Kitobni o'qish: «Кодекс чести. Начало пути русского офицера (сборник)»

Shrift:

© Гребенкин И. Н., составление, вступительная статья, 2017

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2018

* * *

Русский офицер на рубеже эпох

Великие реформы второй половины XIX века открыли в истории России эпоху перемен, затронувших все сферы жизни государства, все его институты, все общественные слои. Не в последнюю очередь изменения должны были коснуться национальной обороны: вооруженных сил и их кадровой основы – офицерства. Одна из центральных реформ – военная – ставила в числе важнейших своих целей превращение офицерского корпуса в профессиональную группу, в основе отбора которой лежали бы исключительно профессиональная подготовка и профессиональные качества.

По мысли главного идеолога реформы, военного министра генерала Д. А. Милютина, путь к офицерской карьере лежал через получение специального образования, которое было бы доступным для молодых людей, имеющих общее среднее образование и сознательно избравших военную службу как будущую профессию. В записке, посвященной состоянию и перспективам развития военно-учебных заведений, Милютин писал: «Первоначальный материал для формирования офицеров должны составлять юнкера, принимаемые на службу по окончании домашнего воспитания или в каком-либо гражданском заведении и выдержавшие экзамен из общих наук не ниже гимназического курса. Затем самое подготовление к офицерскому званию должно состоять в практическом ознакомлении юнкеров со всеми требованиями и условиями военной службы при самих войсках и вместе с тем в приобретении необходимых для офицера научных военных сведений в особых юнкерских училищах»1.

Предложенная министром схема подготовки офицеров была в основном реализована в пореформенные десятилетия и к началу XX века выглядела следующим образом: молодые люди, получившие общее среднее образование в гимназии, реальном училище или кадетском корпусе, поступали в военное училище, дававшее специальное военное образование. В дальнейшем офицер при наличии необходимых данных мог пройти курс специальной офицерской школы либо получить высшее военное образование, окончив одну из военных академий. До 1911 г. продолжали существовать юнкерские училища, контингент которых составляли лица с неполным средним образованием, преимущественно недворянского происхождения. Постепенным переводом на военно-училищные курсы они были реформированы в военные училища, однако их вклад в подготовку офицеров для российской армии в предшествующие десятилетия был весьма велик. Особое место в системе военных учебных заведений занимал Пажеский корпус, критерием отбора учащихся для которого являлось служебное и, соответственно, сословное положение предков. Его выпускники имели право выбора места службы и в подавляющем большинстве направлялись в гвардию.


Офицерский корпус как сообщество отличался высокой степенью фрагментированности, отражавшей неоднородность, характерную для российского общества в целом. Существенно различалась сословная картина для офицерского состава различных родов войск. В самом массовом из них – армейской пехоте – потомственных дворян было только 39,6 %, в кавалерии – 66,7 %, в артиллерии – 74,4 %, в инженерных войсках – 66,1 %. Таким образом, доля офицеров-дворян заметно выше была в тех родах войск и частях, где служба отличалась большей престижностью и обещала более быструю карьеру. На вершине офицерской иерархии находились элитные группы – офицеры гвардии и Генерального штаба, отличавшиеся от массы армейского офицерства характером и перспективами службы. В гвардии доля офицеров-дворян была еще выше, чем в среднем по армии: в кавалерии – 96,3, в пехоте – 90,5, в артиллерии – 88,7 %. Именно в полках лейб-гвардии традиционно несли службу представители наиболее знатных и богатых дворянских фамилий, а принадлежность к конкретному гвардейском полку являлась фамильной традицией и гордостью дворянских семейств. К тому же «стоимость жизни» гвардейского офицера не позволяла ему существовать только на положенное жалованье, что устанавливало своего рода гвардейский «имущественный ценз». Служивший в лейб-гвардии Конно-Гренадерском полку ротмистр Н. В. Воронович вспоминал: «Несмотря на то что полк наш был очень скромный, служба в гвардии связана с большими и непосильными для многих расходами… Гвардеец тратил втрое больше на стол и вчетверо больше на обмундирование, чем армеец»2.

Наиболее верным средством к успешной карьере для офицеров со скромным происхождением являлось прохождение курса военной академии, главным образом Академии Генерального штаба. Основным критерием отбора для новой военной элиты – службы Генерального штаба – являлись профессиональные качества и способности, проявленные в период обучения в академии, что закономерно отодвигало на второй план вопросы происхождения и состоятельности. По этой причине среди офицеров службы Генерального штаба численность дворян к началу XX века была даже несколько ниже общеармейского уровня – в среднем, в переделах 40 %3. Однако даже высшее военное образование не было безоговорочным условием успешной военной карьеры. Современник вспоминал: «Ни одна из военных академий не давала своим питомцам прав на головокружительную карьеру. Пожалуй, даже и пресловутая Академия Генерального штаба. Если же из числа питомцев последней и попадались лица, вознесенные судьбою с течением лет на высокие ступени военной или военно-административной лестницы, то исключительно только из числа офицеров гвардии… Кто станет отрицать, что заведомо неспособный, абсолютно не успевший в науках гвардейский гусар граф С. был выпущен в Генеральный штаб только благодаря его графскому титулу и пестрому мундиру Гродненского полка?»4.

К сожалению, не были исключением и противоположные случаи, когда офицеры, показавшие выдающиеся профессиональные данные и успехи в учебе, не получали соответствующей оценки и продвижения по службе. Примерами тому можно считать судьбы выпускников Академии Генерального штаба К. Л. Гильчевского, В. И. Селивачева, А. И. Деникина и многих других. В силу этих обстоятельств типичными внутри офицерского корпуса являлись отношения розни между армией и гвардией, представителями разных родов войск, дворянскими «верхами» и демократичными «низами», соперничество среди выходцев из гвардии и Генерального штаба в кругах генералитета.

Для дореволюционной России достаточно характерной была ситуация, когда различные общественные группы и слои по тем или иным причинам оказывались изолированными в особом этическом и даже правовом поле. Обособленности офицерской корпорации от остальной части общества наряду со спецификой профессиональной деятельности способствовала определенная система этических норм и ценностей, тщательно культивируемая в среде офицерства и сохранявшаяся как в виде традиций, так и в форме кодифицированных дисциплинарных требований.

Центральное место в системе этих норм принадлежало категории офицерской чести, понимаемой как особый нравственный статус, отличающий офицера от прочих, и в первую очередь гражданских, лиц. Данный неписаный кодекс устанавливал отношения высокой взаимной ответственности каждого офицера перед сообществом, и наоборот – всей корпорации за каждого своего члена. Он требовал от офицеров соблюдения отношений товарищества, взаимовыручки, солидарности в отстаивании чести мундира; недопустимыми считались злословие, сплетни, доносительство, а также разглашение фактов, имевших место и касавшихся жизни офицерской среды5. Ощущение собственной исключительности начинало прививаться будущим офицерам с первых дней обучения в военно-учебных заведениях – кадетских корпусах, юнкерских и военных училищах. Совершенно логичным обоснованием общественной исключительности офицерства служило их высокое предназначение – защита Отечества с оружием в руках, предводительство войска. Офицер – вооруженный защитник Отечества – должен был являться носителем высоких нравственных качеств. Уже среди кадетов и юнкеров особенно нетерпимыми считались любые проявления нечестности, угодничество перед начальством, предательство.

Реальная жизнь всегда сложнее книжных представлений о ней, и понимание кодекса чести будущими офицерами проходило суровую проверку в условиях повседневности. Интересные наблюдения принадлежат А. И. Деникину, который в 1890–1892 гг. обучался в Киевском юнкерском училище: «Обман, вообще и в частности наносящий кому-либо вред, считался нечестным. Но обманывать учителя на репетиции или экзамене разрешалось. Самовольная отлучка или рукопашный бой с „вольными“ <…> во обще действия, где проявлены были удаль и отсутствие страха ответственности, встречали полное одобрение в юнкерской среде… Особенно крепко держалась традиция товарищества, в особенности в одном ее проявлении – „не выдавать“. Когда один из моих товарищей побил сильно доносчика и был за это переведен в „третий разряд“, не только товарищи, но не которые начальники старались выручить его из беды, а побитого преследовали»6. Доблесть недоносительства фактически могла входить в противоречие с требованиями подчинения старшим и соблюдения воинской дисциплины, однако существуют многочисленные свидетельства о более или менее явном поощрении недоносительства начальниками, что, по их мнению, должно было служить воспитанию у будущих офицеров корпоративной спайки7. Таким образом, уже на этапе формирования будущих офицеров закладывалась иерархия ценностей, в которой над формальными со всей очевидностью превалировали групповые, неписаные ценности, зачастую плохо сочетавшиеся с официально прокламируемыми.

Личность и достоинство офицера, являвшегося служителем государства и в известной мере символом государственности, пользовались полной неприкосновенностью. Даже подсудность по гражданским и уголовным делам наступала в отношении офицера только после лишения его чина. В противном случае он не мог подвергнуться задержанию или преследованию на общих основаниях. Недопустимым являлось любое физическое воздействие в отношении офицера, свою безопасность и достоинство он имел право отстаивать силой оружия. Нанесение офицеру оскорбления действием, побоями и т. п. считалось непоправимым ущербом офицерской чести, несовместимым с офицерским званием. Офицер, не сумевший ответить на оскорбление, будь то ссора в своей среде или нападение уголовников, вынужден был подать в отставку и покинуть службу. В случае если впоследствии офицеру удавалось восстановиться на службе, подобный факт в его прошлом мог препятствовать успешной карьере8.

Подобное особое положение офицерства получало и соответствующее правовое подкрепление. В качестве средства разрешения конфликтов, возникавших между офицерами, специальным законом от 20 мая 1894 г. были узаконены дуэли (с 1897 г. разрешались дуэли офицеров с гражданскими лицами). Особый приказ по военному ведомству давал право офицерским судам удалять из полка офицера, который при поединке «обнаружил старание соблюсти лишь форму». Закон о дуэлях был негативно встречен общественностью и далеко не однозначно воспринят в военной среде. Известный военачальник и военный теоретик генерал М. И. Драгомиров неоднократно осуждал его, указывая на неприемлемость двойного стандарта в законодательстве9.

Жизнь и служба офицера регламентировались не только требованиями уставов, но в значительной степени и традициями полка, которые наряду с командованием олицетворяло и культивировало полковое офицерское собрание. Молодой офицер вступал в полк с одобрением его кандидатуры офицерским собранием, и если в армейских полках это могло иметь достаточно формальный характер, то в гвардии изучение и отбор кандидата были особенно взыскательными. В дальнейшем как служебная деятельность офицера, так и времяпрепровождение вне службы оказывались тесно связанными с жизнью полкового сообщества. Обычаи офицерского собрания, его официальные и неофициальные мероприятия объективно были направлены на то, чтобы максимум времени и общения офицера ограничивалось полковой средой. Непосредственное влияние командование и офицерское собрание оказывали и на личную жизнь офицера. С 1901 г. действовал порядок, по которому разрешение на брак офицеру давало начальство, и только с его одобрения невеста, обладавшая благовоспитанностью и подобающим происхождением, могла быть принята офицерским собранием. Офицер, вступавший в брак вопреки запрету командования, мог быть изгнан из полка, а впоследствии и со службы.

Характеризуя отношения кадрового офицерского корпуса и остальной части российского общества, современники нередко указывали на определенное отчуждение, существовавшее между ними и находившее выражение в демонстративно пренебрежительном, снобистском отношении офицеров к штатским лицам. Причины подобных настроений среди офицерства следует искать в корпоративной психологии, нуждающейся в обосновании и подкреплении чувства собственной исключительности. Обстоятельства же последних предвоенных десятилетий фактически расшатывали престиж офицера в глазах общества. С 1878 по 1904 г. Россия не вела масштабных военных действий, и служба офицеров в мирное время начинала восприниматься как разновидность гражданской, лишенной жертвенности и героизма, наполненной повседневной рутиной. Поражение России в войне с Японией и участие армии в подавлении массовых выступлений в ходе Первой русской революции также не добавляли популярности офицерству в глазах общественности. Многие устои и традиции офицерской жизни, направленные, по логике властей и высшего командования, на формирование идеального со служебной и нравственной точки зрения типа офицера, выглядели в общественной обстановке рубежа XIX–XX вв. архаичными и иррациональными. Их критика с либеральных позиций, звучавшая в том числе и в гражданской печати, вызывала раздражение и болезненную реакцию в военных кругах. Тем не менее представлять отношения офицерства с остальной частью общества как противостояние было бы неверно. Его связи, особенно в родственных социальных слоях чиновничества и интеллигенции, были самыми тесными, и в этом смысле офицерство являлось частью российского общества, по-своему разделявшей все его потребности, проблемы и пороки. Поэтому вполне симптоматично звучат слова полемической заметки в журнале «Разведчик» – одном из наиболее авторитетных военных периодических изданий: «Но кто же это „русское офицерство“? Разве это не то же интеллигентное общество русское? Может ли быть речь про какой-то упадок специально русского офицерства отдельно от того общества, с которым оно составляет одну плоть и кровь?»10.

Существовавшие правила и традиции не допускали участия офицеров в политической жизни страны. Даже после высочайшего манифеста 17 октября 1905 г. офицерам запрещалось быть членами политических партий и организаций, образованных с политической целью, и присутствовать на любых собраниях и манифестациях, в частности обсуждающих политические вопросы. Эти правила действовали и в отношении отставных офицеров, имеющих право ношения мундира. Офицерам запрещались также публичное произнесение речей и высказывание суждений политического содержания. В обществах неполитического характера офицеры могли состоять только с разрешения начальства. Данный порядок приводил к противоречивым последствиям. С одной стороны, офицерство искусственно превращалось в группу политическую отсталую и консервативную, но с другой, оно не могло выступать сознательным и активным сторонником существующего государственного строя и способа правления.

Тем не менее, относясь к наиболее образованной части общества, офицерство воспринимало определенные взгляды и ценности, свойственные интеллигенции. Не могли его обойти и критические настроения в отношении современного состояния государства, общества и, конечно, армии. Именно в эти годы проблемы российской армии, царившие в ней порядки и нравы стали предметом критических оценок на страницах газет и журналов. Авторами подобных публикаций очень часто являлись офицеры. Молодой А. И. Деникин, публиковавший свои заметки под псевдонимом «И. Ночин», неоднократно выступал в них убежденным противником произвола, показухи и канцелярщины11. Примером того, как военные стали участниками широкого общественного обсуждения проблем армии, может считаться дискуссия, развернувшаяся в печати вслед за выходом в свет романа А. И. Куприна «Поединок»12.

