но продвинутый домовой в качестве его использовал компьютер, и вся компания с возмущенными возгласами слушала сообщения дикторов о попытках террористического налета на популярный ночной клуб, в котором сливки общества предавались изящному отдыху вкупе с познаниями в области классической музыки. Особой популярностью пользовалась теледива, в десятый раз трагически рассказывавшая, как свора бандитов – и особенно один, с ваххабитской бородой – была очарована ее красотой (надо полагать, в период обмазывания теледивы икрой), и только это помешало им зверски прикончить всю публику.

Не меньше трагических нот звучало о героизме, проявленном в борьбе с террористами известным шоу-деятелем, в результате чего он до сих пор переносит сложнейшую косметическую операцию в научно-исследовательском медицинском центре. Правда, корреспондента, брякнувшего в первом репортаже о том, что операция выполняется опытнейшими проктологами, немедленно изъяли из телеэфира. Зато проктологическую тему с радостью восприняла и начала развивать интернетовская общественность.

В результате вся компания вынуждена была сидеть дома, дабы не рисковать, а Леха вообще туманно заявил, что после таких трудов ему не мешает подумать об академическом отпуске. Чему, вероятно, вполне способствовал ветер, гулявший в его карманах.

Миролюбцем во всех случаях выступал Антон: во-первых, потому, что был больше и выше остальных, во-вторых, осознание непонятной избранности придавало ему в собственных глазах больше значительности. Но только в собственных, поскольку в буйной компании все вдруг оказались на равных, и даже Никитич не помышлял, будучи во гневе, реально превратить Леху в нахального пищащего комара, хотя грозился не раз.

Вот и в это утро все начиналось таким же образом с той только разницей, что Лехина макушка украсилась очень перспективной шишкой. И несмотря на все его упрашивания, Весняна с Никитичем категорически отказывались ее ликвидировать – «в качестве назидательства», как сказал дед. Перепалка по этому поводу достигла максимума, когда Весняна внесла пышущую паром кастрюлю с традиционным грибным супом.

– Ну и как я буду бейсболку носить? – трагически восклицал Леха. – С рогом на башке? Вот Митромир явится – он вам всем покажет!

– Митромир этот! – Весняна в сердцах брякнула посудину о стол. – Тоже мне персона – носа не кажет, а мы тут жди. Вот появится – я его в кастрюлю засуну. За неуважение! – и она сердито стукнула крышкой.

– А-а! – пронесся в комнате страдальческий вопль.

Канарейка у окна в страхе присела. Воцарилось молчание. И даже листья на ветках предусмотрительно свернулись в трубочку.

Крышка кастрюли сначала медленно, затем с ускорением стала подниматься ввысь, выпустив облако пара, а под ней возникло мужественное худощавое лицо, с укоризной глядящее на онемевшую компанию. Лицо выросло в фигуру во фраке, фигура вытянулась из кастрюли и вместе с остатками супа, грибов, лавровых листьев и прочей зелени пулей вылетела наружу из комнаты, сметя со стола пироги, чашки, ложки…

– Душ ищет, – автоматически прошептала Весняна. – Холодный…

Хлоп! Это запахнулся рот деда.

– Хороший суп был, – прошептал Никитич.

…В Гималаях случилось легкое землетрясение: Радегаст хохотал.

***

Значительно позже Митромир надменно объяснял, что дело все просто в том, что случайно совпала энергия его переноса в домовье логово с энергией так некстати разгневавшейся домовены. И произошло это именно в момент переноса. Втайне-то он надеялся, памятуя о совете Радегаста, явиться в светящемся облаке, громе и прочих регалиях, присущих посланцу высшего существа. Поэтому мысль о купании в грибном супе его очень угнетала. И ему вдвойне была приятна мудрая подсказка Никитича о том, что тут не обошлось без злокозненного влияния Темных, покусившихся на него таким наглым образом. Искреннее сочувствие всей остальной компании несколько смягчило надменность гостя, и он, облачившись в выловленную из воздуха серую пиджачную пару, милостиво согласился отведать дедовых бубликов.

– Но вообще, – строго предупредил Митромир, – отныне никаких чар. Баланс Истинной энергии, которую в этом мире зовут магической, в таком состоянии, что малейшее вмешательство может привести к катастрофе. Это предупреждение самого Радегаста.

Антон с Лехой внимали с раскрытыми ртами. Никитич с Весняной торжественно осознавали всю серьезность момента.

– И потом – чего вы тут расселись? – осведомился Митромир, продолжая жевать. – В поход – и немедленно! Сегодня – день на сборы и поиск транспорта, завтра утром выезжаем. Все, кроме Алексея. Дорог каждый час, а вы, – он неодобрительно покосился на зеленое и благоухающее великолепие домовьего жилища, – сибаритствуете.

– Во какие словеса знает! – восторженно ахнул дед и сорвался с места. – Весняна! Давай-ка собирать баулы, Ант, помогай, Леха, дуй отсюда, а транспорт стоит во дворе…

Переполох получился большой.

Громче всех орал Леха о том, что ему, бездомному и безденежному, прямая дорога в поход, а без него Антон и вовсе пропадет. Никитич, не слушая его, потащил Антона в какие-то закрома, и они стали выволакивать вместительные корзины с сушеными грибами, пока Весняна увязывала огромные узлы с кастрюлями и прочей кухонной утварью. Увидев это, Митромир остолбенел, а когда узнал, что под транспортом дед подразумевал старинное изделие марки «Москвич», в которое собирался впихнуть, похоже, всю квартиру, то чуть было не впал в кому. Было очевидно, что ему давно не приходилось сталкиваться со столь буйной оравой.

Спасти положение мог только истинный бюрократ, каковым посланец Радегаста себя и проявил. Молча выдрав лист из валявшейся рядом с дедовым компьютером тетради, в которой тот записывал адреса виртуальных ведьмочек, и вооружившись прихваченной здесь же авторучкой, Митромир решительно сел за стол и возгласил, перекрывая шум и гам:

– Граждане! Подходить согласно очередности. Список вещей приготовить заранее! Нарушители будут оштрафованы переносом очереди по инструкции. С привлечением к дисциплинарной ответственности!

И в воцарившейся тишине сварливо добавил:

– Предупреждаю в последний раз. Иначе закроюсь на обед.

Нет, не зря Радегаст избрал своим посланцем именно Митромира, досконально, судя по всему, изучившего особенности российского характера… С этого момента сборы происходили вполне упорядоченно. Правда, Никитич впал в уныние, оглядывая тоскующим взором и лесное озерцо, и гору грибов, и притихшую канарейку, а Леха с каждой минутой мрачнел все больше, понимая, что исторический поход со все большей вероятностью состоится без его участия. Но бюрократическое давление в виде грозного Митромира с вознесенной вверх авторучкой сковывало все их несанкционированные порывы.

Больше всего времени ушло на отбор продуктов, кои следовало взять с собой, не полагаясь на безвредность продукции придорожных кафе и шашлычных. Уяснив, наконец, что наибольшую часть дедовых закромов составляют грибы всех видов, к которым Митромир с недавних пор испытывал вполне объяснимую нелюбовь, посланец Радегаста сокрушенно вздохнул и отрядил Весняну в рейд по торговым точкам, снабдив кратким списком продуктов.

Затем возник вопрос о транспорте. Никитич целых пять минут героически настаивал на варианте своего «Москвича», особо упирая на надежность и неприхотливость агрегата («Хушь соляркой корми»), но Митромир возразил:

– Нам антикварные ценности ни к чему. Незачем травмировать психику гаишников и иностранцев. Мы возьмем простой и надежный джип. Ехать нам далеко, а там, глядишь, еще и на снегоходы пересесть придется… Леса, болота. Трудный путь, господа!

И, подумав, скромно объявил:

– Полагаю, «эскалэйд» нам подойдет. Или «хаммер».

– И что ж это за чудо такое – «хамлер»? – ядовито осведомился обиженный Никитич.

– Насчет «эскалэйда» гиббоны за сто километров вперед приготовятся, – проворчал Леха. – И каждый пасть раззявит не меньше чем на сотнягу баксов.

– И где мы найдем в лесах и болотах качественный бензин? – спросил Антон. – На плохой «кадиллак» не согласится, ведь американец. А «хаммер», если дизельный, нашей соляркой просто подавится. Далеко не уедем.

– Просвещенная, однако, пошла молодежь, – пробурчал Митромир, имевший, видимо, некоторые пристрастия к комфортабельной технике. – Тогда, автоэксперты, предлагайте сами. Но учтите: на ведре с колесами типа «УАЗ» поедете в одиночку. Я от вас и пешком не отстану.

– Предлагаю «крузак»! – Леха изо всех сил старался быть полезным. – Скромно, надежно, незаметно, у нас на Северах на них даже начальники колоний ездят. Вместе с ворами в законе. Так что совсем своя машина…

Митромир внимательно посмотрел на просвещенного студента и спросил:

– Послушай, Алексей, а почему ты себя скинхедом считаешь? Что, все скинхеды знакомы с ворами в законе? С полицией?

– Ну… – почесал смущенно затылок Леха. – Это по молодости… Черные там разные. Морду набьешь – а тут и менты…

– Морду, – проницательно смотрел на него Митромир. – Так ведь скинхеды, как я слышал, еще и убивают. Мирных граждан. Запросто. А?

Леха стал пунцовым.

– Нету на мне крови! – заявил он. – И не было! Это придурь разная и шпана идеологию путают с уголовщиной! Да и в прошлом это давно. Сейчас скины ваще цивилизованные!

– Ага, – продолжал изучать его Митромир. – Идеология. Скинхед-миротворец на пенсии. С культурным образованием, судя по лексикону.

Если бы Леха был штопором, он немедленно ввинтился в пол, лишь бы исчезнуть из поля зрения Митромира.

– Ага, – еще раз загадочно сказал Митромир, закончив исследовательский процесс и придя к каким-то выводам. – Что ж, очень даже может быть, ты поедешь с нами. Посмотрим…

Логично возник следующий вопрос: а каким образом получить в пользование призванный транспорт. Поскольку чары начисто отметались, Митромир строго посмотрел на Никитича и осведомился о его запасах денежной наличности. Дед сердито засопел и ответил, что ввиду прирожденной скромности он на «хамлерах» не катался, но подозревает, что аппетиты Митромира ему не по карману.

– Так, – невозмутимо кивнул Митромир. – Я это предполагал. Но не расплачиваться же нам скифским золотом… Зачем дразнить корыстолюбивую судейскую и прокурорскую общественность? Что ж, придется вызывать Вована. Он и машину оформит, иначе мы застрянем здесь еще на неделю… Кроме того, экипироваться всем надо. Нет, без Вована не обойтись.

– Без этого хама?! – взвился было Никитич, но под строгим взглядом Митромира умолк и отправился на кухню, откуда вскоре послышалось звяканье, бульканье и обиженное сопение. Похоже, Никитич заливал горе испытанной грибной настойкой.

Митромир выудил из кармана серого пиджачка мобильник и конспиративно удалился в соседнюю комнату на переговоры с неведомым Вованом. Леха переглянулся с Антоном и потащил его на кухню к домовому.

Дед действительно утешался в соседстве со старинным зеленым графином и зеленым же стаканчиком.

– Никитич, – горел нетерпением Леха, – скажи, кто такой Митромир? Что еще за Вован? И вообще, куда путешествие-то?

– Всему свое время, – отрезал Никитич. – Митромир – посланец Радегаста, и этим все говорено. Маг он, если считать по-вашему. Скитается тут… Где ни попадя. Но – наш, Светлый. А Вован – хам, недозревший лешак и этот… фофан. Вот.

– Фофан – это фуфло, – доходчиво объяснил Антону всезнающий Леха. – А Радегаст?…

– Не трогайте светлое имя немытыми лапами, – строго сказал Митромир, входя в кухню. – И уж тем более в соседстве с Вованом-фуфлом. Фуфлы, хухры-мухры, чмошники и прочие особи тоже полезны для общего дела. Без червей и земля не родит. Так и быть, сегодня обещаю вам вечер познаний. В границах разумного…

Глава 6

Явившаяся в штаб-квартиру после шопинга Весняна, доверху нагруженная, как истинная российская домохозяйка, сумками и пакетами, вместо мирной картины сборов в дальний поход застала зрелище очередного скандала.

Посреди зала в кресле по-хозяйски развалился ражий бритый детина в костюме-тройке явно не отечественного изготовления, важно посверкивая многочисленными перстнями на пальцах. Вокруг него носился распаленный от гнева Никитич с вздыбленной бородой и вел ожесточенную дискуссию, время от времени зачем-то забегая на кухню. Поодаль притихли Антон с Лехой, а рядом скромненько сидел на стульчике Митромир, невозмутимо внимая нарастающей перепалке.

Разгружаясь в прихожей от поклажи, Весняна поняла, что оба оппонента уже перешли к выяснению родословных.

– Пригрели, тебя, лешака, в этом граде, – орал Никитич, – И не посмотрели, что прадед твой еще при царе-батюшке Петре ватаги лихоимцев важивал да честных путников грабил!

– А че, в натуре? – важно отзывался детина. – Ну, бомбил малость с пацанами, дак че такого? Зато по понятиям жил, правильный предок был. А ты в курсах, что до него прапрадед мой поляков в болото занырил? И приписали потом какому-то людишке Сусанину – фраеру, зуб даю. Во как! Зато конкретные лешие были родаки мои… Истинные, наших земель.

– Какие же они лешие! – взвивался Никитич. – Лешаки как есть, безродные да бродячие, без логовища да округи своей… Калик перехожих на путях проезжих бомбящие… тьфу, то есть обирающие! И полячишек твой прапрадед если и завел куда, то ободрал до нитки, вот.

– Сам ты калика тот, – тихо, но с угрозой цедил оппонент. – А еще пофырчи, так и калекой станешь… И бомбил прапрадед не фраеров разных, а конкретных коммерсантов, долю снимал. На общаке сидел и в авторитете был. А твой прикид, дед, вообще в непонятке, и к мамаше твоей, в натуре, не один леший хаживал… Может, и орки из-за бугра. Так что ты на наш род не кашляй, понял?

Никитич побагровел, задохнулся и вновь исчез на кухне, откуда раздалось запаленное бульканье.

– И че мои родаки в домовене нашли? – задумчиво прогундел детина. – Клубок шерсти, а туда же… Прижало их конкретно, зуб даю, иначе…

Договорить ему не дала Весняна, фурией влетевшая в комнату. Ее глаза нестерпимо полыхали зеленью.

– Это какая образина тут о домовене поганый язык чесала? – осведомилась она. – Уж не Вован ли? И с каких пор ты, морда лешачья, таким смелым стал с дедом моим?

Удивительное дело, но при виде Весняны весь нахрап детины мгновенно испарился, а сам Вован даже уменьшился в размерах. На его рябой физиономии явственно стали проступать какие-то бугры и наросты, уши начали удлиняться, заостряясь, гладкие толстые пальцы быстро покрывались сеткой борозд…

– Весняна! – хрипло возопил он, пытаясь выдраться из словно прилипшего к нему кресла. – Прости, Весняночка! Ну, поцапались малость с Никитичем… Он первый начал, век воли не видать!..

– Весняна, – строго вмешался, наконец, Митромир, с некоторым изумлением глядя на домовену, – Заканчивай с чарами. Баланс нарушаешь.

– Кому-то, значит, можно нарушать, – буркнула девушка, – А кому-то и слова сказать не дадут… – и нехотя повела рукой.

Физиономия Вована приобрела прежний вид, и он схватился за щеки, бережно ощупывая их. Появившийся снова в зале Никитич с величайшим удовлетворением наблюдал эту воспитательную процедуру.

Однако Вован, услышав о балансе, который нельзя нарушать, заметно приободрился и начал возвращать себе слегка хамоватый вид.

– Ладно, – сказал он, возвращаясь, видимо, к предыдущему разговору. – Если Никитич такой бедный, что тачку не потянет, то джип я пригоню. И с оформлением, и с ментами разберусь, они все у меня на прикупе. Но с этой… как ее… амуницией, Митромир, сам шкандыбайся. Че я буду в барахле разбираться – куртках да сапогах. Я вам башляю – остальное не моя тема.

– Так, – сказал Митромир.

В комнате воцарилось молчание. Вован старательно любовался перстнями.

– Вспомним историю, – ласково сказал Митромир. – Лет пятнадцать назад как тебя звали в банде, из которой я тебя выдернул? Молчишь? Правильно – Вивисеком звали. За твою наружность, словно над тобой вивисекцию произвели. Грамотный у вас там был один такой, бывший доктор биологических наук. А вот о том, что в этом мире имеются лешаки, не знал. Материалист, понимаешь… Очень любил над живыми коммерсантами опыты производить. В царство небесное он уж точно не попадет.

Вован вздрогнул, словно вспомнил что-то, и побледнел.

– Не попадет, как и вся банда, – продолжал Митромир. – Одного тебя я пощадил, потому как однажды ты отпустил заложника-парнишку. После чего твои дружки пожелали сделать тебе харакири. Конечно, этого не получилось бы – что толку тыкать ножиком в дерево, но вот сжечь тебя они могли бы додуматься.

Вован продолжал бледнеть.

– Я помог тебе из образины сделать пристойный людской образ. Исправил твою уголовную лексику, насколько было возможно. После чего ты органично вписался в ряды местных чиновников. И даже быстро пошел на повышение, потому как хорошо знал лесные законы. Тебе еще помогало чутье лешака. Набрав на взятках капиталец, завел свое дело. Очень быстро снюхался с местной братвой. Помнится, ты даже хотел купить корону вора в законе, но я тебя отговорил. Помнишь?

– Помню, – кивнул побелевший Вован. – Ты сказал, что такие короны быстро слетают. Вместе с головой.

– Ну, вот, склерозом не страдаешь… И ты пошел дальше во власть. Ей такие всегда позарез нужны. Потому что она из таких вот в основном и состоит. Кто ты у нас сегодня, Вован?

– Депутат какой-то, – быстро отрапортовал Вован. – Кандидат в губернаторы. Сопредседатель партии этих… правых? Или либералов?

– Неважно, – кивнул Митромир. – Продолжай.

– Академик академии информатизации, академии культурологии и искусств, член издательского совета… – затараторил Вован.

– Это лишнее и слишком долго, – отрезал Митромир. – Я планировал дотянуть тебя до московского уровня. До самых верхов. Там ты бы тоже стал своим. Я дал тебе возможность искупить вину перед загубленными тобою ранее людьми, послужить Светлому делу, когда придет время. В тебе, несмотря ни на что, было светлое зерно. А что я вижу сейчас?

Вован понурил голову.

– Вижу я бритоголового тупого урку с тугой мошной, кучей мандатов и удостоверений – и не более. Да еще забывшего, что такое благодарность! Конечно, и в таком качестве ты с успехом можешь быть министром и уважаемым членом элиты. И все же, что случилось, Вован? Ты снова захотел стать бродячим лешаком?

Вован как-то затравленно пригнулся.

– Или, быть может, ты решил стать Темным? – с угрозой спросил посланец Радегаста. – Тогда у нас будет совсем другой разговор.

Впечатление было такое, что Вован испытывал некие родовые схватки.

– Муторно мне, Митромир, – наконец поднял он голову. – Иногда поубивал бы всех людишек возле себя. Так ведь еще сами шею подставят – противно… Муторно, – повторил он угрюмо. – Гниль кругом. Уж лучше бы снова в леса. Пусть даже лешаком… – и, словно застыдившись сказанного, взялся толстыми лапами за тугой затылок. – В лесу все просто и ясно.

Митромир молчал, ошеломленный услышанным.

– А может, и я с вами? – спросил вдруг с надеждой Вован. – По всему, дело будет крутое, и плюну я на эти «мерсы-шмерсы», на министров и депутатов, на телок и кабаки… А? Митромир! Ну, кто лучше меня шеи сворачивает? Без всяких там чар…

– Так, – видимо, это было любимым словечком Митромира, и каждый раз оно звучало по-разному, но всегда подводило резкую, отсекающую черту, за которой обычно следовало кардинальное решение.

Излюбленным его методом, судя по всему, была и промежуточная стадия принятия решения: публично озвучиваемая констатация явления.

– Кровожадный душегуб-лешак, – перешел к этой стадии Митромир, пристально рассматривая вновь понурившегося Вована. – С богатой разбойничьей родословной. Облагороженный вариант. Но и он не выдержал! – посланец Радегаста патетически воздел руки и с укором обратился к Антону с Лехой. – И до чего же вы довели этот мир, люди, если даже лешак идет к раскаянию, глядя на вас?

Человечество в лице Лехи и Антона хлопало глазами.

Тут злорадно хихикнул Никитич:

– Ага, раскаялся… Еще один прихлебатель. Эдак нам скоро не «хамлер», а вагон понадобится. «Бродяга-а домой собира-ался-а»!.. – и дед попытался на «бис» исполнить популярную народную песню, нещадно фальшивя и перевирая слова.

Тут только стало ясно, что частые визиты деда на кухню не прошли для него даром. Грибная настойка – суровая вещь даже для домовых.

– Набрался! – гневно воскликнула Весняна и погнала деда отсыпаться.

***

Уже поздно вечером Митромир дал Антону и Лехе обещанную лекцию. Никитич в это время спал сном исполнившего долг праведника, Вован был отправлен восвояси с обещанием подумать о его участии в походе. К вечеру познаний милостиво была допущена Весняна. Вся компания устроилась в дедовом модерновом кабинете с интернетом и лесным озером. Наглые караси вряд ли могли считаться нежелательными слушателями.

– Итак, молодые люди, – начал Митромир, – кое-что из физики вы наверняка помните, – и он оглядел всю компанию.

Судя по смущенным физиономиям Лехи и Антона, из физики они действительно помнили именно кое-что. Весняна выглядела более уверенной, но скромно помалкивала.

– Не буду утомлять вас, – усмехнулся Митромир. – Тем более что известные людям физические законы действуют лишь в четырех процентах вашей вселенной – той, которую вы видите. И опираются они примерно всего лишь на пятьдесят констант, то есть постоянных величин. А природа восьмидесяти процентов энергии в видимой вселенной вам и вовсе непонятна, поэтому вы называете ее темной. Остальные пятнадцать процентов – область догадок. Цифры в зависимости от фантазии так называемых ученых могут отличаться, но не критично. Это факты, признанные даже вашей ортодоксальной наукой. Что из этого следует? – докладчик строго обвел взглядом слушателей.

Аудитория почтительно внимала.

– Из этого следует то, что ваш мир в вашем понимании скуден, ограничен и мал как в познании, так и в возможностях, – вывод был беспощаден и звучал как приговор.

Услышав такое, даже караси в озерце перестали игриво плескаться и притихли.

– Человечество варварски использует то, что ему было предоставлено, а именно – грубую энергию, – продолжил посланец Радегаста. – Вы сжигаете органику, чтобы получить ее, расщепляете атом, ломясь там, где надо было бы действовать и тоньше, и умнее. Планета загажена вашими отходами, электромагнитными полями, даже ближний космос вы умудрились заполнить мусором от ваших примитивных летательных аппаратов… Этот перечень можно продолжать долго. При этом вы еще плодитесь как мухи, – и обвиняющий перст Митромира воткнулся почему-то в Леху.

Отставной скинхед обиженно потупился, но возражать не посмел. Возразил Антон:

– Но это все-таки наша планета… Наш дом…

– Поэтому я с вами здесь и разговариваю, – огрызнулся Митромир. – Это в каком-то смысле мой дом тоже.

Глава 7

Страшный удар потряс домовьи апартаменты. Ему сопутствовали яркая багровая вспышка и обиженный вопль Лехи, который отлетел от Митромира, держась за обожженный нос. Мага отнесло в другую сторону, он тряс пострадавшей, видимо, рукой. По уютной гостиной полетели лохмотья копоти, оставшиеся от эффектно исчезнувшего шара.

– Так будет со всэми, кто будет смотрэть нэ туда, – проскрежетало со стороны лесного озерца. – На шашлык совсэм исжарю!

Остолбеневший Антон смотрел, как из воды грозно поднимается его старый знакомый Гога. Правда, не совсем знакомый: паучья бородавка на носу точно была Гогина, но вот тело пока еще оставалось продолжением громадной зеленоватой щуки, быстро меняющей, впрочем, очертания на человечьи. Вокруг него плавали кверху брюхом ошеломленные таким нахальством караси.

– Потому и щук в рэчке, чтоб карась не скучал, – явил свое знакомство с русским фольклором Гога и выпрыгнул из пруда, обретя, наконец, вместо хвоста ноги.

– Так это ты, гнида черная, Землю взорвал? – возопил Леха, не отпуская многострадальный нос и нещадно гундося. – Да я тебе сейчас… – и отставной скинхед ринулся на Гогу, вздымая карающую длань.

Однако в противника он не попал. Тот неуловимо переместился, и Леха с бурным всплеском обрушился в озерцо, которое оказалось до обидности мелководным, а дно – слишком твердым для головы.

– Э, Свэтлый, давай драться будем, – между тем нахально заявил любитель фольклора. – Я тебя побью – ты мне этого челвэка отдашь, – и ткнул грязным ногтем в Антона.

В ответ Митромир взмахнул здоровой рукой, и золотистая молния, с шипеньем прорезав воздух, воткнулась в грудь Гоги. Тот улыбнулся и распахнул серую хламиду. Обнажилась грудь с лесом черных волос, ничуть не тронутая огнем.

– Рука болит, да? – сочувственно спросил Гога. – Энергия нэт. А у меня есть. Я тэбе голова отрывать буду… – и словно баскетболист, метнул обеими руками в Митромира клубок красного дымного пламени.

Однако на пути клубка встал зеленый искрящийся щит, словно сплетенный из ветвей: в дело вступила Весняна, прижавшаяся к стене и полыхающая изумрудами глаз. Из-за щита вылетела новая золотистая молния, разбившаяся золотыми каплями о невидимую кольчугу нежданного посетителя, в ответ метнулся новый огненный шар. Обмен ударами пошел на третью серию, затем на четвертую, пятую…

«Однако, становится душно. И дымно», – мелькнуло в голове у Антона, который инстинктивно ожидал момента напасть на носатого огнеметателя, но не находил поблизости подходящего оружия.

А затем неожиданно заметил, что тот незаметно подбирается все ближе к нему. И, словно в замедленном кино, увидел, что очередной огненно-дымный шар летит в него. Причем не просто шар, а еще и с черным наконечником внутри. Неким шестым чувством Антон понял, что увернуться не успевает…

Но в этот момент в шар с изумрудными брызгами вонзилась зеленая стрела. Огненный сгусток опалил Антону ухо и с грохотом проделал изрядную дыру в стене за его спиной.

– Зачем прицэл сбиваэшь? – возмутился Гога.

– Молчи, нечисть хренова, – некультурно ответила Весняна и послала в огнеметателя целый пучок зеленых копий. Одно из них, пробив защиту, видимо, достигло цели, поскольку Гога немузыкально взвизгнул и ухватился за плечо.

– Тоже мне, певец… – Антон рефлекторно ухватил первое, что попалось в руку, и швырнул в Гогу, вступив, таким образом, в бой.

Метательным оружием оказался серебряный подсвечник, со свистом врезавшийся возмутителю спокойствия точно в лоб. Действие старинного аналога лампочки оказалось поразительным. Вопль Гоги теперь напоминал свирепый паровозный свисток. Физиономия кавказца на мгновение размазалась в воздухе, а затем в ней стремительно произошли изменения: она обросла шерстью, уши удлинились и заострились, глаза заполыхали багровым пламенем, а на сузившемся черепе появились коровьи рожки. Третий рог стремительно рос и набухал на низком лбу. Изменились и руки: пальцы удлинились, из ногтей выросли когти… Трансформации не удостоился лишь длинный нос, однако паучья родинка на нем окончательно провозгласила независимость: переместилась на самый кончик и даже обрела злобно сверкающие глазки.

– Уф! – перевел дух Митромир. – Да это всего лишь Хухрик! Только вот где он слямзил эту боевую форму демона, и причем тут кавказцы…

– Как это всего лишь? – кривясь от боли, совершенно без кавказского акцента прошипел псевдо-Гога. – И не Хухрик, а боевой хухрон! И обличье не слямзил, а получил в пользование. Временное. И то не наш кавказец, а забугорный, неликвид. Что было, то и дали… А за базар ответишь чендово, – и попробовал достать Митромира огненным плевком.

Но силы его, видимо, иссякли вместе с превращением, и до посланца Радегаста вяло долетел лишь кусок жирной копоти, который тот легко отбил дуновением.

– А вот это квандучил? –взвизгнул хухрон Хухрик, и в его лапе молниеносно появился отсвечивающий багровыми отблесками клинок. Однако проделать что-либо с ним демон не успел.

– Бей черных! – раздалось позади него, и на Хухрика с шумным плеском обрушился пришедший в себя мокрый Леха.

Все же силы были определенно несоизмеримы: демон столь легко вертанулся вместе с Лехой, что, если бы тот не сидел на его плечах, словно клещ, то непременно проделал бы собой в стене вторую дыру. Следующие мгновения ошарашенный Хухрик исполнял невразумительный танец, пытаясь сбросить уцепистого скинхеда, но безрезультатно. А затем вспомнил о клинке, и глаза его торжествующе сверкнули.

Лапа с клинком пошла назад, Лехе в горло.

Здесь бы и окончилась богатая биография вечного студента, если бы он не применил свой излюбленный кусательный прием: на этот раз челюсти Лехи мощно впились прямиком в длинный нос псевдо-Гоги. Клинок прошелестел мимо Лехиного уха, а демон вновь оглушительно заорал. Но на этот раз его вопль звучал очень горестно.

Леха кубарем скатился с Хухрика-хухрона, зажимая уши. Вслед за ним на пол шмякнулась родинка, окончательно превратившаяся в злобного паука, и юркнула под ноги демона. Впрочем, то уже был не совсем демон. На его месте стояла, скорбно покачиваясь, некая невысокая зеленая личность с подслеповатыми глазками, смахивающая то ли на потрепанный куст, то ли на болотную корягу, покрытая всевозможными наростами, и, хныча, прижимала маленькие ручки к освобожденному шишкастому носу.

В наступившей тишине негромко звякнул упавший клинок, оказавшийся длинным кинжалом с дымчатой рукоятью.

– Эт-то что еще за хрень? – вырвалось у ошеломленного Антона.

– Да шишига это, – у двери кабинета, покачиваясь, стоял Никитич. – Хухрик, тварь лесная, болотная, нашенская… Изыди, нечисть! – дед небрежно махнул рукой в сторону зеленого существа. – И ты Темным продалась.

– Невиноватый я… – хрюкнула шишига. – Они деток моих забрали. Моих лягушечек! В заложники… – и медленно растеклась по полу зеленой лужей.

– Стой, дед! – спохватился вышедший из ступора Митромир. – Нам ведь ее… его допросить надо!

– Ага… – саркастически крякнуло из растекшихся остатков шишиги. – Обойдешься, хрюндель.

Крякал паук, нырнувший в центр лужи. Его глазки блеснули красным.

– Привет от Сардориуса, – прохрипел он и исчез.

На его месте появилась грязная лапа с нагло выставленным кверху грязным средним пальцем с длинным когтем, после чего и этот вульгарный символ с чмоканьем всосался в серо-зеленую жижу.

Вся компания молча озирала дедов кабинет, превратившийся в закопченную кузницу. Ожившие караси в лесном озерце брезгливо шевелили носами.

– У, предатели! – зыркнул на них все еще не протрезвевший Никитич. – Пустили родственничка в родные пенаты! А он нам тут напакостил. Такую красоту загубил, – и всхлипнул, оглядев стены с потеками сажи.