Некоторые сословно-корпоративные традиции и представления накладывали отпечаток на характер и стиль исполнения офицерами своих служебных обязанностей. Воспоминания многих очевидцев позволяют сделать вывод о том, что военная служба воспринималась офицерами как образ жизни и поведения, но не как профессиональный труд. Неукоснительное исполнение дисциплинарных норм и безусловное подчинение приказам начальства являлись уделом нижних чинов. Принадлежность военнослужащего к офицерскому собранию предполагала иной стандарт требовательности, который всецело зависел от отношения командования, заведенных в части порядков, места ее расквартирования. В течение длительного мирного периода в частях и учреждениях складывался весьма необременительный для офицерского состава служебный распорядок. Начинавший службу в конце 1870-х гг. М. В. Грулёв подмечал, что в поведении офицеров «видны были еще не изжитые следы крепостнического барства»13. «Службой нас на первых порах не утруждали… Свободного времени оставалось много, и мы им широко пользовались»14, – так запомнил начало своей карьеры в 1888 г. А. С. Лукомский. С годами по существу ничего не менялось, и в начале нового века служба молодых офицеров во многом сохранила прежние черты, о чем свидетельствует современник: «Служебными обязанностями нас не обременяли. Мы, офицерская молодежь, играли в гвардию, плясали до упаду на балах, ухаживали за барышнями и порядочно пьянствовали»15. Этот порядок вещей с горечью описывает безымянный корреспондент «Разведчика» в публикации под названием «Наши молодые офицеры»: «В настоящее время в офицерских собраниях большею частью процветают карты, бильярд и буфет, на которые накидывается наше офицерство с жадностью, и в особенности, к прискорбию, „зеленая молодежь“»16.

Жестокая, вызывавшая трепет, требовательность времен императоров Павла I и Николая I ушла в прошлое. Бескомпромиссность и принципиальность старших начальников в отношении офицерского состава получала различные и все более частые изъятия. Генерал М. И. Драгомиров, много лет командовавший войсками Киевского военного округа, уделявший большое внимание обучению войск и при этом отличавшийся требовательностью к командирам всех уровней, постоянно получал упреки в «самодурстве», «вынесении сора из избы», «шельмовании и подрыве престижа начальников»17. А. И. Деникин указывал и на то, что в предвоенные годы аттестация офицерского состава являлась ареной начальственного произвола: любой добросовестный офицер мог стать жертвой самодурства18. Очевидно, что случаи незаслуженного выдвижения посредственных кандидатур по протекции тоже не являлись исключением.

В связи с этим офицерская этика, наряду со своей фасадной, «официальной» стороной, известной сверхтрепетным отношением к понятию о чести, достоинстве и соблюдению традиций, имела и оборотную сторону, предназначенную для «внутреннего применения», в которой недостатки и достоинства, грехи и доблести выстраивались в причудливом порядке. Воспоминания о своих сослуживцах по штабу Киевского военного округа и некоторых известных командирах Лукомский нередко сопровождал весьма живыми характеристиками: «прекрасный офицер <…> но горький пьяница (страдал запоем)»; «были блестящими офицерами, но горькими кутилами»; «будучи хорошим строевым командиром полка, слишком кутил и ввел слишком разгульный и кутящий характер жизни в среде офицеров»19, и т. п. Застольный разгул и карточная игра, конечно, являлись вполне обычным способом времяпрепровождения в офицерском кругу, однако вряд ли могли естественно сочетаться с выдающимися строевыми качествами. Деникин вспоминал, что только упоминание о «питии» могло бесповоротно испортить аттестацию любого офицера. Сам же Лукомский довольно старательно опровергал расхожее представление о пьянстве командующего войсками округа и киевского генерал-губернатора, своего тестя генерала М. И. Драгомирова20. Длительная служба мирного времени по-своему расставила приоритеты взаимной оценки и самооценки в офицерском сообществе, на первый план выходили критерии соответствия групповым обычаям и групповому стилю поведения, заслоняя порой подлинные военные профессиональные качества офицеров.

В XVIII – первой половине XIX вв., когда Россия постоянно вела войны, отбор и продвижение офицерского состава происходили в основном в боевых условиях, с учетом подлинно боевых качеств. Профессиональным полем офицера в тот период была собственно война, которая воспринималась как вполне естественная сфера человеческой деятельности. К началу XX века русская армия уже более двадцати лет не участвовала в крупных войнах, что закономерно вело к изменениям социальной функции армии, а соответственно, и качеств офицерского корпуса, его самовосприятия и восприятия его обществом. В этих условиях профессиональным полем офицера становилась военная служба мирного времени, в которой аккуратное и даже образцовое исполнение своих обязанностей крайне редко было сопряжено с героизмом и жертвенностью. В рутине повседневной гарнизонной службы такие очевидные для офицерского круга ценности, как верность воинскому долгу, войсковым и боевым традициям, принимали внешний и декларативный характер. Одновременно все более завоевывавшие общество буржуазные стереотипы оказывали воздействие и на офицерство, в котором всегда существовала направленность на индивидуальный успех, выражавшийся в первую очередь в личной служебной карьере – в достижении высоких чинов и наград, улучшении материальных и бытовых условий.

Сложный и противоречивый этап развития России, который сегодня ученые назвали «модернизацией», не завершился к началу Первой мировой войны. Страна вступала в полосу великих испытаний, причудливо сочетая в своем облике черты двух эпох: прежней – определенно отжившей, медленно отступавшей в прошлое, и новой, которая выдвигала свои задачи и несла с собой иные проблемы. О том, насколько труден был этот процесс, свидетельствует пример офицерской корпорации, которая вместе со всем обществом стояла перед необходимостью перемен, оставаясь в особой мере приверженной традициям. Война потребовала от офицерства не только усилий и жертв, но поставила его в ряд социальных персонажей, от которых наиболее зависело будущее государства. Готово ли было русское офицерство к исполнению своей миссии? Ответить на этот вопрос однозначно и беспристрастно вряд ли удастся, ибо выбор и судьбы офицерства в переломную эпоху остаются драматичнейшим сюжетом российской истории. Лучшие его представители, пройдя пламя Великой войны и Великой революции, передали новым поколениям командиров главную традицию русского офицерства – преданность делу защиты Отечества.

Игорь Николаевич Гребенкин, доктор исторических наук

Валентин Михайлович Кульчицкий

КУЛЬЧИЦКИЙ Валентин Михайлович (1881–1942) – из дворян Херсонской губернии. В 1900 г. окончил Иркутскую гимназию и поступил на военную службу вольноопределяющимся. Проходил службу в 42-м драгунском и 17-м Черниговском гусарском полках. Участник Русско-японской войны, Георгиевский кавалер. Окончил Тверское кавалерийское училище. Служил в 12-м драгунском Стародубовском полку, с 1913 г. – в Отдельном корпусе жандармов. Ротмистр.

В годы Первой мировой войны служил при штабе 4-й армии. Кавалер ряда боевых орденов. Участник Белого движения. После окончания Гражданской войны остался в Советской России. Жил в Харькове, погиб во время гитлеровской оккупации. Автор стихотворных сборников и военно-публицистических трудов.

Дисциплина прежде всего.


I. Основание и сущность военной службы
1

Веруй в Бога, будь преданным Государю Императору, Его Семье и люби Родину.

Первая и главная обязанность солдата – это верность Государю Императору и Отечеству. Без этого качества он негоден для военной службы. Целость Империи и поддержание ее престижа основано на силе армии и флота; их качества и недостатки отзываются на всей стране, поэтому не твое дело впутываться в социальные вопросы и политические умствования; твое дело неуклонно исполнять свои обязанности.

2

Ставь выше всего славу русской армии.

3

Будь храбрым. Но храбрость бывает истинная и напускная. Заносчивость, свойственная юности, не есть храбрость. Военный должен всегда быть благоразумен и обдумывать свои поступки хладнокровно и осторожно. Если ты низок и заносчив, все тебя будут ненавидеть.

4

Повинуйся дисциплине.

5

Уважай свое начальство и верь ему.

6

Бойся нарушить свой долг – этим навсегда потеряешь доброе имя.

7

Офицер должен быть верен и правдив. Без этих качеств военному почти невозможно оставаться в армии. Верен – человек, исполняющий свой долг; правдив – если он не изменяет своему слову. Следовательно, не обещай никогда, если ты не уверен, что исполнишь обещание.

8

Будь вежливым и скромным в обхождении со всеми людьми.

9

Лучшая часть храбрости – осторожность.

II. Приезд в полк

Приехав в полк, офицер поступает согласно Уст. гарн. сл. ст. 400 и 401, т. е. является командиру полка. На практике поступают так: явясь в канцелярию около 11 час., офицер представляется и знакомится прежде всего с полковым адъютантом, который и дает все необходимые советы и инструкции, т. к. в каждом полку существуют свои обычаи – традиции. Если командиру полка офицер является на квартире, то, не застав его дома, следует явиться вторично, стараясь застать: первый раз расписываться или оставлять служебный билет не рекомендуется. Явиться по службе командиру роты (сотни, эскадрона, батареи), в которую состоялось назначение. Взяв в канцелярии у старшего писаря список с адресами гг. офицеров и отметив в нем женатых, сделать всем визиты, не откладывая21. Рекомендуется успеть сделать их сразу, в один день. Форма одежды – парадная. В остальное время: при всех официальных случаях, визитах, поздравлениях – обыкновенная, если не отдано в приказе по полку быть в иной. Не застав дома старшего – оставить служебный билет (отнюдь не визитную карточку). Женатым же – служебный билет и визитную карточку. До представления командиру полка и не явившись еще в полк, появляться в общественных местах (театрах, садах, концертах, вечерах) считается нетактично. По приезде в полк первое впечатлите имеет серьезное значение.


Еще не прибыв в полк и находясь в отпуску, встретив офицера своего полка (в том же городе), обязательно следует подойти к нему и первым представиться, а командиру полка явиться.

III. Отношения к начальству и к себе самому
1

Помни всегда, что ты офицер.

2

С начальством держись официально.

3

Помни, что начальник всегда и везде начальник.

4

Никогда не критикуй действий и поступков начальства вообще; при ком-либо особенно, и Боже избави – при нижних чинах.

5

Всякое распоряжение начальника по службе, в какой бы форме оно ни было выражено (предложение, просьба, совет), есть приказание (Реш. Гл. Воен. Суда 1881 г. № 183).

6

Если ты старше чин ом, а по распределению должностей будешь подчинен младшему, обязан исполнять все приказания лица, над тобой поставленного, без всякого пререкания (Св. Воен. П., VII изд. 2, 20).

7

Если приехал в отпуск на три дня или менее, то, не являясь лично, обязан непременно прислать свой отпускной билет в коменд. управление.

Приехав же более чем на три дня, необходимо явиться лично коменданту.

8

По окончании срока отпуска обязан снова явиться в комендантское управление или сообщить открытым письмом в комендантское управление: «Сего числа выехал к месту своего служения» (подпись).

9

«Кто хочет уметь приказывать, должен уметь повиноваться!» – сказал Наполеон.

10

Береги свою честь, честь полка и армии.

11

Одевайся строго по форме и всегда чисто.

12

Строго относись к своим служебным обязанностям (Дисц. уст. § 1).

13

Держи себя просто, с достоинством, без фатовства.

14

Будь выдержанным (корректным) и тактичным всегда, со всеми и везде.

15

Будь учтивым и пред упредительным, но не назойливым и льстивым. Умей вовремя уйти, чтобы не быть лишним.

16

Необходимо помнить ту границу, где кончается полная достоинства вежливость и где начинается низкопоклонство.

17

Заставляй о себе меньше говорить.

18

Будь наблюдательным и осторожным в выражениях.

19

Не пиши необдуманных писем и рапортов сгоряча.

20

Меньше откровенничай вообще – пожалеешь. Помни: «Язык мой – враг мой».

21

Не кути – этим лихость не докажешь, а скомпрометируешь себя. Забудь «доброе старое время» и выражение: «Плохой офицер, который не пьет». Теперь иначе: «Плохой офицер, который пьет»… и «такого» офицера в полку не удерживают.

22

Не спеши сходиться на короткую ногу с человеком, которого недостаточно узнал.

23

Избегай «ты», дающее повод и право к фамильярностям дурного тона (амикошонство), предлог на правах дружбы выругать тебя, вмешиваться в твои дела, сказать пошлость, грубость и т. п.

24

Часто старший, подвыпив, предлагает первый перейти с ним на «ты». Тем не менее на другой день будь дипломатичен: или говори ему на «вы», или выжидай, пока он первый обратится к тебе на «ты». Словом, такт – необходимое условие, чтобы не попасть в неловкое положение и впросак.

25

Избегай историй и скандалов. Не выступай непрошеным свидетелем: поддержав одного – наживешь врага в другом: палка о двух концах. Нейтралитет – средство даже великих держав, чтобы сохранить со всеми добрые отношения.

26

Человек, наживший врагов, как бы он ни был умен, добр, честен и правдив, гибнет почти неизбежно, т. к. наши враги в обществе бывают всегда деятельны; друзья же всегда бывают пассивны – они только сочувствуют, сожалеют, вздыхают, но не борются за погибающего, боясь за свою собственную участь.

27

Избегай денежных счетов с товарищами. Деньги всегда портят отношения.

28

Сам если можешь – помоги товарищу денежно, но лично избегай брать, т. к. это роняет твое достоинство.

29

Не делай долгов, не рой себе ямы. Живи по средствам. Отбрось ложное самолюбие. Безнравственно делать долги, не имея возможности их уплатить, иначе – не залазь в чужой карман… Словом: «По одежке протягивай ножки».

30

Не кути на чужой счет, не имея средств отплатить тем же, если не хочешь, чтобы страдало твое достоинство и самолюбие. Помни французскую пословицу: «Лучше пить плохое вино из своего маленького стакана, чем хорошее – из чужого большого».

31

Живи один – спокойнее. Совместная жизнь с товарищем в конце концов ведет к разрыву.

32

Не принимай на свой счет обидных замечаний, острот, насмешек, сказанных вслед, что часто бывает на улицах и в общественных местах. Будь выше этого. Уйди – не проиграешь, а избавишься от скандала.

33

Каждый решительный шаг обдумай. Исправить ошибку нельзя, а загладить трудно. «Семь раз отмерь, один – отрежь».

34

«Будь внимательным до ссоры, чем уступчивым после ссоры».

35

В критическую минуту друзья не помогут: на военной службе они – бессильны, связанные дисциплиной и повиновением начальству.

36

Если о ком-либо не можешь сказать ничего хорошего, то воздержись говорить плохое, если и знаешь.

37

Ничьим советом не пренебрегай – выслушай. Право же последовать ему или нет останется за тобой.

38

Суметь воспользоваться хорошим советом другого – искусство не меньшее, чем дать хороший совет самому себе.

39

Избегай разговоров на военные темы, с кем бы то ни было, вне службы, особенно в военное время.

40

Будь осмотрителен в выборе знакомых; руководствуйся не только их образованием, но и социальным положением в обществе. «Скажи, с кем ты знаком и что читаешь, и я скажу, кто ты».

41

При денщиках (вообще при прислуге) воздерживайся говорить на щекотливые темы. Эту привычку необходимо твердо в себе вкоренить и всегда о ней помнить. К сожалению, большинством это забывается. Между тем прислуга особенно чутко прислушивается и присматривается к жизни своих господ, все принимает к сведению и часто разносит нелепые сплетни по домам знакомых (через прислугу же).

42

Лицо, пользующееся денщиком, должно следить за его здоровьем, поведением и не должно допускать незаконного с ним обращения; отдавать денщиков для услуги другому лицу безусловно воспрещается.

43

Ответственность за несоблюдение формы одежды денщика и его поведение падает на офицера, при котором денщик состоит.

44

Услугами чужого денщика, без предварительного разрешения, не пользуйся, ничего не приказывай – нетактично.

45

Окончив училище, продолжай заниматься. В знании военного искусства – твоя сила. В боях некогда учиться, а надо применять то, чему учился. Не упускай из виду, что необходимо знать все роды оружия.

46

Офицер во всех случаях своей жизни и службы подает письменный рапорт: о прибытии в полк, об отъезде в командировку, отпуск и возвращении из таковых, о вступлении в должность или сдаче таковой, о болезни и выздоровлении, о столкновениях и случаях по службе или вне ее, о всяких ходатайствах и проч.

47

Рапорты пишутся лаконично, по существу и без титулирования начальника.

48

Подпись офицера, в каком бы чине он ни был, должна быть всегда разборчива и без всяких росчерков.

49

Военные чиновники руководствуются теми же правилами, что и офицеры.

IV. Старые истины
1

Твердость воли и неустрашимость – два качества, необходимые военному.

2

Офицеру необходимо выделяться нравственными качествами, на которых основывается личное величие бойца, т. к. с ним связано обаяние над массой, столь необходимое руководителю.

3

Сила офицера не в порывах, а в ненарушимом спокойствии.

4

Честь закаляет мужество и облагораживает храбрость.

5

Честь – святыня офицера.

6

Офицер должен уважать человеческие права своего собрата – нижнего чина.

7

Начальник, не щадящий самолюбия своих подчиненных, подавляет в них благородное желание прославиться и тем роняет их нравственную мощь.

8

Через ряды армии проходят все возрастные классы населения, влияние офицерского корпуса распространяется на весь народ.

9

Горе стране, если, уходя со службы, солдат вы носит отвращение к солдатским рядам.

10

Не выдавай за неопровержимую истину то, во что ты или совсем не веришь, или хотя бы сомневаешься. Поступать так – преступление.

11

Необходимо, чтобы процветала не одна формальная сторона службы, но и моральная.


12

Содержание армии стоит дорого. Но расходы на армию – это страховая премия, которую уплачивает государство в обеспечение своей безопасности и независимости.

13

Армия – это дуб, защищающий Родину от бурь.

V. Правила жизни
1

За полковыми дамами не ухаживай (в пошлом смысле). Не заводи грязь в своей полковой семье, в которой придется служить десятки лет. Подобные романы всегда кончаются трагически.

2

Никогда не высказывай мнения о женщинах. Помни – женщины во все времена были причиной раздора и величайших несчастий не только отдельных лиц, но и целых империй.

3

Береги репутацию доверившейся тебе женщины, кто бы она ни была. Порядочный человек вообще, тем более офицер, даже в интимном кругу своих верных и испытанных друзей о подобных вещах никогда не говорит, ибо женщину страшит всегда больше всего огласка.

4

В жизни бывают положения, когда надо заставить молчать свое сердце и жить рассудком.

5

В интимной своей жизни будь очень и очень осторожен – «полк – твой верховный судья».

6

Всякие неблаговидные поступки офицера обсуждаются полковым судом чести.

7

О службе и о делах в обществе говорить не следует.

8

Вверенную тайну или секрет, даже неслужебного характера, храни. Тайна, сообщенная тобою хотя только одному лицу, перестает быть тайной.

9

Не переступай черту условностей, выработанных традициями полка и жизнью.

10

Руководствуйся в жизни инстинктом, чувством справедливости и долгом порядочности.

11

Умей не только соображать и рассуждать, но вовремя молчать и все слышать.

12

На военной службе самолюбие не проявляй в мелочах, иначе будешь всегда страдать из-за него.

13

Будь всегда начеку и не распускайся.

14

Хотя военнослужащим и разрешается заниматься литературной деятельностью, но они не вправе подписываться под своими статьями с обозначением своего чина и должности (Цирк. Гл. Шт. 1908 г. № 61).

15

Военнослужащие за напечатание подвергаются не только в общем уголовном порядке, но могут быть привлекаемы к суду общества офицеров, а не подлежащие этому суду – к дисциплинарной ответственности, включительно до увольнения со службы в дисциплинарном порядке (Прик. по Воен. Вед. 1908 г. № 310)

16

Уличать во лжи других людей – это значит вредить себе и им.

17

Старайся, чтобы в споре слова твои были мягки, а аргументы – тверды. Старайся не досадить противнику, а убедить его.

18

На публичных маскарадах офицерам не принято танцевать.

19

Входя в общественное место, будь внимательным, если публика там без верхнего платья или без фуражек, то необходимо сделать то же.

20

Желая курить, проси разрешения дам, а лучше жди, пока тебе предложат или хозяйка дома, или старший (смотря где и когда).

21

У всякого свои недостатки: никому нельзя обойтись без помощи других, а потому мы должны помогать друг другу советами и взаимными предостережениями.

22

Разговаривая, избегай жестикуляции и не возвышай голос.

23

Если вошел в общество, в среде которого находится человек, с которым ты в ссоре, то, здороваясь со всеми, принято подать руку и ему, конечно, в том случае, если избежать этого нельзя, не обратив внимания присутствующих или хозяев. Подача руки не дает повода к излишним разговорам, а тебя ни к чему не обязывает.

24

Согласно Высочайше выраженной воле необходимо офицеру приветствовать отданием чести, при встречах на улицах, обер-офицеров всех родов оружия, независимо от их чина и не выжидая приветствия от них первых.

25

Штаб-офицерам (подполковникам, полковникам) и генералам обер-офицеры обязаны отдавать установленную честь. При входе их, если офицер сидел, необходимо встать и поклониться, а не едва привставать или продолжать сидеть.

26

Неприлично отдавать и принимать небрежно честь (также и нижних чинов) левой рукой (кроме раненых) или с папиросой в зубах, кивать головой, держать при отдании чести левую руку в кармане.

27

Фуражка должна быть надета согласно уставу, а шинель всегда застегнута на все пуговицы.

28

Нечего и говорить, что офицер должен подчиняться в общественных местах всем правилам, существующим для публики.

29

Вообще поведение офицера должно обращать внимание своей корректностью и предусмотрительностью к окружающим.

VI. На службе
1

Пусть ошибки и ложные приемы не смущают тебя. Ничто так не научает, как сознание своей ошибки. Это одно из главных средств самовоспитания.

Не ошибается только тот, кто ничего не делает.

2

Щади самолюбие солдат. У простых людей оно развито не меньше, чем у нас, и, вследствие их подчиненности, чувствительнее.

3

Солдаты не безмолвные бараны, а беспощадные судьи, пришедшие из разных концов беспредельной России, уносящие обратно туда же все пережитое на службе: благодарность и озлобленность, уважение и презрение, любовь и ненависть. Молчание солдат сковано суровой и железной дисциплиной, а не происходит от недостатка развития. Справедливость и человечность они ценить умеют.

4

Бить солдата запрещено законом.

5

Генерал-адъютант Драгомиров говорил: «Стойку поправлять без прикосновения. Когда поправлять словами – солдат сам себя поправит, а если руками лепить – он и забудет, в чем была ошибка, потому что она не дошла до его сознания».

6

Даже лошадь любит, чтобы ей говорили, а обучать человека, как бессловесное существо, совсем не подобает.

7

На занятиях будь всегда бодрым, всегда ровным и спокойным, требовательным и справедливым.

8

«Заигрывать» с солдатом не следует – подорвешь свой авторитет.

9

Авторитет приобретается знанием дела и службы.

10

Важно, чтобы подчиненные уважали тебя, а не боялись. Где страх, там нет любви, а есть затаенное недоброжелательство или ненависть.

11

Будь правдив всегда, и особенно с солдатом. Исполняй обещанное ему, иначе приучишь его ко лжи.

12

Правдивость везде, а особенно в воспитании, есть главное условие.

13

Пьяного никогда не тронь. Если пьян солдат, лично никогда не принимай репрессивных мер, чтобы не подвергнуться оскорблению и протесту, часто бессознательному. Прикажи пьяного взять таким же нижним чинам, как он (но не унтер-офицеру – по тем же причинам), а если их нет – полиции. Этим ты пьяного избавляешь от преступления в оскорблении офицера (унтер-офицера).

14

При арестовании находящихся в нетрезвом состоянии воспрещается входить с нарушителем порядка в какие бы то ни было личные объяснения.

15

В трудные минуты тон много значит, ибо что сделать – в смысле приказания, а как сделать – в тон.

16

Нет ничего хуже нерешительности. Лучше худшее решение, чем колебание или бездействие. Упущенный момент не вернешь.

17

Уважай законы и научи уважать их своим примером.

18

Не возражай и не вступай в пререкание по службе со старшим в чине.

19

Будь осторожен с вверенным тебе по службе казенным имуществом и деньгами. Как бы ни нуждался в деньгах, никогда не заимствуй из них. Всякий недочет – растрата. Ответственность велика.

VII. На занятиях с солдатами
1

Унылая монотонность занятий не развивает солдата, а убивает дух.

2

Солдат, уходя домой, несет с собой отпечаток от тех начальников, которые им руководили.

3

Офицеру следует знать прежде всего, с кем он имеет дело. В казарме или в окопах собираются представители всех народностей России. Их убеждения, взгляды, характер, нравственный склад – разные. Вдумайся в эти первые часы солдатской службы. Ободри этого взрослого ребенка.

Скажи новобранцу от сердца несколько хороших, теплых слов. Не говори ему в первые дни ничего о службе. Не пугай его. Исполни это разумно, и ты его покоришь: он твой.

4

Горе тебе, если новобранец будет недоверчиво относиться и видеть в начальнике своем только строгого формального службиста, способного лишь карать.

5

Офицер должен добиться доверия разными способами. Один из них – грамотность, русская азбука.

6

Грамота – сила, самое сильное средство, способное разрушить какое у годно ложное политическое воззрение, с которым может явиться в казарму новобранец.

7

Не забывай солдатской кухни, т. к. «через желудок солдата идет путь к его сердцу».

8

Не прибегай к вредному сентиментализму.

9

Солдат любит, чтобы с ним говорили.

10

Офицер – старший брат солдат а.

11

Брат, но не панибрат, иначе дисциплине грозит опасность.

12

Подразумевай под этим командование разумное, строгое, но человечное, лишенное надменности и жестокости.

13

Погиб авторитет – погибли и все военно-воспитательные труды начальника.

14

Для военно-воспитательной работы одно из средств – частое общение с нижними чинами, разговоры.

15

Поставь дело так, чтобы часы «словесности» для солдат были приятным и полезным отдыхом.

16

Идешь на словесность – позанимайся немного дома, составь себе на листке конспект беседы, план.

17

Не увлекайся лекциями. Важное условие: кратковременность чтения: 1/2–3/4 часа! Опытом доказано, что слушать долго тяжело, люди устают, засыпают.

18

Чтение следует прерывать; переходить к разговорам, к шуткам – они полезны: при смехе мозг отдыхает и снова будет работоспособен.

19

Сообщай понемногу: одну-две мысли.

20

Прибегай к примеру, к показу.

21

Хороший пример всегда лучше правила.

22

Создавай солдата по духу, а не по форме.

23

Игры – важнейший отдел физического воспитания, они укрепляют дух, оздоравливают тело. Люби солдата.

VIII. О суде чести
1

Не забывай, что для хранения достоинства военной службы офицеры, замеченные в неодобрительном поведении или поступках, несовместимых с понятиями о воинской чести и доблести офицерского звания или изобличающих в офицере отсутствие правил нравственности и благородства, подвергаются суду общества офицеров. Суду этому предоставляется также право разбора случающихся между офицерами ссор.

2

Суд чести производится при закрытых дверях. На рассмотрение дела в суде чести и постановление приговора полагается не более суток. На приговор суда чести по существу дела жалоб не полагается. Суд чести – полковая тайна, разгласивший ее подвергается суду чести.

3

В числе поступков, разбирающихся в полковом суде чести, могут быть: драка между офицерами, заем денег в долг у нижних чинов, игра с нижними чинами в карты, на бильярде, привод в офицерское собрание лиц сомнительного поведения, писание анонимных писем, нечестная игра в карты, отказ от уплаты карточного долга, двусмысленное ухаживание за женой товарища по полку, появление в общественном месте в нетрезвом или неприличном виде и т. п.

4

Дуэли допускаются только по постановлению или разрешению полкового суда чести. Дуэли в военное время запрещены.

IX. Обязанности начальника
1

Начальник должен развивать и поддерживать в своих подчиненных сознание святости присяги и высокого значения воина, призванного к защите Веры, Царя и Отечества от врагов внешних и внутренних, быть для них примером в исполнении долга и службы.

2

Будь справедливым, ровным, настойчивым в своих требованиях, подавая собой пример бодрости, безупречного поведения, точного исполнения всех требований закона и приказаний начальников.

3

Беспрекословное повиновение начальнику – душа военной службы и залог успеха в бою.

4

Заботься о сохранении здоровья своих подчиненных, вникай в их быт и нужды, будь их советником, руководителем и ходатаем за них перед начальниками, имей попечение об их благосостоянии, будь доброжелательным.

5

Младший в чине в присутствии старшего никому замечаний не делает.

6

Запрещено законом брать взаем у нижних чинов деньги.