– Пойдем, дедушка, – повела его за собой Весняна. – Главное, пожара не было. А кабинет Микишка в порядок приведет, пока мы путешествовать будем.

***

Было далеко за полночь, когда Митромир произвел краткий разбор полетов.

– Итак, сограждане этого мира, – обвел он взглядом притихших участников баталии, – мы подверглись открытому нападению Темных. В гадком лице их приспешника, надевшего как минимум три обличья. Это означает, что Темные знают о наших планах.

– А каковы наши планы? – простодушно осведомился Антон.

– Сначала – пробраться к порталу для перехода в Раземелье, – отрезал Митромир. – А дальше я вас проинформирую. Чем меньше будете вы знать, тем меньше обо всем узнают Темные…

– …Это главная часть нашего секретного плана, – ехидно продолжил Леха, уставившись в потолок.

Митромир сердито кашлянул.

– Примерно так, – подтвердил он. – Темные готовились к этому бою, накачав энергией шишигу. И она невесть когда засела в озере, подслушав и мою лекцию.

– Эти караси! – завелся Никитич. – Я им доверял и потому не закрыл заговором озеро. А они прохлопали постороннюю улитку, из которой и явился этот Хухрик… Кто подсунул эту улитку? – дед грозно обвел взглядом присутствующих. – Заморочу того супостата!

– Это потом, – остановил его Митромир. – Странно, что кто-то вообще протащил несанкционированную магическую вещь в твой дом, ведь он заговорен…

– Сюда кто только не шастает, – укоризненно посмотрела на деда Весняна. – Никитич жалобы всего микрорайона разбирает.

– Для обчества пользы, – проворчал дед. – Ежели власти продажны да бессильны…

– Оставьте мелочную людскую политику, – отмахнулся Митромир. – Власть настолько продажна, насколько глуп содержащий ее народ. Вернемся к нашим шишигам. Этот субъект первым делом попытался вывести из строя самого испытанного и надежного бойца, – Митромир приосанился. – Значит, он знал, что я здесь. И если бы не своевременная помощь Весняны, то я бы ощущал некоторые затруднения, пусть и незначительные…

Весняна многозначительно хмыкнула.

– Ну-ну, – успокаивающе поднял руку маг, – твоя помощь была очень кстати. Затем оригинальное вмешательство Антона с помощью серебра лишило шишигу первого обличья, а вместе с ним и одной энергетической оболочки. Появился известный мне по некоторым… э-э-э… совместным проектам Хухрик. Далее еще более… гм… оригинальное воздействие Алексея разрушило другую оболочку и выявило саму суть шишиги. Хотя… – Митромир задумчиво почесал нос. – Возможно ею управляло то самое существо в виде паука. Интересное сочетание мыслеформ. Может, они в известной мере самостоятельны? А Сардориус – это навевает. И даже где-то заставляет…

– Долой личины! – полупьяно взмахнул рукой Никитич. – Даешь истинное обличье!..

Возглас деда вернул Митромира от научных раздумий к реальности.

– Что ж, – он вытянул из-под полы закопченного серого пиджака кинжал. – Зато нам достался этот клинок. Прекрасная работа Марцеуса – одного из величайших магов древности. И самое главное, сейчас кинжал не имеет хозяина, – Митромир, разжав руку, показал дымчатую рукоять оружия. – Видите? У нее нет цвета. Похоже, что кинжал не очень признавал даже Хухрика. Но с этим мы разберемся потом. А сейчас – всем спать! Утро будет ранним.

– Митромир, – робко спросил Леха. – А что, этот Хухрик… почему он был именно кавказцем?

– Не стоит доверять внешнему облику, – усмехнулся маг. – Этому Хухрику вполне могли дать обличье, например, белокурого арийца, – и, внимательно взглянув на задумавшегося Леху, пошел проверять заговоренные запоры дверей.

Леха собрался было почесать макушку, но сморщился, нащупав шишку, выросшую от соприкосновения с дном лесного озера, и со вздохом отправился спать. Мыслить, однако, он не перестал. И желающий услышал бы его бурчание:

– Шишига – это она. А он? Шишиг, что ли?

Глава 8

Хмурый, темный Питер провожал серо-зеленый «крузак» все той же морозной крошкой, раскисшей солевой хлябью на кое-как вычищенных дорогах и озлобленными автомобильными пробками.

– Фу! – пыхтел за рулем Митромир, в очередной раз уворачиваясь от летящего по встречной полосе наглого «мерседеса». – Еще одна бандитская харя… Никитич, ты как на своей керосинке здесь ездишь?

– А чего? – скромно отвечал Никитич. – Кому керосинка, а кому и броневик. Народ пужается, мне больше и не надо.

Позади осталось трогательное прощание с Вованом, пригнавшим спозаранку джип, набитый зимними вещами, продуктами и прочим снаряжением, словно компания собралась на Северный полюс. Кроме того, тертый лешак приволок в качестве валюты несколько длинных матерчатых колбасок с упакованными в них золотыми царскими червонцами, знающе заявив, что в лесах, а тем более в Раземелье о долларах, евро и прочей макулатуре слыхом не слыхивали, а золото – оно и в Африке золото. Колбаски были немедленно упрятаны в безразмерную шубу Никитича: похоже, его бережливости Митромир доверял более всего.

Вован бил себя в грудь и клялся всей своей родословной, что будет полезен в походе, но Митромир остался непреклонен: лешаку ставилась задача обеспечивать тылы. Впрочем, тот не понимал тактических замыслов мага и, выпросив позволение проводить путешественников до границ города, плелся сзади, обиженно подмаргивая фарами бронированного «рендж ровера».

Остался позади также незабываемый инструктаж, который Никитич давал маленькому серому комку, оказавшемуся тихим домовым Микишкой. До невозможности напыжившись, дед стал напоминать отчасти председателя кабинета министров, отчасти – свирепого разбойничьего атамана. А инструкциям, которые он давал по приведению в порядок и содержанию его домовьей квартиры, мог бы позавидовать самый тертый армейский прапорщик, предвидящий все поползновения подчиненных к несанкционированному уменьшению объемов вверенного имущества. Микишка невинно поблескивал глазками и помалкивал, но сразу было видно, что хитрован он еще тот. Отчасти ситуацию разрядил выкатившийся откуда-то из-за Микишки еще один серенький клубочек – как выяснилось, супруга домового.

– Клеопатра, – торжественно представился клубочек.

После чего вся компания, сочувствовавшая озабоченности Никитича, поняла, что его дом в надежных лапках.

Можно было еще вспомнить отчаянный Лехин вопль, когда отставной скинхед обнаружил в вещах отсутствие его излюбленного напитка – пива. Неизбывность Лехиного горя тронула даже Митромира, после чего он милостиво разрешил добавить к общему грузу еще один ящик.

– Может, мы и не вернемся вовсе, – душевно сказал маг. – Отчего бы не проявить последнюю заботу о застарелом алкоголике?

После ночной битвы Митромир проникся неким уважением к Лехиным боевым приемам, поэтому вопрос о возможном неучастии вечного студента в походе отпал как бы сам собой.

Беспокоило Митромира только одно: все гаишники, встречавшиеся по пути, вытягивались в струнку и отдавали «круизеру» честь, даже нарушая маскировку своих засад. Посланец Радегаста принюхивался и так, и эдак, пытаясь уловить хотя бы зачатки магии, но не находил и хмурился еще больше. Такое чинопочитание ему явно не нравилось. «В этой стране чем ниже тебе кланяются, – ворчал он, – тем сильнее пинка дадут. Азия, понимаешь». Антон с Лехой были с ним не согласны, но предпочитали помалкивать, уважая пятисотлетний – никак не меньше – возраст мага и соответствующий опыт. Мало ли какой маразм можно схватить за столько-то лет… И научиться понимать толк в пинках.

Тем не менее вел Митромир тяжело груженый джип спокойно и уверенно, явно уважая подслеповатые светофоры, подмигивающие сквозь летящую морозную пыль, питерские ямы и ухабы, радующие глаз джипера, а также неожиданные ремонты на самых оживленных дорогах, что особенно взбадривает водителя в часы пик. С одобрением он провожал взглядом суровых бабушек, целеустремленно пересекающих дорогу перед самыми бамперами автомобилей с явным пренебрежением к пешеходным переходам, скудной пенсии и собственной опостылевшей жизни. В особый восторг посланца Радегаста приводили разбитые колеи, протянувшиеся вдоль трамвайных путей, по которым лихо неслись, теряя глушители, безбашенные питерские водители, и плечистые молодые люди на джипах, обгонявшие автомобильный поток непосредственно по газонам, вспугивая ранние стайки прохожих и бродячих собак.

– Определенно это рай для японцев, – высказался он, терзая тормозную педаль перед очередным приветственно открытым канализационным люком, красовавшимся посередине дороги. – И зачем они лезут в трофи-рейды куда-то на Дальний Восток или в африканские саванны? Ведь здесь вполне цивилизованные условия даром пропадают. Это ж какой бизнес можно делать!

– Сюда, милок, одно время американцы ездили. Этот… альденарин какой-то в крови повышать, – сказал просвещенный Никитич.

– Адреналин? – догадался Антон.

– Его, – подтвердил дед. – А потом исчезли. Парочку-другую их ненароком пришибли на дороге, а они, вишь, народ трусоватый. Жизню свою любят. Да и жадноваты оказались: машин, однако, жалко. А и нечего на дорогом транспорте к нам ездить – кто-то, глядишь, глаз и положил.

– Подставу сделали? – азартно спросил Леха.

– Я не в курсах, – дипломатично ответил дед. – Это мне один знакомый участковый поведал. А только теперь иноземцы у нас больше на такси или в обчественном транспорте ездят. Или кто из наших подвезет. У участкового джип как раз такой, американский…

Казалось, город, глазевший в салон машины еще темными окнами зданий, редкими огнями рекламы и фарами встречных автомобилей, в ответ на эту мирную беседу неожиданно ухмыльнулся, по-свойски подмигнул и залихватски махнул темным крылом, заодно бросив в боковые стекла заряд снежной крупы.

Прощание Питера почувствовали все, и Митромир задумчиво и как-то тепло сказал:

– А жива еще душа города. Может, не все потеряно?

С этим вопросом они и выехали на трассу, ведущую в сторону Приозерска, миновав последнего заледенелого гаишника, отдавшего честь. Особенно экспедицию тронула обогнавшая их желтая спортивная машина, из окна которой высунулась женская ручка, бросившая в их сторону нечто вроде воздушного поцелуя.

Когда впереди вытянулась одинокая темная дорога, пронзаемая прожекторными лучами уходящих в рейсы дальнобоев, позади отчаянно засигналил дальним светом Вован, явно призывая обратить на него внимание. Обе машины остановились у обочины. Никитич, сидящий рядом с Митромиром, опустил боковое стекло.

– Ну, как менты провожали? – в окошке двери, впустив морозный воздух, появилась довольная рожа лешака.

– Так это твои штучки? – свирепо спросил Митромир. – Я же тебе сказал, что магический баланс нельзя нарушать!

– А я и не нарушал, – насупился Вован. – Где мне Силы взять такую прорву ментов охмурить. Я чисто забашлял их главному – и все дела. Он еще хотел впереди мигалку послать, хоть до Москвы, да я конкретно отказ дал. Конспирация, это мы понимаем.

– Вот именно! – наставительно сказал Митромир. – Чем меньше мы Истинной энергией, Силой мигаем, тем больше шансов, что Темные нам на хвост не сядут. Это ж сколько ты главному забашлял… тьфу, заплатил, что честные служители дорог нам реверансы делали?

– Бабла хватит! – беззаботно махнул рукой Вован. – Этот мент в понятиях… Дак я это для чего… Может, вы все-таки меня возьмете? Могу и пацанов своих позвать. Они любого Темного на понт возьмут, ну, а на крайняк из «калашей» покрошат… А?

– Так, – завелся Митромир. – Экспедиция по спасению мира сего. Все сплошь ну очень Светлые, приличные авантюристы. Под крышеванием банды лешака. С полным вооружением средней десантной роты. Очень деликатная миссия…

И перегнулся через Никитича к Вовану:

– Ты че, в натуре, не рюхаешь, что твои пукалки в Раземелье комару задницу не попортят? А как шмон на переходе пройдешь? Беспредел хочешь запалить? Не по смыслу базар, Вован, разводишь!

Лешак потерял дар речи и ошалело таращил глаза на грозного Митромира, словно узрев верховного смотрящего.

– Ну, это… – наконец молвил он. – Я ж хотел как лучше. Чтобы все чисто и безопасно. Вдруг кто-то консенсуса не захочет? Ведь война же кругом, а сила – лучший довод дипломатии. Это, кажется, кто-то из германских канцлеров сказал.

Теперь несколько оторопел Митромир. А потом нетерпеливо махнул рукой:

– Все, кончай дискуссию! Такой разносторонний лешак и здесь полезен. На крайний случай могу сообщить, что мы пойдем к переходу, который возле Мормидонова столба, что за Ладогой к северу…

– Знаю, знаю, – обрадовано заторопился Вован. – В тех местах папа мой проживал. У карелов в авторитете был. Там и берлога наша поблизости родовая…

– Держи, – протянул ему Митромир выуженную из кармана широкую деревяшку с четко очерченным сучком посередине. – Это наш маяк. Как пользоваться – знаешь. И береги, как зеницу ока! Упаси тебя Радегаст, если это попадет в лапы к Темным…

– Сучок Мокрохвоста! – радостно возопил Вован. – Последней модели, с наворотами! Да с ним я вас на краю света отыщу. И все зубы отдам, а Темным он не достанется.

Счастливо сверкнув оскалом, Вован прощально махнул рукой и исчез в морозной поземке. «Крузак» тронулся в темноту.

– А что за Мокрохвост? – спросил, сгорая от любопытства, Леха.

– Родственник той шишиги, – проворчал Митромир. – Великий мастер был. Истинный шишиг.

– А ежели он все-таки, сучок этот, к Темным попадет? – осведомился Антон.

– Ничего, – беззаботно улыбнулся посланец Радегаста. – Он с самоликвидатором. Мокрохвост на работе и сгорел: последнее изделие непроизвольно самоликвидировалось. Как-никак, двести граммов тротилового эквивалента.

Леха одобрительно крякнул. Весняна вздохнула.

***

Поздний рассвет встретил машину, мчащуюся по оживавшему шоссе. Начались курортные загородные места. Здесь зима, в отличие от осыпаемого ледяной промозглостью Питера, хозяйничала давно, укрыв снегом и сосновые леса, и березняки, и болота – лишь росчерки дорог и лыжни кое-где на равнинной снежной глади показывали, что это озера, закрывшиеся от холода льдом.

– Благодать-то какая! – вздыхал Никитич, озирая из уютного теплого салона снежное великолепие.

Весняна молчала, думая о чем-то своем, а Антон с Лехой мирно додремывали остатки буйной ночи. Головное устройство «крузака» тихо дожевывало очередную порцию попсы в качестве привычного звукового фона. Митромир вел машину аккуратно, не нарываясь на пререкания со стражами дорог, хотя Никитич и ворчал, что на такой скорости они доберутся до места, когда все уже закончится.

Впрочем, вскоре ворчание Никитича перешло в другую струю. А именно – обеденную. Маг отмалчивался, пока дед, наконец, откровенно не заявил, что дальше без плотного перекуса не поедет, а пищевое воздержание вредно для здоровья.

– А как насчет других воздержаний? – огрызнулся Митромир, но притормозил у ближайшей развилки и объявил, что, так и быть, привал будет, но на свежем воздухе и подальше от посторонних глаз.

– Может, нам еще и костер не разводить? – возмутился домовой, содрогаясь при мысли о холодной тушенке.

– Увидим, – коротко отрезал Митромир и, найдя подходящую проселочную дорогу, нырнул под лесной полог.

Джип поелозил по глубокой колее, но вскоре благополучно въехал на обширную поляну, облюбованную, судя по всему, дальнобойщиками: снег изобиловал огромными пятнами солярки, а границы поляны окаймляли аккуратно вкопанные в землю грузовые покрышки.

Никитич понюхал воздух и одобрительно кивнул: «Темной нежитью не пахнет. Там, где дальнобойщик был, она не водится. Духа не выдерживает».

– Привал! – объявил Митромир. – Делаем смотр вещам, экипируемся и готовимся к неожиданностям.

Маленький отряд охотно начал смотр припасам Вована. Выяснилось, что лешак был настолько заботлив, что припас даже компактную газовую печку и пару баллонов к ней. А вот экипировка вызвала самые разные эмоции. Вован явно был настроен на боевые действия, поскольку предложил публике полный зимний камуфляж добротного западного производства, а также комплекты камуфляжа летнего – в расчете, видимо, на то, что в Раземелье может случиться и лето.

– Он бы нам еще боевые укладки притаранил! – возмущался Митромир, все больше обнаруживая знакомство с мирной российской действительностью.

Укладки действительно нашлись, хотя и без магазинов для «калашей». Зато в их многочисленных карманах можно было хранить множество магических штучек, каковые имелись у мага, и это несколько охладило его гнев. Антон и Леха были очень довольны, Весняна – не очень, хотя зимний комбинезон был ей весьма к лицу, а вот Никитич орал, что ни за что не расстанется со своей шубой.

– Это какой же домовой без шубы, да еще зимой? – спрашивал он то у одного, то у другого, и борода его стояла торчком. – Да меня в эдакой одежке последняя кикимора обсмеет!

Кончилось тем, что дед напялил поверх камуфлированной куртки, подбитой канадским мехом, шубу и успокоился. Похоже было, что домовой очень любил тепло, а свойство потеть было ему незнакомо.

Дальнейший осмотр багажа поверг всех в некоторое изумление. На свет появились компасы, карты, боевые ножи и ножи десантные метательные, сигнальные ракеты, фонари, палатки, рюкзаки и много прочей полезной, по разуменью лешака, мелочи. Было понятно, почему «тойота» недовольно крякала на кочках.

– Я так и думал, – сказал Митромир, выволакивая с пыхтеньем ящик со световыми и шумовыми гранатами. – И когда он успел? Надеюсь, ядерный чемоданчик Вован у местного президента не свистнул? Похоже, он это может. Запомните отныне, друзья мои: не пускайте Вована во власть. Не по Сеньке шапка. А гранатами надо пользоваться так…

После сытного обеда народ был расположен ко сну, но неугомонный Митромир заставил всех заняться детальным разбором снаряжения.

– Все должно быть под рукой и на своем месте, – втолковывал он. – Ножи – в чехлах на ремнях, фонари – в карманах, компасы – на запястьях…

– А это? – поднимал рулон туалетной бумаги Леха.

– Тоже там, где надо – по мере использования.

Похоже, боевой настрой овладел и Митромиром. А может быть, он что-то ощущал?

И потому посланец Радегаста первый услышал звук двигателя подъезжающей машины, совсем не похожий на дизельное ворчанье тяжелого грузовика.

– К бою! – взревел маг, словно заправский полевой командир.

Путешественники бестолково затоптались на месте.

– Хватай гранаты – и по кустам, – яростно зашипел маг, подавая личный пример. – Огонь по команде! Закрой глаза и затыкай уши!

Это было понятно, и через минуту только снежная пыль, сыпавшаяся с окружавших поляну деревьев, выдавала присутствие засады.

В следующую минуту на поляну торжественно, словно на параде, въехал черный джип – прямой родственник серо-зеленого «круизера», и из него посыпались плечистые близнецы в черных кожанах, озирая окрестности. Настроены они были недружелюбно, о чем свидетельствовали различные виды стрелкового оружия, нацеленного на брошенный лагерь. Но боевым опытом преследователи явно не обладали или имели слишком большой запас нахальства. Больше всего они напоминали обыкновенную банду братков.

– А какую команду ждать-то? – послышался из-за особенно большого куста громкий шепот Никитича.

– Апчхи! – оглушительно ответил Митромир.

«Калаши» в руках новоприбывших лишь успели выплюнуть первую порцию пуль, как на полмили вокруг все озарилось слепящей вспышкой и раздался примерно такой же мощности «бум». Чих Митромира был воспринят правильно, и все члены спасательной экспедиции метнули на поляну те из гранат, что попали под руку в первую очередь. Потом воцарилась мертвая тишина. И непонятно было, кто больше отдыхал в шоке: полегшие на поляне братки или засада под деревьями.

Лишь десяток секунд спустя на поле боя неуверенной походкой вышел маг. Из ушей его торчали забытые затычки изо мха, из глаз текли слезы, но в руке сиял кинжал Марцеуса, и вид у мага был вполне боевой и неординарный.

– Есть кто живой? – возгласил Митромир, не забыв заглянуть в кабину прибывшего джипа и удостовериться, что она пуста.

– Есть, – из-за ближайшего куста легкой походкой вышла Весняна, и, как ни странно, была она вполне свежа, а зеленые глазищи смотрели с непонятной насмешкой.

Далее из кустов выполз Антон, за ним Леха, а вот Никитича пришлось выносить на руках: он был в полной отключке. Очевидно, дед в боевом пылу пренебрег правилами безопасности.

– Так, – резюмировал Митромир. – У нашего джипа прострелено колесо, налицо двое контуженных и один инвалид – надеюсь, временно. Плюс пять чужих инвалидов, к сожалению, тоже временных. А теперь, граждане великой, но глупой страны, нам пора сматываться. Когда не нужно, здешняя полиция проявляет очень большую оперативность. Поэтому реквизируем транспорт наших гостей. Тем более, что он нам родственен. И перекидываем в него снаряжение. А вот с допросами что-то не везет: постоянно не успеваем. Отдыхать гости будут не менее получаса, но у нас времени нет…

Спустя пятнадцать минут черный «круизер» вылетел с поляны и понесся по заснеженной лесной дороге навстречу надвигающимся темным тучам.

***

По мудрому приказу Митромира, взвалившего на себя нелегкую ношу начальника экспедиции, командира отряда, стратега и тактика, вся компания еще пару часов отсиживалась в лесу, завернув в него через пару километров. Расчет был на то, что неудачливые бандиты, очухавшись и заменив пробитую резину у любезно оставленного им джипа, бросятся в погоню, поспешив в том числе по той же причине нежелательности знакомства с силами правопорядка. А поскольку, судя по всему, их кто-то навел на Митромиров отряд, то они последуют в том направлении, куда он двигался. А значит, опередив путешественников, столь же любезно примут на себя все возможные подготовленные кем-то для них неприятности, если предметом наводки служил именно серо-зеленый «круизер».

– Знать бы наверняка, – рассуждал Митромир, – обычная это шайка, которой приглянулся джип, или заказанная Темными специально для нашего развлечения. Впрочем, мы теперь этого не узнаем.

Вот тут посланец Радегаста ошибался.

Они не проехали по шоссе и двадцати километров, когда увидели не совсем обычную аварию, судя по количеству автомашин с мигалками, стоящих у места происшествия, и припаркованному неподалеку автобусу со спецназовцами. Мерзнущий у обочины сержант ГИБДД махнул было жезлом, чтобы проезжали побыстрее, но, приглядевшись и увидев в салоне камуфляжи, остановил джип.

– Кто такие? – благодушно спросил он, чувствуя за спиной надежное прикрытие.

Митромир толкнул локтем Никитича.

– Свои, браток, – столь же благодушно отвечал на удивление быстро отошедший от светозвукового шока дед, вперив изумрудные глазки в сержанта. – Специальная зондер-команда из Питера.

Маг поперхнулся, услышав о «зондер», но сержант с затуманенным взором покивал головой:

– А, понятно, братки. Свои. Только тут все кончено. Спецназ их так долбанул, что не поймешь, где мясо, где железо, – и указал на горелый, еще дымящийся остов у края дороги.

– А улики? – строго спросил Митромир.

Сержант застеснялся:

– Ну, они ж, эти спецы… Отмороженные. Им дали команду сверху, что в таком-то джипе – террористы, они и рады лупить из чего ни попадя. Свои ребята, чего там! После горячих точек я сам такой.

– А вы и в горячих точках были? – не утерпела Весняна.

– А как же, – ответил сержант. – Два раза. Медаль получил. Друганов из-под огня вытащил.

– Ух ты! – не удержалась Весняна.

– Да это ничо – скромно потупил глаза сержант. – Как своего, русского братана бросишь?

– Ну, а кто-то еще подъезжал, может, интересовался особо? – со значением спросил Митромир.

– Было – понимающе кивнул сержант. – Дамочка какая-то сильно любопытствовала. На желтом «порше». Неприятная тетка такая. И все почему-то руками водила, точно воздух щупала. Может, пришибленная? Мы документы проверили – какая-то Розмуальда, питерская. Вроде русская, а имя жидовское. И отпустили.

– Нет, она не пришибленная, – медленно сказал Митромир. – И имя не еврейское. А отпустили зря. Могла пособницей оказаться. Или родственницей.

– Не могла, – с уверенностью сказал сержант. – Она тоже из какой-то спецслужбы, удостоверение показывала. Не фальшняк. А помимо того, родственники так быстро не являются. Наши в таком разе всегда успевают покойничков пощупать. Ну, вы в понятке: деньжата там, золотишко-барахлишко… Покойникам-то оно зачем? А тут, – сержант с сожалением вздохнул, – и шмонать нечего было, все сгорело. Хотя джип, видать, богатый был, вроде вашего.

– И много удается срубить? – как ни в чем ни бывало, спросил Митромир.

– По-разному, – пожал плечами сержант. – Только вот народ пошел ушлый: недавно трое на «мерсе» о дерево шмякнулись, так у двоих мужиков кой-чего было, а у бабы – кредитка! Чего с ней делать? И зачем бабе кредитка? А нам еще с начальством делиться…

– Так ведь русские же, поди, были? – как-то заторможенно спросил Леха. – Которых шмонали-то.... Свои вроде, а?

– И че? – искренне удивился сержант. – Дак они ж мертвые. Хучь и теплые еще…

– Поехали отсюда, – сдавленно сказала Весняна.

– Медаль, говоришь? – снова медленно спросил Митромир. – Хорошо, значит, воевал.

– К ордену обещали представить, – незамутненные глаза сержанта голубели чистыми льдинками, – да штабные себе замылили, как всегда. У них свой закон.

– Ладно, – Митромир снова толкнул Никитича.

– Прощевай, милок, – печально сказал дед. – И поосторожнее с покойничками. Они, знаешь, иногда возвращаются. Глядишь – и спросят… А начальству про нас скажешь – свои, мол, из Питера. И разговор этот забудешь. Окромя покойничков…

А чуть позже, уже в пути, добавил:

– И ведь не врет, подлец. И орден заслужил, и геройствовал. Ранен был. Государство оборонял. Двоих деток родил. А мертвых грабит. Куда Русь-матушка катится?

– Вот это и есть – Темь, – вздохнул Митромир. После чего все надолго замолчали.

Глава 9

Темные тучи принесли с собой очередную оттепель, которыми изобиловали все последние зимы. Сыпавшаяся с неба снежная крупа превратилась в дождь с теплым ветром, и перспектива остановиться на ночевку на очередной лесной опушке отпала к вящему неудовольствию Митромира: джип мог попросту не выбраться из мокрого, просевшего снега. Пришлось временно попрощаться с конспирацией и выбрать ветхую двухэтажную гостиницу в стоящем на пути приладожском городке. Искать ее долго не пришлось, поскольку располагалась она на единственной центральной улице. Это было очень кстати: уже наступала ночь, и путники устали.

Пока ужинали в гостиничном ресторанчике, Митромир вкратце рассказал о своих соображениях по поводу происшедшего:

– Помните ту даму на выезде из Питера в желтом автомобильчике? Алексей еще восторгался изящностью ее воздушного поцелуя. Так вот этим «поцелуем» она заклятье прилепила к нашей машине. В качестве маячка. По следу послала братков, неважно, из какой бригады. А на случай, если у них не сладится, приготовила сюрприз со спецназом. Значит, Темные забрались достаточно высоко. Хотя, что тут удивляться… И наводка велась по маячку – мы ведь магией не пользовались и не светились, номера машины могли сменить. Так что бравые орлы с гранатометами знали точное передвижение почившего в бозе джипа только по ее наводке. И подготовились как надо. Уважаю профессионалов.

– Ну, она-то лопухнулась, – самоуверенно заявил Леха. – Нас пятеро, и братков было столько же. Может, эти Темные теперь думают, что нас как бы уже и нет?

– Соображаешь, – кивнул Митромир. – Кроме того, она не поленилась сделать контрольную проверку: приехать и по маячку проверить, та ли машина. А поскольку ей пришлось для этого руками водить, свое же заклятье искать, то маг она слабый. Скорее всего, Темная ведьма не из высших. Ну, и задача-то у нее была пустячная. Так что могла она их за нас принять, и шансы наши повышаются. Но не расслабляться! – тут же построжал маг, видя, как Леха на радостях открывает третью банку с пивом. – Неизвестно, на каком уровне ведется за нами контроль. Всем спать, но вполглаза: защитные заклятья мы не вправе наносить.

– Но ведь Никитич с тем сержантом использовал магию? – спросил Антон.

– Гипноз, милок, и ничего боле, – сказал дед. – У меня еще сам Мессмер учился в позапрошлом веке. Был такой знаменитый гипнотизер… А потом Мессинг. Но куда им до меня! – и сердито посмотрел на ехидно улыбающуюся Весняну.

– Будете спорить у себя в номере, – пресек возможную дискуссию домовых Митромир. – Если сил хватит.

Под занавес этого несносного дня ему, однако, пришлось еще раз обратиться к Никитичу за помощью – и как раз по поводу гипноза.

В одном из номеров на первом этаже шла традиционная гостиничная гульба. По вопленным тостам, ясно доносившимся из-за каркасных стен, следовало, что гулял местный олигарх, сделавший капитал на своевременном силовом отъеме акций кирпичного заводика. А в качестве почетного гостя присутствовал сам глава местной администрации в компании с судьей и прокурором. Пятерке путешественников, расположившихся на втором этаже, были красочно поведаны все тайны местечковой теневой экономики. Это было познавательно, но не способствовало крепкому сну. А когда понеслись тосты за здравие цвета российской нации, коим, несомненно, являлись пирующие, Митромир злобно запыхтел.

Но доконало его не это. И даже не настойчивый стук в дверь их трехместного гостиничного номера. А картина, явившаяся в этой яростно распахнутой Митромиром двери: совершенно голая девица в немыслимой степени опьянения и явно несовершеннолетнего возраста.

– Д-дай бутылку водки, – сказала она боевому магу, покачиваясь и глядя неизвестно куда разъехавшимися в разные стороны глазами. – Или… ик! объясни смысл этой жиз-зни.

Антон и Леха с немым изумлением взирали на это явление.

– Никитич! – возопил Митромир, и на его искренний крик души немедленно отозвался дед, появившийся из соседнего номера.

Мудрый домовой понял все и, ласково подхватив девицу под локоток, повлек ее на первый этаж. Через десять минут в здании воцарилась долгожданная тишина.

– А она говорит – Мессмер, – хвастливо пробурчало у двери напоследок. – Таких ему усыпить – ни в жисть. Серые. Смутные… – и дед гордо исчез в своем номере.

Посланец Радегаста, издав стон, засунул голову под тощую подушку. И сострадательная ночь накрыла наконец его тревожным сном.

***

– Митромир, куда твой Радегаст смотрит? – возмущался Леха, когда ранним хмурым утром джип продолжил путь в сторону Карелии.

– А что он может? – огрызался маг, вгоняя машину в повороты узкой дороги. – Полузабытый славянский бог… Сила не та. Ну, сотрет он в порошок то жулье, что в гостинице гуляло. А сколько такого жулья? Почитай, вся страна.

– В том и беда, Леха, – неожиданно вмешался Антон, – что попади на место тех козлов, что гуляли вчера с девками, любой из тех, кого они обчистили, он бы точно так же окозлился. Разница только во времени: кто раньше, кто позже.