7

По встретившейся надобности должен обращаться всегда к своему непосредственному начальнику. С разрешения этого последнего можешь обратиться к следующему по команде начальнику.

8

Присутствуя на смотрах и учениях, не должен быть в шинели или накидке, если начальник и старший без них.

9

Снимать головной убор для приветствия воспрещается.

10

Отдавая приказание, руководствуйся нижеследующим:

а) приказание должно быть целесообразно;

б) удобоисполнимым для получившего приказание;

в) приказание отдавай твердо, ясно и определенно;

г) обязательно заставь повторить отданное тобою приказание, чтобы убедиться, понятно ли оно. Если солдат не сможет повторить, то не сердись, а растолкуй ему спокойно вторично, пока не поймет.

11

В помещение чужой роты (манежа, конюшни) не следует входить без ведома командира или офицера этой роты; только дежурный по части офицер обязан быть везде, никому не докладывая, в течение дня или ночи, являясь ответственным лицом за благополучие части.

12

Воздерживайся что-либо делать и даже приказывать прямо людям, помимо их начальников, коим они подчинены.

13

В строю не торопиться самому исправить ошибки и не командовать, помимо тех, кому это принадлежит.

14

При всякого рода промахах и недочетах со стороны людей, где нет только злой воли, браться прежде всего за отдельного и взводного. Солдат знает свое дело – справься, кто его учил; награждай или наказывай прежде всего этого последнего как ответственного за него.

15

Словом, строго соблюдай субординацию, которая только для того и существует, чтобы был порядок. Никогда не перескакивай ее ступени, как бы ни были они скромны, ибо этим будешь показывать якобы ненужность начальников как таковых.

16

Все, что способствует развитию товарищества и срастанию отделений и взводов в одно целое, должно быть всячески поощряемо; все же препятствующее этому – немедленно устранять.

X. Сведения для военного времени
1

Отправляясь на позиции, не бери лишних вещей – придется выбросить.

2

Полезно запастись шведской кожаной курткой: она дает тепло и предохраняет от сырости зимой и летом.

3

Не обходимо иметь походную аптечку, жидкость от насекомых и персидский (далматский) порошок.

4

В окопах в свободный период затишья занимайся с солдатами службой и развлечениями.

5

В военное время вне службы совершенно уклоняйся от разговоров на военные темы и никому не высказывай своих предположений или сведений.

6

В военное время самовольная, хотя бы и однодневная, отлучка считается побегом.

7

В военное время сильно развит шпионаж, поэтому необходимо быть осторожным.

8

Шпионы противника (мужчины и женщины) носят различные формы. Женщины нередко являются под видом сестер милосердия или беженок.

XI. О защите чести оружием
1

Им ей при себе всегда соответственное оружие.

2

Оружие – гордость солдата.

3

Будь осторожен с ним; уважай его; не шути с ним.

4

Всегда умей владеть оружием – зря не обнажай его! Это рисовка дурного тона, мальчишество или штатская замашка.

5

Если обстоятельствами принужден прибегнуть к силе оружия, полумер не должно быть.

6

Высший дар после силы – уменье владеть собою.

7

Обдумай раньше те случаи, когда приходится прибегать к оружию в частной жизни, чтобы трудные минуты не застигли тебя врасплох. Шаг прибегать к оружию – серьезный, влияющий на службу и изменяющий судьбу, часто бесповоротно. Прибегая к оружию, помни и об оценке общественного мнения… Даже за одно обнажение оружия и угрозу ответишь по суду.

8

Употребление оружия в мирное время, вызываемое крайними обстоятельствами, должно соответствовать воинским достоинству и доблести, охраняя которые каждый солдат обязан помнить, что всякое напрасное, не вызываемое необходимостью и противное закону действие силою в отношении мирных граждан ложится темным пятном на армию и влечет за собой строгую перед судом ответственность.

XII. Когда допускается оборона оружием
1

Оборона допускается законами для защиты:

а) жизни;

б) здоровья;

в) свободы;

г) женской чести и целомудрия;

д) жилища – в случае насильственного в него вторжения;

е) имущества (разбой) или когда преступник, застигнутый при похищении или повреждении имущества, силою противится своему задержанию или отнятию похищенного.

Поэтому, напр., убийство вора прежде, чем он оказал какое-либо сопротивление или нападение, не подходит под понятие обороны и наказуемо как просто убийство (Реш. У. К. Д-та Правит. Сената 1874 г. № 172).

2

Оборона допускается только в случае действительного нападения, выразившегося уже в каких-либо угрожающих действиях. Одно же предполагаемое или воображаемое намерение произвести нападение, не выразившееся ни в каких действиях, не может считаться условием необходимой обороны.

3

Оборона допускается для защиты не только себя, но и других находящихся в опасности лиц.

4

Оборона допускается лишь в случае противозаконного нападения. Поэтому нельзя обороняться от лиц, совершающих хотя и насильственные, но законные действия, напр. от полицейских или патрульных, задерживающих по долгу службы лиц, производящих беспорядок. Это будет уже не оборона, а сопротивление органам власти (106 и 107 ст. XXII кн., Св. В. П. 270 ст. Ул. о наказ, и др.).

5

При обороне допускается употребление силы и каких бы ни было мер, а следовательно, в случае необходимости, и употребление оружия.

6

Оборона допускается лишь в мере действительно необходимой для отражения нападения. Поэтому всякий напрасно причиненный нападающему вред, после уже отвращения опасности, признается злоупотреблением обороны и подвергает виновного наказанию, смотря по обстоятельствам, от выговора до восьми месяцев тюремного заключения (заменяемого, конечно, для военнослужащих соответственным воинским наказанием).

7

Оборона против начальника вовсе не допускается, за исключением лишь того случая, когда действа начальника угрожают подчиненному явной опасностью, но и в этом случае она должна ограничиваться защитой, в мере, необходимой для личного самосохранения. Поэтому, напр., побои, наносимые начальником подчиненному, не дают последнему права на оборону, если только они не угрожают ему явной опасностью (Реш. Гл. В. Суда 1871 г. № 38; 1873 г. № 227; 1887 г. № 15).

8

При соблюдении всех вышеизложенных условий оборонявшийся от нападения не подлежит ответственности за свои действия, хотя бы последствием их было причинение нападавшему ран, увечья и даже смерти.

9

Под понятие необходимой обороны не может быть подводима драка. Употребление оружия в драке подвергает виновного ответственности по закону (Ул. о наказ., ст. 1465–1485).

10

Из приведенных выше постановлений закона и разъяснений видно, что оборона допускается лишь против нападения, грозящего опасностью жизни, здоровью и свободе лица, подвергшегося нападению. Оскорбление же не только на словах, но и действием не дает права на оборону без ответственности за ее последствия. Это подтверждается ст. 1455 Ул. о наказ., согласно которой учинивший убийство под влиянием раздражения, вызванного «насильственными действиями или тяжким оскорблением со стороны убитого», не освобождается от наказания, но подвергается лишь наказанию меньшему, чем за убийство при иных обстоятельствах; поэтому офицер, ранивший или убивший оскорбителя (защищая свою честь), по закону не может быть освобожден от наказания.

11

Следует, однако, заметить, что ввиду того тяжелого, безвыходного положения, в которое может быть поставлен офицер, получивший оскорбление от лица, неспособного или не желающего дать обычное в подобных случаях удовлетворение, и принужденный поэтому выбирать одно из двух: или, снеся оскорбление, лишиться уважения товарищей и оставить военную службу, или же, смыв оскорбление кровью, подвергнуться за это каре закона.

12

На практике до сих пор все подобного рода дела подвергались или военным судом, или, еще до предания суду, военным начальством на Монаршее милосердие, и наказание или вовсе отменялось, или значительно смягчалось.

XIII. Указания для подготовки людей к ратному делу
1

Занятие начинать без объявления – останется больше времени на дело и не будет напрасного обременения памяти.

2

Не давать названия предмета, не показывая такого.

3

Избегать учения по одной и той же программе – это развивает в стрелке внимание.

4

Не забывать, что устав для нас, а не мы для устава. Время есть – делать все как положено, а нет – по здравому смыслу.

5

Как во всяком деле, так и в деле обучения задумываться не над приисканием препятствий, а над средствами их преодоления.

6

Всегда и на всех занятиях выходить с полною укладкою и полным вьюком, иначе не вырабатывается сноровка носить и пригонять снаряжение, а сносимый вес всегда будет казаться тяжелым.

7

Практиковать начальников всех степеней до командира отделения включительно и в отдаче и в передаче приказаний, а также в замещении должности.

8

Всякое учение и занятие оканчивать кратким поучением.

9

Корень солдатской науки – внутренняя, а главнейшее – караульная служба; затем идут стрелковое дело, фехтовка, строй, гимнастика и словесность, венцом же всего является тактическая подготовка.

К Уставу гарнизонной службы
1

Никогда и никому не забывать трех пунктов:

а) чьи приказания принимать;

б) когда стрелять или колоть;

в) особенные обязанности на постах.

2

Уставу гарн. сл. обучать исключительно практически.

3

Обучая практически, чьи приказания исполняет часовой, учить снизу, начиная с разводящего, который ставит часового на пост.

К Уставу внутренней службы
1

Устав внутренней службы – учить исключительно показом и постоянным наблюдением за исполнением всего показанного.

2

Внедрять и требовать прежде всего исполнительности от каждого, а самому подавать пример первому. Исполнительность характеризуется точностью и быстротою исполнения отданного приказания.

3

Добиваться, чтобы без разрешения никто и никогда не отлучался.

4

Установить святым правилом: что бы с тобою ни случилось, сейчас же докладывать по команде.

5

Следить всем и каждому, чтобы тело держали чисто, одежду опрятно, а казенное добро сохранно.

6

Обязательно требовать повторения всякого отданного приказания.

7

К имуществу населения относиться по-человечески.

К стрелковому делу
1

Обязательно всяк ому, кому положено ружье, начинать день с прикладки и прицелки.

2

Попусту никогда не целиться – с обязательною проверкою как прикладки, так и прицеливания.

3

Обучать прикладке и прицеливанию парами, а не шеренгами; при таком порядке не пропадает даром время; нет утомляющего, нудного ожидания очереди, а люди, взаимно проверяя друг друга, тверже будут знать дело.

4

Помнить, что лучший дальномер – глазомер, а потому таковым при всяком случае заниматься.

5

Стрелковую подготовку обязательно заканчивать стрельбою по живым или мертвым мишеням, проверяя достоинства каждого произведенного выстрела.

Фехтовка

Колоть чучело с разбега, не останавливаясь на стойке; наносить удар от сердца, выдергивая штык, и пробегать за чучело. Колоть всегда снизу вверх.

Строй
1

Не забывать, что основное условие успешности любого строевого упражнения – это внимание людей, а потому такое всегда и везде развивать. Внимания добиваться поворотами, ружейными приемами по номерам, свободным отделением от строя людей и условным изменением значения команд и сигналов.

2

Стойки руками не править: делать это словом, начиная с ног, от правильного положения которых зависит правильное положение плеч и всего корпуса.

3

Никогда не хлопотать о равнении, а добиваться только свободного и ровного шага, тогда равнение само придет.

4

По команде «Стой!» – мертвая тишина и неподвижность; без поправки ошибки не увидеть. С поправкой за версту видать.

5

Не смешивать направления с равнением; умение взять направление и выдержать таковое требовать от каждого в отдельности.

6

Сомкнутую часть должно вести так, чтобы люди сами стремились быстро восстанавливать порядок, если он чем-либо нарушен, при условии соблюдения полной тишины. Разговор в строю не только дурная привычка, но и признак суетливости.

Словесные занятия
1

Всякое практическое о бучение дополнять словесным поучением о том, что люди знать должны.

2

Никаких уроков не задавать, и «долбить» не допускается.

3

Молитва, работы, пение, музыка, игры, чтение и другие полезные развлечения должны заполнить весь остаток свободного времени. Не забывать при этом в целях учебных прогулок на позицию, к артиллеристам и другим ближайшим соседям в целях знакомства и взаимного сближения.

4

Молитву и заповеди Господни, а также молитву за Царя всем с толком и разумением знать.

5

Разъяснить всем, что с дача в плен неприятелю – позор и преступление. Семье сдавшегося пайка не выдают, самому в плену придется очень тяжко, потому что немцы обращаются с пленными сурово, дают малость, заставляют делать тяжелые работы, подвергают телесным наказаниям. Сдался – значит не сопротивлялся, а потому не нанес вреда противнику. Следовательно, сдача затягивает войну.

6

Разъяснить, что побеги и уклонения от службы позорны и бесполезны. Меры против этого приняты, и всякий бежавший будет пойман. Наказание за это очень суровое.

7

Внушить нижним чинам, что к собственному имуществу населения надо относиться бережно, помня, что мы воюем с немцами, а не с мирными жителями. Ведь они и так разорены противником. Грабителя ждет тяжелое наказание.

Тактическая подготовка
1

Сложными заданиями не за даваться. Решать не мудрствуя лукаво задачи на оборону и атаку высоты, оврага, леса, отдельного строения, селения, окопа, укрепления и теснины, не забывая при этом разведывания, отдыха и его охранения.

2

Кто хочет тактику знать, тот должен ее разложить в ряд практических приемов, показываемых в поле с разделениями, как показываются уставные отделы, – без показа нет знаний.

3

Обучая людей, не забывать их воспитания, для чего:

а) создавая на каждом шагу неожиданности, научить их не теряться;

б) ставить, по возможности, такие цели, достижение которых требовало бы упорства;

в) добиваться смелости и верности там, где, по-видимому, нет им места;

г) всякое стремление вперед всегда поддерживать, приучая вместе с тем рассчитывать только на самого себя.

4

Задания для занятий на две стороны ставятся так, чтобы способ действия не предрешался задачею. Пусть каждый для достижения поставленной цели изберет оборону или атаку – по желанию.

5

Добиваться постоянной и беспрерывной связи как по фронту, так и в глубину.

6

Секретные слова строжайшим образом соблюдать.

7

Всегда думать о сбережении и питании патронами.

8

Наблюдение за флангами – необходимая принадлежность всякого боевого порядка; тут нужны только глаза, а не боевая сила.

9

При охранении стараться все видеть, будучи самому невидимым, причем для устойчивости где нужно, то и окопаться.

10

Главная задача охранительных мер – не ловля одиночных людей, а ограждение войск от неожиданного неприятеля.

11

Походные движения и разведка требуют постоянной практики, а потому ежедневно, куда бы ни шли, откуда бы ни возвращались, ходить с мерами охранения и разведывания.

12

В темноте идти без выстрела на сближенных интервалах и дистанциях с промежуточными цепями, прикрывшись густой патрульной цепью; надо ходить так, как ходят слепые: нужно почти соприкосновение.

XIV. Из газет

(«Петербургская газета», № 61, 1913 г.)

1

К столкновению шт. – кап. С. со студ. М.

Капитан С. сделал студ. воен. – мед. акад. за неотд. чести замечание.

Студент нанес капитану оскорбление действием.

Капитан С. ударил оскорбителя шашкой по голове и тяжело его ранил.

Решение полкового суда чести

В лейб-гвард. N полку была вынесена резолюция полкового суда чести по делу шт. – кап. С.

После столкновения со студентом военно-медицинской академии шт. – кап. С. представил подробный рапорт командиру полка. К рапорту было приложено прошение об отставке, так как шт. – кап. С. считал невозможным оставаться в полку после нанесенного ему оскорбления.

Командир полка передал рапорт и прошение об отставке на рассмотрение полкового суда чести.

Суд чести решил:

1) считать нанесение шт. – кап. С. ран студенту М. актом защиты чести и достоинства офицерского мундира и 2) обстоятельства, при которых нанесены удары, таковы, что для шт. – кап. удары не могут быть признаны оскорблением.

Шт. – кап. признан пострадавшим при исполнении служебных обязанностей.

На основании своего решения полковой суд чести оставил без рассмотрения прошение шт. – кап. С. об отставке.

2

Дело поручика Г.-Кутузова

Грозный

В военно-окружном суде слушалось дело поручика Г. Кутузова. В слободе Шатой Кутузов потребовал от мясника переменить купленное у него мясо. Мясник отказал; Кутузов ударил его палкой, а мясник швырнул в лицо офицеру мясо.

Тогда Кутузов тут же застрелил его.

Суд приговорил Кутузова к отрешению от службы и отдаче в арестантское отделение на два года, постановив ходатайствовать о смягчении наказания.

3

Из приказов Московского градоначальника генерал-майора Е. К. Климовича за 1915 год:

«Рассмотрев дознание о происшествии, случившемся 4 декабря сего года в Ботаническом пер. с прапорщиком Грибовым, я нахожу, что городовой 3-го уч. Мещанской части Шишков, выполнявший вначале свои обязанности достаточно настойчиво, затем потерял должное самообладание, и когда прапорщик Грибов опустил руку в карман, то городовой Шишков позволил себе угрожать ему без должных оснований револьвером, за что и арестовываю городового Шишкова на 7 суток.

Подтверждая приказ мой по этому поводу от 18 октября сего года, предлагаю гг. старшим чинам полиции внушить подведомственным им чинам о необходимости всеми мерами оберегать достоинство офицерского мундира, помня о том, что гг. офицеры, нарушившие общественный порядок, подлежат, по сравнению с лицами гражданского состояния, несравненно более суровым карам, налагаемым на них военным начальством, почему в большинстве таких случаев бывает достаточно ограничиться лишь установлением личности виновного и соответствующим докладом по начальству о содеянном им проступке. При необходимости же применять по отношению к гг. офицерам силу низшие чины полиции обязаны предварительно изыскать все способы к вызову на место происшествия старших чинов участка или чинов комендантского управления, и только в случаях, угрожающих опасностью жизни или здоровью, осуществлять свои права самостоятельно».

XV. Помни афоризмы
1

Тот, кто ни чего не боится, более могуществен, чем тот, кого все боятся.

2

Стать смешным – значит проиграть свое дело.

3

Тяни, но не рви.

4

Учись быть одним.

5

Злословие вредит сразу трем: том у, о ком говорят дурно; тому, кому говорят дурно; но более всего тому, кто злословит.

6

Рана, нанесенная огнестрельным оружием, еще может быть излечима, но рана, нанесенная языком, никогда не заживает.

7

Самые сильные заблуждения – это те, которые не имеют сомнений.

8

Умно кстати молчать.

9

Средство надоесть – говорить все, что знаешь.

10

Скромен не тот, кто равнодушен к похвалам, а тот, кто внимателен к порицаниям.

11

Крайнее средство всегда должно быть последним.

12

Все смотрят, но не все видят.

13

Следует исполнять законы, а не перетолковывать их.

14

Правильно мыслить – более ценно, чем много знать.

15

За вкусом – к молодым, за советом – к старым.

16

Скажешь – не воротишь, напишешь – не сотрешь, отрубишь – не приставишь.

17

Чистая совесть – самая лучшая подушка.

18

Красота ума вызывает удивление, красота души – уважение.

19

Надо покорять умом то, что нельзя одолеть силой.

20

Не будь навязчив, чтобы не оттолкнули тебя.

И не слишком удаляйся, чтобы не забыли о тебе.

21

Не твое дело впутываться в социальные вопросы.

22

Лучшая часть храбрости – осторожность.

23

Не представился командиру – с театром повремени.

24

Умей вовремя уйти.

25

Друзья не враги, они всегда пассивны.

26

Друзья бессильны.

Они связаны повиновением начальству.

27

Важно, чтобы подчиненные уважали тебя, а не боялись.

28

Расходы на армию – страховая премия государства.

29

Не унижайся оглаской интима.

30

И рядом с дамой честь отдают.

31

Щади самолюбие солдат.

У них оно развито не меньше, чем у офицеров.

33

Нет ничего хуже нерешительности.

Лучше худшее решение, чем колебание или бездействие.

34

Хороший пример всегда лучше правила.

35

Погиб авторитет – погибли и все военно-воспитательные труды начальника.

36

Не забывать, что устав для нас, а не мы для устава.

37

Когда два человека ссорятся, всегда оба виноваты.

38

Смелость офицеру дает успех, а успех – смелость.

39

Тщеславие – признак сознания своего ничтожества.

Заключение

Итак, хочешь быть начальником – исполняй все так, как прочел, только исполняй все до мелочей, а то «бочку меда ложка дегтя испортит», а будешь во всем так служить, то все у тебя будет хорошо. Сам ты будешь хороший воин и честный защитник Родины; начальство будет тебя любить и награждать за то, что все будет у тебя в порядке и исправно, а подчиненные будут тебя любить за то, что ты справедлив, обходителен с ними, сам их любишь и отца им заменяешь. Знать, что служба исправна, и начальство довольно, и тебе спокойно, и твоим людям хорошо – самому приятно и от людей почет и уважение.

Антон Иванович Деникин

ДЕНИКИН Антон Иванович (1872–1947) – родился в семье отставного офицера пограничной стражи. В 1890 г. окончил реальное училище в Ловиче и поступил на военную службу вольноопределяющимся. Окончил военно-училищные курсы при Киевском пехотном юнкерском училище (1892), Николаевскую академию Генерального штаба по 1-му разряду (1899). В 1892–1904 гг. проходил службу во 2-й полевой артиллерийской бригаде, 183-м пехотном Пултусском полку, штабах 2-й пехотной дивизии и 2-го кавалерийского корпуса. Участник Русско-японской войны, в действующей армии занимал должности начальника штабов ряда частей и соединений. В 1906–1914 гг. – на штабных и командных должностях в различных частях и соединениях.

В годы Первой мировой войны – в действующей армии, командует бригадой, дивизией, корпусом. Генерал-лейтенант. С февраля 1917 г. – помощник начальника штаба Верховного главнокомандующего, с мая – главнокомандующий армиями Западного (позже Юго-Западного) фронта. Будучи сторонником генерала Л. Г. Корнилова, являлся одним из основателей и вождей Белого движения. В годы Гражданской войны, с апреля 1918 г. – командующий Добровольческой армией, с января 1919 г. – главнокомандующий Вооруженными силами на Юге России. В апреле 1920 г. выехал в эмиграцию, проживал в Великобритании, Бельгии, Венгрии, Франции, США. Автор мемуаров, историко-публицистических трудов.

Путь русского офицера
(отрывок)

Выбор карьеры

В первый год моей жизни, в день какого-то семейного праздника, по старому поверью, родители мои устроили гадание: разложили на подносе крест, детскую саблю, рюмку и книжку. К чему первому дотронусь, то и предопределит мою судьбу. Принесли меня. Я тотчас же потянулся к сабле, потом поиграл рюмкой, а до прочего ни за что не захотел дотронуться.

Рассказывая мне впоследствии об этой сценке, отец смеялся:

– Ну, думаю, дело плохо: будет мой сын рубакой и пьяницей!

Гаданье и сбылось, и не сбылось. «Сабля», действительно, предрешила мою жизненную дорогу, но и от книжной премудрости я не отрекся. А пьяницей не стал, хотя спиртного вовсе не чуждаюсь. Был пьян раз в жизни – в день производства в офицеры.

Рассказы отца, детские игры (сабли, ружья, «война») – все это настраивало на определенный лад. Мальчишкой я по целым часам пропадал в гимнастическом городке 1-го Стрелкового батальона, ездил на водопой и купанье лошадей с литовскими уланами, стрелял дробинками в тире пограничников. Ходил версты за три на стрельбище стрелковых рот, пробирался со счетчиками пробоин в укрытие перед мишенями. Пули свистели над головами – немножко страшно, но занятно очень, придавало вес в глазах мальчишек и вызывало их зависть… На обратном пути вместе со стрелками подтягивал солдатскую песню:

 
Греми слава трубой
За Дунаем, за рекой.
 

Словом, прижился к местной военной среде, приобретя знакомых среди офицерства и еще более приятелей среди солдат.

У солдат покупал иной раз боевые патроны – за случайно перепавший пятак или за деньги, вырученные от продажи старых тетрадок; сам разряжал патроны, а порох употреблял на стрельбу из старинного отцовского пистолета или закладывал и взрывал фугасы.

Будущая офицерская жизнь представлялась мне тогда в ореоле сплошного веселья и лихости. В нашем доме жили два корнета 5-го Уланского полка. Я видал их не раз лихо скакавшими на ученье, а в квартире их всегда дым стоял коромыслом. Через открытые окна доносились веселые крики и пение. Особенно меня восхищало и… пугало, когда один из корнетов, сидя на подоконнике и спустив ноги за окно, с бокалом вина в руке, бурно приветствовал кого-либо из знакомых, проходивших по улице. «Ведь третий этаж, вдруг упадет и разобьется!..»

Через 25 лет во время японской войны мы вспоминали мое детское увлечение: бывший корнет, теперь генерал Ренненкампф – прославленный начальник Восточного отряда Маньчжурской армии, и я – его начальник штаба.

По мере перехода в высшие классы, свободного времени становилось меньше, появились другие интересы, и «воинские упражнения» мои почти прекратились. Не бросил только гимнастики и преуспевал в «военном строе», который был введен в училищную программу в 1889 году.

Во всяком случае, когда я окончил реальное училище, хотя высокие баллы по математическим предметам сулили легкую возможность прохождения любого высшего технического заведения, об этом и речи не было.

Я избрал военную карьеру.

В военном училище

В конце 80-х годов для комплектования русской армии офицерами существовали училища двух типов.

Военные училища, имевшие однородный состав по воспитанию и образованию, так как комплектовались они юношами, окончившими кадетские корпуса (средние учебные заведения с военным режимом). И юнкерские училища, предназначенные для молодых людей «со стороны» – всех категорий и всех сословий. Огромное большинство поступавших в них не имело законченного среднего образования, что придало училищам этим характер второсортности. Военные училища выпускали своих питомцев во все роды оружия офицерами, а юнкерские – только в пехоту и кавалерию в звании среднем между офицерским и сержантским, и только впоследствии они производились в офицеры.

В 80-х годах соотношение выпускаемых из военных и юнкерских училищ было 26 % и 74 %. Путем постепенных реформ перед Первой мировой войной, в 1911 году все училища стали «военными», и русский офицерский состав по своей квалификации не уступал германскому и был выше французского.

В 1888 году создано было училище третьего типа, под названием «Московское юнкерское училище с военно-училищным курсом». Программа и права были те же, что и в военных училищах, и принимались туда вольноопределяющиеся (солдаты) с законченным высшим или средним образованием гражданских учебных заведений. Потребность в нем так назрела, что стены его не могли вместить желающих. Поэтому такие же курсы были открыты при Киевском юнкерском училище, куда я и поступил осенью 1890 года, предварительно записавшись в 1-й Стрелковый полк, квартировавший в Плоцке.

Собралось нас там 90 человек. Для классных занятий мы были распределены по трем отделениям с особым составом преподавателей, а во всех прочих отношениях – размещения, довольствия, обмундирования и строевого обучения – нас слили с юнкерами «юнкерского курса», большие преимущества наши по правам выпуска вызывали в них невольно ревнивое чувство.

Училище наше помещалось в старинном крепостном здании со сводчатыми стенами-нишами, с окнами, обращенными на улицу, и с пушечными амбразурами, глядевшими в поле, к реке Днепру. Началась новая жизнь, замкнутая в четырех стенах, за которыми был запретный мир, доступный только в отпускные дни. Строгое и точное, по часам и минутам, расписание повседневного обихода… День и ночь, работа и досуг, даже интимные отправления – все на людях, под обстрелом десятков чужих взоров…

Для людей с воли – гимназистов, студентов – было ново и непривычно это полусвободное существование. Некоторые юнкера поначалу приходили в уныние и, тоскливо слоняясь по неуютным казематам, раскаивались в выборе карьеры. Я лично, приобщившийся с детства к военному быту, не так уж тяготился юнкерским режимом. Но и я, вместе с другими, в тихие ночи благоуханной южной весны не раз, бывало, просиживал по целым часам в открытых амбразурах, в томительном созерцании поля, ночи и воли… Бывали и такие «непоседы», что, рискуя непременным изгнанием из училища, спускались на жгутах из простынь через амбразуру вниз, на пустырь. И уходили в поле, на берег Днепра. Бродили там часами и перед рассветом условленным свистом вызывали соумышленников, подымавших их наверх.

А на случай обхода дежурного офицера – на кровати самовольно отлучившегося покоилось отлично сделанное чучело.