– Во, в натуре, – восхитился Леха, – наш увалень заговорил! А для кого ж мы тогда с Темными воюем?

– А вот ради них же, – мягко сказала Весняна. – Ради тех, кого Темь захватила. И не все в этой стране – жулье.

– Ну да, – проворчал Митромир. – Только те, кто не успели… Потому как только родились.

Весняна демонстративно пожала плечиками.

– Не дело, – строго сказал Никитич, важно распушив бороду, – свару промеж себя зачинать. Эдак Темь и к нам может пробраться. Многолика она, подла и коварна. Где ж людишкам против нее устоять? Понятно, не все могут. Слаб народец человечий и неразумен… Серый, одно слово. Невразумленный. Это вот только мы, народ Раземелья, – дед покосился на Митромира, – ну, и иные маги в малом числе, можем выстоять против сей напасти.

– Вы лучше думайте о другом, – пробурчал Антон. – Дальше будет граница. Карелия – закрытая зона. А у нас ни пропусков, ни благообразности. Вот только если, – он глянул назад, на мирно почивавший в багажнике Лехин ящик с пивом, – этот боезапас в ход пустить…

– Только через мой труп! – взвился Леха. – И гарантирую, что он будет очень недовольным!

– Может быть, нам вновь обратиться к талантам нашего многоуважаемого Никитича? – вкрадчиво спросил Митромир. – Мне очень не хочется лицезреть недовольный труп Алексея. Мурашки, знаете ли, по коже бегают…

Дед приосанился и погладил гордо вздыбившуюся бороду.

– Ну, ежели солдатиков не окажется много, – молвил он. – Так, чтобы мне было по силам… Вояки – они народ непростой… У многих крыши сдвинуты. А эти еще и стражи границ.

– Предлагаю остановиться возле ближайшей закусочной, – внесла предложение Весняна, – и осмотреться. Провести разведку, поспрашивать местных. А заодно подкрепиться. Почему мы сначала попадаем в неприятности, а потом рассуждаем, почему это произошло?

– Золотые слова! – раздулся от гордости Никитич. – Какова внучка, а? Особливо насчет перекусить – всегда о дедушке заботится. Денно и нощно, во!

Несмотря на раннее утро, дорога заметно ожила. За щеткой лесов, окаймлявших живописные поляны, гордо вздымались сюрреалистические крыши новорусских усадеб, рядом с которыми скромно ютились остатки разнокалиберных пансионатов и домов отдыха советских времен. В иных еще теплилась жизнь, другие сиротливо смотрели на мир черными провалами окон. Впрочем, были и здания подновленные, окруженные свежей оградой, с джипами у ворот, что свидетельствовало о прозорливости новых хозяев жизни, вложивших капиталец в безнадзорную недвижимость. Со всем этим соседствовали деревеньки, демонстрируя всю разносторонность русского быта, включавшего в себя обязательные кучи золы и пьяненьких мужичков на крыльце сельского магазинчика. Пригородное подбрюшье Питера вмещало также дачные поселки, сплошь состоящие из мечты советского инженера: дощатого, хлипкого сооружения, именуемого дачей, и шести соток земли – главной надежды сельского хозяйства как прошлой, так и нынешней России. Заснеженная природа царственно и с некоторым недоумением взирала на эту беспорядочную, по ее мнению, деятельность.

Вдоль дороги потихоньку выстраивались местные жители, чьей целью, очевидно, было не дать умереть путешественникам с голоду. С учетом даров щедрой Ладоги, просторы которой ощущались за кромкой лесов, аборигены предлагали исключительно рыбное меню в различных вариациях, преимущественно копченых. Последнее обстоятельство вызвало исключительный интерес у Лехи, вдохновенно замиравшего при виде особенно вальяжного леща. «Это ж сколько пива под такую рыбину надо!» – восклицал он.

Митромир, однако, невозмутимо гнал машину вперед, пока не остановился у небольшого пятачка, являвшего собой смесь автостоянки и восточного базара. Поодаль от разномастных строений гордо высился бревенчатый сруб с вывеской «Шашлык кавказский из высокогорной свинины», а надо всем этим великолепием царил потрепанный бурями бизнеса щит с надписью «Торговый дом братьев Пупкиных». Причем в качестве торгового знака на щите фигурировала очень пышная девица, и наиболее заметным элементом ее был именно пупок.

– Надо думать, – сказал Митромир, – братья очень гордятся своей фамилией, если уж решили взять на себя за нее ответственность. Значит, нас ожидает не просто сервис, а авторизованный. Это вселяет некоторые надежды на то, что мы не будем банально отравлены.

Торговый дом Пупкиных, по всей видимости, был знаком с достижениями мировой кулинарии, поскольку с ходу предложил путешественникам суши с ладожским окунем, пресловутый высокогорный шашлык, состоящий преимущественно из жира, а также суп «а-ля Бош», смахивавший на обыкновенные щи, изготовленные по стародавним рецептам соцреализма. Гордостью бизнесменов было фирменное блюдо, носившее претенциозное название «Гуляш из пупков ладожской форели». Этот бренд поверг путников в тягостные раздумья.

– Форель в Ладоге – это навевает, – изучая потрепанное меню, размышлял Митромир. – А вот рыбьи пупки? Хотелось бы знать, из чего они сделаны.

– Может, рыбы эти с другой планеты? – брякнул Леха.

– А могет быть, то есть происки Темных? – глубокомысленно произнес Никитич.

Митромир долгим взглядом обозрел спутников и молвил:

– Есть еще столь же мудрые мысли? У Анта, например?

Антон задумчиво сдвинул светлые брови:

– Вы пропустили главное: суши с окунем. Ладожским. Может, они специально окуня для суши вывели? У меня подозрение, что эти братья – непризнанные генетики, которые не состоялись в науке, а теперь решили провести опыты на нас с вами, заодно деньжат срубить, – оратор многозначительно насупился.

Весняна хихикнула. Митромир обратил строгий взор на нее.

– Никакие они не генетики, – скромно сказала домовена. – Незачем обзывать нормальных российских мужичков. Слыхала я от Вована, что рыбачили они на Ладоге, а потом, когда их колхоз рыболовецкий развалился, купили ржавую посудину и стали рыбачить на себя, затем и общепитом занялись.

– Длинны лапы у Вована, – задумался Митромир. – Еще раз говорю: не пускайте Вована во власть… А откуда же суши с пупками?

– А это Вован имиджмейкера им прислал. Из Питера. В порядке братской помощи. Тот неделю здесь пил, а потом, когда его откачали, присоветовал такой образ. В качестве рекламного. Чем больше непонятного, сказал, тем больший спрос. Русские, мол, больше любят вопросы, чем ответы на них.

– И когда ты успела все это вызнать у Вована? – глаза Никитича метали зеленые молнии из-под лохматых бровей.

– Когда надо, – отрезала Весняна. – Не волнуйся, дед: все мое при мне осталось. А Вованово – при нем. Мне чужого не надо.

– Тихо! – прихлопнул ладонью по деревянному столу Митромир. – Прекратите свои домовьи свары. Проще узнать секреты рыбьих пупков напрямую от братьев, особенно если Никитич вспомнит о своих гипнотизерских талантах.

– Больно много ты о моих способностях поминаешь, – сварливо отозвался дед. – Я ужо потрудился во славу обчую. Мне тех прихватизаторов из городишка с лихвой хватит. Ты, Митромир, поелику есть чародей, сам придумай чего-нибудь. Марцеуса ножичек покажь, что ли. Боевой ты маг, али депутат думский?

– Ты меня еще губернатором обзови, – обиделся Митромир. – А то еще хуже – министром…

Завершить обзор политических свойств российского бомонда им помешал крепкий белобрысый мужичок, подскочивший к столу.

– Почто грустит честная компания? – бойко спросил он. – А иностранца зачем обижать? – и прицелился взором в Митромира.

Определенно этот день был днем обид для посланника Радегаста. Но мужичок не дал теме развиться – вертанулся юлой, рыкнул куда-то за плечо: «Марья, обслужи!», быстро присел за стол, придвинув стул, и таинственно уставился на путешественников.

– И чего в молчанку играть? – первым не выдержал Никитич. – За версту видно, что Пупкин ты младший, и кличут тебя Витек. Двух деток родил, дом построил, срок имеешь условный – нормальный, словом, мужик. А вот любовница у тебя стерва. К тому же обрюхатил ее местный прокурор, а не ты, сердешный. Когда на твои деньги вместе с ней в эту, как ее, Испань катался…

Белесые глазки мужичка постепенно превращались в пуговицы, причем не какие-нибудь, а размером с блюдечко, как на старинных кафтанах.

– С бабами – оно так, – философски подытожил Никитич. – Десять секунд удовольствия и полжизни маеты…

– Про десять секунд, – буркнул Митромир, – это ты, Никитич, о себе говори. Не надо обобщать. А вот поведай нам, Витек, о двух вещах: что такое рыбьи пупки и как нам в Карелию проехать?

– Щас, – Витек отдувался, – дайте в себя придти… Ну, прокурор, гад… Два слова знает – «посажу» и «дай», а туда же…

Пока совладелец торгового дома приходил в чувство после дедуктивных изысканий домового, на стол прибыли яства, поднесенные дебелой Марьей, наряженной в сарафан, из-под которого кокетливо мелькали полосатые колготки.

– Вот, – торжественно произнесла Марья, – суп «а-ля Бош», трехдневного отстоя, котлеты по-пупкински и пупкинская же настойка. Шашлык еще не готов, мангал не раскочегарили.

– Подожди, подожди, – Митромир с сомнением втянул ноздрями запах, который густо источали тарелки с супом. – Это что еще за щи с отстоем? Никитич, тебе не кажется, что откуда-то несет портянками?

– М-м-м, – дед пошевелил бородой. – Насчет портянок – это тебе лучше ведать как человеку военному. А мне почему-то мнится та кутузка на Московском вокзале, откуда я тебя, Ант, вытащил…

– А мне, – встрял Леха, – показалось, что я в барак попал, к зекам, которые на лесоповале.

– Вы чего издеваетесь? – вскипел Витек, мгновенно позабыв обиду, нанесенную женолюбивым прокурором. – Тут особая технология, понимаешь, уникальная! Суп в холоде отстаивается трое суток, чтобы ядренее был. Потому как брага в нем. Иностранцы на карачках выползают! Но очень счастливые. Мы первый раз на немце попробовали: живуч оказался, потому и название такое дали. На память, понимаешь. Иностранцам это завсегда подаем, – и покосился на посланца Радегаста. – Немцам особо…

– А где ты здесь немца видишь? – зловеще спросил Митромир.

– Ну… э-э-э… – Витек заелозил на стуле. – Вот ты, уважаемый, на русака не больно смахиваешь. Хотя и говоришь чисто. Ну, я и подумал… Тем более, Вован предупредил: гости будут особые.

– Опять Вован, – вздохнул Никитич.

– А он завсегда предупреждает, когда, кого и как встретить, – простодушно сказал Витек. – Кое-кого, бывает, и в прорубь, а уж зарубежных – обязательно с супом и пупками. Экстрим, понимаешь! Бренд, – важно закончил совладелец.

Вся компания молча смотрела на него.

– Ну, а пупки? – спросил Антон. – Где они?

– На сегодня не заготовили, – вздохнул Витек. – Вот только из чего сделаны – не скажу. Коммерческая тайна. А ежели ее раскрою, вы у меня так и не позавтракаете. Как я потом перед Вованом отчитаюсь?

– Вот что, – решительно сказал Митромир. – Неси нам чего-нибудь попроще. Только без пупкинских штучек. А не то я Вовану тут же позвоню. С твоего мобильника, который из кармана у тебя торчит. Сечешь?

Витек горестно вздохнул и покорился судьбе. В итоге путешественники вполне приемлемо позавтракали, не опасаясь за жизнь. А потом Витек поведал о некоторых особенностях дальнейшего пути с учетом его близости к финской границе.

Попасть из Ленинградской области в сопредельный дружеский регион – Карелию было делом, с одной стороны, нелегким, с другой – тривиально простым. По словам организатора туристического экстрима, все решалось количеством наличных или, на худой конец, спиртного. Причем стражи границы предпочитали исключительно отечественные крепкие напитки, отдавая приоритет народным сортам. Вроде водки как таковой в любых количествах.

– Там, понимашь, все схвачено, – вещал мистер Пупкин. – И пробраться за так просто не выйдет. Граница на замке! – владелец ладожских гастрономических тайн был еще и патриотом.

– Ну, – молвил саркастически Никитич, – а с озера они эдак же все закрывают?

Собеседник замялся, а потом презренно выдал государственную тайну:

– Вишь ли, с озера на западный берег подъехать можно беспрепятственно. Есть у них посудины, но какие-то ржа поела, чего-то на металлолом давно продали, а для других солярки не хватает.

– Видать, мало дают горючки, – посочувствовал зеленым фуражкам Леха.

– Ага! Если ее налево пускать, оно всегда будет мало.

– Ну, – молвил обстоятельный Никитич, – а ежели обратно из Карелии в сторону Питера – они опять будут бакшиш требовать?

– Не-а, – простодушно ответил Пупкин-младший. – Погранцы только в одну сторону работают. Поэтому финнам к нам запросто можно, а нам к ним – ни-ни. Карелия-то с финнами соседничает. Вот наши границу и держат между областью нашей и Карелией.

– Я слышал, если в Петрозаводск ехать, то могут только документы проверить, да и то не всегда. Может, вы накручиваете? – озадаченно спросил Антон. – От кого же вояки эту границу охраняют?

– Выходит, от нас, – столь же просто ответил Витек. – Нельзя нам к финнам всем гуртом. Мало ли, вдруг рванем к ним с бухлом. Чухна ведь на водку хлипкая, перемрет вся.

Лехина рожа посветлела.

– Чем-то ведь мы сильны, – с чувством произнес он.

Витек тоже посветлел.

– А может, мы в баньку? – тепло спросил он. – Оно, банька… Опять же девки. Тут их пруд пруди. Работы нет, мужиков нет, закону нет, что хочешь – то делай. И опять же против Питера – копейки, там народ порченый. А тут у нас чисто, хошь бабу, хошь девку. Хошь – малолетку! Хорошие времена, однако. Ну, че?

Весняна шумно вздохнула и, резко отодвинув стул, пошла к выходу.

– Малолетки – это кто? – ласково спросил Митромир.

Витек воззрился на него, словно на негра, на его глазах слезшего с пальмы в пределах берегов Ладожского озера:

– Как это? Ну, девки, только возрастом помолодше.... Пятнадцать лет, скажем… Хочешь меньше? Будет! Только цена отдельная. Хотя, скажу, я это не одобряю…

Последние слова были спасением для хозяина «Пупков». Потому что стол, за которым они сидели, вздыбился и с грохотом обрушился на Витька, снеся его в дальний угол VIP-зала торгового заведения вместе с сопутствующими блюдами, но оставив в живых. А вся путешествующая компания, за исключением удалившейся Весняны, рвалась к нему.

– Щас я его… – шипел Леха, порываясь к перепуганной физиономии Витька.

– Погодь, – пыхтел Антон, стремясь к той же благородной цели и отпихивая Леху.

Никитич, отталкивая обоих парней, просто грязно ругался нехорошим питерским сленгом, а его борода напоминала вымуштрованную древнегреческую фалангу, ощетинившуюся копьями. Причем каждая волосинка выглядела очень воинственно. И он также жаждал внести изменения в конфигурацию совладельца пупкинского бренда.

Всех задержал Митромир. Он своевременно взмахнул рукой, и вся возмущенная компания оказалась заключенной в некий пузырь, внутри которого, толкая друг друга, соратники стремились добраться к бездыханному Витьку. Причем, как водится, в давке пострадали они же: Лехе отдавили ухо, Антону съездили по носу, а в воздухе закружились копьеносные обломки дедовой бороды.

– Брейк, – произнес волшебное слово Митромир.

Компания продолжала яростно барахтаться в пузыре.

– Отпад! – злобно заорал маг. – Достали, в натуре! Он нам живой нужен!

Пузырь, мигнув радужной рыбьей оболочкой, исчез, и мстители, натужно пыхтя, свалились на пол.

– Фу, – произнес посланец Радегаста. – Нехорошо воспитывать нравственность с помощью устранения воспитуемого объекта. Кто ее усваивать-то будет, если каждого – столом по башке?

– Народ русский неистребим, – прохрипел Леха.

– Особо если его пинать почаще, – закряхтел Антон, массируя нос.

Никитич подозрительно молчал и лишь сопел, пытаясь придать своей бороде менее устрашающий вид.

В углу загромыхало, и из-под обломков стола боязливо выглянул потомок рода Пупкиных. По его обиженной физиономии торжественно стекали жирные потеки супа а-ля Бош, а к уху прилепилась недоеденная котлета.

– Хоть новую вывеску рисуй, – прищурилась из-за приоткрытой двери Весняна, глядя на Витька – Вместо той толстой девки, что там намалевана.

– А пупок оставить, – злорадно сказал Леха. – В качестве носа.

– Может, колдануть? – задумчиво спросил себя Митромир. – Такую пупкинскую образину потомки точно запомнят.

– В-вы эт-то бросьте, – затрясся Витек, поняв, что бить его больше не будут. – Я В-вовану скажу…

– Скажи, милок, скажи, – неожиданно ласково произнес наконец Никитич. – А я ему еще добавлю. Пинка в мягкое место. Квак?

– Квак, – оторопело произнес Витек, и глаза его стали испуганно пучиться, пока очень быстро не стали размером с линзу ну очень большого телескопа.

Начали изменяться и руки неудачливого совладельца торгового дома, все более напоминая зеленые лягушачьи лапки с пупырчатой кожей, а ноги неестественно выгнулись, отчего затрещали брюки…

– Никитич, перестань, – решительно сказал Митромир. – Нельзя нам светиться!

Дед молчал и упорно сопел. В огромных глазах Витька бился животный ужас.

– Дед, прекрати! – резко прозвенело в воздухе, и словно огромный прозрачный молот бухнулся на затрещавший пол, отчего весь дом ощутимо покачнулся.

Никитич удивленно взглянул на Весняну и, помрачнев, сдался.

– Шут с вами, – пробурчал он. – А наказать его надобно было…

В углу раздался мягкий стук. Витек свалился в обморок.

Глава 10

После столь плодотворного завтрака компания двинулась в дальнейший путь. У крыльца торгового дома кланялся, словно заведенный, его совладелец. Немногим ранее Витек, слегка отойдя от шока, но все еще поквакивая, бурно рыдал и клялся, что не имел в виду ничего плохого, говоря о малолетках, а всего лишь хотел проверить гостей на «вшивость». И что в их краях очень даже трепетно относятся к охране детства и материнства. В какие-то моменты он стал смахивать на старую и ужасно злобную даму из депутатского сословия, чья искренность представляла настолько отвратное зрелище, что даже многотерпеливый Митромир не выдержал и повелел Витьку заткнуться. Как считал опытный маг, чем честнее глаза у политика или чиновника, тем больше они врут и воруют. И не в силах больше вынести Витьковой искренности, он отдал приказ немедля отправляться в путь.

– А ты, – напоследок сказал Никитич хранителю пупкинских гастрономических тайн, любовно поглаживая бороду, – смотри у меня. Будешь такожде шкодничать – найду и превращу. В шишигу. Али в головастика. И баланс мне не помеха. Пусть его бухгалтеры считают…

Витек от страха перешел к приседаниям, удивительным образом сочетая их с поклонами.

– Квак! – с готовностью молвил он. – Мы завсегда… Приходите еще. Квак!

– Квак, – ответствовал дед, и джип умчался по заснеженной дороге.

Леха, едва забравшись в машину, с пыхтеньем полез через спинку заднего сиденья в багажное отделение под предлогом приведения в порядок вещей, в спешке сваленных туда после свето-шумовой стычки на лесной опушке. Затем послышалось его довольное кряканье и далее – щелканье открываемой банки с пивом.

– Алексей, – строго сказал Митромир, не поворачивая головы.

– А че? – недовольно пробурчало из багажника. – Имею я право нервы подлечить? Считай, от самого Питера сухой еду. Как лист… Мы так не договаривались.

Наглый скинхед-перестарок совершенно забыл, что в поход его взяли без всяких предварительных условий. Митромир только крякнул, а Весняна хихикнула.

– Тем более, – донеслось вновь из багажника, – что пива тут и не осталось.

– А куда ж оно делось, ежели ты сухой был, как лист? – удивился Никитич.

Леха соблаговолил ответить лишь бульканьем и причмокиванием. Ему было некогда.

Черный «круизер» лихо поглощал километры дороги, открывавшей путешественникам заснеженные леса, поляны, покрытые льдом озера, сиявшие ослепительно белым нетронутым снежным блеском, и над всем этим великолепием все еще продолжало хмуриться зимнее небо, раздумывая, чем наградить землю – то ли дождем, то ли снегом. Великолепный пейзаж портили лишь встречные фуры, шибая джип потоком воздуха вперемежку со снежной крошкой и грязью. А затем стали попадаться самосвалы с песком и гранитной крошкой.

– Так, – совсем по-митромировски произнес Антон, вглядываясь в лежавшую на его коленях карту. – Вот тут где-то карьер. Рядом с границей. Самосвалы оттуда. Значит, скоро встреча с погранцами. Что там Витек говорил?

– Бабло или водка, – философски прозвучало из багажника. – Как по всей России. Чего еще?

– Это какие такие баблы? – строго спросил Никитич. – Чегой-то я такого не слышал. Этот квакун пупкинский про баб ничего не говорил.

– Бабло – это бабки, – доходчиво объяснил Леха, распространяя по салону неубиваемый запах ячменного напитка. – А также капуста, тугрики, зелень, мани, сокровища.

– Э-э-э… – Никитич после общения с Витьком соображал туго. – Бабки? С сокровищами? Да где ж их взять! Такие старушенции тока за морем и водятся.

Митромир хрюкнул. А Леха нагло заржал.

– Все это вместе – деньги, – попытался объяснить Антон. – Никитич, ты же в Питере крутился, должен знать народный фольклор.

– И крутился! – начал злиться Никитич. – Тока вот про бабушек с сокровищами не слыхал! А капуста воинам зачем? Да еще зеленая?

Тут уже Весняну пробил заливистый смех. Никитич сверкнул на нее синими глазищами и фыркнул, словно рассерженный кот, а его борода грозно распушилась веником поверх шубы.

– Ша! – предостерегающе сказал Митромир. – Фырканье домового не к добру. Никитич, не обижайся на глупую молодежь. Куда ей до нас! И не фыркай, пожалуйста.

Волшебное слово вежливости произвело на деда надлежащее действие, и его борода вновь приняла пристойный вид.

– Про тугрики теперь припоминаю, – важно кивнул он. – Знакомый шаман Вася их любил. Как щас помню: тугрики он требовал, когда при царевом дворе камлал. А были еще червонцы, катеринки, лимоны… Много чего. Это в прошлом веке. Вот в позапрошлом…

Углубиться в нумизматические изыскания деду не дал Антон.

– Вот и мост, – философски произнес он. – А за ним, похоже, вояки нас ждут.

Однако мост они проехали на удивление беспрепятственно. Зато через пару километров узрели бетонную «змейку» поперек дороги, чадящий костер и нечто вроде деревянной будки, из которой уныло выглядывали два заморенных солдатика в бушлатах. Повинуясь дорожному знаку, предписывающему движение с черепашьей скоростью, Митромир осторожно подъехал к бетонной балке, перегораживающей половину дороги, остановил машину и с надеждой воззрился на равнодушное лицо подошедшего юного стража границы.

– Ну, родной, что брать будем? – спросил он, опустив стекло двери. – Бабло, спирт, водку?

Солдатик помялся и заглянул в джип, оглядев всю разношерстную компанию. Понятное дело, его взгляд дольше всего задержался на румяном личике Весняны, просто похорошевшей в камуфляжном комбинезоне.

– Закурить не найдется? – стеснительно спросил он.

Митромир пожал плечами и вытянул из кармана пачку «Мальборо».

– Спасибо, – солдатик вновь заглазелся на Весняну. – А это… Пропуск имеется?

– Нету, – Митромир широко развел руками.

Лицо солдатика изобразило мучительную борьбу с совестью.

– Тогда, – наконец, решился он, – блок. Сигарет.

Боевой маг молча выудил из недр «крузака» требуемое и сунул в окно.

– Погоди-ка… – Весняна протянула солдатику большую плитку шоколада. – Возьми-ка на сладкое.

Веснушчатое лицо стража границы широко расплылось в улыбке, и сразу стало видно, что это просто восемнадцатилетний паренек, которого одели в чужую одежду, а на плечо повесили неудобную железку с дулом и прикладом.

– А вот это с орехами, – высунулся из-за плеча Митромира Никитич с другой плиткой шоколада, по размерам более напоминавшей доску для глаженья белья. – Держи, сынок. Сладким-то, поди, не балуют?

Сияющий солдатик отрицательно мотнул головой и лишь сделал приглашающий жест в сторону запретной Карелии. Митромир молча кивнул и тронул машину. По ее корпусу, однако, тут же постучали, приглашая тормознуть.

– Через полкилометра сверните влево на объездную, – сказал в окно солдатик. – На главной шакалы духов ловят.

– Переведи, – потребовал Митромир.

– Ну, шакалы – это офицеры, – объяснил погранец. – А духи – террористы. Давай быстрее, и, если что – мы вас не видели.

– А чего духам делать в этих лесах? – все-таки спросил Антон.

– Тут объект недалеко энергетический, – охотно объяснил солдатик. – Шибко секретный. По правую сторону километров пять будет. Там и указатель есть, что проезд запрещен, а зона особая. Да и трубы торчат, далеко видно. Так что не ошибетесь. Духам оно на фиг не надо, а для шакалов кормежка… Счастливой дороги!

Митромир крякнул и дал газу.

***

– И долго ты собираешься отсиживаться здесь? – пронесшийся под сводами пещеры мелодичный женский голос рассыпался насмешливыми льдинками и отозвался в самых затаенных каменных щелях.

Радегаст вздрогнул и оторвался от созерцания парившего в воздухе шара, сквозь жемчужное сияние которого проглядывали очертания земных материков. На миг в его взгляде сверкнул огонь, но он тут же склонился в низком поклоне, не забыв предусмотрительно запахнуть полы своего роскошного, шитого золотом халата.

– Светлейшая, – вежливо сказал Радегаст и, выпрямившись, взглянул на сияющий перед ним абрис женского силуэта, в котором прежде всего обращали на себя внимание огромные насмешливые глаза. – Я счастлив приветствовать в моем скромном жилище Мать Света. Это так неожиданно…

– Только не думай, что я за тобой подглядывала, – ответствовало сияние. – Просто у тебя нет двери, в которую можно было бы постучаться. Здравствуй, Радегаст.

Сияние трансформировалось в облик изящной молодой женщины с пышными пепельными волосами в длинном белом платье, по подолу которого бежали, извиваясь, красные, зеленые и золотые узоры. Ее нежное, правильное лицо словно лучилось внутренним светом, а в глубине бездонных изменчивых глаз таилось нечто, заставившее Радегаста поежиться: беспредельная мудрость и сила.

– Зови меня по-прежнему Мокошей, – сказала женщина и подплыла к резному дубовому креслу, стоявшему на ковре у огромного камина, в котором полыхало пламя. – Мы ведь старые знакомые, не так ли? С твоего разрешения, я присяду здесь. Хотя твое убежище и уютно, но камень источает холод.

И Мокоша, присев в кресло, с любопытством оглядела пещеру. О вкусах Радегаста можно было сказать лишь то, что он предпочитает мягкие ковры на полу и стенах, множество золотых светильников, сияющих приглушенным мягким светом, и такое же изобилие разных деревянных вещичек – от резных шкатулок до невесть как забредшего сюда огромного комода из мореного дуба, возраст которого затруднился бы определить сам Радегаст. На различных столиках, шкафчиках и сундучках располагались предметы, назначение которых непосвященный вряд ли бы угадал, – от изящных золотых кубков до хрустального черепа, окруженного свечами. Особое внимание обращала на себя растянутая на стене шкура огромного животного, в котором даже невежда признал бы саблезубого тигра, судя по ее расцветке и огромным клыкам.

– Со времени нашей последней встречи, Светозарная, – еще раз поклонился Радегаст, – прошло немало времени. И я рад видеть, что Сила твоя и мудрость возросли многократно.

– Прошло всего лишь не больше нескольких столетий по земным меркам, – улыбнулась Мокоша, – и ты остался таким же галантным и щедрым на комплименты.

– Прошу прощения, что я в таком наряде, – развел руками Радегаст. – Твой визит для меня настолько неожиданный…

– Пустяки, – махнула рукой Мокоша. – Мы ведь оба видим истинную сущность друг друга. Все мы едины в Свете.

– Э… к-гм… – кашлянул Радегаст. – Ты, конечно, видишь. Но где мне, скромному, постичь теперь твою нынешнюю сущность, Светоносная…

– Радегаст, – голос Мокоши зазвенел колокольчиками, – если ты и дальше будешь упражняться в славословии, мы станем попросту терять время. Если уж на то пошло, я никогда не забуду, как очень давно ты мне дал свою Силу, чтобы я смогла пережить то, что пережила. Как не забуду и то, как варварски ты ругал меня тогда, в минуты моей слабости… – и Мокоша улыбнулась.

Эта удивительная, всепрощающая улыбка словно растопила льдинки, намерзшие вокруг, и наполнила сухой воздух пещеры ароматом весны, к которому неведомо как примешивалась печаль осенних листьев.

Радегаст глубоко вздохнул, и было ясно видно, как напряжение отпустило его. В глазах, выражавших лишь официальное почтение, вновь засветился живой и острый ум.

– Что ж, может быть, в таком случае – бокал подогретого вина? – осведомился он. – Как тогда, в той ночной пустыне, возле…

Мокоша предостерегающе приложила палец к губам.

– Не будем ворошить прошлое и великие имена, – прошептала она. – Ты ведь знаешь, это небезопасно даже в твоей пещере, на материнской Земле. Кроме того, я здесь – лишь частью и, к сожалению, не могу отведать знаменитого напитка бога Солнца.

– Понятно, – кивнул Радегаст. – Тогда мне ясно, как ты смогла обойти мою защиту и внезапно появиться в моих палатах.

– Ну да, – засмеялась Мокоша. – Даже мне, сестре по Свету, пришлось потрудиться, чтобы только явить свой облик в твоей берлоге. А уж о том, чтобы путешествовать истинной сущностью в Срединных Мирах, нам придется пока забыть. Ныне это небезопасно.

– Да? – нахмурился Радегаст. – Давненько я в тех Мирах не был. И что там?

– Барьеры, – кратко ответила Мокоша. – Темные. Некоторые наделены зачатками разума. Иные – в качестве сигнальных. На пути сюда я насчитала четыре Темных существа, которые пытались напасть.

– На Истинном Пути? – брови Радегаста взметнулись.

– Именно так, – Мокоша прямо взглянула на него. – Темные на Истинном Пути, защищенном Светом. Это означает, что, как сказали бы жители этого мира, который и я считаю материнским, нам пытаются перекрыть транспортные и информационные каналы.

Радегаст в задумчивости прошелся по коврам.

– Это похоже на чуму, – пробормотал он. – Темь использует наши Пути, чтобы проникнуть в Верхние Миры? Что же тогда говорить об этом Упавшем мире и смежных с ним… А ловушки? Они там были?

– Две или три, – собеседница изящно махнула ручкой. – Довольно простые. С двойным заклятием. Помнишь, мы в свое время называли такие заманушками.

– Заманить… – Радегаст насторожился. – Заманить и… захватить? Или обратить?

– Откровенно говоря, не задумывалась. Я их просто уничтожила.