По тем же причинам отпускные дни (нормально – раз в неделю) были весьма ценными для нас, а лишение отпуска (за дурное поведение или неудовлетворительный балл) – самым чувствительным наказанием. Поэтому лишенные отпуска или нуждающиеся в нем в неурочный день уходили иногда в город самовольно – тайком. Возвращались обыкновенно через классные комнаты, расположенные в нижнем этаже. Там юнкера готовились по вечерам к очередной репетиции. Случился раз грех и со мной. Вернувшись из самовольной отлучки, стучу осторожно в окно своего отделения. Приятели услышали. Один становится на пост у стеклянных дверей, другой открывает окно, в которое бросаю штык, фуражку и шинель; потом прыгаю в окно и тотчас же углубляюсь в книгу. Потом уже общими усилиями проносятся в роту компрометирующие «выходные» предметы. Труднее всего с шинелью… Надеваю ее внакидку и с опаской иду в роту. Навстречу, на несчастье, дежурный офицер.

– Вы почему в шинели?

– Что-то знобит, господин капитан.

У капитана во взгляде сомнение. Быть может, и самого когда-то «знобило»…

– Вы бы в лазарет пошли…

– Как-нибудь перемогусь, господин капитан.

Пронесло. От исключения из училища спасен.

Возвращались юнкера из легального отпуска – к вечерней перекличке. Опоздать хоть на минуту – боже сохрани. Пьянства, как сколько-нибудь широкого явления, в училище не было. Но бывало, что некоторые юнкера возвращались из города под хмельком, и это обстоятельство вызывало большие осложнения: за пьяное состояние грозило отчисление от училища, за «винный дух» – арест и «третий разряд по поведению», который сильно ограничивал юнкерские права, в особенности при выпуске. Если юнкер не мог, не запинаясь, отрапортовать дежурному офицеру, то приходилось принимать героические меры, сопряженные с большим риском. Вместо выпившего рапортовал кто-либо из его друзей, конечно, если дежурный офицер не знал его в лицо. Не всегда такая подмена удавалась. Однажды подставной юнкер К. рапортовал капитану Левуцкому:

– Господин капитан, юнкер Р. Является…

Но под пристальным взглядом Левуцкого голос его дрогнул, и глаза забегали. Левуцкий понял:

– Приведите ко мне юнкера Р., когда проспится. Когда утром оба юнкера в волнении и страхе предстали перед Левуцким, капитан обратился к Р.:

– Ну-с, батенька, видно, вы не совсем плохой человек, если из-за вас юнкер К. рискнул своей судьбой накануне выпуска. Губить вас не хочу. Ступайте!

И не доложил по начальству.

Юнкерская психология воспринимала кары за пьянство как нечто суровое и неизбежное. Но преступности «винного духа» не признавала, тем более что были мы в возрасте 18–23 лет, а на юнкерском курсе и под 30; что в армии в то время производилась по военным праздникам выдача казенной «чарки водки», да и училищное начальство вовсе не состояло из пуритан…

Вообще воинская дисциплина в смысле исполнения прямого приказа и чинопочитания стояла на большой высоте. Но наши юнкерские традиции вносили в нее своеобразные «поправки». Так, обман, вообще и в частности наносящий кому-либо вред, считался нечестным. Но обманывать учителя на репетиции или экзамене разрешалось. Самовольная отлучка или рукопашный бой с «вольными», с употреблением в дело штыков, где-нибудь в подозрительных предместьях Киева, когда надо было выручать товарищей или «поддержать юнкерскую честь», вообще действия, где проявлены были удаль и отсутствие страха ответственности, встречали полное одобрение в юнкерской среде. И наряду с этим кара за них, вызывая сожаление, почиталась все же правильной… Особенно крепко держалась традиция товарищества, в особенности в одном ее проявлении – «не выдавать». Когда один из моих товарищей побил сильно доносчика и был за это переведен в «третий разряд», не только товарищи, но некоторые начальники старались выручить его из беды, а побитого преследовали.

Ввиду того, что по содержанию нас приравняли к юнкерскому курсу, жили мы почти на солдатском положении. Ели чрезвычайно скромно, так как наш суточный паек (около 25 копеек) был только на 10 копеек выше солдатского; казенное обмундирование и белье получали также солдатское, в то время плохого качества. Большинство юнкеров получали из дому небольшую сумму денег (мне присылала мать 5 рублей в месяц). Но были юнкера бездомные или очень бедных семей, которые довольствовались одним казенным жалованием, составлявшим тогда в месяц 22 1/2 (рядовой) или 33 1/2 копейки (ефрейтор). Не на что было им купить табаку, зубную щетку или почтовые марки. Но переносили они свое положение стоически.

Вообще условия жизни в училище отличались суровой простотой и скромностью, являясь хорошей школой для вступления в обер-офицерскую жизнь. Надо заметить, что в начале 90-х годов младший офицер получал в месяц около 50 рублей содержания. И хотя до революции дважды увеличивалось содержание, но стандарт офицерской жизни стоял всегда на низком уровне. И потому, когда во время революции митинговые ораторы большевистского лагеря причисляли к буржуазии, ими ненавидимой и истребляемой, офицерство, это была неправда: русский офицерский корпус в главной массе своей принадлежал к категории трудового интеллигентного пролетариата.

* * *

Строевое образование во всех училищах стояло на должной высоте. Военная муштра скоро преображала бывших гимназистов, семинаристов, студентов в заправских юнкеров, создавая ту особенную выправку, которая не оставляла многих до смерти и позволяет отличить военного человека под каким угодно платьем.

Проходили мы всю солдатскую службу обстоятельно – первый год в качестве учеников, второй – в роли учителей молодых юнкеров. Строевыми успехами мы гордились, роты соревновались одна с другой. Понятно поэтому, какую горькую обиду испытал я и все мы, когда командующий войсками округа, знаменитый генерал М. Драгомиров, произведя однажды смотр училищу, нашел полный беспорядок в строю и прогнал нас с учебного плаца… Дело в том, что к тому времени по программе пройдены были только взводные ученья, а Драгомиров, не зная, приказал произвести батальонное. Недоразумение, впрочем, скоро разъяснилось. Зато какая радость охватила всех нас, когда в другой раз на маневре генерал горячо поблагодарил нас. Мы приняли участие тогда в производившемся в первый раз в русской армии ученье с боевыми патронами и стрельбой артиллерии через головы пехоты. До этого драгомировского нововведения, из-за опасения несчастного случая, впереди батарей в огромном секторе артиллерийского обстрела пехота не развертывалась, что искажало совершенно картину действительного боя. Артиллеристы, по-видимому, нервничали, и снаряды падали иногда в опасной близости от нас. В юнкерских рядах не произошло ни малейшего замешательства, и ученье вообще прошло блестяще.

Во время классных занятий всегда тишина и порядок. Только на уроке французского языка юнкера позволяли себе всякие вольности. Военные предметы и подсобные к ним проходились основательно, но слишком теоретически. Позднее, во время «военного ренессанса» (после японской войны) программы изменились в лучшую сторону. Гражданские предметы давали знание, но не повышали общее образование, которое считалось законченным в среднем учебном заведении. Из общих предметов проходили Закон Божий, два иностранных языка, химию, механику, аналитику и русскую литературу. Характерно, что из-за боязни, вероятно, занесения «вредных идей», только древнюю…

Если три четверти юнкерской энергии и труда уходило на преодоление науки, то так же, как и в моем реальном училище, четверть шла на проказы. «Шпаргалки», в особенности для химических формул и для баллистики, писались на манжетах или на листках, выскакивавших из рукава на резинке… На репетиции по Закону Божию выходили прямо с учебником… Для письменного экзамена по русскому языку производилась заранее разверстка билетов, каждый юнкер заготовлял одно сочинение, они раскладывались в порядке номеров по партам. И во время экзамена юнкер, взяв билет, садился на то место, где лежала его шпаргалка… И т. д.

Я учился хорошо, и редко приходилось прибегать к фокусам. Вот разве только на репетициях по французскому языку… Мой однополчанин Нестеренко, хорошо владевший языком, обыкновенно сдавал репетицию за троих, дважды переодеваясь. В мундире с чужого плеча, то с подвязанной щекой, то с леденцом во рту, чтобы изменить голос – он имел вид глубоко комичный. Француз никого не помнит в лицо. Нестеренко переводит с французского умышленно не бойко – словом, на 8–9 баллов22. Но вот однажды, сдавая репетицию за меня, он забылся и прочел французский текст с таким хорошим акцентом, что француз насторожился и замолчал. А Нестеренко ждет подсказа и, не дождавшись, переводит, да переводит…

Француз, разобрав в чем дело, торжественно поднялся, взял под руки нас обоих и повел к инспектору классов.

– Ваше превосходительство, не губите…

И весь класс речитативом запел:

– Не-гу-би-те!..

Француз довел нас только до дверей и отпустил с миром.

Быт необыкновенно живуч. В воспоминаниях моего однокашника, окончившего училище через восемь лет, я нашел такое же точно описание юнкерских проказ, с небольшими только «техническими усовершенствованиями»…

* * *

Так или иначе, мы кончали училище с достаточными специальными знаниями для предстоящей службы. Но ни училищная программа, ни преподаватели, ни начальство не задавалось целью расширить кругозор воспитанников, ответить на их духовные запросы. Русская жизнь тогда бурлила, но все так называемые «проклятые вопросы», вся «политика» – понятие, под которое подводилась вся область государствоведения и социальных знаний, проходили мимо нас.

Надо сказать, что ни в одной стране университетская молодежь не принимала такого бурного и деятельного участия в политической жизни страны, как в России. Партийные кружки, участие в революционных организациях, студенческие забастовки по мотивам политическим, сходки и «резолюции», «хождение в народ», который, увы, так мало знала молодежь («Новь» Тургенева и др.) – все это заполняло студенческую жизнь. В одном из отчетов Петербургского Технологического института приведены были такие данные об участии студентов в политической жизни: состоявших в партийных организациях – 80 %, беспартийных – 20 %. Причем «левых» – 71 %, «правых» – 5 %…

Нигде больше не бывал. Избегал и пирушек у товарищей. Начиналось настоящее подвижничество, академическая страда в годы, когда жизнь только еще раскрывалась и манила своими соблазнами.

Деникин А. И. Путь русского офицера.
М.: Современник, 1991. С. 40–64.

Александр Сергеевич Лукомский

ЛУКОМСКИЙ Александр Сергеевич (1868–1939) – родился в семье военного инженера. Обучался в Симбирской и Полтавской военных гимназиях, окончил Петровско-Полтавский кадетский корпус (1885), Первое Павловское военное училище и старший курс Николаевского инженерного училища (1888), Николаевскую академию Генерального штаба по 1-му разряду (1897). В 1888–1894 гг. проходил службу в 11-м саперном батальоне. С 1897 г. занимал должности в штабах соединений, округов, в Главном управлении Генерального штаба.

В годы Первой мировой войны – в действующей армии на командных и штабных должностях. Генерал-лейтенант. С июня 1917 г. – начальник штаба Верховного главнокомандующего. Один из ближайших сподвижников генерала Л. Г. Корнилова. В годы Гражданской войны – в белых армиях на Юге России на высших штабных и административных должностях. С февраля 1920 г. – в эмиграции, проживал во Франции. Автор мемуаров.

Очерки из моей жизни
(отрывок)

27

Симбирская военная гимназия

В первых числах августа 1879 г. моя мать привезла меня в Симбирск. Остановились мы у моей двоюродной бабушки Варвары Егоровны Радионовой.

Первое впечатление, которое на меня произвела В. Е. Радионова, было крайне отрицательное. Я привык к свободе и был несколько распущен. Бабушка же оказалась женщиной властной и казалась крайне строгой. Я сразу почувствовал, что противоречия она не терпела. Большой дом, в котором все ходили чуть ли не на цыпочках, чтобы не рассердить Варвару Егоровну, показался мне тюрьмой, а хозяйка – деспотом, ко мне придирающимся на каждом шагу.

Но через несколько дней мнение о бабушке я изменил. Я понял, что она, при внешней строгости, добра бесконечно. Вскоре я понял, что ее действительно боятся только власть имущие (не исключая местного губернатора) и действительно в чем-либо провинившиеся. Их В. Е. не щадила и с присущей ей прямотой и резкостью отчитывала. Симбирское общество ее уважало и побаивалось.

Мелкий же люд и свои, домашние, только делали вид, что ее боятся, а в действительности эксплоатировали ее доброту. Через несколько дней пребывания в ее доме и я стал одним из «эксплоататоров».

Своим новым положением я прежде всего воспользовался для удовлетворения своей страсти хорошо и много поесть. Варвара Егоровна любила закармливать и считала, что и дети должны много есть. Увидя, что я люблю покушать, она отдала приказание экономке меня ублаготворять…

Экзамены прошли хорошо, и я был принят во второй класс Симбирской военной гимназии. Директором гимназии был генерал-майор Якубович, а инспектором классов полковник Ельчанинов. Оба они были прекрасными педагогами и отличными воспитателями. Помню до сих пор нашего общего любимца – учителя естественной истории, фамилию которого, к сожалению, забыл. Он нас постоянно водил на прогулки по окрестностям Симбирска и своими беседами и рассказами умел всех заинтересовать и внушить любовь к своему предмету.

Я пробыл в Симбирской гимназии всего один год, но этот год является одним из лучших воспоминаний моей юности. Хороший подбор преподавателей, руководимый директором и инспектором классов, достигал того, что ученье давалось мальчикам легко и вызывалось хорошее, здоровое соревнование.

Это мое впечатление впоследствии было подтверждено моими однокашниками при встрече с ними уже в военном училище и офицерами. Они мне подтвердили, что учебное дело в Симбирской гимназии было поставлено прекрасно. Громадный процент оканчивавших Симбирскую гимназию хорошо знал русский язык, математику и историю.

Помню трагический случай с одним из моих сверстников во время одной из прогулок под руководством учителя естественной истории. Учитель нам как-то рассказал, что в некоторых районах России крестьяне считают грехом убивать змей, но, чтобы обезвредить ядовитых змей, они палкой прижимают голову змеи к земле, затем свободной рукой берут змею около самой головы и при помощи перочинного ножа вырывают у нее ядовитые зубы и затем отпускают ее на волю.

Во время следующей прогулки один из моих приятелей увидел гадюку, свернувшуюся кольцом и гревшуюся на солнце. Не имея палки, он решил просто схватить змею около самой головы. Задумано – сделано. Он схватил змею, но, вероятно, не у самой головы, и она ужалила его в кончик пальца. Змея была нами убита, а укушенного змеею мальчика учитель заставил высосать ранку и смазал ее йодом. К вечеру у моего приятеля поднялась температура, рука вспухла, и он довольно долго пробыл в лазарете. Этот случай нам наглядно показал, что со змеями шутить небезопасно.

Помню «воскресные чаи», которые доставляли большое удовольствие и малым и большим гимназистам. В каждом возрасте28 по воскресеньям, от 8 до 10 часов вечера, устраивались чаи. Чай и сахар были «казенные». Гимназисты же доставляли или покупали дополнительные продукты (хлеб, пирожные, сухари, варенье, конфекты и проч.) по способности. На «чай» приходили директор, инспектор, воспитатели и учителя. Каждый из них приносил свою «лепту». Чаепитие сопровождалось туманными картинами, небольшими рассказами преподавателей и воспитателей, живыми картинами, а иногда концертами, любительскими спектаклями, танцами… Программа вечеров обсуждалась заранее, и «возрасты» соперничали один с другим в смысле интереса своих вечеров. По более значительным праздникам, с разрешения начальства, приглашались знакомые и родственники и устраивались танцы с «настоящими барышнями». Гимназисты настолько любили эти вечера, что большинство отпускных возвращалось в гимназию к 8 часам вечера воскресенья, чтобы их не пропускать. Эти отпускные были и главными поставщиками различных вкусных вещей, которые покупались и приготовлялись их родителями или родственниками.

Эта забота дать здоровое и приятное развлечение для мальчиков и юношей со стороны педагогического и воспитательного состава имела громадное воспитательное значение, отвлекая молодежь от различных дурных поступков. Она же скрашивала жизнь тем воспитанникам, которым некуда было пойти в отпуск.

Вечер субботы и воскресенья я проводил поочередно у бабушки Радионовой и у двух моих теток: Языковой и фон Румель. На Рождество, Масленицу и Пасху я ездил в именья Языковых и Румель. Осталось у меня в памяти, что лучшим развлечением в деревне было катанье на тройках.

Год моего пребывания в Симбирской военной гимназии промелькнул как сон и оставил приятные воспоминания на всю жизнь.

Заканчивались экзамены для перехода в третий класс. Я мечтал о поездке на лето в Севастополь, но надеялся, что меня никуда из Симбирска переводить родители не будут. Я им писал, что очень хотел бы остаться в Симбирской военной гимназии. Но вот однажды меня вызвали к инспектору классов, и от него я узнал, что получена бумага из Петербурга о переводе меня в Полтавскую военную гимназию. Я был очень огорчен.

В мае 1880 г. в сопровождении окончившего военную гимназию Николаева29 я отправился в Севастополь. Путь наш лежал через Нижний Новгород – Москву – Харьков. Из Симбирска в Нижний Новгород мы выехали во 2-м классе на небольшом пароходе общества «Самолет».

В первую же ночь нашего путешествия мы пережили крупную неприятность. После полуночи, когда все уже спали, я проснулся от какого-то резкого толчка и был сброшен с верхней койки на пол каюты. Еще не придя в себя со сна, я услышал крики: «Тонем, тонем!» Николаев и я натянули на себя сапоги и шинели и побежали на палубу. Кругом стоял крик и страшная суматоха.

Оказалось, что на нас налетел какой-то встречный пароход и, ткнувшись носом в бок нашего парохода, несмотря на крики о помощи, бросился наутек вниз по Волге. Удар пришелся в районе 1-го класса, и вода хлынула в большую пробоину. Наш капитан не растерялся, повернул пароход к берегу и выбросился на отмель. Опасность миновала.

Когда я с Николаевым выскочили на палубу, мы наткнулись на совершенно голую даму, которая, стоя около мачты, истерически рыдала. Какой-то пассажир накинул на нее свое пальто. Как потом оказалось, эта дама, пассажирка 1-го класса, в момент столкновения меняла перед сном рубашку. От испуга, она выскочила на палубу «как мать родила».

Волнение среди публики на пароходе долго не улегалось. Серьезно пострадавшим оказался только один буфетчик 1-го класса. Его жена и дочь спали в буфетной. Когда вода хлынула в помещение 1-го класса, он бросился в буфетную, чтобы вывести оттуда жену и дочь, но дверь не открывалась, и он в отчаянии руками разбил стекла в двери и перерезал себе вены на руках. Сразу ему не помогли, и он через несколько времени скончался от потери крови.

Целый день мы простояли на отмели, и только в конце дня нас пересадили на догнавший нас пароход того же общества «Самолет». Дальнейшее путешествие было без приключений.

Осталось у меня в памяти пребывание на Московском вокзале, где меня жестоко оскорбили две какие-то дамы. Николаев куда-то ушел, а я остался при вещах в зале 1-го и 2-го класса. Пришедшие в зал две дамы сели против меня. Через несколько времени одна из дам стала со мной заговаривать и предложила мне конфект. Мне показалось неприличным «заигрывание» баб с почти «взрослым» военным гимназистом, и я упорно отмалчивался, а от конфект отказался. Дамы сначала начали смеяться, называя меня букой и крымским яблочком, а затем стали меня целовать… Я отбивался и пришел в раж, а они еще больше меня стали тормошить… Наконец я вырвался и забился в угол зала. Пришедший Николаев с трудом меня успокоил.

По приезде в Севастополь я был принят в компанию военных гимназистов, которые держали себя обособленно от «шпаков», то есть штатских, и были в открытой вражде с местными учениками реального училища. На нижней аллее Мичманского бульвара постоянно происходили «бои» противников, как групповые, так и в одиночку – один на один. «Шпаков» было больше, среди них были многие великовозрастней, чем мы, и нам стало жестоко доставаться. Мы стали искать союзников. Моя дружба с уличным мальчишкой «Козлом» нам помогла. Договорившись с «Козлом» и уплатив ему некоторую мзду съедобными вещами, мы условились, что в указанный вечер десяток мальчишек под предводительством «Козла» спрячутся в кустах и по сигналу бросятся нам на помощь. Затем был послан «вызов шпакам». Результат боя превзошел все наши ожидания. Своевременное вступление в бой нашего резерва ошеломило врагов, и они позорно бежали с места битвы…

После этого боя «шпаки» уступили нам первенство и перестали нас затрагивать, боясь грозных для них наших союзников. Но «дань» союзникам нам пришлось уплачивать в течение всего лета…

До сих пор мне хорошо памятен один случай, который меня в то время ужасно обидел и огорчил. Бродя по окрестностям Севастополя с моим приятелем Александром Еранцовым, мы забрели к Херсонесскому монастырю. Там мы наткнулись на древнего монаха, сидевшего на камне и гревшегося на солнце. Он нас подозвал, услышав наши голоса и, сказав, что он слепой, стал ощупывать голову Еранцова. Затем он сказал Еранцову: «Дай я тебя благословлю. Тебе предстоит большая будущность. Ты будешь скромным героем, хорошим военачальником и будешь делать много добра».

Еранцов был очень доволен. Подошел к старцу и я.

Результат ощупывания моей головы дал для меня неблагоприятные результаты. Старый монах стал волноваться, а затем закричал: «Уходи, уходи; тебя не благословлю. Ты будешь кутилой, пьяницей и беспутным человеком». Я как ошпаренный бросился от монаха и долго не мог этого забыть и простить ему обиду…

Много раз в жизни я впоминал это предсказание. Относительно Еранцова оно оправдалось в той части, что, действительно, Александр Еранцов был всегда честным, скромным и многим помогал; но став военным юристом, он не стал военачальником и героем. Что же касается меня, то, по совести говоря, было несколько моментов в жизни, когда только страсть к охоте и природе пересиливали «легкомысленный» образ жизни и отвращали меня от пагубного пути…

Лето 1880 года протекло быстро, и в августе моя мать повезла меня в Полтаву.

Полтавская военная гимназия, переименованная, кажется, в 1882 году в кадетский корпус

Приехали мы в Полтаву вечером и остановились в гостинице. На другой день утром моя мать повезла меня в гимназию. После представления директору, генералу Семашко, я был отпущен к матери до 11 часов вечера. Вечером меня мать проводила в гимназию.

Дежурный воспитатель отвел меня в спальню и указал мне предназначенную для меня постель. Я быстро разделся и юркнул под одеяло.

Голова моя была полна мыслей о том, что меня ожидает в новой гимназии: какие товарищи, какие порядки, какое начальство… Спать я не мог. Через несколько времени я увидел, что к моей кровати приблизились какие-то две фигуры; я притворился спящим и напряженно стал прислушиваться к их разговору, который велся полушепотом. «Вот здесь устроили новичка». – «Да, я знаю; нам надо его завтра испытать. Я придумал хорошую штуку. Я его утром заставлю выпить стакан воды, насыщенный солью».

Эта перспектива не навеяла на меня сон, и я проворочался до утра, думая о предстоящем испытании и соображая о лучшем способе реагировать на него.

При первом же звуке трубы, возвещавшей, что пора вставать, я увидел перед своей кроватью группу гимназистов в одном белье; впереди стоял крупный и широкоплечий гимназист со стаканом в руке.

«Ну, новичок, вставай», – сказал этот гимназист. Я быстро вскочил на ноги и очутился перед группой мальчиков, с интересом меня разглядывавших. – «Посмотрим теперь, что ты из себя представляешь: молодец ты или баба, то есть дрянь. Как твоя фамилия?» – «Лукомский». – «Ну вот, Лукомский, потрудись немедленно и одним духом выпить стакан воды. Получай».

Я взял стакан, приподнес его к губам и, почувствовав рассол, швырнул стакан на пол и со всего маха залепил пощечину поднесшему мне это угощение.

Через минуту я, с окровавленной физиономией, был повергнут на пол. Другие гимназисты стащили с меня совершенно озверевшего своего приятеля.

Пострадал я изрядно, но было признано, что я «молодец» и что испытание выдержал. До окончания корпуса избивший меня Быков, первый силач в классе, стал моим самым близким другом и впоследствии неоднократно меня вызволял из всяких неприятных историй. Но все же этот прием, «крещение», как называлось, произвел тогда на меня очень тяжелое впечатление. К таким приемам в Симбирской военной гимназии не прибегали, и вообще меня поразила грубость нравов моих новых приятелей.

Впоследствии я понял, что это являлось прямым следствием того, что воспитатели в Полтавской гимназии гораздо меньше занимались своими воспитанниками, чем в Симбирской гимназии.

Многое и другое в Полтавской гимназии показалось мне много хуже того, что было в Симбирске. Прежде всего – кормили и плохо, и голодно. На этой почве вскоре после моего перевода в Полтавскую гимназию произошла очень крупная история: голодный бунт. Затея шла, конечно, от воспитанников старших классов, сумевших подговорить все классы.

Однажды во время обеда на всех столах поднялся страшный шум и крики: «Не хотим есть тухлые котлеты. Уберите эту дрянь. Лучше кормите одним хлебом, а не давайте тухлятину. Воры! Мы голодны!» и т. д.

Хаос был полный. В появившегося эконома полетели котлеты. Сбежавшееся начальство не могло успокоить взбунтовавшихся гимназистов. Наконец пришел директор, генерал Семашко, и с трудом успокоил публику, обещав все разобрать.

Расследование велось долго и, по-видимому, начальство убедилось, что основания для «бунта» были серьезные. Дело было замято, нас стали кормить лучше и между 2-м и 3-м уроками выдавали дополнительно по довольно большому куску белого хлеба.

Но все же пища, даваемая в Полтавской военной гимназии, была менее вкусна и менее обильна, чем в Симбирской. В последней и по моим впечатлениям, и по письмам, которые я получал от моих прежних приятелей, никогда не жаловались на «голод» и на плохое качество пищи. Мы же, в Полтаве, чувствовали себя часто голодными и старались «подкармливаться» своим попечением: покупали во время прогулок у баб пончики, а по воскресеньям накупали просфор. Но, конечно, так могли «подкармливаться» только те, у кого водились карманные деньги… Многим же это было недоступно.

Как я сказал, начальство «замяло» историю «голодного бунта». Но, как дальше будет видно, не забыло, и гимназисты, которых считали зачинщиками, впоследствии пострадали. О воскресных «чаях», которые так все любили в Симбирской гимназии, в Полтаве не было и помина. Вообще большинство воспитателей в Полтавской военной гимназии не стремилось близко подойти к своим воспитанникам.

Не особенно приятны были мои первые впечатления и по учебной части. Обидел меня учитель истории Павловский. На одном из уроков истории Павловский меня вызвал к доске. Как мне казалось, я урок хорошо знал и остался доволен своим ответом. Учитель меня выслушал и, ничего не сказав по поводу моего ответа, отпустил. Когда я сел на свое место, мои соседи стали меня подбивать спросить, какой балл мне поставили.

«А разве можно об этом просить?» – спросил я. «Конечно, у нас это принято».

Я набрался храбрости и, встав, спросил учителя: «Сколько вы мне поставили за мой ответ?» Павловский, видимо, удивился моей дерзости, несколько секунд на меня смотрел и затем ответил: «Семерку».

Вероятно увидев, что я удивился и огорчился столь низкой оценкой моего ответа по 12-балльной системе, в свою очередь задал мне вопрос: «А тебе этого мало?» – «Да, мало, – ответил я. – Мне кажется, что я ответил хорошо». – «Тебе „кажется“, а мне не „кажется“, я тебе поставил столько, сколько ты заслужил своим ответом. Если же тебе „кажется“, что это мало, попробуй пойти на базар и купить семерку».

Кругом раздался гогот, а я, сконфуженный и оскорбленный, сел на свою скамейку.

Долго я не мог забыть этого глупого ответа Павловскому. Я его невзлюбил, и он мне платил той же монетой. До окончания курса я чувствовал, что он враждебно ко мне относился и, как мне казалось, умышленно понижал отметки за мои ответы. Как я ни старался, я никогда не мог получить у него полной отметки.

К первым неприятным впечатлениям присоединилось и то, что в Полтаве у меня не оказалось ни родственников, ни знакомых, и я никуда не мог ходить в отпуск по воскресеньям.

Мой первый год пребывания в Полтавской военной гимназии скрасился наступлением рождественских праздников и поездкой в отпуск к родителям в Севастополь.

Попав на Рождество в Севастополь, я забыл все неприятные впечатления, связанные с переводом в Полтавскую военную гимназию, и понял, что некоторые минусы по сравнению с Симбирской военной гимназией сторицею возмещаются возможностью ездить в отпуск домой не только летом, но и на Рождественские и Пасхальные праздники.

Вернулся я после рождественских праздников в гимназию уже в более хорошем настроении, да и обстановка в гимназии, где завелись друзья и новые интересы, уже не казалась мне чуждой и неприятной.