– Х-м, – Радегаст с сожалением посмотрел на Мокошу. – Ты, конечно, Мать Света и все такое, но до боевого мага тебе далековато. Как ты могла не поинтересоваться хотя бы почерком заклятий? Или их конечной целью? Это помогло бы нам в наших выводах.

В пещере вновь зазвучали хрустальные колокольчики.

– Узнаю строгого бога Солнца, – смеясь, сказала Мокоша. – Давно я не получала от тебя выволочек и только сейчас поняла, как по ним соскучилась.

– Женщины, – проворчал Радегаст. – Хвала Творцу, конечно, что он вас создал, но мог бы постараться и получше. Ваше милосердие и материнская сущность неискоренимы, особенно у совершенных. И это мешает в войне.

– Вот для того-то они неискоренимы, чтобы уравновешивать вашу мужскую кровожадность, – мягко улыбнулась Мокоша. – Ты не хуже меня знаешь принципы равновесия мироздания.

– Если бы эти принципы были законами, – вздохнул Радегаст. – Ну, ладно, речь не об этом. Просто мне подумалось, что, если для тебя пройти барьеры и ловушки не представляло труда, то для рядового мага или иного, владеющего Силой Света не в такой мере, они могут стать серьезным препятствием, а возможно, гибелью.

– Я уже дала поручение Стражам Света взять под контроль Истинные Пути, ведущие сюда, в Упавший мир, и Средние миры. Правда, это несколько ослабляет Вышемирье, но не настолько, чтобы беспокоиться всерьез.

– Ты думаешь? – Радегаст остановился у камина, взметнув полы халата. – Как тогда объяснить то, что Темный проник в Вышемирье и чуть было не погубил Призванного? Ты, насколько я знаю, приняла участие в этой небольшой потасовке?

Мокоша потупилась, словно пристыженная ученица.

– Я… несколько отвлеклась, признаю. Этот Темный был неплохо закрыт миражом. И, кроме того, владел техниками внушения и отвлечения. Но энергетически он не представлял опасности.

– И ты просто выбросила его из Вышемирья, – саркастически резюмировал Радегаст.

– Ну да, в Нижние Миры. Зачем грязнить ауру Вышемирья уничтожением? – Мокоша подняла чистые глаза на Радегаста.

На лице Радегаста появилось свирепое выражение, глаза полыхнули ослепительным белом светом, вспыхнули золотые нити на халате, рыжеватые кудри и борода засияли, и в этот момент он действительно стал напоминать древнее солнечное божество, каким его величала Мокоша.

– Ты ведь знаешь, сестра по Свету, – с трудом сдерживаясь, начал Радегаст, – что информация по Темным мирам для нас закрыта. А вот они кое-что о нас знают. И если это так, то мы проиграем. Я не узнаю тебя, Светоносная!

Глаза Мокоши тоже вспыхнули, но полившийся из них мягкий свет не был похож на ослепительный гнев Радегаста – он растворял ярость, умиротворял, примирял. И сила его любви была такова, что встопорщившийся Радегаст остыл, обмяк, и можно было ожидать, что он вскоре замурлыкает.

– Не совсем так, Светоносный, – тихо сказала Мокоша. – Кое-какая информация есть и у нас. И я здесь затем, чтобы сообщить о ней.

Радегаст смиренно сел в кресло напротив и приготовился слушать. Мокоша, гибко поднявшись с кресла, прошла – а вернее, поплыла по пещере, с любопытством оглядывая интерьер рабочего кабинета солнечного бога.

– Видишь ли, Радегаст, – заговорила она, – мы подозреваем, что речь вообще-то идет о конце света.

Золотые нити халата Радегаста стали напоминать радугу, но он молча слушал. Мокоша, глянув на него, улыбнулась и продолжала плыть вдоль антиквариата, красовавшегося на шкафчиках. Остановившись возле хрустального черепа, она долго смотрела на него, затем коснулась его пальчиком. Чистый, печальный звон пронесся по пещере.

– Это был великий воитель, – не выдержал Радегаст. – Ты его знаешь. Не томи душу, Мокоша. Конец какого света? Этого мира или…

Мокоша кивнула.

– Замах вообще-то на Свет как таковой. Но разменной монетой будет этот Упавший мир.

– Но это же невозможно! – возмутился Радегаст. – Не бывает тьмы без света! Покончив со светом, тьма покончит и с собой!

Мокоша пожала плечами:

– Не совсем так. Если исходить из принципов, достаточно оставить кусочек света, чтобы он существовал как таковой. Тогда тот универсальный принцип, о котором ты говоришь, не будет нарушен. Равновесие как категория сохранится. По крайней мере, Темные думают именно так.

Халат Радегаста полыхнул багряным.

– Значит, нас – в резервацию? – свирепо спросил солнечный бог.

Мокоша задумчиво кивнула.

– Да, как тех бедных индейцев, которых почти истребил тот народ, который стал в этом мире проводником сил Темных. Видишь ли, Светозарный, в других Срединных мирах тоже неспокойно, но проникновение Темных там не столь впечатляющее, как здесь. Почему-то они избрали этот Упавший мир основным объектом своих усилий.

– Почему же они не идут на открытую масштабную войну?

– Ответ ты знаешь не хуже меня. Как раз это означало бы взаимное уничтожение. Поэтому они ищут способ изменить равновесие, не нарушая его. Отсюда та ползучая темь, что накрыла Землю этого мира. По крайней мере, мы так думаем о том, что происходит.

Хрустальный звон вновь поплыл по пещере. Мокоша отошла от шкафчика с черепом и подошла к парящему в воздухе жемчужному шару. Задумчиво провела пальчиков по контурам России.

– В этой стране и в смежных с нею Срединных мирах, – сказала она, – возможно решение вопроса. Мы думаем вообще-то, что такое решение может содержаться в исчезающе малом событии. Так песчинка вызывает обвал. Вопрос в том, где она, эта песчинка, и что собой представляет.

Радегаст молча слушал.

– У нас создается впечатление, что Темные тоже не имеют представления об этой песчинке, – продолжала Мокоша. – Поэтому ищут ее. Как и та группа поиска, которую мы отправили. Во главе с Митромиром.

– Эх! – крякнул Радегаст. – Теперь мне кое-что понятно. А я-то думал, что группа отправилась в поиск за неким полезным для нас артефактом, чтобы просто насолить Темным… Обо всем, что ты сказала, мне можно было бы сообщить и пораньше, – обидчиво добавил он. – Сижу здесь, как в берлоге. Это я-то, который был когда-то неплохим боевым магом и богом Солнца в семи мирах!

– Вот-вот! – обрадовалась Мокоша. – Кстати, о боевом маге. Эти качества сейчас тебе придется вспомнить. Видишь ли, Светоносный, сведения нуждались в перепроверке. Теперь они известны тебе. И именно ты должен их уточнить. С разведкой на местности – так это говорится, да?

– Это как? – забеспокоился Радегаст. – На какой местности? Мне из пещеры все хорошо видно… Я очень неплохо управляю действиями!

– А как же, – кивнула Мокоша. – Особенно, если учесть путешествие Митромира в кастрюлю с грибным супом… – и ее смех колокольчиками пронесся по пещере.

Радегаст пристыженно потупился.

– Об этом… мн-э-э-э.... и в Вышних мирах знают? – спросил он.

– Кое-кто и сагу уже сложил… Героического потомка богов коварно отравили горячим отваром мухоморов. Но он восстал из мертвых и уничтожил дивизию Темных одним движением… Руководимый мудрым наставником.

Халат Радегаста несколько поблек. Солнечный бог тяжко вздохнул и окинул ласковым взором любимую, уютную пещеру.

– Ну-ну, и это мой боевой учитель! – подбодрила его Мокоша. – Модернизируешь свою колесницу, запасешься энергией… Мы тебе квоту на ее использование выделим… Ну, никак без тебя, Радегастушка…

– Да ладно, – махнул рукой Радегаст и направился к парящему в воздухе шару. – Давай отработаем тактику на карте… Пора, на самом деле, размяться. Я им покажу, что пламя в груди Радегаста не угасло! Да и авторитет надо восстановить…

И, вдруг остановившись, с надеждой спросил:

– А сага-то хоть ничего… Не бездарная?

Глава 11

Полковник Млечный был простым российским офицером. Он честно нес все тяготы службы – нищенскую поначалу зарплату, кочевой быт, ухмылки гражданских, частую смену оборонных министров-штафирок или штабных, а в самом потаенном уголке души сохранял не захватанную лапами циничных политтехнологов частичку высоких чувств к Родине. Выбившись в касту полковников, он ничуть не возгордился и благосклонно продолжал взимать грелки со спиртом, изымаемые бдительным младшим комсоставом из посылок, которые, наряду с конфетами, неразумные родители присылали чадам, отправленным в неведомую срочную службу. Так уж повелось на Руси, что общество всегда потчевало свое воинство спиртным и сладким, проявляя в этом деле истинную мудрость, потому что в армии и первое, и второе испокон веку являлось дефицитом.

Понятное дело, что рядовому составу не нравилось урезание его исконных прав, почему он и называл неблагозвучно «шакалами» командиров, изымавших посылочные благодеяния. А поскольку данная часть была пограничной и потому считалась интеллигентной, то дальше отнесения офицеров к воющему и лающему сословию дело не шло. В других менее просвещенных частях, в особенности элитных, выражались не столь печатно. Это и понятно: будучи периодически командированы в «горячие» точки и побывав под огнем, пограничники облагораживались близким присутствием смерти, что очень положительно влияло на их лексикон.

Граница с Карелией, являющаяся по сути внутренней, то появлялась, то исчезала в зависимости от шаткой политической конъюнктуры в Москве и регионе, что давало Млечному полную свободу в трактовке этой конъюнктуры. А поскольку исконный россиянин умудряется извлекать выгоду именно там, где делать особенно ничего не нужно, то полковник со своей частью регулярно проводил «усиление» границы именно тогда, когда требовалось обновить негласный денежный фонд на празднование именин очередного члена славного офицерского сообщества. Иногда это удавалось, иногда нет, с учетом прогрессирующего обнищания большей части российского общества, и тогда погранцы преподносили задержанным чарку за свой собственный счет.

Местные с глубоким пониманием относились к нуждам армии, снабжая ее по мере сил водкой подпольного розлива и сведениями о проезжающих. И поэтому известие о черном джипе достигло хозяйства Млечного прежде, чем Никитич принялся неразумно фыркать. Домовой фыркнул – хозяйство пришло в движение, и вскоре полковник лично сидел в засаде, разминая косточки и сладко предвкушая предстоящее зрелище.

Схема была отработана до автоматизма: грозное воинство обыскивает движущееся средство, находит незаконность действий (неважно, каких) и скромно уведомляет, сколько стоят личная свобода и отсутствие ответственности. Как правило, российский народ, уважая своих защитников и впечатленный количеством их вооружения, соглашался оказать посильную помощь. При этом погранцы никогда не опускались до столь низменных штучек, как подбрасывание наркотиков и «левых» стволов, считая это скорбным уделом презренной полиции.

Иногда, впрочем, в случае проезда особо важных персон, а более ради собственного развлечения устраивались потешные бои, потому как Млечный в глубине души был заядлым театралом и бережно хранил память о двух посещениях театра, случившихся за его жизнь. И кто знает, может быть в суровом полковнике дремал не разбуженный великий режиссер, так и не сваявший грандиозный телесериал?

Во всяком случае, потешные бои успешно укладывались в рамки тактических учений и позволяли совмещать планы боевой подготовки с пополнением отрядной казны.

Поэтому, когда бухнул первый взрыв поодаль и затрещали выстрелы, полковник с удовлетворением потер руки и взялся за бинокль. Однако то, что он увидел, никак не походило на любовно отработанный сценарий. Вместо джипа на дороге перед заранее обустроенной бетонной «змейкой» скособочился «КамАЗ» с тентованным кузовом, а из прорех в тенте посверкивали огоньки, по которым поднаторевший в горячих точках вояка сразу понял: отстреливаются.

Вот только от кого? По сценарию «бой» полагался быть в стороне, после чего на дорогу должны вылезти усталые и победоносные защитники Отечества и строго вопросить у ошалелых путешественников, куда и зачем они движутся в запретной зоне. Однако проезжающие активно вмешались в игру, паля во все стороны, чем поломали весь спектакль.

И где джип?

– «Первый»! – всполошенно затрещала рация. – Веду бой с неизвестным противником! Прошу подкреплений!

Это докладывал капитан Дрыщенко, отъявленный службист и наушник. Как он вел бой холостыми патронами – оставалось загадкой, но сообщить об этом начальству счел первым долгом. По летящим вокруг «КамАЗа» веткам Млечный видел, что сидящие в нем не расположены к шуткам и пуляют боевыми, ориентируясь на клубы белого дыма от безобидных взрывпакетов. При этом привычный слух отметил басовитое татаканье ротного пулемета. «Ну, – пронеслось у Млечного в мыслях, – только еще подствольников не хватало…».

– «Седьмой»! – гаркнул он в рацию. – Укрывай личный состав и не высовывай носа! «Третий»! Поднимай отряд по тревоге! «Второй», мать твою… джип где?

Время спрессовалось. «КамАЗ» не стал дожидаться более активного развития событий и тяжело заворочался на дороге, пытаясь проехать «змейку». Однако как раз на этот случай пространство между бетонными балками, положенными на дорогу, было заужено так, что и легковой машине не удалось бы между ними протиснуться. Темп стрельбы из грузовика снизился: там задумались.

– «Первый», я «седьмой», – вновь затрещала рация, – личный состав сховался в земле, потерь нету, веду визуальное наблюдение… А хто ето, а? И шо ему надо?

Интерес проявлял тот же Дрыщенко. Словно в ответ в одной из дыр в тенте грузовика появилась рожа, которую Млечный тут же недвусмысленно отнес к террористической: она была черномазой, усатой и с глазами навыкате. Рожа обозрела верхушки деревьев, чихнула и скрылась в недрах кузова. Оттуда как-то задумчиво гавкнул пулемет, упершись дулом в хмурое недоуменное небо.

– Хто, хто… – передразнил Млечный. – Духи, кто же еще… И сюда добрались. «Второй», так твою через этак, джип мне не упусти!

Не зря полковник пользовался репутацией рачительного хозяина. Грузовик никуда не уйдет, сейчас его прихлопнет «тревожная» группа, а вот джип с добычей – не менее важно… Будучи в командировках в горячих точках, полковник никогда не продавал солдатиков в рабство, как и не торговал российским оружием, но зато всегда знал, как извлечь пользу из тощего военного бюджета и гражданского населения, о чем знали только вышестоящие, которым Млечный отстегивал изрядную толику на долю сиротскую…

– Командир, – открытым текстом смущенно прохрипела рация, – тут это… Джип тот охранение в объезд отправило. На первой «змейке». Боец молодой еще, не в понятиях… Щас отлавливаем.

Млечный выругался. День откровенно не задался. Еще и с бойцом придется разбираться – а по уставу даже на гауптвахту не посадишь. У знакомого коллеги, командовавшего секретной частью связи, было проще: там верховодил сынок вора в законе, невесть как попавший на срочную службу в армию, и установил свои правила, державшие всех солдатиков в надлежащем страхе. Правда, в части процветала наркоторговля, сынок этот нагло выходил на построения в спортивных штанах, да и с солдатиками постоянно случались травмы на почве избиений – но зато офицеры спокойно проводили служебное время на рыбалке и ночевали не в казармах на дежурстве, а в постелях с женушками. Чем не мог похвастаться офицерский состав погранцов, вынужденный по очереди ночевать в казармах, чтобы пресекать так и прущие вверх ростки дедовщины: в боевой части она была лишней.

«КамАЗ» меж тем после недолгого раздумья стал проявлять признаки новой активности. Оттуда пару раз плюнули очередями в притихший лес, а затем грузовик обволокся багряной дымкой и приподнялся над дорогой. Млечный ошалело наблюдал за невиданной эволюцией отечественного автотранспорта. Грузовик явно стремился перепрыгнуть через бетонные балки и продолжить так некстати прерванный путь в режиме полета.

– Не пущай его! – заорал полковник неизвестно кому, вытягивая из кобуры пистолет и автоматически приготовившись к прыжку.

Так бы и стал Млечный героем новой России, грудью пойдя против летучего злодея и пав в неравном бою. Однако ему помешала «тревожная» группа, оперативно выплывшая с потаенной боковой дороги на дежурном бронетранспортере. Старенькая машина рычала и чихала клубами дыма, но исправно перевалила через кювет, а елозившее по сторонам дуло башни натужно кашлянуло предупреждающим выстрелом. Из люка посыпались бойцы, строго по рангу: вначале старослужащие, а затем и «салаги», тут же заботливо загнанные пинками в канаву.

– Боги войны! – умилился Млечный, чуть не прослезившись.

Из канавы исправно застрочили автоматы, и Млечный машинально пригнулся: стреляли свои, как-никак, а тут никогда не угадаешь, куда попадут. Затем солидно татакнул пулемет бэтээра, и у «КамАЗа» отлетело заднее колесо. Висячее положение грузовика ничуть не смутило группу, полагающую, что она попросту встретила новый образец несравненного российского автопрома, идеально приспособленный к отечественным дорогам.

Отстрел одного из колес явно придал грузовику живости: он подскочил еще выше вверх, неожиданно резво крутанулся вокруг оси, обратившись мордой к объявившемуся противнику, и обнимавшая его дымка вспыхнула зловещим багровым светом. От грузовика оторвался огненный шар размером с теленка и, оставляя за собой черный шлейф, важно продефилировал к бронетранспортеру – однако промахнулся и исчез в зарослях. Тяжкий удар пронесся над лесом, высоко вверх взметнулись ветки, сучья, рухнуло дерево. Наступила ошеломленная тишина.

– Мазила, – явственно проскрипело со стороны грузовика.

– Пристрелочный же, – прозвучало в ответ. – Ща поправку на ветер исделаем…

– Блин! – заорал в рацию Млечный. – Все из машины! Из бэтэра! Быстро!

И произвел серию непечатных выражений. Наверное, именно это помогло передать приказ подчиненным, поскольку из бронетранспортера пулей вылетели два солдатика и нырнули в канаву. И вовремя: второй шар не менее вальяжно вписался точно в БТР и нежно объял его. «Бум!» – пронеслось над лесом, и ветеран кавказских, а может быть, и афганской войн со всех сторон занялся жарким огнем, словно облитый бензином.

– «Первый», – молвила рация, – докладаю: личный состав не пострадал, укрымши в земле. Наблюдаемо.

– Дрыщенко! – не вытерпел полковник. – Ты раньше времени бойцов в землю-то не закопай! Это тебе не в штабе штаны протирать!

«Тревожная» группа, озлобившись из-за потери боевой машины, вновь проявила активность, дав несколько очередей из автоматов. Однако пули теперь оставляли лишь вспышки на багровой дымке, окутывающей грузовик. Летучий злодей басовито ответил пулеметом и заворочал мордой, примериваясь к обидчикам. Похоже, его пассажиры начали входить во вкус сражения. Млечный лихорадочно соображал, что же делать. Еще один шар в канаву – и там будет бифштекс в полевых условиях…

В этот момент из-за пылающего ветерана, застившего дымом дорогу, на поле боя выдвинулся еще один фигурант, при виде которого у Млечного закончился запас военных выражений. Черный джип, как раз тот, на закрома которого полковник очень рассчитывал, выполз совершенно некстати, попав в прицел плюющегося огнем грузовика.

«КамАЗ» взволнованно зашевелился, выбирая, куда отправить очередной шар. Группа в канаве притихла, поняв ответственность момента.

В джипе, однако, соображали быстро. Он вспыхнул зеленым пламенем, и из этого сияющего сгустка в грузовик полетели зеленые трассы. В отличие от пуль они прошили багровую дымку и изрядно попортили тент, наделав в нем дополнительных дыр. В грузовике взволнованно заорали: видимо, там кому-то досталось. В ответ в джип полетели огненные шары – помельче, но зато много, растекаясь на возникшем перед джипом зеленом щите. Воздух наполнился гулом и треском сражения, а дым совершенно закрыл поле сражения.

– «Первый», они шо, лазером стреляют? – напомнил о служебном рвении неутомимый Дрыщенко. – Каки будут приказания?

– Всем зарыться в землю и умереть. Временно! – последовал мудрый ответ.

Однако и земля оказалась ненадежным убежищем: она неожиданно затряслась. Над смутной тенью грузовика стала расти багровая шапка, превращаясь в отвратную фигуру, окаймленную дымным контуром, в верхней части которой рубиновым светом вспыхнули глаза. Дорожное полотно шоссе зашевелилось на всем его видимом протяжении, словно собираясь стать эскалатором. Воздух наполнился снежной пылью.

– Все, песец, – сказал вслух Млечный, – ядерная атака, – и аккуратно спрятал пистолет в кобуру, готовясь предстать перед Всевышним при полном параде, как истинный русский офицер.

Пониже рубиновых глаз разверзлось отверстие, и над лесом пронесся громовой рев, словно щеткой причесавший деревья – снежные облака взметнулись высоко вверх, к низко нависшим серым тучам. Дым сдуло с дороги, и стал виден джип, окутанный зеленым ореолом. Вид он имел потрепанный: фары разбиты, капот смят, вместо переднего бампера – какие-то потеки. Однако стекла остались целы, и «тойота» приобрела физиономию бравого вояки, побывавшего в переделке, но пока не нуждающегося в госпитале.

Еще раз торжествующе взревев, огненная фигура кокетливо развела конечности в стороны, и между ними появился полыхающий яростным огнем шар таких размеров, что мог запросто смести не только всех врагов, но и пол-леса в придачу. Что, по-видимому, распухшее порождение грузовика и намеревалось сделать.

– Богато мы вчера выпили горилки, командир, – задумчиво сказала рация.

И на этот раз Млечный в душе полностью согласился с капитаном. Разум попросту отказывался воспринимать происходящее. А потому в веселом отчаянии полковник вновь выхватил пистолет из кобуры и выпустил всю обойму вверх, в нависшую багровую физиономию.

Джип поднатужился, и в распухающий шар вонзилось стремительное зеленое копье размером с хорошую сосну, наполнив все вокруг оглушительным треском. Багровое чудище издало нечто вроде ехидного рыка и занесло шар над головой, собираясь закончить бой одним ударом. «На этот раз все», – промелькнуло в голове у Млечного.

Слепящая белая вспышка озарила все вокруг. Гром, словно ватная подушка, припечатал к земле и шевелящуюся дорогу, и притихший лес, и снежные облака. В этой вспышке исчезло и багровое чудище, и шар, а грузовик, крякнув, впечатался в шоссе всеми осями. Остались лишь жирные хлопья копоти, медленно оседая с высоты. Затем над лесом встала озлобленная фигура в багряном халате, помавающая огненными руками, словно маячаящая что-то на азбуке глухонемых. Фигура свирепо посмотрела на поле битвы, чихнула и исчезла. Наступила мертвая тишина.

Первым пришло в себя невиданное детище автопрома. Оно кособоко приподнялось на разорванных покрышках, покачиваясь, развернулось и невозмутимо пошкандыбало по изломанной, но успокоившейся дороге. Двигатель при этом молчал. Громко звякнула об асфальт отвалившаяся половинка рессоры… Оцепенелое воинство наблюдало за удаляющимся противником.

– Уйдут! – очнулся Млечный и схватился за рацию. – «Тревожная»! Быстро в джип и на захват! Дрыщенко, командуй второй заставе в ружье…

В душе у полковника засвербило. Виданное ли дело, у него, командира отряда, уходил из-под носа какой-то долбаный грузовик с кучкой бандитов, пусть даже с необычным оружием… В мыслях проплыл и удалился, ехидно покачиваясь, орден Мужества. А вместе с ним – генеральская звезда… Полковник пулей вылетел из леса и помчался к джипу, чуть ли не опережая бегущую туда же «тревожную» группу.

Дивиться виду странной компании, извлеченной из джипа, не было времени, как и наспех выброшенному из машины снаряжению. Через полминуты потрепанная «тойота», победно взревев уцелевшим двигателем и ощетинившись торчащими из окон стволами, поскакала по ухабам вслед за грузовиком, который неспешно удалился за почерневшую от копоти щетку леса.

Глава 12

Нынешняя зима выдалась очень слякотная. Во всяком случае, так считал Никитич, тоскливо вздыхая и оглядывая раскисшие поля и подмокшие лесные чащи. Бурчанию домового, недовольного потеплением климата и нарушением экологического баланса, вторили рассуждения Лехи об отсутствии в лесу пивных ларьков и дикости нынешней цивилизации.

Уже третьи сутки боевой отряд Митромира пробирался в направлении, указанном руководящей рукой Митромира. Изредка маг взбирался на пригорки, по-собачьи водил носом и делал таинственные пассы, уточняя вектор движения. От компаса предводитель команды гордо отказался, заявив, что новомодные штучки намного хуже веками проверенных методов – в частности, определения искомого места по особому магическому запаху.

Услышав это, Никитич только крякнул, а Весняна хихикнула. Митромир обиженно надулся и отныне священнодействовал поодаль, чтобы не возбуждать нездорового любопытства.

В зимних карельских лесах компании, лишенной «тойоты», ушедшей в небытие, пришлось туго. Съестные припасы быстро заканчивались, уничтожаемые здоровым аппетитом на свежем воздухе, и пришла пора подумать о подножном корме. Первой об этом на третий день пути объявила Весняна, обревизовав закрома рюкзаков. Страдальческий вопль сотряс первозданные озера, заснеженные сосны и валуны ледникового периода. Естественно, вопил домовой, устрашенный перспективой сокращения сухпайка.

– Все, – обреченно сказал Митромир. – Если Никитич фыркнул – и мы лишились джипа, то теперь можем остаться без голов…

– Нет-нет, – успокоила Весняна. – Когда домовой так страдает и просто вопит, не обязательно случится конец света. Ну, если только у кого-то будет диарея…

– Понос, то есть, – уточнил Митромир. – С учетом отсутствия теплого санузла, лучше потерять голову.

– Будем надеяться на лучшее, – вздохнула Весняна, гладя поникшую бороду Никитича.

– А долго еще до перехода? – спросил Митромира Антон.

Маг почему-то посмотрел на небо, опять понюхал воздух и неопределенно повертел рукой. Что, видимо, означало: топать и топать. Возникшие было поползновения выйти на ближайшую дорогу и добираться попутным транспортом Митромир опять непреклонно пресек, ссылаясь на коварство Темных.

– Сил у нас маловато, – вдалбливал он в головы строптивым путникам. – Мало было приключений на нашу голову? Я обязан довести вас до портала в целости и сохранности. А на дороге они нас только и ждут! Радегаста вот потеряли… Чихнул тогда, после битвы, и исчез. И сучок Вованов не отвечает…

– Наверное, здесь Вованова сеть не работает, – предположил Леха. – Может, мобильник что-нибудь поймает?

Но и это предложение Митромир отклонил.

– Прослушка вся в лапах Темных, – заявил он. – Забыли, в какой стране живете? Вот то-то. Сеть-то здесь временами работает, да не того Вована… И не та сеть.

После чего, гордо забросив на плечо тощий рюкзак, полез по сугробам в чащу.

Зимой плюсом было лишь то, что не надо было обходить многочисленные озерца и болота, если правильно вглядываться в ноздреватый лед и топать прямо по ним. Зато маг сторонился любых признаков населенных пунктов, и члены отряда подозревали, что им пришлось немало петлять, чтобы обойти даже брошенные деревни, каковых попадалось немало. Само по себе зрелище полуразвалившихся домов, сараев и прочих хозяйственных построек, где когда-то кипела жизнь, могло внушить мрачные мысли, но Митромира заботила не столько сохранность психики товарищей, сколько то, что именно в таких деревнях могла гнездиться, наряду с бомжами и беглыми из мест заключений, всякая нечисть. Вроде домовиков, например.

Услышав о «нечисти», Никитич так обиделся, что позабыл свою тоску по грибному супу. Увидев вздыбленную бороду и полыхающие зеленым светом глаза домового, Митромир поспешил загладить обиду и объяснил, что не имел в виду цивилизованных (конечно же, без всякого сомнения!) родичей Никитича, а только тех безродных и одичавших существ, которые имеют наглость причислять себя к славному роду деревенских домовых. На это дед сварливо возразил, что и домовики, и овинники, и прочие народы (он так и выразился) могут сто очков вперед дать какому-нибудь магу-выскочке, а уж на чьей они стороне, только им ведомо, и не надо всех в одну корзину собирать с грибами… Или ягодами… И варить на медленном огне, с приправами, дабы запах шел на всю округу…

На этом тирада деда завершилась, и он, сглотнув слюну, мрачно исчез в зарослях.

– Вернется, – успокаивающе сказала Весняна. – Он в лесу почти как дома. Был лет двести назад.

– Это хорошо бы, – задумчиво сказал Митромир. – Скоро вечереет… Пора о стоянке подумать.

Что имел в виду маг, выяснилось позже, когда разбили лагерь на одной из лесных опушек и стали делить банку тушенки и несколько сухарей на всю компанию.

– Вы мужики или нет? – сердито сказала Весняна, увязывая полупустой мешок, в который она спрятала остаток продуктов. – Будете думать о подножном корме? Если в деревню нельзя – охотьтесь. Не кору же нам глодать.

– Ждем Никитича, – сказал многомудрый Митромир. – Если домовой заговорил о пище, он ее добудет.

– И зачем нас занесло на эту дорогу? – раздумчиво спросил Антон. – В погранзону… Был ведь другой путь в Карелию – и мимо погранцов.

Голодные и озябшие путешественники злобно воззрились на него, словно на пророка, не оправдавшего надежды последователей.

– Ты откуда знаешь? – свирепо вопросил Леха. – А если знал, почему не сказал?

Антон пожал плечами:

– Так ведь Митромир командовал… А я где-то карту видел. Вот в голове и всплыло.

– Рохля, – убежденно молвил отставной скинхед. – А еще просветленный… Или кто ты там, блин… Сейчас бы ехали с комфортом и пива разжились по дороге. Какой путешественник без пива, а?

…Тогда, после боя, вся компания лишь с грустью проводила уходящий в неизведанную даль джип, пустившийся в погоню за отечественным грузовиком. Вместе с джипом отбыли часть боевой группы и горящий жаждой реванша полковник. Другая часть бойцов ринулась в лес с азартными возгласами «Айда на полигон! Там еще БТР не сгоревший есть». Затаившийся в чаще Дрыщенко признаков жизни не подавал и откапываться из земли не спешил, впечатленный, видимо, огненным побоищем.

Подпаленный лес притих. Хмурый Никитич принялся собирать разбросанные на дороге вещи экспедиции, попутно производя инвентаризацию. Ему взялись помогать не менее хмурые Антон и Леха. Задумчивый Митромир оглядывал окрестности. О чем-то размышляла и Весняна.

– Погранцы оставили почти все, – отрапортовал, подойдя к Митромиру, Антон. – Палатки, спальники… Исчезли только Вовановы хлопушки и припасы Никитича.

– Пора Вована вызывать, – сварливо заявил Леха. – Жратвы мало, о пиве не говорю. Пусть еще джип гонит. А заодно и всю свою банду. Тут такие наезды, что одним не отбиться.

– А заодно эскадрилью прикрытия, – усмехнулся Митромир. – И роту МЧС. У них техника получше, чем у погранцов… Нет уж, дальше пойдем лесами. Без всяких дорог. Хотя Вован нам пригодился бы… – и вытащил из кармана закопченной куртки сучок.

Однако орудие связи лешего на Митромировы пассы не реагировало. Над сучком погудел и Никитич, но тоже безрезультатно. Сучок как был обыкновенным деревом, таким и остался, правда хорошо отшлифованным. Весняна, глядя на потуги мага и домового, насмешливо улыбалась, но пробовать свои силы отказалась.

– Сучок Мокрохвоста! С наворотами… – ворчал раздраженный Леха. – Шишига – он и есть шишига… Лягуха болотная, блин! Не мог нормальный мобильник соорудить… Митромир, доставай свою мобилу, не жмись. Вернемся, я тебе свой отдам в уплату. Он, правда, малость битый, я его об одного негра приложил, но работает…

– Отстань! – огрызнулся Митромир. – И прекрати эти речи. Темных навлечешь. Тоже мне, скинхед неудавшийся. Хоть бы налысо постригся для прикида…

– Его бы к троллям, – задумчиво сказал Никитич, таинственно шевеля бородой. – Они бы его живо в разум привели, – и фыркнул.

Вся компания в ужасе воззрилась на деда. Никитич, в свою очередь, оглядел соратников и виновато развел руками. Потом взмахнул бородой и закружился на месте, что-то бормоча. Далее состоялся притоп, прихлоп, и чуть запыхавшийся дед объявил, что возможный негатив от несанкционированного фырканья устранен.

– Так, – констатировал Митромир. – Шаманские пляски состоялись, теперь нам пора в лес, – и широким шагом двинулся в кусты.

Впрочем, через час им все-таки повстречался капитан с незамутненными голубыми глазами, оказавшийся тем самым Дрыщенко. Как выяснилось, он продолжал безукоризненно сохранять личный состав в земле, о чем неукоснительно и «докладал» по рации матерящемуся Млечному. Из-под валежника выглядывали юные лица стражей границы.

– А ваш джип того… усе, – невозмутимо сообщил капитан, услышав горестную историю утраты импортного транспортного средства. – Командир след потерял тоего грузовика. Испарился, гутарит, в воздухе… А трубы, видать, горели, он джип на самогон и поменял. У местных браконьеров. Вин еще казав, шо тревога не отменена, и он будет «вертушки» поднимать. Тока игде их найдет? У нас тут есть часть авиационная неподалеку, но меньше чем за ящик водки не полетят… Рази ж поверят, шо тут с наиновейшим оружием духи шастают?

Слушать далее повесть о героических буднях российской армии Митромир не стал и, безнадежно махнув рукой, зашагал прочь.

…Разделить банку тушенки на четыре голодных желудка оказалось непростым делом, и поэтому процесс затянулся. Его прервал вылезший из кустов заснеженный Никитич с объемистым мешком в руках. Выглядел он сердито, но в усеянной хвойными иголками бороде таилась довольная ухмылка.

– А где костер? – вопросил Никитич. – Вы чего это сырое мясо снедате? Слыхивал я о дикарях неких, такожде павших в бездну дикости…

Витиеватый стиль деда объяснялся, видимо, банальной гордостью за результаты произведенного им рейда по карельским лесам. Из мешка посыпались на расстеленный Весняной платок орехи, сушеные грибы, какие-то травки. В отдельном увесистом узле оказался чистый и сухой картофель.

– Никитич, ты где это все урвал? – ошеломленно спросил Антон, машинально оглядывая притихший лес в поисках неведомых дарителей. – Дач вроде вокруг нету…

– Ну, орехи, грибы и травки – это понятно, – насмешливо сказал Весняна. – Белок, небось, разорил, да бурундуков… А картошка откуда? У кротов добыл? По земляным норам лазил?

– Ты еще расспрошать будешь! – сверкнул зелеными глазами Никитич. – Без меня вы тут уже до сыроедства дошли! Ставь на огонь котел и помни дело свое бабье.

Вопреки общим ожиданиям своенравная внучка тихо улыбнулась и полезла в палатку за посудой.

К ночи небо неожиданно прояснилось, и маленькую планетку принялись с любопытством изучать неяркие, но чистые звезды. Утих льдистый ветер, забиравшийся в самые неожиданные места и холодивший подмышки, воздух стал звонким и прозрачным.

Мир воцарился на лесной опушке. Тихо угасал костер, светясь угольками, пытаясь дотянуться теплом до сидящих возле него странников. Угловато в ночи изломились силуэты палаток. Бледные тени протянулись от темных елей, сторожащих тишину. И несмелая луна робко взглянула на северную землю, украсив ее стрелами серебряных проблесков среди ветвей.

– Хорошо… – промурлыкал сытый Леха, вороша палкой в костре. – Вот если бы еще пивка…

Разомлевший от дедова супа Митромир глянул на соратников, восседающих вокруг костра на охапках веток, и махнул рукой:

– Так и быть… – и выволок из кармана боевого комбеза нечто, напоминавшее хрустальную фляжку с прозрачной жидкостью внутри. – Угощу вас напитком богов. Кто не пьет, истины не познает, как говорят на этой древней земле…

– Пиво?! – взвился неутомимый потомок скинхедов.

– Лучше, – пренебрежительно махнул рукой маг и отвинтил колпачок сосуда. – Только очень осторожно. Это не ваша земная паленка, а натурэль, понимаешь… Каждый будет пить то, что пожелает.

Колпачок пошел по кругу. Первым был, само собой, Никитич, как старший по обличью.

– Хэх… – мечтательно сказал дед, опростав маленький сосудик. – Лучший белый гриб в настое с мухомором… Ржунимагу была бы в отпаде, зуб даю…

– Кто? – хором спросила вся компания.

Дед волнительно вздыбил бороду обеими руками и заявил:

– Ниче вы не понимаете в нонешних средствах связиев! Ведьмочку мою звали так – Ржунимагу. В интернетие вашем! Эт ее кликуха такая в сети, в натуре… Котора мну из лап спасла и метлой пожертвовала уникальной… – и светлая слеза повисла на поникшей дедовой бороде, упрятавшись затем под шубу, надетую на зимний камуфляж.

Дружная компания сочувственно проследила путь дедовой слезы.

– Да, – проникновенно сказала Весняна. – Я помню эту метлу… Правда, ведьму звали как-то по-другому…Митромир, а что у меня будет?

Коварно улыбаясь, маг протянул ей колпачок.

Бледный свет луны затопил поляну…

И Весняна исчезла.

– Хрень какая, – рассеянно сказал Леха. – Ну-ка, Митромир, дай твою гадость… – и чуть не съел колпачок вместе с содержимым. – Ну, вот, еще фруктовым соком ты меня не поил… – и глаза его остекленели.

Антон, навидавшийся в эти дни всякого, распахнул глаза и вдохнул покалывающий льдинками воздух, поддавшись туманящему наваждению. Маг протянул ему колпачок…

– Сначала сам, – автоматически ответствовал Антон.

– Ладно, – легко согласился Митромир. – Но будешь за дневального, – и опрокинул дымящееся содержимое колпачка в рот.

Звенящая тишина надвинулась на поляну. Антон взял выпавший из рук Митромира колпачок и вслух заявил:

– А чем я хуже? – и, глядя в отсутствующие в этом мире глаза Митромира, опрокинул в рот то содержимое, которое оказалось в хрустальном сосуде. По его мнению, это оказался банальный коктейль, состоящий из разбавленного спирта с наполнителями.

И тишина спрессовалась в вату, а мир погас…

***

В зимнем карельском лесу царствовала спокойная ночь. Подморозило, и тихий хрустальный звон от падающих с сосен льдинок то и дело нарушал умиротворенную тишину. К звону, правда, примешивалось задумчивое сопение похожего на обледеневший куст существа, сидевшего у странного ящика со светящимся экраном и изучавшего разноцветные кнопочки на приборной панели.

– Ндяк… – сказало существо, глядя в сияющий всеми цветами экран. – Объекты в присухе. Пора базлать хехлу, – и нажало корявым пальцем сиреневую кнопочку.

На экране показалось другое существо, обнимающее третье.

– Хехл! – сказало первое существо. – Хрюнди в присухе. Базлаю чистомочно. Куда захрюндеперить?

Существо на экране прокашлялось и обратилось в голубоглазого блондина, обнимающего грудастую мулатку на фоне декоративных пальм и неправдоподобно синего моря.

– Захрюндеперь маме своей, – сурово сказал блондин. – А всю эту вшивотень отправь на вторую базу. И прекрати злоупотреблять непотребностью росичей, потому как их лексикон ведет к вырождению, – и исчез.

– Сам ты вырождение, – пробурчало существо, прицеливаясь к розовой кнопочке. – Такого лексикона еще поискать в обитаемых мирах, млин. Раритет…

– А услышу еще раз о хехле, – прозвучало из объемных динамиков, – разбамбаню! Не хехл, а хехел, дрань мохнатая!

–Ндяк… – рассеянно пробурчало существо, на пару секунд проявив черты объекта под именем Хухрик. – Да хто ты такой… Захрюндеперил бы я тебе… А за маму и мохнатого ответишь, хад, – и в сердцах промахнулся, нажав на полыхавшую красным кнопку. – Уйеееее!

Но было поздно.

Глава 13

Этот кабинет был очень строгим. Дворцовые стулья с изогнутыми спинками из орехового дерева гармонировали с тяжелыми портьерами на старинных оконных проемах, затянутых пуленепробиваемым стеклом. Толстый ковер, протянутый на длину, рассчитанную на трепет шагающего по нему, гасил все несанкционированные шаги. И лишь уверенная поступь хозяина кабинета, казалось, отдавалась по всему миру. Ну или по стране.

По крайней мере, так думал человек, мерявший ковер шагами. В задумчивости он даже сунул трубку в рот, но, вспомнив, что вообще-то является существом некурящим, снова прижал ее на уровне груди. Трубка отражала призраки великих.

Человек был задумчив и суров. И на его челе отражались нелегкие думы. Вообще-то чело было так себе, даже скорее низким, а вот нос протянулся куда не следует, чуть ли не до верхней губы, ниже которой спрятался скошенный подбородок… Непомерно большие уши, имевшие тенденцию к самошевелению, и толстые рыбьи губы дополняли картину. Прилизанные волосики не могли скрыть торчащий на макушке хохолок, делавший эту личность похожей на помесь дятла с удодом. Но думы, сурово наползавшие на морщины низкого лба, как-то скрашивали эти маленькие нюансы и делали человека великим.

Во всяком случае, именно так ему казалось.

И это чувство заставляло даже не вспоминать о его маленьком росте. Лишь старинный письменный стол, рассчитанный на существ других размеров, заставлял его болезненно морщиться. Но тех существ более нет, а древность, находящаяся в твоем безраздельном владении, добавляет величия. И человек вынужден был терпеть и эту громоздкую развалину, и громадные неуютные стулья, и непомерной величины ковер, который так нелегко мерять крохотными ножками, и нелепые окна со старинными деревянными рамами, прикрытые тяжелыми шторами, из-за которых просматривался вид на затянутый серым туманом провинциальный городок.

Лишь долгое время спустя после прихода к местной власти он научился значительно смотреть в многоглазое лицо общественности. Правда, тут обнаружился маленький недостаток: от напряжения его глаза пучились. Зато взор обрел проницательность и легкую сумасшедшинку, так ценимую доверчивыми народными массами.

Народ российский всегда питал слабость к человеческим существам, страдающим различными недугами, в особенности к увечным и блаженным. Наверное, поэтому он и стал избирать своих руководителей в полном соответствии с менталитетом, особенно пострадавшим за десятилетия отсутствия демократической альтернативы. В свою очередь, избранные неосознанно подбирали подчиненных так, чтобы не слишком вредить собственному самолюбию и ожиданиям народным. Поэтому и получилось, что в кабинет вошло существо с непропорционально большой головой и руками, узкими плечами – одним словом, ближайший сподвижник хозяина кабинета.

Хозяин проницательно выпучил глаза, вошедший пошевелил лопатообразными руками, и на миг между ними воцарилась гармония.

– Ну, – ласково прошлепал губами хозяин кабинета, – как получилось, что группа Вована осталась не под наружным наблюдением?

Большеголовое существо пыталось пожать плечами, но это выглядело неубедительно. И потому оно пошло в атаку.

– А че, в натуре! – возгласило существо. – Эти тупоголовые Темные, как всегда, напортачили. Пытались замочить напрямую, но не вышло. Почему – не объясняют. Сначала первую группу Темных Вовановские положили в отключку светошумовыми, потом ее по ошибке раздолбал вызванный спецназ. Второй группе Темных случайно помогли погранцы не по понятиям. Потом Темные подослали какого-то своего с магоподавителем и хотели группу Вована акционировать….

– Что?! – глаза хозяина стали многозначительно пучиться.

– Ну, это… Трансглюцировать… Экстраполировать… Короче, в натуре, охмурить, изъять и трахнуть. Вот.

Существо самодовольно отдувалось. Хозяин брезгливо повел трубкой и вернул глаза на место.

– Хэх… Это знакомо. А потом?

– Подавитель сработал. Светлые отключились. Но потом хехл нажал не ту трандель.

– Переведи! – потребовал хозяин.

– Ну, это… – замялся большеголовый. – Есть у Темных такой шмундель… То есть, генерал армии по-нашему. Большая шишка. Вроде куст какой-то с помесью лягушки. В конце операции нажал не ту кнопку на трансглюкаторе. Психанул, понимаешь…

– И что?

– И хропс, – кратко ответил большеголовый. – Подавителя нет, шмундель исчез. У Темных временная депрессия. Нам надо как-то докладывать о ходе операции туда, – и он ткнул пальцем в потолок.

Хозяин задумался.

– Хропс – это серьезно, – сказал он. – Докладывать не будем, подождем развития событий. А вообще-то, завязывай с жаргоном Темных. Общаешься часто, вот и нахватался, скоро переводчик потребуется… То ли дело у Светлых: все просто, ясно и чисто, – и его глаза внезапно стали похоже на обычные, хотя и несколько замутненные. – Мы с тобой люди государственные, и не пристало нам уподобляться разным прислужникам терроризма. Как ты понимаешь, явление это достигло мировых масштабов, и мы, как люди цивилизованные, должны ввести этот процесс в разумные рамки и позаботиться о безопасности цивилизации. Наш народ достоин лучшего будущего, и он несет на себе особое бремя ответственности за судьбы мира вследствие своей духовности и исторической предопределенности…

Хозяина понесло. Большеголовый привычно и скучно внимал, автоматически сверяя речь хозяина с переданными из группы докладов тезисами и невольно поглядывая наверх, словно надеясь увидеть там кого-то, чтобы потом доложить, если что. Она, то есть речь, и на этот раз за рамки не вышла. Большеголовый подавил зевоту.

– Да, конечно, – сказал он, дождавшись конца очередного периода, посвященного блестящим перспективам оживления отечественной промышленности и светлому будущему науки. – Но вот о хропсе… Это ж провал, как и с рождаемостью населения…

– Это крайне острая тема! – глазки хозяина снова выпучились, на этот раз с блеском. – Как ты понимаешь, наш народ достоин лучшего будущего, а чтобы было понятно, я поясню для твоего понимания, почему это должно быть понятно остальным в наилучшей понимаемости…

Большеголовый сел на жесткий дворцовый стул образца XVIII века и нагло всхрапнул.

***

Это было удивительное зрелище: пляшущий домовой. Антон усиленно протер глаза замерзшими руками, пытаясь отогнать пелену, застлавшую было все вокруг, но факт оставался фактом: на поляне кружил и притоптывал Никитич, исполняя уже знакомую песнь «Полет шмеля». Полы толстенной шубы разметали снег, борода напоминала распаренный веник, а от топота вдохновившегося деда сыпался снег с соседних сосен. На ледяном небосклоне в компании искристых звезд хихикала серебряная луна.

– У-у-у… – гудел Никитич, приседая. – У-у-у… – и изящно шевелил седалищной частью.

Антону показалось, что лес стал просыпаться, в ветвях замелькали искорки глаз любопытных белок, а из-под валежника донеслось смешливое хрюканье вообще непонятного зверя. То ли волка хохот разобрал, удивился этому хрюканью Антон, глядя на полыхающие синевой глазки деда… Только тут он понял, что пируэты Никитича больше напоминали брачные танцы тетеревов-глухарей, виденные им когда-то по далекому теперь телевизору.

А затем его еще больше поразили две фигуры, истуканами замершие возле потухшего костра. Одна являла собой, без сомнения, Леху, но была достаточно привычна: отставной скинхед в состоянии сверхпохмельного ступора. Таким Леха был на следующее утро после принятия примерно цистерны ячменного напитка, если ему не давали опохмелиться. Вот только глаза его сияли той же синевой, что и у Никитича. Не протрезвленный Леха с ясными глазами – это было крайне необычно.

С Митромиром было несколько хуже. Замерший на месте маг менялся. Он менялся каждые десять секунд с удручающей размеренностью. Это были полуголая одалиска и дикарь в шкурах, с дубиной, низенький рыцарь в жестяных доспехах, русый росич в полотняной белой рубахе, маленький жирный человечек в чалме, происхождение которого Антон затруднился определить, высоколобый мыслитель, склонившийся над древними рукописями… А внутри Антона словно стучал метроном: один, два, три… десять, следующий кадр.

Долго ли продолжался этот калейдоскоп?

Но хуже всего было то, что потом все эти образы кто-то убивал.

Пала пронзенная ножом одалиска. Пал пронзенный стрелой дикарь. Пал пронзенный мечом рыцарь. Пал пронзенный кинжалом человечек…

А затем наваждение рухнуло. Время пошло своим чередом, оставив в запасе секунду.

Пыхтя, остановился и опустился на снег Никитич.

Митромиру вернулся его зимний походный камуфляж

Белки и хрюкающее существо тихо исчезли в лесу. А серебряная луна сделала вид, что все, происходящее на этой соседней планетке, ее не касается.

И в тишине на поляне появились двое: Весняна и Радегаст.

В молчании они прошли к потухшему костру. Радегаст щелкнул пальцами, огонь вспыхнул… И нереальность происходящего начала понемногу исчезать в живом пламени, ласково пытающемся отогреть замерзшие души. Как это и было с древнейших времен, когда человек впервые задумался о вечном.

– Митромир, ты в порядке? – первым делом спросил Радегаст, пытливо глядя на мага. И Антон узнал этот голос, остановивший безумие.

Митромир неопределенно пожал плечами. Взгляд его понемногу прояснялся.

– А что со мной было? – осведомился он. – Я всегда в порядке, – и обидчиво хмыкнул.

Радегаст удовлетворенно кивнул и обратился к восседающему в снегу Никитичу:

– А ты, уважаемый домовой? Все ли хорошо в твоем клане?

Никитич тяжело завозился в шубе, затем неожиданно резво подпрыгнул, и в следующую минуту его уже не было на поляне, только снег сыпался с веток в чаще. Радегаст, глядя ему вслед, недоуменно поднял брови. Весняна задумалась, а потом, прыснув, сообщила:

– Никитич вопил и камлал.

Громовой хохот потряс ночь. Поначалу хохотали солнечный бог, маг и домовена. Но, видя недоуменные лица Антона и очнувшегося Лехи, хором сообщили:

– Понос.

После чего хохот по меньшей мере утроился благодаря здоровым легким бывшего скинхеда.

***

– Хорошо вам, – ворчал потом Никитич, вылезая из кустов и отряхивая снежную пыль с бороды и шубы, – Одним сила не позволяет страдать безвинно, у других ее вовсе нетути… А я вот, самый чувствительный, за всех отдувайся…

– Друзья, – проникновенно сообщил Радегаст, – нам нужно серьезно присесть и важно поговорить.

Дружное хихиканье было ему ответом. Похоже, солнечный бог давно не практиковался в земном языке.

– Поговорить можно всегда, – ответствовал Леха. – А вот если бы, гм… помогли с пивком, кха… – вечный студент был неисправим.

– Ну, тогда можно было бы поговорить и важно, – компанейски добавил Антон, заслужив удивленные взгляды сотоварищей. – Заодно хорошо бы представиться.

– Именно, – проворчал Леха. – Вылезает из лесу чолдон в халате – и без пива… Если б не Весняна, я попросил бы обратно в лес.

Радегаст переглянулся с Весняной и сообщил зимнему лесу:

– Теперь я понимаю, насколько трудно Темным с этой компанией… А пива не будет, разговор без дурманов. Вас и без того только что пытались одурманить, – и кряхтя, присел на ближайшее поваленное дерево. – Вы хоть помните, что только что выделывали? – и перевел взгляд на Митромира.

Маг смущенно пожал плечами и задумался. По мере углубления в этот процесс лицо его наливалось краской, затем побледнело, и Митромир понурился.

– Нас, как птенцов, пытались поймать в силки, усыпив парализующей атакой, – молвил он и остро глянул на Антона. – Между прочим, ты остался вне воздействия. Почему, интересно?

– А я, я что делал, а? – оживленно встрял Никитич. – На меня никакие охмурения не действуют тоже, вот!

– Если не считать глухариного танца, – простодушно сказал Антон. – Ты, Никитич, подманивал самку-тетерку вот на этой полянке…

От новой волны хохота посыпался снег с веток сосен. Остался серьезен лишь Митромир, не сводя взгляда с Антона.

– Да не знаю я, почему у меня крыша не съехала, – сказал ему Антон. – Только как туманом сначала все закрыло… Леха сидел в похмельном трансе, это дело обычное, а ты… менялся.

– Стоп! – быстро сказал Радегаст. – С Антоном дело понятное, он просветленный… вроде бы как есть, и у него особая защита. Хоть в этом его призванность засматривается…

– Просматривается, – автоматически поправила Весняна.

– Ладно, – согласился Радегаст, лукаво глянув на домовену и Антона. – Так вот… Иду я себе по лесу, чую – излучением пахнет явственным… Тут неподалеку Темный сидел с каким-то аппаратом. Чужеродным как будто. Значит, делал нехорошее дело. Должен просветить, задержался я немного чуть-чуть, он и успел вас излучением ошарашить. Особливо излучил тот напиток, которым вас Митромир вздумал угощать. Однако потом что-то случилось, была вспышка света, и аппарата не стало. И Темный слинялся всяко… Затем остановил я видения Митромира, ибо вели они к невозвратному, и просветил вас наяву. Вот и все.

– Чудно, – задумчиво сказал Митромир, вслушиваясь в речь Радегаста. – Почему же я не заметил? Защиту ведь ставил.

– Чужеродное, я сказал, – терпеливо ответил Радегаст. – То есть не магическое. И иномирное. А ты поставил обычную защиту. Потерял самоконтроль, используя напиток. В твоем сознании был чужой взгляд.

– Откуда я знал, что Темные используют иномирные технологии в этом варварском мире, – проворчал маг. – Теперь буду знать. Как и о том, что солнечный бог днем чихает на поле битвы, а по ночам запросто шляется по карельским лесам. А ты, Весняна, чем занималась, пока мы лицедействовали? Помнится, ты исчезала, приняв моего напитка. Что-то о тебе Ант молчит…

– Из солидарности, – ехидно ввернул Леха, уязвленно переживая замечание по поводу его обычного похмельного состояния.

– И вовсе нет! – вспыхнула Весняна. – Я и сама могу за себя постоять. Просто именно в тот момент мне надо было срочно отлучиться по делам… А когда возвращалась, встретила в лесу Радегаста. Вот и все.

– Сплошные загадки… – проворчал Митромир.

Вся компания, вновь расположившаяся вокруг костра, дипломатично помолчала.

– Так вот, кхе, – откашлялся Радегаст. – Позвольте представиться честному сотовариществу. Являюсь солнечным богом именем Радегаст. В нескольких мирах. По совместительству курирую этот прекрасный упавший мир. Мы считаем, что он материнский, потому как многие боги вышли из него, из этого физического… как это… плана. Или континуума, если вспоминать варварский язык ученых ваших. Местно резидентую в Гималаях. Вот уже и все.

– А я – царица Тамара, – не выдержал Леха.

– Лучшие маги, взошедшие в мирах в ранг богов, – наставительно произнес Радегаст, – несут не только груз доверия людей, но и большую ответственность, молодой человек. Иначе потом они снисходят на низший физический план. Что же касается Тамары, то я ее знавал, кхе… И вы на нее совсем не похожи, должен замечать.

– Это действительно светлейший Радегаст, – подтвердил Митромир. – В прошлом неплохой боевой маг… – он поймал укоризненный взгляд солнечного бога. – То есть, я хотел сказать, замечательный маг, а пуще того – бог Солнца у множества народов. Он известен и в этом мире, только не вам, поскольку вы совершенно не знаете так называемую языческую мифологию. Прискорбная безграмотность современного поколения, отсутствие веры, падение нравов…

– А жертвы вам не приносили? – осведомился Леха.

Весняна хихикнула. Антон хрюкнул. Радегаст почесал рыжеватую бородку, подумал – и не обиделся.

– Я гуманный бог, – надменно заявил он, – и жертв не требовал. Вот Перун – тот кровавое любил. Потому его и не явили куратором в эту эпоху толерантности и консенсуса. А Велес совсем ушел в темные миры.

– Вот что значит божественная грамотность светлейшего… – очень громко прошептал Весняне Никитич, с завистью оглядывая искрящийся в свете пламени костра халат солнечного бога. – Каки словеса, однако, знает… Толерастность… И сус какой-то. С конем.

Радегаст благосклонно кивнул, поглаживая бородку.

– Однако речь не обо мне, – заявил он. – Скромном и нетребовательном. Речь о вас и Темных. Точности сказать, о нас и них. Или их? – он задумался.

– Светоносный, о тонкостях речи потом. Если тебе будет угодно, ближе к делу, – остановил его раздумья Митромир.

– Эх… – вздохнул Радегаст. – Суровый физический мир тленно влияет на твое воспитание, Митромир. Прерываешь светлейшего… Ну, да ладно. У меня в гостях была Мокоша.

– О-о-о! – дружно выдохнула вся компания.

– И она попросила меня сюда, – важно продолжал бог Солнца, – чтобы помочь вам, неразумеющим, в вашей неразумной поступи. Это пришлось в свое время, если повспоминать то, что произошло в вашей битве, которую вы проиграли. Если бы не я, конечно.

– Но они пустили в ход демона! – воскликнул Митромир. – А это энергетика уже среднего уровня!

– Не надо увеличивать, – поморщился Радегаст. – Демон был самый тупой, какого они нашли, иначе мне пришлось бы справлять тризну на ваших могилах. Кроме того, его уровень не средний, как ты помнишь, а чуть выше начального. Я убрал это порождение тьмы одним мановением пальца, – и он значительно помолчал. – Конечно, может быть, и вы справились бы, но на ваш уровень наложены балансные ограничения…

– Именно! – горячо воскликнул Митромир.

– Так вот, Мокоша разрешила мне возрасти вам квоту. Но слишком не увлекайтесь! – скупердяйски произнес Радегаст.

– Аха! – радостно подскочила троица, владеющая магическим искусством.

– Это всего лишь означает, что Темные нарушили баланс, – охладил ее пыл Радегаст, – и вам предстоит его восстановить.

– А намного они его нарушили? – вкрадчиво спросил Никитич.

Радегаст неопределенно пошевелил пальцами, подумал и сообщил:

– Примерно на тысячу магиков.

Митромир, Весняна и Никитич переглянулись, и было ощущение, что они сладко облизываются после сытного обеда.

– У вас еще есть резерв без прикосновения, – невозмутимо сообщил Радегаст. – Тысяча магиков.

Радостный вопль вновь потряс ночную поляну. Никитич, хитро поблескивая глазками, пустился в пляс, непостижимым образом вновь смахивая на токующего тетерева, а Митромир, сняв шапку, разглаживал темные кудри, мечтательно закатив глаза. Даже Весняна раскраснелась и посматривала на Антона и Леху, словно приглашала их разделить торжество.

Леха был хладен как снег.

– А пиво будет? – строго вопросил он.

– Угощу! – на радостях хлопнул его по спине Никитич. – Как тока до «Веселой берлоги» дойдем – так и быть!

– Что еще за веселая берлога? И далеко ли до нее? – спросил Антон, с невольной завистью глядя на веселящуюся компанию.

– А вот теперь к делу, – мановением руки прекратил веселье Радегаст. – И я поведаю вас, куда вам ждет…

По словам солнечного бога выходило, что до вожделенного перехода в Раземелье еще топать и топать – вкруг Ладоги, а затем еще севернее. Радегаст уточнил конечную задачу: перейти в Раземелье, а там разузнать все возможное о том артефакте, который ищут и Темные. Об этом, кстати, уже знают в том мире, куда они идут. «Речь идет об оооочень важном артефакте», – подчеркнул Радегаст. Но неизвестно, как эта штука выглядит и что вообще собой представляет. Вот для этого-то и нужен призванный или типа просветленный-призванный, чтобы опознать, что именно нашли.

– По нюху, что ли? Эт в качестве собачки, получается, – глубокомысленно заметил Никитич.

Антон насупился.

– Получается – иди туда, не знаю куда, ищи то, не знаю что, – проворчал он.

Ну, кое-какие признаки имеются, утешил Радегаст. К примеру, то, что артефакт являет собой предмет вооружения, который в известном смысле можно толковать как оружие. И в то же время – как мирное орудие. Так очень исчерпывающе сказано в старинных книгах. А сам артефакт представляет собой вещь немыслимой древности. Ясное дело, что он должен излучать громаднейшую магическую силу, и вот по этой силе, как предполагалось, призванный и должен был его найти.

– Однако, – с сомнением поглядел на Антона солнечный бог, – у тебя с этим проблемка. Похожесть получается только в том, что ты совсем никак не подвержен магии. Но с других боков ты совсем ее не чувствуешь. И это не есть хорошо.

– Предполагалось как раз совсем наоборот, – заметил Митромир. – Мы думали, что магический нюх у призванного должен быть как у хорошей ищейки. И что у него вообще есть какие-то особые свойства… А пока, Ант, ты обычный представитель Серого мира даже еще с худшими качествами, чем у большинства. Уж не обижайся – я в магическом смысле.

Как ни странно, Антон совершенно не чувствовал обиды. Ну, не чует – так не чует. А может, и к лучшему…

– Зато поноса не случится, – пробормотал он, – и по кустам бегать не буду… После камланий.

Уже за полночь, когда вся компания, кряхтя после трудного дня, укладывалась спать, на северо-востоке в очистившемся ночном небе вспыхнуло северное сияние. Бледно-голубые и зеленоватые полотнища развернулись среди звезд, а затем среди них возник белый луч, который, расширяясь превратился в столб света, идущий от земли. Путешественники, затаив дыхание, смотрели на эту картину.

– Там ведь Ладога… Валаамский монастырь, – прошептал Антон, но его услышали в тишине все. – Так близко?

– Да, – сурово сказал Радегаст. – Рядом берег Ладоги. А там – одна из крепостей, где свет побеждает тьму. На том острове есть разные люди, но они просят Создателя о свете для всей земли. И только благодаря таким крепостям этот мир еще не захвачен полностью Тьмой. Или точнее как еще – Темью.

– К сожалению, этих крепостей все меньше, – мрачно добавил Митромир. – Люди уничтожают их неверием, злобой, жадностью.

– А как же вы, магия – и оно? – не отрывая глаз от близкого сияния, спросил Антон.

Митромир и Радегаст переглянулись.

– У каждого свое оружие, – пробурчал Радегаст, совершенно правильно на этот раз расставляя слова. – Луч света, как ты знаешь, состоит из семи цветов, а на самом деле – из еще большего количества. Сейчас время этой силы, – он кивнул в сторону сияния, – но мы идем в одном направлении. А большего тебе знать не положено.

У Антона на языке крутилось еще множество вопросов, но, посмотрев на отрешенные лица солнечного бога и мага, он, вздохнув, полез в свою палатку. Его примеру молча последовали остальные.

И только Радегаст еще долго сидел на краю поляны, смотря на северное сияние и столб света, а его борода золотисто посверкивала в темноте.

Глава 14

Следующее утро началось с того, что Радегаст торжественно отбыл из лагеря. Ночь в палатке не лучшим образом сказалась на его здоровье.

– В боей пещере такого клибада нет, – произнес речь солнечный бог, нещадно гундося и массируя распухший от насморка нос. – Бне надо восстановить силы. Но я буду бдить за ваби. И если что – ударять.

– По врагам? – осведомился Леха.

– А как же, – важно кивнул Радегаст. – Я всегда буду являться вовребя.

– Будем надеяться, – вздохнул бывший скинхед. – Но чую, что тяжелого вооружения мы лишаемся.

– Не кручинься! – бодро сказал ему Никитич, наоборот, посвежевший после рейда по зимним карельским лесам. – У нас теперь ента… квохта… выросла, однако, а значит, мочить будем супостата, как полагается.

– В туалете мочить? – ехидно спросил Леха. – Развелось в стране мочильщиков… На нашу голову… Ни вздохнуть, ни какнуть. Только им все можно, а нам ничего нельзя…

– Кончай базар, – прекратил начинающуюся дискуссию Митромир. – У каждого свой участок борьбы с Темными. А у светлейшего свои дела. Нас он не оставит.

Радегаст благосклонно взмахнул золотистой бородкой, отдал честь и исчез в ослепительной вспышке.

– Апчхи! – донеслось напоследок.

– И вам того же… – буркнул несносный Леха. – А пивом так и не угостил. Жмот.

Похоже, отставной скинхед не испытывал ни малейшего почтения к древним богам, чем заслужил отповедь Митромира.

– Тысячелетия люди древней Руси поклонялись Радегасту, Мокоше, Ладе, Велесу и другим божествам, – поучал он Леху, пока все собирались в дальнейший путь, свертывая лагерь. – Это были их покровители, которые помогали и в хозяйстве, и в битвах, потому что человечество было беспомощным… Маги, выросшие до уровня богов, осознавали свою ответственность вместе с ростом своей силы, находили консенсус с такими же магами других народов и вместе пасли человечество. А ты, смертный, без должного почтения относишься к ним, являя свое невежество…

– А кто Радегаст по национальности, а? – прервал его неисправимый Леха. – Че-то не пойму я… Вроде рыжий, а физия какая-то не наша. Если пшек какой-нибудь или чухонец, то почему я его уважать должен?

– Дурак ты, Леха, – с досадой сказал Митромир. – Разве дело в физии? Как ты не поймешь… У богов нет национальности!

– Ну да, – вредно ответствовал отставной скинхед. – А вот Будда, к примеру, где-то в Азиях родился – значит, не наш!

– Тьфу, – плюнул раздраженный Митромир. – Вот обличьем ты вроде как человек, а в натуре – ну просто тролль. Если бы не вытащил тогда Анта из той истории – никогда бы тебя с нами не взял!

– Да ладно, ладно, – примирительно отвечал Леха. – Я ведь только словами, а по мордам теперь чужих не трогаю… И вообще я крещеный, и ты меня со своими богами не трожь. Берись-ка лучше вон за тот угол палатки и заворачивай сюда…

Лехина наглость была непробиваемой, и боевой маг, кряхтя и вздыхая, помогал ему сворачивать палатку.

Когда низкое северное солнце приподнялось над горизонтом, поляна была пуста, и над ней воцарилась тишина. Лишь долгое время спустя зашевелились кусты, и из них показалась голова существа, которое было известно ушедшим путешественникам, как шишига Хухрик. Его зеленый шишковатый нос, освобожденный от паучьей бородавки, а следовательно, и демонского обличья, пошевелился и шмыгнул.

– Ндяк, – сказал сам себе Хухрик. – Хрюнди ухехрили… А мне куда? Но тока не к хадам и хехлам. И-эх! Лягушатки мои, лягушатки… И хде вы теперь квандучите? – присел на пень и, обхватив морщинистую зеленую голову лапами, глубоко задумался.

Посторонний сказал бы, что на пне застыла чудом сохранившаяся большая засохшая коряга, присыпанная снегом. Она, однако, изредка шевелилась и издавала горестные стоны.

– Не простят мне хрюнди, не простят, – бормотнула, наконец, коряга. – Базлаю чистомочно… По моей вине в присухе были. Может, отхехлюсь чендово этим…

Хухрик, вытянув неимоверно длинную лапу, выволок из кустов какую-то металлическую штуковину, взвалил ее на загорбок и неожиданно бесшумно исчез в чаще. Лишь напоследок оттуда донесся тяжкий вздох, взволновавший шапки снега на лапах сумрачной ели.

***

Лишь через день пути, когда все чаще стали попадаться гранитные глыбы и увалы среди болот, Митромир, водя носом, оптимистично сообщил, что экспедиция приближается к точке перехода.

– А там и «Веселая берлога»! – довольно потер ручки Никитич.

И пояснил очень заинтересованному Лехе, что содержит эту берлогу его давний знакомый по домовьим и лешачьим делам Варсонофий Мусатеевич, очень разудалый малый, поднявшийся из простых домовых-овинников.

– Знамо дело, – авторитетно рассуждал дед, – без того, чтобы на лапу дать, тут не обошлось, как на Руси водится. Потряс мошной перед лешачками местными, что закон в ентих местах держат. А как же! Да русалочек, бывало, к ним задарма направлял… Зато теперь – хозяин.

– Это когда ты у него в гостях успел побывать? – ехидно сощурилась Весняна.

– Ну… – запыхтел Никитич. – В гостях, может, и не бывал, мы годков эдак с полсотни не видались. Но добрым слухом земля живет, однако! Где тебе, неразумной, понять… Зато он у меня в гостях в Питер-граде был. А потому в долгу передо мной, во как! – и хвастливо распушил бороду поверх шубы и комбинезона.

– Откуда же тогда знаешь, что берлога недалеко? – продолжала допрашивать Весняна. – И что она рядом с точкой перехода?

– Думаешь, у одного Митромира нюх магический есть? – обиделся дед. – Да я в лесах тутошних как дома! И он сам рассказывал, что недалеко от берлоги его проход в мир иной, куда прародители наши ушли. Молодо-зелено, однако…

– Варсонофий… как его… – силился запомнить Леха. – Мухреевич, что ли? Опять нерусь какая-то, блин…

– Мусатеевич! – раздраженно рявкнул дед. – Варс можешь звать… Как все зовут. Ну, есть у него в предках кто-то из шаманов то ли сибирских, то ли татарских, дак был бы хозяин хороший! А вот ежели в твоих гениталиях покопаться, то еще, небось, и армяна какого найдешь! – и важно надулся: мол, мы тоже словеса знаем.

Ответом ему был дружный хохот.

– Ты хотел сказать: в генах покопаться? – спросил Митромир, вытирая слезы.

– А есть разность? – смущенно спросил Никитич.

– Если вдуматься, это близкие понятия, – разъяснил маг под несмолкающий хохот. – Но все же в гениталиях копаться не советую. Особенно в чужих…

– Хватит, хватит! – пресекла общее веселье Весняна. – Тоже мне, знатоки. Не забывайте, что девушка с вами – и очень стеснительная.

Маг сделал изящный полупоклон и, фыркнув, поспешно удалился вперед, под сень ближайших сосен.

– Уа-ха-ха! – раздалось оттуда. Митромир в предвкушении окончания нелегкого пути явно был в приподнятом настроении.

– А ты не обижайся, дед, – примирительно сказала Весняна насупившемуся Никитичу. – Просто этот маг забыл, как плавал в твоем супе.

– Хы! – произнес Никитич, и его борода распахнулась надвое в ехиднейшей ухмылке. – Супнабор, понимашь… С гениталиями…

Однако ближе к обеду шутливый градус экспедиции стал постепенно падать.

– Эх, в баньку бы… – ворчал Антон, перебираясь с одного скользкого валуна на другой и проваливаясь в ямы, наполненные снежной жижей. – В берлогах есть бани, а, Никитич?

Дед сердито отмалчивался и на пару с Митромиром водил носом. Перед ними продолжал тянуться нескончаемый лес, прорезаемый замерзшими речушками, болотами и озерами. Зима облегчала путь, но преподносила сюрпризы в виде обжигающего ветра, неожиданных незамерзающих промоин, сугробов и обледенелых скал, буреломов, которые приходилось обходить.

Ладога осталась где-то справа. По большой дуге обошли очередной город, стоящий на ее берегу. Леха было возопил о пиве, узрев городские дымы в низком снежном небе, но Митромир на жалость не поддался.

– Там гнездо порока, – сурово заявил он. – Едут туда новобогатеи, чтобы развлечься, много девиц развратных… Жадность и злоба чувствуются, силы темные. И самое главное – недалеко от того острова, где ты видел свет… Вот так и соседствуют. Нам там не место. Терпи.

На удивление, Леха смирился и даже не стал бурчать. Замерзшая экспедиция вновь углубилась в лес, подальше от торных путей.

Однако и тут ей не было покоя. В самых красивых местах, где было хоть какое-то подобие дорог, оставались следы туристического разгула – наспех сколоченные столы и помосты, кучи мусора, которые не смог закрыть даже глубокий снег, искалеченные деревья, красноречиво свидетельствовавшие о попытках использовать их на дрова. На зимниках ревели лесовозы, волоча с браконьерских делянок древесину, в лесу раздавались матюги дровосеков… Обходить все эти препятствия помогало лишь искусство Никитича. Дед словно нюхом чуял присутствие людей и уводил группу подальше от них, игнорируя вопли путешественников, до сих пор не привыкших к суровой кочевой жизни.

Ближе к вечеру окончательно вымотанные и вымокшие путники повалились навзничь на очередной лесной лужайке прямо в снег, у подножия громадного гранитного увала. Леха даже перестал поминать о пиве, что свидетельствовало о крайней степени его истощения. Личико Весняны осунулось, а в темной бородке Митромира прочно обосновались просмоленные иголки хвои.

– Никитич, ты точно выдерживал направление? – вредно спросил маг, пытаясь выдрать эти иголки. – Тебя с толку сбить не могли?

Никитич обидчиво взъерошил бороду, чудом остающуюся пышной.

– Да здеся она, берлога ента! – запальчиво ответил он. – Тута где-то… Ты ж, Митромир, как маг должон понимать, что прикрыта она для отвода глаз чужих. Видишь, что с лесом делается? Не лес, а дендрарий какой-то! – и гордо напыжился.

– Нахватался слов из интернета, – забрюзжал, наконец, Леха. – А нам вот теперь опять куковать на голой земле, на снегу, то есть…

– Хочешь на самом деле закуковать? – сверкнул синими глазами дед. – Устрою! Не зачем было с нами в поход проситься. Сидел бы в граде своем и пиво глотал…

– Тихо! – прекратила начинавшуюся свару Весняна. – Давайте лучше подумаем, как ночевать будем. Палатки ставить или… – она посмотрела на Митромира. – Организуем магический поиск?

Маг остро взглянул на нее и неожиданно улыбнулся.

– А в самом деле, – произнес он, – нам ведь квоту повысили. Так чего же мы ее не используем?

Ушлый Леха мгновенно ухватил мысль.

– Используйте! – заорал он. – Тока о пиве не забудьте! А то вот Никитич обещал…

Дед отмахнулся от него и заблестел глазками – на этот раз изумрудно и обрадованно.

– А и соскучился по делу я! – сообщил он. – И потому начну поиск первым.

– Только без фырканий, – торопливо добавил Митромир.

– И камланий, – злорадно сказал Леха.

Никитич зыркнул на ехидников глазками, но счел, что ответственность момента превышает необходимость ссоры. А потому отвернулся, неожиданно резво перебежал на другой край поляны, повертелся, устраиваясь поудобнее, и замер с воздетыми руками.

Глубокая тишина надвинулась на лес. По дедовой шубе побежали, потрескивая, зеленые извилистые змейки, словно он получил изрядную порцию электрического заряда. Затем Никитич что-то невнятно воркотнул…

И поляна осветилась ослепительным светом, наполнилась восторженными воплями, гамом и треском.

Гранитный увал разверзся, из широкого проема брызнули пламенные огни, а прямо перед ним возник огромный, весело трещащий костер, чуть было не спаливший всех возлежавших на лужайке путников, которые с воплями прыснули во все стороны. Над проемом, оказавшимся импровизированной дверью, гордо засияла пламенными огнями вывеска «Веселая берлога», и из этой двери на фоне несущихся из нее гама и воплей показалась приземистая фигура, басовито провозгласившая:

– Хорхондий Никитич! Ну наконец-то! Я уж думал, придется мне тебя сюда самому выводить. С прибытием, дорогой!

– Хорхондий? – изумленно раздалось с той стороны поляны, куда сбежали от дружественного огня Антон и Леха.

– И я рад тебя видеть, Варсонофий Мусатеевич, – смущенно прокашлялся Никитич. – Но все же признай, что очень в точку я попал.

– Э-э-э… – столь же смущенно раздалось со стороны двери. – Думаю, что мы можем и просто, по-свойски… Варс и Никитич, ты же понимаешь старого друга…

– А можно нам войти? – прервала обмен любезностями Весняна. – Темнеет, да и мы после долгого путешествия.

– Конечно, конечно! – фигура важно выплыла из двери и превратилась в приземистого человечка, обряженного в нечто среднее между цветастым халатом и зипуном, отдаленно напоминающее канувшее в Лету Антоново пальто, предназначенное для восхищения питерских бомжей. – Мне ваш несравненный Вован давно поведал, что вы найдете себе здесь пристанище, и все местное сообщество ждет это волнующее событие…

– Длинны лапы у Вована, – опять пробурчал Митромир.

Внутри берлога оказалась большой, ярко освещенной пещерой, представлявшей собой, по мнению Весняны, лесной кабак в худшем варианте, о чем она сердито и высказалась. По краям пещеры тянулись столы и лавки, а в центре ее пылал еще один костер, дым от которого уносило в темнеющую в потолке дыру. На каменных стенах прилепилось нечто, смахивающее, по мнению Антона, на светящихся слизняков – было их много, и они медленно перемещались, неуверенно помаргивая бледным светом. В стенах виднелись проемы, ведущие, видимо, в другие пещеры и прикрытые грубо сколоченными дверями.

– Вы где-нибудь видели такую роскошь? – хвастливо вскричал хозяин берлоги, указывая на покрывавшие лавки медвежьи шкуры. – А в особых покоях у меня такожде есть и шелка китайские…

– Однако же годов Степки Разина, – ехидно прошуршал в бороду Никитич, но спорить не стал.

Но особое зрелище представляла публика, рассевшаяся за столами и громкими кликами приветствовавшая путешественников. При виде ее Леха начал медленно зеленеть, а Антон просто открыл рот.

– Позвольте познакомить, – вкрадчивым голосом опытного телеведущего проворковал Варс, видя их реакцию. – Это вот мои сородичи, домовые-овинники…

Он указал на приземистых мужичков, до глаз заросших бородами и обряженных кто во что горазд – и в скверные китайские куртки с разошедшимися швами, и в задубевшие от старости полушубки, найденные, как видно, в самых различных овинах. В принципе, ничего необычного в мужичках не было, таких полным-полно на любом московском вокзале, но вот дремучие бороды, и особенно глаза, ярко горевшие из-под лохматых бровей зеленым, заставляли задумываться.

Были тут сородичи Вована – лешие, похожие на неимоверной толщины коряги, обряженные в дубленки и очень важные, с мощными задубелыми затылками, с глазами, отсвечивавшими красным. Видимо, они считались тут элитой. Особое впечатление производили сновавшие по залу синюшные девицы в легких развевающихся одеждах – русалки. Если бы не мертвенно-синий или зеленый цвет кожи, кое-где усеянный блестками чешуи, они вполне могли бы сойти за эротическую массовку в провинциальном шоу или на корпоративной вечеринке. «У меня есть надежная камера хранения, – гордо поведал Варс. – Там русалочки хвосты свои хранят. Они у них съемные. Прогрессивный народ нынче пошел».

В дальнем от входа углу пещеры восседало полуголое приземистое существо, более напоминавшее не до конца наполненный бурдюк – с отвисшими складками на брюхе и боках, широким лицом, уходившим сразу в подобие плеч, и жабьим ртом с толстыми губами. Башку этого создания венчала крохотная кепка, непонятно как державшаяся на скользкой и потной лысине.

– Наш водяной, хозяин всего болотного края, – почтительно прошептал Варс. – Именем Кожулярви… Он русалочек поставляет. Не всегда, однако, свежих, – и печально вздохнул.

Свиту водяного составляли бугристые существа со всевозможными наростами, в которых путники сразу признали шишиг, благодаря памятной стычке с одним из представителей этого славного племени. Но вот следующего фигуранта не узнал даже Никитич.

– А это кто? – вопросил он не без испуга, указывая на громадную волосатую фигуру с заостренным затылком, мерно покачивающуюся за столом, достававшим ему до колен. – На орка не похож… Посимпатичнее будет…

– Этот? – мельком глянул Варс. – Да забрел тут к нам из соседней тени, даже не из мира. Говорит плохо, соображает туго, кличет себя Ойку.

– Так это ж снежный человек! – не удержался Антон. – Или йети их еще зовут.

Однако представление избранного общества прервал громкий стук, словно на пол уронили большую тыкву. Это упал в обморок Леха, не выдержавший натиска инородцев на его благородную скинхедскую душу.

***

– Ну что это такое! – возмущался в благостной тишине гималайской пещеры Радегаст, сидя в любимом кресле и потягивая изобретенный им коктейль с авторским названием «Путь в нирвану». – Этот несносный мальчишка грюкается в обморок при виде простого водяного! Что же он скажет, увидев меня в образе… дракона, например… – и мечтательно зажмурил глазки.

В туманном шаре, плавающем перед ним, ясно отражался весь бомонд «Веселой берлоги», озабоченно хлопочущий вокруг Лехи. Бравый наставник кожаной молодежи, открыв глаза, увидел над собой целый сонм бородатых, лысых, шишкастых образин, стукающихся головами и сверкающих разноцветными глазами, и чуть было окончательно не отошел в мир иной. Из шара донеслись озабоченный вопль Никитича и сердитая ругань Митромира.

– Экспедиция… – ворчал Радегаст, вдыхая сухой и теплый воздух пещеры. – Апчхи! Тот этот баг Бидробир ныряет в суп с грибами… – насморк, похоже, отпустил его не до конца. – То натыкаюсь в лесу на Бесняну, которая пытается выйти на связь с кеб-то, пока ее друзей ошарашивают инобирным оружием… Теперь этот ушибленный в оббороки падает…

Взгляд его прояснился от чиха и вонзился в шар. И в нем он увидел внимательное, спокойное лицо Антона, с любопытством вглядывающегося в обитателей берлоги.

– А вот это обнадеживает… – в раздумьи пробормотал солнечный бог, плотнее закутываясь в теплый халат с золотистыми искорками. – Только вот что делает рядом с берлогой посланец Темных? Караул не выставили, разгильдяи…

И шар показал ему темную шишкастую фигуру, зябко протягивающую из-за деревьев лапы-ветки к жаркому костру на поляне…

Глава 15

Как выяснилось, в разветвленных покоях «Веселой берлоги» оказалась не только пиршественная зала. Почтенный Варс оборудовал свое заведение и прочими скромными радостями, как-то: сауной с подземным озером, уединенными пещерками с душевыми кабинами, которые он не без гордости называл «кабинетами», и даже чем-то вроде кегельбана. Были здесь и прачечная, и кухня, а в отдельном крохотном «кабинете», оборудованном блестящим металлическим столом, похожим на разделочный, восседал маленький носатый человечек с темными глазками, обряженный в белый халат и меланхолично пивший кофе.

– Это у меня лекарский кабинет, – гордо поведал Варс. – А ведает им самый настоящий лекарь. Гаваз его кличут.

– Ну, вот, и здесь гастарбайтеры, – скривился оживший Леха.

– А что делать, – вздохнул Варс, – ежели никто из местных жителей не соглашается врачевать кикимор, леших и русалок… Да и Гаваз этот не доброй волей сюда попал.

И поведал историю меланхоличного лекаря…

Был Гаваз достопочтенным студентом медицинского колледжа в одной из пахнущих шашлыками горных независимых республик. Как и все собратья по учебе, добросовестно изучал фармакологию и прочие лекарские премудрости, участвовал в пирушках и никогда не отлынивал от дачи взяток преподавателям, стараясь не выделяться из общей среды. Последнее его и погубило, поскольку горный клан, к коему принадлежал Гаваз, был не из бедных, и вскоре будущий медик решил не тратить драгоценные времена молодости на прозаический пересчет костей скелета хомо сапиенс и лицезрение криминальных тел в анатомичке, а полностью посвятить себя прелестям студенческой жизни.

Разумеется, диплом он получил, и даже с отличием. А поскольку неравнодушие к золоту было заложено у него в генах, решил стать стоматологом, хотя числился терапевтом.

– Гаваз, – сказал ему троюродный дядя по матери, основной спонсор и по совместительству мандариновый барон. – Мы сделали из тебя врача – цх! Но теперь ты должен сделать из себя человека. Лучше всего для этого подходит Москва, сам знаю, – и дядин пухлый нос побагровел от приятных воспоминаний.

Гаваз почтительно внимал, сложив лапки на груди.

– Иди, – величественно указал на север дядя. – И возьми этот город дикарей. Да пусть они станут жертвами твоих врачебных ошибок! Цх! А если придется плохо, найдешь меня на рынке в Мытищах. И не жалей золота для родственников, когда они придут к тебе ставить зубы и скажут, что от меня…

– Сейчас золото в зубах не модно, дядя, – попробовал было заикнуться просвещенный Гаваз, – сейчас керамику надо…

– – Это для русских, – отмахнулся дядя, желто сияя челюстью. – Хочешь, я тебе керамический завод для их зубов подарю… Запомни: джигит должен обожать три вещи: вино, золото и женщин!

И, подумав, добавил:

– Еще, конечно, оружие и лошадей. Чтобы защищать первые три вещи. Цх!

Мудрый человек был дядя. Не случайно весь плодоовощной ряд на одном из рынков в подмосковных Мытищах знал, к кому обратиться за советом, если что.

Однако первый же опыт Гаваза на зубодерном фронте оказался печальным. Естественно, что стараниями дяди попал он в элитную московскую стоматологическую клинику, и первым делом ему дали квалифицированного помощника Васю, который поначалу и делал всю работу, как это водится в столице, потому что у него не было мандаринового дяди. Но взыграло ретивое у Гаваза, обидным ему показалось быть на подхвате и менять испачканные кровью салфетки, и однажды высказал он Васе все плохое, что о нем думает. И набралось этого плохого столько, что Вася, спокойно выслушав, согласился и отдал Гавазу следующего пациента. Целиком и полностью отдал, вместе с медсестрой Танечкой, взяв предварительно расчет.

– Это богатый чел, – сказал он напоследок. – К тому же сродственник твой: откуда-то с Арарата или Эльбруса, что один черт. Главное – золото любит. Как и ты.

И добавил малопонятное:

– Хорошо бы еще ему лоботомию сделать. А мне один хрен, на какую мафию ломить… – с чем и исчез.

Если бы Гаваз знал русский язык так, как он знает сейчас, то задумался бы над таинственными словами помощника Васи. Но он самонадеянно понадеялся на медицинские справочники и, полистав один-другой, решил, что к операции вполне готов.

Пациент действительно оказался сродственником, в чем сразу и признался Гавазу.

– Южная кровь, – молвил он, любовно глядя на Гаваза и зачем-то похлопав его по заду. – Подлечи меня – не обижу. Богатым будешь и знаменитым, вах!

И погрузился в наркоз, упокоив в зубоврачебном кресле необъятное брюхо.

Был тот пациент очень крупным правительственным чиновником, имевшим когда-то близкое знакомство с местами не столь отдаленными и потому множество полезных связей в высших кругах. Столь бесценный опыт позволял ему безболезненно выигрывать подковерные баталии, двигаться по служебной лестнице, таща за собой свой клан, и слыть на Москве уважаемым человеком. «Вах! – говорили про него в министерских коридорах, поднимая палец. – Он ворует, как и все – но ворует честно, потому что делится».

Лишь две вещи мучили в жизни этого баловня судьбы: геморрой и плохие зубы, о чем он откровенно и поведал Гавазу перед отбытием в наркоз. Тут бы вновь задуматься молодому лекарю, но ему уже мерещились нежные блондинки на Канарских островах во время очередного отпуска, и он отважно взялся за дело.

Поскольку здоровых зубов в пасти пациента как таковых не было, Гаваз, не мудрствуя лукаво, выдрал их все, решив заменить золотой вставной челюстью. Зубы, радостно приветствуя такое решение, вываливались сами. Но из головы молодого стоматолога-терапевта не выходило непонятное слово «лоботомия», произнесенное исчезнувшим Васей. Он смутно помнил о том, что это как-то связано со сверлением черепной коробки – и тут его осенило.

– Цх! – радостно станцевал лезгинку Гаваз. – Поставить золотую лобную кость! Да я тогда Нобелевскую премию куплю!

Посланец гор был человеком решительным и преисполненным желания прославиться. Поэтому его нимало не смутило то, что медсестричка Танечка хлопнулась в обморок, когда он решительно вонзил сверло в покатый лоб пациента. Между тем Гавазу полагалось знать, что обладатели геморроя ну никак не могут неподвижно восседать на одном месте четыре часа кряду, особенно если у них обострение болячки. Поэтому не было ничего удивительного в том, что, испытав жжение в одном месте, наряду с неприятными ощущениями от сверления лба, преодолев дурман наркоза, высокопоставленный пациент зашевелился и приоткрыл глаза.

Посетители клиники до сих пор с ужасом вспоминают тот день. Иные говорят, что это был единорог с огромным колышущимся брюхом, который носился по коридорам и крушил все подряд, шамкая что-то непонятное и временами взвывая, как пожарная сирена. Другие утверждают, что это был какой-то доктор, взбесившийся от нищенской зарплаты и недополучивший взятку. И лишь старые, умудренные опытом врачи пожимали плечами: ну, промахнулся спьяну коллега, попал сверлом в лоб вместо зуба, сверло обломилось, да в кости и осталось, что тут такого? Ничего необычного. И покачивали головами, дивясь крепости такого лба…

Как бы там ни было, Гаваз благополучно выпрыгнул с третьего этажа и угодил в росший под окном кустарник, что спасло ему конечности и прочие части тела. А история наделала много шуму в столице. Серьезно пострадал клан дяди Гаваза, в результате чего ему пришлось поменять овощной ряд в Мытищах на такой же в Химках. Осверленного чиновника, которому постоянно припоминали «рог» во лбу, тоже пришлось перемещать – и если раньше он заведовал жилищно-коммунальным хозяйством в одной из аграрных отраслей, то теперь столь же компетентно стал руководить развитием общественных связей в другой, очень важной стратегической отрасли. Тоже прибыльное, впрочем, занятие, если судить по тому, что коридоры этого ведомства быстро наполнились гортанной речью, а информационное дело неожиданно стало дорогим и требующим срочного вливания миллионных средств в целях осуществления очередной, крайне необходимой реформы для укрепления обороны и энергобезопасности страны.

Гаваз некоторое время мыкался по захудалым подмосковным поликлиникам и как-то даже подвизался в роли хирурга. Но после того, как в результате проведенной им операции на коленной чашечке одного из воров в законе тот окончательно охромел, пришла пора думать о спасении собственной жизни. Уголовный мир не менее злопамятен, чем кавказский или восточный, и Гавазу пришлось бежать куда глаза глядят.

– Вот по пути на Соловки, куда он пробирался из Питер-града, я его и перехватил, – радостно закончил повествование Варс. – В монастырь он собирался. Веру не переменил, но, говорит, истины взалкал.

– Хы, – хмыкнул в пушистую бороду Никитич. – Наш человек… Мятущийся.

– Так кавказец же, – непримиримо возразил Леха. – Иноверец, млин…

Дед с сожалением посмотрел на него.

– Так ведь человек же, – сказал он. – Твоего Серого мира человек – чего же ты хочешь? Темь почуял и от Теми бежит… Рази это худо? А вера – она одна: или Свет, или Темь.

– Доверчивый ты, Никитич… – буркнул Леха. – Как же это он – веру не переменил, а к нашим собрался? Может, он монахов хотел ограбить? Так у них нет ничего.

– А вот веру не тронь, – неожиданно резко сказал Антон. – Наши, ваши… Не блуди языком. Достал уже. Какая разница, кому человек молится, если он не ворует, не грабит и не убивает, хочет жить по правде? Не в вере тут дело.

Митромир одобрительно крякнул, а остальные с изумлением воззрились на обычно покладистого Антона. Леха хотел было что-то возразить, но махнул рукой и вышел из «лекарского кабинета».

Гаваз, молчавший все это время, поднял глаза на Антона, встал и неожиданно низко поклонился ему, приложив руку к груди.

– Истину молвишь. И прошу тебя, забери меня отсюда, потому что вижу я, что идешь ты в великий поход.

Антон даже поперхнулся.

– Нечего мне поклоны класть, я не идол. А почем ты знаешь, что мы идем в поход, да еще великий?

– Он иногда это… истину стал ведать, – шепнул ему Варс. – Находит на него… После того, как служители закона в метро дубинкой крепко по головушке вдарили за то, что ликом не вышел… Вот ясновидящим в Питер-граде и прорицал невеликое время, а погнали его за то, что сынку одного главы муниципального предрек черную болезнь и узилище.

У Гаваза оказался чрезвычайно тонкий слух.

– Так ведь сбылось же, – обидчиво сказал он без малейшего акцента. – Поймал этот сынок СПИД в одном борделе, а за совращение малолеток в тюрьму попал. Правда, ненадолго, – со вздохом сознался Гаваз. – За миллион долларов отмазали на самом верху… В Москве… Зато жить ему осталось недолго. Гниет заживо.

– Разносторонний человек, – сказала, наконец, Весняна, внимательно изучая маленького лекаря. – А с Темными знаешься ли?

Гаваз отвел глаза.

– А кто скажет сразу, хороший это человек или плохой? Темный, Светлый… – он вздохнул. – Вот убил человек бандита и насильника: хорошее он дело сделал или грех на душу взял? И кто в нашем мире процветает, а? Святые люди, что ли? По-моему, как раз наоборот. Так кому этот мир принадлежит? И какая сторона правильная?

– А чего ты хотел… Темь наступает, – проворчал в бороду Никитич и осекся под взглядом Митромира.

– Хм… Философ ты, лекарь, однако… Рановато тебе пока с нами, – сказал боевой маг. – Определись-ка сам в себе. А мы подумаем.

Вслед им донесся лишь печальный вздох.

– А ты мог получить диплом честно? – спросил внезапно, обернувшись в дверях, Антон. – Или хотя бы досверлить до конца этого родственника, чтобы воздух обществу не портил? Вот тебе и Темь… – и вышел.

В конце концов утомленные путешественники отказались от осмотра подземной резиденции почтенного Варса и обратились к более насущным вещам: горячему душу, ужину и сну, отдав свою потрепанную дорожную амуницию в руки заботливых русалок… Варс разместил каждого в отдельной берложке-«кабинетике», сказав напоследок:

– Почивайте, гости дорогие. Тень у меня надежная, хоть и невелика, от Серого мира сокрытая, не добраться сюда никоему ворогу…

Глава 16

Утром, однако, Антон и Леха встали невыспавшимися. Не лучше выглядели Митромир и Весняна. Один Никитич, судя по пышной, старательно расчесанной бороде, пребывал в превосходном настроении и любовно оглядывал вычищенную и высушенную домовыми-овинниками за ночь шубу.

– Хорошо поработали родственнички, – сообщил он, когда вся компания собралась на завтрак в небольшой комнатке-столовой, предназначенной Варсом, видимо, для особых гостей. – Шуба как новая, однако. Ни одной сосновой иголочки, во как!

Варс сиял от похвалы и усиленно потчевал путешественников, однако от его взгляда не укрылась некая их расслабленность.

– Сны никакие не беспокоили? – заботливо спросил он.

– Именно, – хмуро сказал Антон. – Никакие.

Митромир с Весняной понимающе переглянулись.

– Да этот ваш лекарь, почтенный Варс, – сказал маг. – Я так понимаю, его история показывает, как Темь по Земле ползет. Одно дело в горах в башне сидеть и видеть это, а другое – вот так, вживую. Это ж в каком страшном государстве здешний народ живет…

– И не только здешний, – пробурчал Леха. – Че мы, хуже других, что ли?

Весняна вздохнула.

– Плохо, – сказала она, – что к этому привыкаешь. Вот как мы с дедом. Сидели себе тихо в норке. А сейчас…

– Это какая такая норка! – взвился Никитич. – Ты такую поищи, понимаешь, со всеми удобствиями! А интернетие один чего стоит! – и мельком глянул на Варса, чтобы тот осознал всю важность сказанного.

– Ну, – надулся Варс, – и мы в лесах здешних да тени нашей, – он подчеркнул последнее слово, – от прогрессиев не отстаем. Интернов разных нету, конешно, да зато и спокойнее, – он значительно помолчал. – Вот тепло подземное нам гномы дают, дак мы ж этим не хвастаемся.

– Гномы? – от удивления Никитич забыл даже про интернет. – Рази они тут еще остались?

– В моей тени – да, – величественно кивнул Варс.

– Кто-нибудь нам все-таки расскажет, что это еще за тени такие? – не вытерпел Антон.

– Невразумленные они, – снисходительно объяснил Никитич Варсу, кивнув на Антона с Лехой. – Так уж и быть, расскажем.

В изложении домовых дело с тенями объяснялось просто: все те же шуточки с пространством. Тени представляли собой некие естественные трехмерные, а то и четырехмерные с учетом времени полости, смыкающиеся с основным пространственным телом.

– Вот, вот, – раздосадовано тыкал морщинистым пальцем в стол Никитич, рисуя некую ромашку с неровными лепестками. – Вот енто – Земля наша матушка материнская, а вокруг ее по всем сторонам тени… Какие большие, какие махонькие, и все они освещаются солнышком нашим. Зашел в тень, замок поставил секретный, наговор то бишь, и живи себе…

– А как такую тень найти? – не понимал Антон.

– Тьфу, – сердился дед. – Зачем искать? Чуять должен! Ежели тень свободна, учуешь, а запечатанную – надо наговор знать или приглашение иметь, иначе никак.

– И много таких теней? – спросил Леха.

– А кто их считал, – пожал плечами Варс. – Иные издревле известны, об иных забыли совсем, а в нынешние времена, говорят, новые объявляются… Некие, кто искусством магическим владеет, свои тени могут делать.

Борода Никитича, казалось, расцветет пышным облаком от гордости.

– Ну вот как я, к примеру, – скромно сообщил он. – Квартиру-то мою видели? То-то.

– Правда, – потупил глаза Варс, – тут уже от силы магической зависит, кого на что хватает. Но самим тени делать – не очень хорошо для мира сего.

– Баланс нарушается, – подтвердил Митромир, с улыбкой смотря на домовых. – В общем изложено верно. Но с точки зрения вашей физики это не понять. В принципе, весь лесной народ в тенях и живет, больших и малых.

– Всю жизнь в пещере? – удивился Леха.

– Еще чего! – обиделся Варс. – Иные тени размером с этот лес, – он обвел вокруг рукой. – А может, и более… На волюшке народ живет, под солнышком.

– Так это же целый мир! – воскликнул Антон.

– Нет, – покачал головой Митромир. – Из одного мира можно попасть в другой. А из тени – только в этот мир. Кроме того, другой мир – это, как правило, другая планета. А тень – всего лишь кусочек этой планеты. И то, что происходит на ней, целиком отражается на тени. Можно создать из тени целый мир, развивая и расширяя ее, но такое по силам только очень могучим магам… По своей сути, уже малым Создателям.

– Это значит, что Темные… – помрачнел Антон.

– Именно, – кивнул Митромир. – Раньше тени были заповедными местами древних сущностей, которые не захотели уйти в другие миры. Не исключено, что Темные сейчас активно занимаются именно тенями. Уж очень это для них удобно.

– Но им не так легко добраться в тени, – сердито заметил Никитич. – Испокон веков это было нашим делом. Тех, кого некоторые по неразумию называют маленьким народцем… – он искоса глянул на Митромира.

Маг насупился.

– И все же, – сказал он, – вспомним некую шишигу, которая пробралась в некое озерцо в некоей тени…

– К-хм! – кашлянул Варс. – Это не та шишига, которая всю ночь рыдала у входа, а ноне отогревается в пиршественной зале? И еще некий ящик с собой приволокла…

Вся компания притихла.

– Так! – звонко сказал Митромир, и под его распахнутым плащом слабо просиял кинжал Марцеуса. – Всем в боевом порядке – в залу. У нас появился лазутчик…

И ринулся к выходу, толкая перед собой ошарашенного Варса.

Впрочем, все оказалось не так уж страшно.

В том памятном зале, где замордованный инородцами Леха хлопнулся в обморок, народу было немного. К вящему удовольствию престарелого скинхеда в помещении отсутствовал главный элемент – немытый и нечесаный йети, так необдуманно приведший любителя пива к постыдному обмороку своим нецивилизованным видом.

За угловым столом лишь шушукалась стайка домовых-овинников, а в другом углу бодро храпел на лавке подгулявший леший, накрывшись драным полушубком, из-под которого торчали грязные, корявые лапы.

Внимание путешественников привлекла другая особь – а именно уже знакомая им шишига, аппетитно хрустевшая засушенной воблой, гора которой возвышалась на противоположном от овинников углу длинного стола. Рядом с особью валялся довольно помятый механизм, похожий на помесь пишущей машинки и портативного самогонного аппарата. Назначение этого агрегата с трудом взялся бы определить даже деревенский изобретатель, который, как известно, знает и умеет все.

Корявый, шишкастый нос шишиги, так запомнившийся путешественникам со времени последней схватки, но теперь уже освобожденный от бородавки-паука, медленно развернулся в сторону вошедших. Блеклые пуговицы по обе сторонам носа, призванные, очевидно, имитировать глаза, стали размером с блюдечко и немедленно наполнились влагой. Невысокая зеленая личность из породы шишиг оторвалась от стола, брякнулась на пол и поползла к Никитичу, обильно поливая слезами и без того вымытый овинниками каменистый пол.

– Ау! – завывала во время этого скорбного пути личность. – Хехлюсь прискорбно-о! Хехл, хад, решил вас чистомочно захрюндеперить, а моих деток, лягушаток несравненных, в полон ухряпил… Вот хухрюсь и хехлюсь и базлаю таперича пред очами вашими, и можете меня хоть в присуху, хоть на дрова-полешки, у-у-у… Не шмундель я таперича, а самый чистокровный шишиг, вот!

Взвывая и гундя эту тарабарщину, он не забывал волочь за собой загадочный агрегат, уснащенный витыми трубками и разноцветными кнопками, каковой и бухнул пред очами Никитича, после чего взялся поливать обильными слезами дедов десантный ботинок.

От такого нахальства Никитич подпрыгнул, а его борода грозно приобрела явные признаки копья, нацеленного в лысую макушку шишиги.

– Шубу еще мне замочит! – объявил он, оглядываясь на друзей.

Вполне естественно, что дед надел поверх выстиранного комбинезона вычищенную шубу и теперь ревностно относился к каждой ее ворсинке.

– Ну, вот что, хухрон, – сказал Митромир, трогая поблескивающий кинжал Марцеуса. – Ты тут свои шуточки брось. Не верим мы в кающихся шмунделей, да еще с приветом от Сардориуса. Ты нам тут не бомбу, случаем, приволок?

– Террорист хренов, – пробурчал Леха, отодвигаясь на всякий случай от шишиги. – Ты не из мигрантов, однако?

– Не хухрон я теперь боевой! – булькнула сквозь рыдания шишига, размазывая грязным коготком слезы по бугристым зеленым щекам. – А Хухрик, честное имя которого присушили мне образом отверзого демонишки, коий и чендово напялили на меня, побазлав мне шмунделя, а Сардориус нынче хехел в присухе у Велеса…

– Так! – заключил Митромир. – Вот с этого места поподробнее, раз уж появился тот, кто примкнул к Темным богам… И без жаргона, на нормальном межмировом лингве.

– Языке то есть, – деловито уточнила Весняна, а ее полыхающие зеленью глаза вонзились в понурого Хухрика. – И прекрати давиться соплями, не подобает мужчине… – и смущенно кашлянула. – Или женщине…

Слезы у Хухрика мгновенно высохли, словно их обдало струей промышленного термовентилятора.

– А вот о личном не надо, – гордо заявил он. – Если мы размножаемся икрой, то это еще не значит, что я не могу считать себя отцом и мужчиной! Являюсь боевым шишигом и неплохим шмунделем, между прочим! Шишиг я, а не шишига, как чондорят иные неразумные!

– Хо-хо-ху-ху… – Леха взялся за голову, отошел в сторону и сел на лавку, понурившись. – Лягушки разумные! Кусты и икра… Это ж куда я попал-то…

Митромир искоса глянул на него:

– Это тебе не глупыми несмышленышами на Невском командовать, да инородцев темных русской культуре учить… И то, и другое – бесполезное занятие. Давай-ка, перебежчик Велесов, докладывай все по порядку и объясни, что за штуку с собой притащил.

И Хухрик, периодически пошмыгивая длинным бугристым носом, поведал грустную историю о том, как его угораздило ввязаться в мировую политику.

Был он из почтенного семейства шишиг, издавна проживавших в одной из теней Северо-Запада нынешней России. Семейство облюбовало себе болото, сделав его непроходимым для чужих, что экономило силы, нужные для охранных заклятий. Славилось это племя шишиг изготовлением различных устройств, в том числе тем самым сучком для дальней связи, который сделал сам великий Мокрохвост.

– Это был настоящий мастер, – оловянные пуговицы Хухрика, долженствующие изображать глаза, вдохновенно светились. – Держал он в присухе все секреты мастерства нашего. За то и погиб. Нашли его след Темные. Да не в самой тени, а в истинном мире, куда он вышел поторговаться. На беду взял с собой на прогулку деток моих, – Хухрик непроизвольно всхлипнул, – чтобы могли они полюбоваться на мир сухой… Здесь его Темные и захехрили… Захватили то есть. И деток моих – тоже, а Мокрохвосту велели сделать магическую вещь, чтобы могла перекрывать всякую магию вокруг…

– Глушилку то есть, – резюмировал Антон.

– Иначе грозились деток во французский ресторан продать, – Хухрик из зеленого стал от ужаса темно-бурым. – Вот мой великий родственник и сделал… Думал он, что отдадут Темные ему деток моих, и уйдет он в родные болота. А они, хрюнди отверженные, только хехлились над ним…

– Как же, Темные, – зеленые глаза Весняны полыхнули. – Когда это у них честь и совесть были…

– Встроил он в эту… глушилку самоуничтожитель, – повесил голову Хухрик. – Думал, что, когда уйдет с детками, сработает это, чтобы в лапы Темным не попасть… Не получилось.

Шишиг долго молчал, ни слова не произносили и остальные.

– Они заставили его пробовать эту вещь, как она работает, – наконец, сказал бывший шмундель. – И не один раз. И он понял, что больше не может сдерживать самоуничтожитель, а они не отпустят ни его, ни деток. И тогда, как я думаю, он уничтожил эту штуку вместе с великим множеством Темных, которых собрал вокруг. И вместе с собой. Это я узнал уже после того, как пошел к ним служить ради деток.

– И получился мощный астральный взрыв… – медленно сказал Митромир.

Хухрик кивнул.

– Мощность примерно в миллион магиков, – с некоторой гордостью сказал он. – Мокрохвост отдал все, что у него было.

– И случилось это… В конце прошлого века? – так же медленно уточнил маг.

Шишиг опять кивнул. На этот раз покаянно.

– Я хрюндю, Митромир, – горестно сказал он. – То есть грущу. Мокрохвост сильно нарушил баланс. Но он сам не знал, какая у него мощь.

– Миллион магиков! – прошептал Никитич. – Это мощь полубога…

– Ну, не полубога, – сердито возразила Весняна, – но мага с неплохими задатками.

Митромир метнул на нее негодующий взгляд, но смолчал. Затем вздохнул и, отвечая на умоляющие взгляды Лехи и Антона, пояснил:

– Если бы этот взрыв произошел в физическом, грубом мире – вашем мире, то выжгло бы немалый кусок этой страны. Но изделие Мокрохвоста взорвалось в астрале. В итоге образовалась большая астральная пустота, которую немедленно стали заполнять Темные, поскольку баланс был нарушен в их пользу. Как раз на это время приходится распад вашего бывшего государства… А эпицентр взрыва был в Беловежской пуще, так? – спросил он у Хухрика.

Тот печально кивнул.

– Выходит, какой-то шишиг повернул ход мировой истории? – негодующе спросил Леха. – Вы хотите сказать, что из-за какого-то Мокрохвоста развалился Советский Союз?

– Не все так просто, – покачал головой Митромир. – Темные лишь воспользовались случаем. Да и разобраться еще надо, случай то был или чей-то план… Но пришелся он для них очень кстати.

– Да уж, – проворчал Антон. – Как падение башен-близнецов в Нью-Йорке или взрывы домов в Москве… И что еще будет?

Митромир пытливо посмотрел на него, но промолчал.

– А откуда же ты знаешь, что детки твои живы? – тихо спросила Весняна.

– Видел я их, – повесил голову Хухрик. – В плохих условиях живут, в бочонке с чистой, холодной водой… А кормят рыбьим кормом из супермаркета! – глазки его гневно засветились. – Сухим кормом, заметьте, а не живыми мальками или мотылями! И вот тогда я согласился, чтобы на меня присушили образ отверзого демонишки, дабы учинить вам бой в том доме домовьем в граде Питере… И кинжал Марцеуса дали, а сам Сардориус присутствовал на носе моем в качестве бородавки для оперативного контроля и управления… Образ тот демонишки героически уничтожен вами был, – шишиг с почтением покосился на Леху, – нам с Сардориусом пришлось совершить… ээээ… тактическое отступление… А деткам моим так и не дали полакомиться живыми сочными червячками! – и Хухрик всхлипнул.

Леха громко сглотнул.

– Почтенный Варс, а пива у тебя не водится? – хрипло спросил он.

Молчавший до того Варс засуетился и помчался в недра своей пещеры.

– Выходит, благое дело – уничтожение Темных, да еще с самопожертвованием – породило распространение Тьмы? – спросил, не обращаясь ни к кому, Антон. – Той, которая сейчас захватила Россию?

Митромир отвернулся, а Весняна промолчала.

– Не лезь в это, отрок, – сумрачно прокряхтел Никитич, гладя поникшую бороду. – Наше дело – бить эту Темь, а там уж как получится… Как-то ты все эдак поворачиваешь, что неверно выходит.

– Он – просветленный, потому и задает вопросы, – неожиданно сказал Хухрик. – Слышал я о нем у Темных. Знают они его и хотят ухехрить. И еще знают, что ищете вы что-то. А их план – ухехрить вас после того, как вы это найдете. Сил у них много, да глупые они, эти силы. Существ толковых мало. Поэтому и переманивают к себе Серых.

– Много Серых им служат? – спросил Антон.

– Хватает, – хмуро ответил Хухрик. – Кому не хочется жить в болоте с подогревом и жирной, откормленной мошкой на завтрак. Вот, – пихнул он зеленой лапкой помятый аппарат, – даже иномирные штуки используют.

Тут вернулся Варс с бочонком и кружками. Леха, узрев первый вал пивного океана, заметно взбодрился.

– И что это за хрень? – осведомился он и примерился ткнуть пальцем в одну из кнопок ящика.

– Не трожь трандель! – возопил Хухрик, перехватывая Лехину руку. – Хропс будет!

– Какой еще хропс… – упорствовал Леха, порываясь к ящику.

– Так! – Митромир бесцеремонно приподнял отставного скинхеда за шиворот и легко переставил в сторону. – Чую что-то знакомое… Это не ты, Хухрик, эту штуку против нас использовал? И кем же ты у них служил, а?

Кающийся шишиг потупился.

– Это, – выдавил он, – подавитель магии и… как его… оглупитель. Подавляет волю… И может вообще усыпить. А если нажать тот трандель, к которому порывался уважаемый Леха, любое существо, кроме высших, можно испарить в физической сущности. Душа только останется.

Хухрик подумал и нехотя добавил, приоткрыв в аппарате незаметную крышку, под которой обнаружилась красная кнопка.

– А это трандель самоуничтожителя. Я его нажал ошибочно, когда меня злостно оскорбил их хехел. Это тогда, на поляне, когда я вас всех охехрил, то есть обеспамятел, за что прискорбно хехлюсь и базлаю… А как доложил о сем хехелу, так он еще меня и оскорбил! – в глазах шишиги зажегся красноватый огонек. – И преисполнилась великая чаша терпения моего, и полыхнул во мне священный хухр, и промахнулся я с этим транделем, попал на самоуничтожитель. Только почему-то не сработал он: подавитель исчез, а потом опять появился – и очень помятый. Так полагаю, что мог получиться хропс, как у Мокрохвоста, но почему-то не получился.

– Значит, ты у них вроде как шпиона-диверсанта был, – ядовито резюмировал Леха.

– Нет, – и в оловянных блюдцах шишиги промелькнула гордость. – Я один смог разобраться в этой иномирной штуке, поэтому мне дали звание шмунделя. И я даже понял, что это экспериментальная модель, и у иномирцев ничего больше похожего нет, потому как в инструкции так и было написано. Хотели они великого Мокрохвоста повторить, да не по шишиге шапка! – и Хухрик гордо взмахнул лапами-веточками.

– Шмундель – это, как я понимаю, у Темных что-то вроде генерала, – уточнил Митромир.

– Постой, постой… – ухватился за мысль Антон. – Так если бы хропс… так и всех нас там накрыло бы, а? Вместе с тобой? И часто ты транделями ошибаешься?

Беглый шмундель стыдливо потупился.

– От отчаяния и обиды только, – заявил он. – Деток моих прячут, издеваются над моим происхождением, да еще вы под ногами путаетесь…

– Однако, – возмутился Митромир. – Это еще надо разобраться, кто у кого путается!

– Базлаю чистомочно, – заторопился Хухрик. – Понял я, понял и переживал чендово!

И снова бухнулся в ноги почему-то опять Никитичу.

– И что с ним делать, такой бестолочью? – вопросил дед, оберегая полы драгоценной шубы. – Поди, и сучок Мокрохвоста из-за тебя, чистомочного, не работал…

– Сучок?! – возопил Хухрик, и слезы его снова мгновенно высохли. – Великого Мокрохвоста? У вас?

– У нас, – с некоторой гордостью сказал Митромир, выуживая из недр комбинезона деревянный прототип рации.

– Так ведь сейчас он должен работать, – заметил Антон, косясь на агрегат Хухрика. – Раз уж вон та штука выключена…

– Оглупитель бездействует, – заявил Хухрик. – И подавитель тоже. И нес я это на себе, чтобы прощение ваше вычиндить, и забазлать деток моих выручить от шмунделей темных, кои миру собираются хропс уделать и чендово очиндить…

– Тьфу! – взметнул бородой Никитич. – Ты, шушера болотная, можешь внятно изрекать?

– Каюсь, – четко отрапортовал Хухрик. – Весь в надежде на помощь вашу. Ибо нет у меня веры Темным более. А хотят они этот мир упавший окончательно захватить, но не нарушать баланс Силы. И это уже происходит.

– Сами видим… – проворчал Митромир. – Ты лучше расскажи, что они конкретно собираются делать.

– А что? – пожал зелеными морщинистыми плечиками шишиг. – Пакостить… Боятся они, что вы что-то найдете, но и помешать боятся. Потому раздрай в болоте темном: то ли мешать, то ли нет, или сразу ухехрить вас, чтобы снять загадку… Нет единомыслия у них.

– И это чендово! – рявкнул Леха, трахая кружкой по столу. – Хехел, блин! Бей хехлов! Я им ухехрю, ишь, растемнились тут…

– Однако, – сказал Никитич и покачал полупустой бочонок. – Ты, Лексей, ретиво за сей напиток взялся. А нам надо совет держать, как дале быть.

– А чего держать, – заявил Леха, придерживая бочонок. – Ща соберемся и двинем к порталу! Вот только стволы бы какие. Варсонофий! Как тебя… Матвеевич, что ли… Базука у тебя есть, а?

– Может, тебе еще лук-самострел? – сварливо отозвался Варс. – Иди-ка ты, милок, проспись. Утро на дворе, а ты уже того, надрался… Он у вас не алкоголик случаем, а? – спросил он Никитича.

Быть бы тут великой сваре, поскольку Леха надулся, как индюк, и неизвестно что высказал бы, но в дело вмешалась Весняна, женским инстинктом чувствовавшая возможность возникновения драки. Она живо дала подзатыльник отставному скинхеду, обворожительно улыбнулась Варсу и звонко заявила:

– В поход мы пойдем, но нужно обновить экипировку, тут Алексей прав! Подавитель магии у нас уже есть, кинжал Марцеуса тоже, и я не поверю, если уважаемый Варс отправит нас на битву с Темными с голыми руками.

– Подождите-ка, – вмешался в оружейную тему Антон. – Кинжал – это хорошо, но лучше все-таки базука. Или пулемет, на худой конец.

– Хорошо бы еще переносной ПЗРК, – пробурчал обиженный Леха. – Демоны-то ваши летать умеют…

– Ну да, – саркастически сказал Митромир. – Ты еще затребуй стратегическую авиацию, – и вздохнул. – Пожалуй, пришла пора вам кое-что объяснить.

И боевой маг объяснил о некоторых свойствах того мира, куда они так стремились попасть, начав с того, что так называемые константы – основные физические законы – там другие. Именно поэтому традиционные земные средства выяснения спорных вопросов, в том числе поименованные здесь базуки, переносные зенитные ракетные комплексы и пулеметы, в Раземелье не работали. И не только в этом мире, но и во всех других Срединных мирах.

– Пытались протащить в эти миры огнестрельное оружие, – рассказывал боевой маг. – Но порох, например, там при попытке зажечь его просто дымится и воняет серой, а взрывчатка годится больше для дымовых шашек. Другими словами, законы горения, концентрации энергии и ее высвобождения в Раземелье другие.

Теоретически эффективным там могло быть ядерное оружие, хотя последствия его применения непредсказуемы. Но поскольку использовать его в Срединных мирах, к счастью, никто не пытался, то это только теоретическая догадка. Помимо прочего, в Раземелье не действует и земная электроника, без которой все современное земное оружие представляет собою просто хлам.

– Точнее, электроника действует, – почему-то скривился Миромир, – но совсем не так, как ожидалось бы. К примеру, обыкновенная рация ни с кем вас не свяжет, но вызовет приступ необъяснимого ужаса. Примерно так у вас действует инфразвук. Впрочем, никто всерьез не занимался исследованием того, как действует так называемая техника Упавшего мира в Срединных мирах. Хотя, возможно, какую-то пользу из нее можно было бы извлечь.

На вопрос Антона о том, почему не пытались исследовать, Митромир резонно ответил:

– А на какой аппаратуре в Раземелье ты бы эту технику исследовал? Приволок бы земную, которая не работает? Чем бы ее питал? Даже примитивный генератор, если крутить его вручную, дает лишь бешеный импульс непонятной энергии, после чего сгорает. Или вообще ничего не дает. Батареи питания работают от силы минуту, потом плавятся. Или рассыпаются в пыль. Так что там ничего не знают об электричестве. Вот так-то. Своей аналогичной техники в здешнем понимании там нет. Поэтому никому не известно толком, каковы физические принципы существования материи, времени, пространства в Срединных мирах и чем они отличаются от констант в мирах Упавших. Я имею в виду, принципы эти не описаны математически и не разобраны по косточкам так, как делают на материнской Земле, в нынешнем ее плане. Их можно было бы с большей точностью описать в ваших философских категориях, которые в условиях Срединных миров и в особенной степени Вышемирья являются точным знанием. Но на самом деле, никого в Раземелье не интересуют скорость света, строение атома, законы тяготения и так далее просто потому, что в этом нет необходимости. Сильному магу достаточно пожелать, кое-что прошептать, и он через миг окажется за тысячу миль от этого места.

Минуту вся компания помолчала. Каждый осмысливал сказанное, и даже Никитич озабоченно почесал в бороде.

– Вот ты, Митромир, маг, понимашь, и всяко разно, – сказал он. – Ученый человек, однако – ну или почти человек, – поправился он, заметив ухмылку Митромира. – Дак почему же я, когда измышляю разные штуки, о таких тонкостях не думаю?

– А потому и не думаешь, что это у тебя в крови, – ответил Митромир. – Или, как сказали бы здесь, в генах, что не очень правильно. Ты ведь знаешь, что в Раземелье почти каждый ребенок с пеленок знает простые заклинания и не задумывается, почему, еще не умея ходить, он может зажигать свечу или останавливать полет бабочки. Просто у каждого свой путь, свой род и свои способности – и это ты тоже знаешь. Или забыл уже, живя здесь?

– Если б забыл, – ехидно заметила Весняна, – не бегал бы по мышиным ходам…

К удивлению всех, Никитич не обиделся, а только важно кивнул.

Кивнул и Митромир.

– То, что для местных условий является почти чудом, – сказал он, – а именно полиморфизм, телепатия, телекинез, телепортация, прямое преобразование материи и энергии, управление пространством, в Срединных мирах, а тем более в Вышемирье, есть дело обычное и повседневное. В разной степени, но многие этими умениями и способностями владеют. Поэтому техника в земном понимании там не нужна. И наука идет по другому пути – прежде всего по пути совершенствования использования Истинной энергии, Силы с помощью мысли, чувства и личных способностей каждого существа. Когда-то это было возможно и здесь, еще во времена атлантов, но после их губительного эксперимента… Об этом я уже рассказывал. Поэтому, лишившись источников Силы и умения ею управлять, земное человечество вынуждено было выдумать так называемые точные науки в качестве подпорок для своих немощей. Эти подпорки годятся, но только в малой части Вселенной, где действие Силы ограничено – и об этом я вам тоже говорил.

– Так это чего, там рай такой, что ли? – спросил заметно протрезвевший от лекции Леха. – Чего пожелал – то и получил?

Митромир вздохнул, Весняна погрустнела, а Никитич сердито кашлянул.

– Совершенство недостижимо, – ответствовал боевой маг. – Хотя стремиться к нему надо… Сила – она многолика, поэтому может быть использована в разных целях, как в светлых, так и темных. Нет, Срединные миры – это не рай. Это просто миры, со своими радостями и горестями, своими войнами и болезнями… Надо принимать их такими, какие они есть, и стремиться сделать их лучше. Вот и все.

– Что же касается Раземелья, куда мы идем, – добавила Весняна, – то это соседний мир, и там происходит примерно то же, что и здесь. Темь разливается по Земле, она прокралась и в Раземелье, – и вздохнула. – Нам там придется непросто.

– Это мы уже давно поняли, – пробурчал Леха, отставляя в сторону кружку. – Так чем воевать-то придется – дубинками и каменными топорами, что ли? – забота о своей безопасности заставила его даже забыть о пивном океане.

– Холодным оружием в основном, – усмехнулся Митромир. – Но не совсем обычным. Мы ведь идем в мир, где управляет Сила, которую здесь называют магией. Поэтому огнестрелки там не помогут.

– Ну, вот и добрались до искомого, – произнес молчавший все это время Варс. – Дак в закрома пойдем, что ли? То бишь в оружейную…

Почему Варс все это время молчал, стало ясно, когда он подвел их к небольшой железной двери, ведущей в очередную пещеру. На двери красовался громадный замок, солидно предупреждающий, что здесь хранятся немалые богатства. Печальный хозяин «Веселой берлоги» выудил из-под полы не менее увесистый ключ и, потоптавшись на месте, уныло заявил как бы в сторону:

– Оно, конечно, гости и все такое, вроде как бьетесь за Свет и горе маете, беды испытываете, жизни и животы не жалеете… Однако железо нынче в цене растет, гномы жадючи стали, хорошего изделия вовсе не сыскать. Не обессудьте, ежели што не по карману будет. Вот.

И смущенно крякнул.

– А ты, добрый дядюшка Варс, пейсы случайно не носишь? – злорадно спросил Леха. – Мы мир спасаем, а ты три шкуры с нас драть…

Никитич зыркнул на него синими глазами и пхнул в сторону:

– Не лезь, когда не понимаешь. Домовые для того и поставлены, чтобы добро беречь!

И уверил Варса:

– Ты, почтенный сородич, не сумлевайся, золота тебе отсыпем по чести, даром не берем. И за ночлег уплатим, а как же, мы порядок знаем.

Вмиг повеселевший Варс отомкнул замок и вошел в пещеру, пропустив мимо ушей Лехин выпад. А может быть, он просто не знал, что носят ортодоксальные евреи в качестве дополнения к прическе. Вполне возможно, в Варсовой тени они не водились.

Полдня ушло на это оружейное святилище Варса, занимавшее огромный подземный зал. Из этого времени большая часть была потрачена на взаимные вопли обоих домовых по поводу цены, и этим воплям позавидовали бы тертые депутаты любых мастей и торговки с одесского Привоза.

Если для представителей Срединных миров зрелище сверкающих клинков всех форм, луков и колчанов со стрелами, щитов, доспехов, топоров, кинжалов было привычным и радующим сердце, то для Антона и Лехи все это напоминало в лучшем случае музей, а в худшем – свалку металлолома. Единственное, что порадовало бывшего скинхеда – булава на узорчатой металлической ручке. Собственно, это оружие напомнило ему славную биту, которой во времена юности он внушал некие принципы своим идеологическим противникам.

Антон совершенно не представлял, что делать со всей этой горой оружия и как в ней разобраться. Он брал в руки то меч с диковинным изогнутым лезвием, более напоминавшим лопату-мутанта, то любовался огромным рубином, вделанным в рукоятку сабли, по клинку которой змеились непонятные знаки. Не вдохновила его выставка кинжалов и ножей, на фоне которых изделие Марцеуса казалось гордым аристократом.

А вот Весняна сразу нашла то, что искала: с восхищением осматривала изящный изогнутый лук, темная поверхность которого матово светилась, отражая блики факелов на стенах. Не меньший ее восторг вызвали стрелы, наконечники которых были сделаны из непонятного белого металла, похожего на серебро.

– Вот! – очутился возле нее запаленный от спора с Никитичем Варс. – Ты посмотри тока! Сделан сей лук в двух мирах, и цены ему нет вовсе.

– Лук как лук, – гундел в бороду слегка охрипший Никитич. – Сам вижу… Сделан тута из энтих… композитов, однако, а колчан со стрелами – из Раземелья, эльфами изготовленный, потому как стрелы не кончаются… Наконечники, однако, тожа из энтих… композитов, тока заговорены на нечисть. Сборная солянка, понимашь, новодел, и цена ему десяток золотых, не боле…

– Не тока на нечисть заговорены наконечники! – махал у него под носом стрелой Варс. – А и на броню гномью! Да в каждой стреле самоискатель вделан. Одна такая стрела дракона сама найдет и сшибет, а ты говоришь – солянка…

У Лехи и Антона, оказавшихся в этот момент рядом, отвалились челюсти.

– А вы побольше их еще послушайте, – вкрадчиво сказал, наклонившись к ним, Митромир. – Полезно.

– Композиты, – обалдело поглядел на Леху Антон.

– Самонаводящиеся стрелы, – Леха захлопнул челюсть. – Они тут что, с ума посходили или разводят нас, как лохов, а?

– Самоискатель, говоришь? – уклонялся Никитич от свистевшего у него перед носом остроконечного жала стрелы. – Эт еще посмотреть надоть… Однако древнего у тебя ничего нет, все равно новодел! Качество проверить, на драконе желательно…

– Где я тебе тут дракона найду? – возопил Варс, увлекая Никитича далее к своим сокровищам. – Ты вот лучше посмотри, уважаемый, это чудо гномье – меч, кованный самим Пупой Седьмым!.. Какой же это новодел, ему лет поболе трех тысяч будет…

За ними торопливо ринулись, навострив уши, Антон с Лехой. Митромир с Весняной переглянулись и заливисто захохотали.

Глава 17

Лишь далеко за полдень вся компания, наконец, вооружилась. Да и то после совета Митромира.

– Вы слушайте оружие не умом, а сердцем, – сказал он. – Что позовет, то и берите. Сами поймете. И вообще пора отвыкать от логики, надо слышать интуицию. Слушать себя… К Раземелью идем, как-никак.

Весняна, понятное дело, выбрала композитный лук с эльфийскими стрелами и небольшой изящный кинжал. Никитич выволок из хранилища тот самый меч Пупы Седьмого, поторговавшись с Варсом чуть ли не до драки, а за спину повесил устрашающего вида арбалет, запасшись и болтами к нему. Митромир ко всеобщему удивлению выбрал щегольскую шпагу, которую, по его словам, изготовил придворный маг Людовика Четырнадцатого, эльф по происхождению, а клинок заговаривали опять же гномы. В ответ на явные сомнения Антона по поводу существования мага-эльфа у французского короля, Митромир туманно пояснил, что не всегда маги афишировали свое присутствие у подножий тронов.

Сам Антон выбрал тяжеленный меч простой работы, лезвие которого был испещрено корявыми знаками. К мечу прилагались столь же простые ножны, выстланные, однако, изнутри мехом.

– Это булатный клинок, – знающе сказал Никитич. – Кован на Руси. А знаки непонятно какие – на письмена непохожи, на руны тож… Древнее оружие. И ковали его не люди и не гномы, а вот кто – мне неведомо. Мех же для того, чтобы оружие содержалось в чистоте. Мои ножны такие же. Надоть почаще смазывать жиром изнутря, особливо барсучьим, он не так вонюч, как тролличий.

Митромир осмотрел знаки на мече, хмыкнул, пожал плечами, но, подумав, лишь обронил:

– Попробуй, Ант, с ним справиться. Получится – хорошим воином будешь.

Но более всего впечатляло вооружение Лехи. Отставной скинхед вылез из оружейной Варса, гремя кольчужной юбкой, опускающейся до колен, и кривой саблей, подвешенной к поясу. В левой руке он держал небольшой круглый щит, а буйну его головушку украшал круглый шлем с конским хвостом. За поясом красовалась также полюбившаяся Лехе булава.

У членов экспедиции по спасению человечества медленно отвалились челюсти.

– Леха, ты что? – потрясенно прошептал Антон. – Ты это… в татарина переквалифицировался?

– Кто, я? – возмущенно заорал Леха, но было видно, что он сконфужен. – Откуда мне знать, чье это железо? Оно позвало, а я как бы слушал. Митромир же сказал!

– Это не татарское оружие, – авторитетно сказал Никитич, оглядывая металлического Леху. – Боле схоже на печенежское. Али там половецкое. Из тех краев, одначе.

– Вороги Руси-матушки, значит, его делали, – медово пропела Весняна. – А и чего же у тебя в кровях понамешано, Алексей, если такое оружие тебя позвало?

– Ему лучше знать. Он студент… Института культуры. К тому же скинхед и борец за национальную идею, – резюмировал Митромир.

Дружный хохот поставил точку в этом вопросе. А багровый Леха начал сдирать с себя полюбившуюся ему амуницию. Митромир одобрил этот жертвенный поступок:

– В кольчуге ты далеко не уйдешь, это потяжелее бронежилета будет. Да и железо плохое, сырое… А вот саблю оставь. И щит тоже. Они деланы в Персии. Судя по письменам на них, еще огнепоклонниками. Булаву прихвати, это палица – русское оружие, добротное. Шлем можешь выкинуть, если только конский хвост тебе особо не полюбился… Можешь поверить, это хвост не жеребца Чингиз-хана.

– Да я просто думал, – пыхтел Леха, избавляясь от кольчужной юбки, – что так безопасней… Будут же в меня железяками тыкать всякие…

Никитич довольно хмыкал: Варсу предстояло вернуть часть денежек и еще извиниться за то, что пытался впарить некачественное вооружение. И на радостях позволил шишиге Хухрику обзавестись облюбованным им оружием, напоминавшим то ли трезубец Нептуна, то ли вилы.

Однако оборотистый хозяин пещеры наверстал свое во время обеда – точнее, после него. Улучив момент, когда сытые гости отдувались после нескольких перемен блюд, Варс возвел очи горе и заметил, что кормежка посетителей ноне очень невыгодна, лесовики и полевики нынче пошли ну очень продувные, продукт везут некачественный и втридорога. И важно добавил: «Инфляция, однако», гордо посмотрев на знатока городского фольклора Никитича. Тот было сердито запыхтел, но Митромир только благодушно махнул рукой: не мелочись, мол, заплатим, сколь скажут. Похоже, Варс вел менеджмент в своей «Веселой берлоге» так, словно действительно родился где-нибудь в Хайфе или по крайней мере проходил там практику.

Впрочем, веселой в этот день «Берлога» не была. На удивление пустынным казался главный пиршественный зал, а в остальных переходах и комнатах подземелья мелькали лишь серые тени домовых – помощников Варса. Исчезли русалки, лешие и прочий экзотический для обычного человека народ.

Первым это заметил Митромир, о чем и сказал Варсу. Запарившийся в приеме гостей и потому не обративший внимания на пустынность пещеры домовой встревожился. «Берлога», по его словам, никогда не пустовала, у нее лишь были свои часы прилива и отлива посетителей, многие из которых являлись постоянными. Сейчас не было и их.

– Это неспроста, – сказал Варс, встопорщив бороду, которая по сравнению с пышной растительностью Никитича казалась просто бороденкой. – Лесной народ почуял неладное… Ну-ка, Хухрик, что чуешь?

– Шмундели хропс чендуют… – начал было шишига, но, поймав свирепый взгляд Лехи, запнулся. – Думаю так, что знают Темные: мы здесь. И пакость готовят. А с помощью пакости этой понять желают, что мы задумали.

– Уф, – сказал Митромир. – Разведка боем. Мог бы и проще сказать. Но в берлогу Варсову они ведь не полезут?

– Никогда не полезут, она для них закрыта, – авторитетно заявил Варс. – Но меры принять надлежит… – и, растворившись серой тенью, исчез.

Послеобеденный покой был нарушен. Путешественники бестолково топтались в главной, пиршественной зале, присматривались к обретенному арсеналу и с беспокойством поглядывали на входную дверь, возле которой мелькали серые силуэты домовых-овинников, что-то там делавшие.

– И-эх, – вздыхал Митромир, глядя, как опасливо машут холодным оружием Антон с Лехой. – Не пораньтесь, граждане. И уроков-то я вам не успел дать… А лучше держитесь позади где-нибудь. Главное, чтобы своих не зацепили.

– Ничего, – пыхтел Антон, наскакивая на Леху. – На своих учатся… Чтоб чужие боялись…

– Вы там полегче, – сердилась Весняна. – У нас тут только один лекарь, да и тот – зубодер!

– А к слову говоря, где он? – спросил Никитич, оглядывая зал. – Хоть и зубодер, но может пользу оказать, кровь остановить или там повязку спроворить.

– Гаваз в дальней комнате свою подготовку ладит, – бросил появившийся ниоткуда Варс. – Железяки лекарские раскладывает, которые мне еще дед оставил на всякий случай… – и опять исчез.

– Обнадеживающе… – проворчал Митромир. – А где этот шишиг со своим хропсом или как его там?

– Тут я, – зеленая личность, пыхтя, появилась в зале, таща за собой помятый агрегат. – Готов принять участие в сражении небывалом и отмстить за деток моих…

– Тока с кнопкой осторожнее, – заметил Никитич. – Чтой-то она у тебя строптивая больно.

– Чендово! – исчерпывающе ответил Хухрик и непочтительно пнул агрегат одним из отростков, похожим на ногу.

– А диспозиция? – вредно спросил Никитич у Митромира. – Мы так и будем сидеть тут в норе и дожидаться? Ты ж у нас боевой маг, вот и поведай, как мы будем биться. Диспозиция должна быть, эт мне одна кухарка поведала, а она слышала от поручика, коему прислуживала, – и дед важно приосанился.

– Кухарка, конечно, права, – кивнул Митромир. – Но обороной у нас заведует уважаемый Варс. Вот с него, Никитич, и спрашивай диспозицию. Может, у Варса тоже сведущая кухарка имелась?

– И не одна, – обидчиво заявил вновь возникший из ниоткуда Варс. – Чем мы хуже городских? А свои приготовления имеем, и потому хотел я держать с вами совет. Эй, дражайшие воины! – адресовался он к Лехе с Антоном. – Хватит землю топтать да пыль поднимать, сюда идите!

Таким образом, в зале «Веселой берлоги» за длинным обеденным столом состоялся военный совет, на котором присутствовали также сородичи Варса, которых набралось около двух десятков. Открыл совет важный, насупившийся Варс. Напротив него восседал не менее важный Никитич. Оба домовых глядели друг на друга и надувались все больше, пока, наконец, Варс не выдержал и не изрек:

– Ну, так… мня-а-а… Заклятия у порога положены, на стенах тож, ловушки насторожены, – и замолчал.

Молчание продолжилось некоторое время.

– И… что? – не выдержал Антон.

– И все.

Краткость Варса настораживала. Его сородичи преданно глядели на своего старшого и помалкивали. Ни они, ни сам хозяин «Веселой берлоги» ничем не вооружились.

– Позволено будет спросить мне, девушке слабой и беззащитной, – сказала Весняна. – Меня тут как оборонять собираются? С помощью ловушек? И пары десятков домовых – конечно, храбрых, но не вооруженных хотя бы половниками?

Взор Варса был чистым, незамутненным и непонимающим.

– А чего тут? – сказал он. – Сюда Темным не пробраться. Они – там, а мы – здеся, в безопасности. И пусть себе…

Похоже, хозяин «Веселой берлоги» и не помышлял о битве.

– И долго мы будем «здеся»? – наступала Весняна, и ее глазищи из зеленых все более становились синими. – Нам ведь к переходу надо идти, а ты, почтенный Варс, все еще не поведал, где он находится.

Вдумчивому кряхтенью Варса мог бы позавидовать любой философ как древности, так и современности. Его сородичи явно были полностью с ним согласны в смысле стратегии и тактики ведения боевых действий.

В ходе продолжительной дискуссии выяснилось, что команда «Веселой берлоги» намеревалась попросту пересидеть «бурю», как это водилось испокон веков у домовых. О чем Варс с гордостью и поведал.

– Так вот наш род и выжил, – поучительно изрекал он. – Миновал бури разные и громы, истребления народов, больших и малых. И процветаем мы отныне, и жителей лесных вкруг себя кормим немало. А у иных, – он недружелюбно покосился на Леху, – что беду себе кликали, и косточки рассыпались.

– Но-но! – грозно сказал престарелый скинхед. – Мой скелет еще в полном порядке! Если не считать пары переломов…

Новую свару пресек Митромир, произнеся свое знаменитое «так».

– Вообще-то наши подозрения по поводу врагов основываются только на отсутствии гостей в «Берлоге» и туманных предчувствиях Хухрика, – продолжил он. – А это означает, что нам надо выслать за пределы пещеры разведчика.

– А почему бы не использовать магию для разведки? – предложил Антон.

– Я уже пытался, – сумрачно ответствовал Митромир. – «Берлога» закрыта для магического зрения. Ясно только, что присутствует угроза.

– Правильно, – довольно кивнул Варс. – Прежде всего, это потому, что здеся тень. Да и защита нас прикрывает. Так что оттуда – никак, но и отсюда – тоже.

– А как же тогда узнать, что Темные отступили? – спросил Антон.

– А как первый посетитель придет, – ухмыльнулся довольный своей находчивостью Варс. – Темным сюда дороги нет, значит, остаются Светлые да серые. Помню, так-то мы единожды просидели тут годков этак с полста… Эх, и отдохнули тогда от трудов всяких! А что? Пищи вдоволь, пива тож… Русалочки не все ушли, я уж проверил. Они нюхом чуют, когда мужики голодные до этого дела будут. Что касаемо перехода в Раземелье, дак он пару верст отсюда, ежели топать на север, есть там увал приметный… – Варс лукаво глянул на Весняну. – На детородный орган очень похож… По чутью магическому найти можно. Это тоже вроде как тень, и ходу туда Темным нетути. Как и сюда, однако.

На багровой физиономии Лехи было ясно написано, что шанс провести полвека в этой берлоге в компании домовых и зеленоватых русалочек совсем не является пределом его мечтаний. Мрачный Антон был с ним целиком солидарен.

– Мои деточки! – всхлипнул Хухрик.

– А вот, – вкрадчиво сказал Никитич, по-особенному распушив бороду, – достоверно мне ведомо, почтенный Варс, что насчет пищи… Как бы это сказать… Вот у меня, к примеру, аппетит зверский просыпается, когда в заточении нахожусь. Насчет Алексея могу то же сказать, в особенности что касается пива. А уж маг, ежели он в бездействии пребывает, то впадает в задумчивость и может один ваши припасы употребить. По рассеянности. Про русалочек, – он покосился на Весняну, – из деликатности умолчу, но недолго они проживут, ох, недолго, – и горестно вздохнул.

Правда, в глазах деда сквозь зелень предательски проглядывала синева.

На челе Варса появилась тревожная задумчивость.

– Про пиво – это ты, почтенный Никитич, пожалуй, прав, – молвил он и поглядел на Леху.

– И еще я умолчал про того, коего просветленным кличут, – вбил последний гвоздь Никитич. – Видишь того детинушку? Богатырь он. А могутные богатыри – они знаешь, сколько потребить могут? Особливо, когда силушку девать некуда.

– Богатырь? – с сомнением посмотрел на Антона Варс.

– Ты не смотри, почтенный Варс, что он в тело еще не вошел, – заторопился Никитич. – В покое да на хороших харчах знаешь, как вымахает!

– Именно, – авторитетно подтвердил Митромир, глядя очень честными глазами на хозяина «Веселой берлоги». – Имел я знакомство с одним великаном, так он в отрочестве не больше мизинца был. А потом, как в рост вошел, горушку одну ненароком свернул. Медведя из пещеры доставал. Голоден уж очень был. И даже парочку гномов и домовых схарчил, задумавшись. На десерт.

Антон сделал строгое лицо и величаво уставился на задымленный потолок пещеры.

Варса раздирали противоречивые чувства. И одно из них все-таки победило – то самое, на которое рассчитывал проницательный Никитич, очевидно, лучше других знавший особенности психологии домовых. Буря в смятенной душе Варса улеглась, и он сказал елейным голоском:

– Совестно мне перед вами, гости дорогие, законы гостеприимства обязывают, знаете ли, защищать и привечать… А вот приходится отпускать вас на бой смертный из-под крыла моего надежного, потому как мир спасать надо, и мы, лесные домовые, понимаем это со всей почтительностью.

После этой тирады выяснилось, что «Веселая берлога», как и подобает почтенному жилищу домового, имеет всякие норы и отнорки помимо главного входа, из которых можно произвести разведку, а то и вовсе с честью уйти в мир внешний (Варс чуть было не сказал «иной», но вовремя спохватился). Последний вариант, судя по всему, Варса устраивал больше.

– А что? – с горячностью говорил он. – Все разом – и в атаку! А уж мы прикроем, не сумлевайтесь.

«Прикроем» означало, что домовые останутся в арьергарде и вовремя захлопнут за ушедшими дверь отнорка. Но Митромир воспротивился: незачем всему отряду голову совать в неизведанное. Варс нехотя согласился, но тут встал другой вопрос – кого послать в разведку. Больше всех горячился Леха и упирал на то, что разведчиком должен быть абориген, знающий местность досконально. А именно – из лесных домовых, самый опытный и знающий. Тут Варс неожиданно стал похож на кошку, которой прищемили хвост, но которая никак не желает в этом сознаться.

В этот момент больше всего поразил присутствующих Хухрик.

– Я пойду, – гордо выпрямился шишиг, и подслеповатые глазки его вдруг замерцали. – Ради деток моих ничего чендово не пожалею, а хехлы и хрюнди фсякие… – и произнес длинную тираду по поводу хехлов, их способов оплодотворения и детородных свойств.

Вся компания немедленно посмотрела на Весняну. Но к всеобщему удивлению домовена и глазом не повела, даже не порозовев, а решительно поддержала Хухрика:

– Хехлам… тьфу, Темным то есть, надо не только это самое отрезать, но еще и измельчить, чтобы не восставало больше. Хочет Хухрик – пусть идет, только заберет с собой этот подавитель.-оглупитель. Кроме того, лес – это как раз родное для шишиги, и он тут лучше сориентируется.

– Вот, – довольно потер руки Варс. – Не перевелись в наших краях герои-шишиги. А норку сейчас я ему подберу такую, чтобы и его ящик пролез…

Конструктивное и мирное течение военного совета прервал громовой удар, потрясший, казалось, основы мироздания. Потолок и стены пещеры окутались мелкой пылью, медленно поплывшей вниз. Где-то в недрах «Веселой берлоги» с грохотом обрушились камни. Похоже было на то, что Темным надоело ждать.

– И это называется – тень! – заорал взволнованный Леха.

– Так, все к двери, Хухрик – наружу! – скомандовал Митромир.

В пещере все пришло в движение. Шишиг помчался вслед за Варсом, волоча за собой ящик, домовые встали полукружьем возле входной двери, выставив вперед руки-лапки, за ними, лязгая металлом доспехов, встал отряд путешественников.

Пол пещеры мелко задрожал, но последовавший затем второй удар уже был более похож на чей-то простуженный чих.

– Заряд кончился, – прокомментировал Антон.

– Погоди еще… – процедил сквозь зубы боевой маг.

И он оказался прав: от третьего удара все в пещере заходило ходуном, а длинный тяжелый стол сам собой выехал на середину зала. Теперь пылью наполнился весь воздух. Темные явно приглашали на променад.

В пещере появился запорошенный пылью взволнованный Варс.

– Хухрика вывел! – сообщил он. – И ящик его проволокли. Дверь цела?

– Цела, – хором сообщили ему сородичи. – Защита стоит.

– Как они прорываются в тень? – отрывисто спросил Митромир у Варса.

– Не ведаю, – отмахнулся тот. – Может, просто пугают.

– Непохоже, – проворчал Леха. – Тут скоро все обвалится.

Словно в подтверждение его опасений пещера снова задрожала, послышался гул, который, впрочем, быстро утих. Затем наступила полная тишина. Обитатели «Веселой берлоги» тревожно прислушались. Откуда-то из дальнего угла появился перепуганный Гаваз с автомобильной аптечкой в руках и безмолвно пристроился к пещерному воинству.

Прошло еще несколько минут. Затем послышался отдаленный вопль, определенно принадлежащий Хухрику. А через пару секунд появился он сам, напоминая растрепанный пыльный куст, но уже без иномирного агрегата, и на ходу отрапортовал:

– Чендово!

– Переведи, – привычно потребовал Митромир.

Перемежая свой странный жаргон с понятной речью, шишиг не без гордости поведал, что провел глубокую разведку, как и положено боевому шмунделю. Правда, результаты этой разведки оказались более чем таинственными: вокруг пещеры лежал поваленный лес, стояли тучи пыли – и никого. Словно по лесу прошлись косилкой – без дыма и огня.

– Как – никого? – не поверил Митромир. – Кто же нас тогда тут долбил?

– Хехл его знает, – ответствовал Хухрик. – Нету ни демонов, ни орков, ни людей. А угроза есть.

– А подавитель-распылитель твой где? – спросил Леха.

– Зачехлил чендово и захехлил, – туманно пояснил шишиг. – Дабы хехлам захрюндеперить погодя.

– Хватит! – не выдержал Антон. – Что мы как крысы в норе! – он выволок из ножен свой булат и ринулся к «парадной» двери. – Открывай!

– Не сюда! – взвизгнул Варс. – За мной, коли так… – и юркнул в неприметную дверь в стене пещеры.

За ним толпой повалило воинство, воодушевленное отчасти призывом Антона, но в большей степени тем, что «Веселая берлога» вдруг показалась всем каменной мышеловкой.

Пронесшись по узкому ходу, вся компания, бряцая железом, дружно вывалилась на волю, под хмурое небо, закрытое тучами, к подножию гранитного увала.

Вокруг все было так, как докладывал Хухрик. Пыль, правда, уже оседала на поваленный лес, полукругом обрамляющий увал. Вывороченные комли сосен нацеливались на дверь, ведущую в пещеру. Похоже было на то, что кто-то стоял возле этой двери и отмахивался гигантской косилкой от наступающих деревьев. Вокруг стояла странная тишина. И именно в ней таилась угроза.

Никакого воинства – ни темного, ни светлого – вокруг не наблюдалось. Лишь недалеко валялся небрежно присыпанный снегом странный ящик Хухрика – видимо, бравый шишиг углубиться дальше, в уцелевший лес не рискнул.

– И зачем нам тогда эти железяки? – вопросил Леха. – С кем драться-то?

– Похоже на вселенскую катастрофу, – изрек Антон.

– Будут еще столь же мудрые мысли? – оглядел свое воинство Митромир. – Например, по поводу падения метеорита, равного Тунгусскому?

– А что? – приосанился Антон и пригладил русую макушку. – Правдоподобно…

– И ничего не подобно, – выступил вперед Никитич, воинственно задрав бороду. – Кто-то творил тута о-о-чень мощные заклятия. Рази не чуете, что магией воздух напоен?

Антон с Лехой переглянулись и дружно помотали головами. Весняна прыснула. А затем, посерьезнев, заявила:

– Правда, магии здесь много. И ее интенсивность нарастает. Надо быстро что-то делать, а не стоять на месте.

– Похоже на то, – вступил в светскую беседу Варс, – что кто-то пытался вломиться в тень. Но это не оказалось просто. Темным туда доступ по-прежнему закрыт, и проломить проход им не удалось.

Никитич встревожено обозрел мрачный горизонт, распушил бороду, прикрыл глазки и звонко чихнул. Не менее громкий чих произвел Варс, а за ним, как по команде, хором чихнули его сородичи.

Даже бывалый Митромир, казалось, упал духом.

– Один домовой чихнул – куда ни шло, – проворчал он. – А тут целый взвод… Жди теперь светопреставления.

Словно в ответ на его слова из туч потянуло ледяным холодом, словно за ними спрятался айсберг. Но когда тучи неожиданно разошлись в центре неба, на месте айсберга оказался громадный глаз с ромбовидным темно-фиолетовым зрачком. Он с живым интересом осмотрел и запыленный поваленный лес, и маленькую кучку существ, жмущихся к гранитному увалу, и странный помятый ящик, валяющийся невдалеке. Затем моргнул в раздумье.

– Приплыли, – расстроено молвил Митромир. – Вот и сам Велес пожаловал.

– А ничего, – неожиданно беззаботно сказала Весняна. – Не забывайте, что нам магиков отвалили немеряно, в натуре. Вломим им по самое не балуй.

Услышав эту воинственную тираду, Леха от неожиданности закашлялся, а Антон дернул себя за ухо, чтобы проверить, не почудилось ли.

– Еще повоюем, – мило улыбнулась домовена, выступила вперед и, молниеносно натянув свой эльфийский лук, выпустила прямо в ромб стрелу, которая, тоненько свистнув, иголкой исчезла в тучах.

То ли дело было в композитном наконечнике, то ли в мастерстве домовены, но сомнительное дело – дотянуться до туч стрелой – неожиданно дало поразительный результат. Ромбовидный зрачок резко сузился, превратившись в узкую линию, хлопнули, зажмурившись, громадные кожистые веки…

– Щит! – рявкнул Митромир, поворачиваясь к домовым.

Впрочем, теперь уже к одному Никитичу. Как только из туч повеяло холодом, бравый Варс со своей ватагой испарился. Скорее всего, в сторону пещеры, поскольку откуда-то из скалы раздавались лязгающие звуки, похожие на срочно закрываемые замки. Очевидно, хозяин «Веселой берлоги» посчитал свой долг гостеприимства исчерпанным до конца.

Никитич горестно взмахнул бородой и воздел руки. Его жест повторил Митромир, а Весняна просто посмотрела в небо, сморщив носик. Над путешественниками бледно замерцал бледно-синий купол, воздух над ним задрожал и расплылся. И вовремя. Ромб в тучах раскрылся, и из него яростно полыхнуло темно-красное пламя. Зрачок был уже не темно-фиолетовым, он багрово пылал.

Язык пламени шириной в километр ринулся к земле. Антон с Лехой невольно закрыли глаза и присели, а Хухрик стал похож на съежившийся куст.

– Не дрейфь, Раземелье! – неожиданно с азартом заорал Никитич.

Оглушительно грохнуло. Раскатилось. Пламя окатило купол, опалило поваленный лес и с копотью увяло. В зрачке появилась неуверенность.

– Это тебе не хухры-мухры, – бодро заявил Митромир и ехидно ухмыльнулся стремительно мрачнеющему небу.

– Попрошу без намеков, – неожиданно произнес Хухрик, оживая.

– Хватит вам, – тревожно сказала Весняна. – Сейчас начнется… А ты бы, шишиг боевой, подумал, как помочь, а не обижался попусту.

– А я не хухры-мухры, – строптиво ответил Хухрик и посмотрел в сторону валяющегося неподалеку ящика, явно что-то соображая.

Наверху, среди уже почти черных облаков, не стали дожидаться конца этого диалога. Там что-то брямкнуло, булькнуло, словно в гигантском паровом котле, зашипело. А потом из туч к земле, к гранитному увалу потянулась черная воронка, стремительно вращаясь вокруг оси. Вокруг воронки закипело, тучи пришли в движение и начали нереальный хоровод, скрыв злорадно сверкнувший громадный зрачок…

– Отсекаем воронку! – бешено крикнул Митромир сквозь нарастающий рев ветра.

– Чем? – озадаченно спросил Антон, выволакивая из ножен бесполезный меч. – Хотя это грамотно: у смерча хвост обрубить…

– Нифигасе, – проворчал Никитич. – Тут не по интернетию лазить, в реале все, понимаешь… Эх, Мавруши здесь нет, да с ее помелом бы…

– Справимся! – бодро сказала Весняна, доставая из колчана стрелу. – Выше хвост!

И блестящая черточка, вырвавшись из лука, исчезла в приближающемся черном круговороте.

Мощный порыв ветра взметнул вверх ветки, листья, окружив стоящую у пещеры группу темным ореолом. Митромир что-то выкрикнул, из его рук вылетел зеленый шар и устремился в черноту туч, увеличиваясь в размерах. Басовито рявкнул Никитич, швыряя туда же нечто невидимое. Воздух загудел и завибрировал, наполнившись энергией.

В черных тучах бледно полыхнуло, донесся мощный раскат грома. Несколько ветвистых зеленых молний, расходясь из центра, распороли небо.

– Поправка прицела – по воронке, – провозгласил Митромир, перекрывая вой ветра.

Еще один зеленый шар полетел к основанию воронки, туда же послала стрелу Весняна и бросил свой невидимый снаряд Никитич.

Черный вращающийся хобот замедлил свое движение к земле, словно уперся в зеленое сияние, щитом вставшее на его пути. В небесах недовольно заурчало, точно в голодном желудке громадного чудовища.

– Давай! – заорал Никитич, его растрепанную бороду рвал усилившийся ветер. – Лупи по хоботу!

Митромир что-то выкрикнул, вскинув руки, от него оторвалась зеленая волна и, на ходу превращаясь в сияющий полумесяц, серпом врезалась в основание воронки, отсекая ее от приближающейся земли. По хоботу пробежала явственная дрожь, его вращение замедлилось.

Антон с Лехой, забыв о страхе, во все глаза смотрели на это сюрреалистичное представление. Черный, нереально быстрый хоровод туч в небе, громадная воронка, тянущаяся к ним, усиливающийся рев ветра, летающие в воздухе листья и прочий мусор поваленного леса, багровые отсверки в центре мрачного небосвода вперемежку с зелеными бликами создавали, несмотря на масштабность происходящего, иллюзию компьютерной игры. Вот-вот она кончится, вас пригласят на следующий уровень, и на экране монитора вместо всей этой неправдоподобной феерии появится нарисованный торжествующий герой…

Однако откинуться в кресле, блаженно отдыхая после прохождения очередного уровня игры, никому не довелось.

Земля вздрогнула, откуда-то снизу послышался глухой гул, перешедший в громовые раскаты. С утеса покатились камни. Поваленные деревья, меж стволами которых топтались путешественники, зашевелились, расправляя ветки.

– Яхайдойя! – взвизгнула Весняна, подскочив чуть ли не на метр, и под ее ногами глухо стукнулись друг о друга, словно челюсти крокодила, два ствола.

Ей вторил вопль Лехи, который едва выдрал пятку из такой же челюсти. Однако, в отличие от его вопля, высказывание и заклинание Весняны имело вполне конкретный смысл: в центре поляны глухо хлопнуло, во все стороны полетели стволы, щепки, ветки, и образовался чистый круг, в центре которого очутилась вся воюющая группа.

Глубоко внизу что-то сердито и гулко кашлянуло, земля снова вздрогнула, по ней пошла рябь, переходящая в волны. По всей поляне стали подниматься стволы поваленных деревьев и двинулись к центру, сжимаясь вокруг светящегося кольца, окружающего путешественников. Вверху, в черном небосклоне, взвыло, вращение воронки ускорилось, словно она пыталась просверлить сдерживающее ее зеленое сияние. Гул под землей усилился, по ней пошли трещины, сначала мелкие, потом – все более широкие.

– Они хотят взломать тень и сверху, и снизу! – крикнула Митромиру Весняна.

Тот кивнул, сосредоточенно производя руками какие-то пассы. Видно было, что это дается ему нелегко: по лбу боевого мага катились капли пота, вены на висках вздулись. Примолк и Никитич, выставив руки, словно сдеривая чей-то напор, ветер рвал полы его любимой шубы. К нему жались Леха с Антоном, а вот Хухрик…

– А где шишиг-то? – возопил бывший скинхед, оглядывая смыкающуюся вокруг стену из восставшего леса. – Смылся, гад, куст драный!

– Как он мог смыться? – спросил Антон, сжимая в руках бесполезный меч. – Тут теперь не вырвешься…

Словно в подтверждение его слов, кольцо деревьев вокруг них сомкнулось, донесся явственный треск, стволы вдавливались друг в друга, образуя сплошную стену.

– Держи… землю… – с усилием крикнул Весняне Никитич.

Домовена кивнула, взлетела и зависла в воздухе, обратив ладони к покрытой трещинами и уже проваливающейся куда-то вниз земле в центре круга. Над трещинами зазмеился серый туман, уплотнился, потом накрыл плотной пеленой почву и стал напоминать цементную плиту.

Никитич обменялся с Митромиром быстрыми взглядами, значение которых Антон понял: Весняна не могла больше метать стрелы, сдерживая натиск из-под земли.

Путешественники оказались зажатыми между давящей сверху воронкой, сжимающейся стеной деревьев и обрушивающейся вниз землей…