Я привык к новой обстановке, и жизнь потекла нормально. Но вот наступило 1 марта 1881 года, и мы все были взволнованы и взбудоражены убийством Императора Александра II. Наша военная гимназия заворошилась как встревоженный улей. Мы никак не могли понять, как это могли найтись такие мерзавцы, которые могли поднять руку на боготворимого и, казалось, всеми любимого Монарха. К чувству горя присоединилось чувство оскорбления, нанесенного не только всему русскому народу, но, в частности, нам, воспитанникам военной гимназии. Изредка слышанное до того слово «нигилист» стало отныне выражением чего-то мерзкого, подлого. Мы собирались группами, целыми классами для обсуждения того, что произошло. Клялись отомстить, очистить Россию, когда вырастем, от подлой сорной травы; клялись быть верными Царю, защищать его от всяких предателей… Просили воспитателей нам все рассказать, нас наставить. Патриотический подъем и проявление беспредельной преданности и верности Царю все повышались и подогревались. Прошло два-три месяца, и вот как-то было приказано построиться всем возрастам30. Шепотом передавался откуда-то проникший слух, что кто-то приехал и о чем-то будет нас допрашивать.

Построились в большом портретном зале и с волнением ждали, что будет.

Вошел директор корпуса, престарелый генерал Семашко, в сопровождении инспектора классов и всех воспитателей. Рядом с директором корпуса был кто-то в судейской форме, как потом оказалось, прокурор местной судебной палаты, и несколько жандармских офицеров во главе с начальником губернского жандармского управления.

Директор обратился к нам с речью, что вот, по полученным сведениям, среди военных гимназистов есть много революционеров, что по рукам гимназистов ходят запрещенные книги и что, по приказанию из Петербурга, будет произведен обыск во всей гимназии.

Старик страшно волновался и грозил, что если что-либо будет найдено, то виновные жестоко пострадают, а военная гимназия будет опозорена. После этого он обратился к жандармскому генералу и просил его распоряжаться и делать то, что он найдет нужным.

Мы стояли подавленные и ничего не понимали.

Затем начался обыск. Перерыли все от чердаков до подвалов. В результате обыска действительно нашли у некоторых гимназистов запрещенные книги и какую-то компрометирующую переписку. Насколько помню, было арестовано человек двадцать, большей частью из старшего 7-го класса; но было арестовано несколько человек и из 4, 5 и 6 классов. Всех арестованных сейчас же куда-то увезли.

Как потом выяснилось, воспитанники 6 и 7 классов были затем отправлены в Туркестан, где по Высочайшему повелению были зачислены солдатами в полки, а воспитанники младших классов были отправлены в Вольскую военную прогимназию, служившую как бы дисциплинарным батальоном для других военных гимназий.

Среди арестованных оказались и вожаки «голодного бунта», о котором я выше писал. Были в гимназии разговоры (насколько верные, я, конечно, не знаю), что у них ничего не было найдено, но они были изъяты из Полтавской военной гимназиии как вообще неблагонадежный элемент. Впоследствии (кажется, через пять лет) арестованные были прощены и их приняли в военные училища.

Эта история взбудоражила всю жизнь нашей гимназии. Было уволено в отставку и несколько старых воспитателей, которые, вероятно, были признаны несоответственными.

Лето 1881 года я провел в отпуску в Севастополе, и скоро впечатления тяжелых событий весны этого года изгладились. В августе я вернулся в корпус.

С осени этого года в Полтавский институт благородных девиц поступила моя сестра Леля и еще две девочки из Севастополя. Посещая их каждое воскресенье в институте, я уже не чувствовал себя таким одиноким, как это было в предыдущий год. Кроме того, я уже сжился в гимназии и воспоминания о Симбирской гимназии заменились новыми интересами, новыми радостями и огорчениями.

Зимний период 1881–1882 года ознаменовался коренной ломкой внутренней жизни: гимназия была переименована в кадетский корпус; возрасты – в роты; старшая рота (6-й и 7-й классы) на строевые занятия выводилась с ружьями; младшие роты также усиленно обучались строевым занятиям; многие из стариков штатских воспитателей были заменены молодыми строевыми офицерами. Все это нам нравилось: мы стали себя чувствовать настоящими военными.

Среди новшеств было одно, о котором нельзя умолчать и которое явилось причиной двух драм.

Это введение телесного наказания – порки. В военных гимназиях порка не применялась; с переименованием же гимназий в корпуса было дано указание директорам, что при серьезных проступках вместо исключения из корпуса, с разрешения родителей, применять порку.

Директор корпуса, генерал Семашко, был вообще против телесных наказаний, но в редких случаях они стали применяться. Насколько мне известно, не было ни одного случая, когда родители бы предпочитали исключение из корпуса порке. Я помню, что наш воспитатель говорил, что на телеграмму, что предпочитают родители – взять ли своего сына из корпуса или разрешают его выпороть – всегда получался ответ: выпороть. Вот эта-то порка вызвала в бытность мою в корпусе два печальных случая.

Кадет 5-го класса, мальчик вообще скромный и хороший, был заподозрен своими же товарищами в краже. Он категорически отрицал свою вину, но отношения у него с классом обострились, и кто-то из кадет на него донес воспитателю. Началось расследование, и в конце концов его признали виновным и запросили его родителей, согласны ли они, чтобы его выпороли. Ответ получился утвердительный, и экзекуция состоялась.

На другой день, оставив записку, что его напрасно выпороли, бедный мальчик бросился с верхнего этажа в пролет между лестницами и разбился насмерть. Прошло несколько дней, и один из его товарищей по классу признался, что украл он, а не пострадавший. Как начальство, так и кадеты были потрясены происшедшим.

Другой случай был иного рода. В моем классе был мальчик, кажется, болгарин по происхождению, отличавшийся очень бурным и буйным характером. Начальство его терпеть не могло, а товарищи, хотя и не любили, но поддавались под его влияние. Он был очень властный, умел влиять на класс и был всегда зачинщиком различных шуток и гадостей, которые иногда подстраивались по отношению к воспитателям и учителям.

Однажды он заболел и был помещен в лазарет. Осмотревший его доктор (Медем) приказал фельдшеру прежде всего поставить заболевшему клизму, а затем дать слабительное.

Черномазый пациент категорически запротестовал, заявив, что живот у него не болит и клизму себе ставить он не позволит. Но доктор Медем был неумолим и приказал фельдшеру выполнить его указание.

Когда фельдшер пришел выполнять предписание доктора, пациент отказался подчиниться требованиям фельдшера, стал брыкаться ногами и драться. Фельдшер позвал на помощь одного из лазаретных служителей, мальчика связали и поставили ему клизму насильно. Но… когда операция была кончена, мальчик понатужился и окатил несчастного фельдшера с головы до ног… Сейчас же было доложено директору, и без всякого велено выпороть. Повели его в цейхгауз, где и была произведена экзекуция, а затем, через два дня, выздоровевший мальчик был выписан из лазарета.

Вернувшись вечером в свой класс, пострадавший, при помощи своих приятелей, собрал в нашей роте чуть ли не весь корпус. Сам он стал в громадной спальне на подоконник и обратился к присутствующим кадетам с замечательной речью, призывая отомстить за него начальству, допустившему истязание и поступившему совершенно незаконно. После своей речи он скинул штаны и показал нам действительно сильно исполосованные зад и спину… Служители, по-видимому, перестарались.



Хотя поступок кадета большинством и не одобрялся, но зажигательная речь и исполосованное тело произвели сильное впечатление, и толпа, вплотную набившая спальню, сильно заволновалась. Стали раздаваться выкрики против начальства, свистки, требования избить доктора и фельдшера… Дежурного воспитателя, порывавшегося водворить порядок и разогнать собравшихся кадет, под крики и гиканье просто вытолкали из спальни… Дело начало принимать серьезный оборот. К счастью, скоро появившемуся, всеми любимому, старику директору удалось успокоить разволновавшихся кадет и уговорить их разойтись по ротам.

Виновника бунта директор увел к себе на квартиру. С тех пор мы больше его не видели. Как впоследствии оказалось, директор вызвал срочной телеграммой отца провинившегося кадета и предложил ему взять сына из корпуса. Вся эта история этим и была потушена.

* * *

Директор корпуса, престарелый Семашко (если не ошибаюсь, Франц Иванович) доживал последние годы своего директорства. Будучи очень преклонного возраста и отличаясь чрезвычайной добротой, он распускал всех и все. На инспекторе классов, полковнике Анчутине, лежала тяжелая обязанность подтягивать то, что распускал директор, и вносить поправки в управление корпусом. Это ему не всегда удавалось, так как действовать надо было очень осторожно, чтобы не обидеть доброго и самолюбивого старика.

Единственная часть, за которой неустанно наблюдал Ф. И. Семашко и продолжал которой прекрасно руководить, – было преподавание математики. Будучи сам отличным математиком, он сумел подобрать и отличных преподавателей. Большинство кадет полюбило математику и занималось очень успешно. С глубоким уважением вспоминаю своего учителя математики Данкова.

Не то было с другими предметами. Общего руководства, по-видимому, было мало, и все зависело от случайного подбора учителей. Русский язык, к сожалению, был представлен очень плохо; хороших учителей не было. Мой класс, начиная с третьего до выпуска, вел по русскому языку Боровский, который, насколько мне известно, получил впоследствии крупное назначение по Министерству народного просвещения. Боровский был полной бездарностью и вел дело отвратительно. Большинство из нас окончило корпус полуграмотными и очень мало знакомыми с отечественной литературой. Он заставлял нас вызубривать назубок небольшие куски из различных произведений русских писателей и в буквальном смысле слова душил сочинениями. Но боже, что это были за сочинения! Требования Боровского были такие: должно быть написано возможно больше, на хорошей бумаге, каллиграфическим почерком и обязательно с красивой закладкой, и должно подаваться в приличной папке и сшито аккуратно и красиво. Разрешалось делать каких угодно размеров выписки из сочинений подходящих авторов. Он объяснял, что этим путем он заставит нас хорошо познакомиться с русской литературой. Но мы приспособлялись, читали мало, а представляли громоздкие сочинения чисто компилятивного характера. По наружному виду сочинения были великолепны, а по внутреннему содержанию – жалки.

По истории был один хороший преподаватель, но к нему я, к сожалению, не попал. Мой учитель истории был Павловский. Это был просто шут гороховый и мало чему нас научил. Уроки были сухие и малоинтересные.

Учитель физики и химии Гнедич был очень знающим физиком и прекрасным преподавателем. Мы все занимались этими предметами с любовью и с большим интересом.

Учитель естественной истории Шевелев был прекрасный человек, но довольно слабый преподаватель, не умевший внушить любовь к предмету. Но надо ему отдать справедливость в том, что он очень умел и ловко пользовался кадетами для пополнения естественного кабинета, давая каждому из нас перед отъездом на летние каникулы поручения привезти то или другое. Я помню, что я был в большом затруднении выполнить одно из таких поручений: достать хороший экземпляр омара, положить его на муравьиную кучу и затем, аккуратно собрав части омара, очищенные муравьями от мяса и пр. внутренностей, привезти их для естественного кабинета.

1.Столетие военного министерства 1802–1902. Главное управление военно-учебных заведений. Исторический очерк. Ч. III. СПб., 1914. С. 194.
2.Воронович Н. В. Вечерний звон // Потонувший мир. М., 2001. С. 133.
3.Кавтарадзе А. Г. Военные специалисты на службе Республики Советов 1917–1920 гг. М., 1988. С. 23.
4.Барт А. На фронте артиллерийского снабжения // Былое. 1925. № 5 (33). С. 198–199.
5.См.: Морихин В. Е. «Офицера, не умеющего держать себя, полк не потерпит в своей среде». Забытые традиции русского офицерского корпуса // Военно-исторический журнал. 2004. № 1. С. 44–52.
6.Деникин А. И. Путь русского офицера. М., 1991. С. 45.
7.См. напр.: Зайончковский П. А Офицерский корпус русской армии перед Первой мировой войной // Вопросы истории. 1981. № 5. С. 24.
8.См.: Зайончковский П. А. Русский офицерский корпус на рубеже двух столетий (1881–1903 гг.) // Военно-исторический журнал. 1972. № 3. С.45–46.
9.См.: Драгомиров М. И. Дуэли. Киев, 1900. С. 12, 15.
10.Разведчик. 1908. № 929. С. 545.
11.См. напр.: Ночин Иван. Старый генерал // Разведчик. 1898. № 420. С. 943–945; Деникин А. Солдатский быт // Разведчик. 1903. № 661. С. 562–563; Ночин И. Командиры // Разведчик. 1906. № 840. С. 884–886; Ночин И. Армейские заметки // Разведчик. 1908. № 908, 909, 910, 912, 913, 916, 917, 921, 922, 923, 928, 929, 936, 937, 940, 941, 943, 946.
12.См. напр.: Военный сборник. 1910. № 1, 2.
13.Грулёв М. В. Записки генерала-еврея. М., 2007. С. 94.
14.Лукомский А. С. Очерки из моей жизни // Вопросы истории. 2001. № 2. С. 107.
15.Шкуро А. Г. Записки белого партизана // Белое дело. Добровольцы и партизаны. М., 1996. С. 79.
16.Разведчик. 1908. № 938. С. 677.
17.См.: Лукомский А. С. Очерки из моей жизни // Вопросы истории. 2001. № 4. С. 48–50.
18.См.: Деникин А. И. Указ. соч. С. 201–202.
19.См.: Лукомский А. С. Очерки из моей жизни // Вопросы истории. 2001. № 3. С. 94–95; № 4. С. 55.
20.См. там же. № 4. С. 67.
21.В военное время визиты не делаются. Время представиться начальству – неопределенное, и форма одежды – походная.
22.По 12-балльной системе (Здесь и далее прим. автора).
27.В настоящем тексте сохранена стилистика и пунктуация источника (Прим. ред. – составителя).
28.Гимназия разделялась на «возраста». После же переименований гимназий в корпуса – на роты. В состав младшего возраста входили 1-й и 2-й классы (Здесь и далее прим. автора).
29.Моя мать боялась разрешить мне самостоятельное путешествие из Симбирска в Севастополь, и по ее просьбе В. Е. Родионова командировала меня сопровождать Николаева, сына жившей у нее вдовы офицера.
30.Гимназия, по классам, как я уже сказал выше, разделялась на возрасты: старший, средний и младший.

Bepul matn qismi tugad.

Yosh cheklamasi:
16+
Litresda chiqarilgan sana:
03 may 2018
Yozilgan sana:
2017
Hajm:
386 Sahifa 11 illyustratsiayalar
ISBN:
978-5-386-09911-4
Mualliflik huquqi egasi:
РИПОЛ Классик
Yuklab olish formati: