Kitobni o'qish: «Доктор Фальк и убийства под парусом»

© Евдокимов И.А., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Список действующих лиц

Василий Оттович Фальк – доктор, эстет, зануда. Сыщик поневоле.

Лидия Николаевна Шевáлдина – возлюбленная Фалька. Натура увлекающаяся и любопытная.

Александр Петрович Сидоров – урядник (деревенский полицейский), друг Фалька.

Ираида Дмитриевна Шевáлдина – мать Лидии, дама суровая, озабоченная поиском приличной партии для дочери.

Клотильда Генриховна – экономка Фалька. Ужас, летящий на крыльях ночи. Если привыкнуть – милая и почти не пугает.

Арсений Устинович Новиков – судебный следователь.

Екатерина Юрьевна Красильникова – жена присяжного поверенного. Дама знойная, свободных нравов.

Константин Михайлович Нéсвицкий – князь, дипломат, хозяин усадьбы, приехал погостить.

Иван Сергеевич фон Бек – друг князя, прожигатель жизни.

Николай Дмитриевич Мамаев – друг князя, сын фабриканта.

Георгий Платонович Рыбин – друг князя, сын купца-лесопромышленника.

Сергей Анатольевич Богомольцев-Донской – театральный режиссер.

Карл Кронидович Гейнц – антрепренер.

Федор Федорович Осокин – художник.

Ольга Ивановна Алеева – актриса.

Марк Евгеньевич Чернов – актер.

Михаил Всеволодович Всеволжский – командор яхт-клуба.

Филимон Кондратьевич Персиков – боцман, сторож яхт-клуба.

Павел Сергеевич Невéров – товарищ прокурора в отставке, друг Фалька.

Евлампий Аристархович Кунин – излишне деятельный председатель общества благоустройства. Бич Божий и необходимое зло в глазах дачников.

Фома Михайлович Аксенов – бывший станционный смотритель. Знает все обо всех.

Евграф Андреевич Попов – уездный исправник. Бесполезен.

Зиночка Макарова – актриса.

Прасковья Егоровна – костюмерша.

Харон Семенович и Аида Семеновна Беляковы – гробовщики с нездоровым энтузиазмом к своей работе. Энтузиазм наследственный.

Моряки, актеры, служители сцены, дачники, стражники, крестьяне – тоже присутствуют.

IN MEDIAS RES

Сидя на палубе яхты и созерцая окружающую его водную гладь, доктор Василий Оттович Фальк поймал себя на довольно абсурдной мысли, что у моря и пустыни довольно много общего. И там и там бескрайние просторы. И там и там всегда есть шанс умереть от жажды и жары. И там и там не найдешь свидетелей, случись что… Непредвиденное.

– О чем размышляете, Василий Оттович? – спросил его спутник.

– О сходствах и различиях пустыни Сахара и Финского залива… – откликнулся Фальк.

– Банально. Думаю, ко всем, кто видит море в штиль, приходит эта аналогия. Скажите, вы правда подозреваете, что я их убил?

Первым порывом Василия Оттовича было обернуться и пораженно уставиться на собеседника. Порыв этот он сдержал, а потому продолжил любоваться морем, выдерживая солидную паузу. Такого вопроса следовало ожидать. Вряд ли собеседника можно было счесть дураком. А то, что, кроме них двоих, на яхте (да и на пару верст вокруг тоже) никого нет, – лишний повод держать эмоции при себе и сохранять внешнее спокойствие.

– Согласитесь, это логично, – наконец нарушил молчание доктор. – В конце концов, все улики указывают на вас.

– И вы все равно согласились выйти со мной в море?

– Я счел, что, будь вы убийцей, с вашей стороны было бы довольно опрометчиво попытаться настолько явно от меня избавиться. И невежливо. К тому же вы сами видели: у меня есть свидетель, знающий, с кем и куда я отправляюсь.

– Это при условии, что я бы хотел сохранить инкогнито. Будь я убийцей, конечно же.

– А что же, у вас есть другие варианты?

– Конечно. Должно быть, вы заметили, что Кронштадт мы миновали. Отсюда рукой подать до Финляндии. Терийоки во‐о-он там, но я бы предпочел Выборг. Он, конечно, значительно дальше, но и яхта у меня быстроходная. Домчал бы мигом. Пока вас не хватились, взял бы припасы. А дальше… Швеция. Германия. Швейцария. Счета в тамошних банках у меня уже есть. Как выправить документы, я тоже представляю. Меня бы никто не нашел… Сигару?

На этот раз собеседнику все-таки удалось удивить Фалька. Доктор обернулся. Мужчина за его спиной оставил штурвал, подошел к нему и потянулся к нагрудному карману. Василий Оттович напрягся, готовый прыгнуть и зажать руку собеседника в тиски. Но тот действительно достал из кармана две сигары и протянул одну доктору. Естественно, дорогую, кубинскую, с фабрики братьев Упманов ¹.

– Приговоренному разрешается закурить? – иронично вскинул брови Фальк, принимая презент.

Собеседник рассмеялся. Крутанул свою сигару между пальцев. Провел ею под носом, втянув воздух ноздрями. Сжал пальцами, прислушиваясь к хрусту. Вновь запустил руку в карман, нервируя доктора, но извлек оттуда не револьвер, а маленькую серебряную гильотину. Ловко, со щелчком, обрезал кончик сигары и передал машинку Фальку. Поднял с палубы упаковку длинных шведских спичек. Чиркнул одной, дал немного прогореть и поднес к зажатой в зубах сигаре. Несколько раз со свистом пропустил сквозь нее воздух, а затем затянулся и выпустил в безоблачное синее небо струйку синеватого дыма.

Фальк, пусть и с меньшей элегантностью, последовал его примеру.

– Итак, Василий Оттович… – после некоторого раздумья произнес собеседник. – Если вы действительно думаете, что я – убийца, то как и зачем я это сделал?

Доктор прикрыл глаза, выпуская сигарный дым, задумчиво улыбнулся и сказал:

– Что ж, это будет долгая история. Интересная, надеюсь, но долгая. В таких случаях принято начинать сначала…

Часть 1
После бури

Глава первая

Ты видишь, как я ем, гуляю, сплю, работаю. Вдруг как будто найдет на меня что-нибудь, какая-то хандра… мне жизнь покажется… как будто не всё в ней есть…

И. А. Гончаров, 1859 год

Июль для Василия Оттовича начался уныло. Как по метеорологическим причинам, так и по сердечным.

Начать следует с того, что погода в Зеленом луге к середине лета испортилась. На смену капризам мая и мягкому теплу июня пришли затяжные ливни и грозы. Дождь, хлещущий огромными каплями, от которых не спасали зонты, разогнал отдыхающих по домам. Отменились мероприятия на летней эстраде курзала. Опустела Вокзальная улица – остальные дороги Зеленого луга не были шоссированы, а потому непогода сделала их практически непроходимыми. Обитатели деревни укрылись в домах, но и те не всегда спасали. Более старые дачи, давно не видавшие ремонта, начали протекать, временами – прямо над кроватями своих обитателей, которых по утрам будил внезапный и непрошеный холодный душ. Одним словом, Зеленый луг вымер.

Но погоду Василий Оттович пережил бы легко. Уж что-что, а организовать себе тихий спокойный отдых он мог – благо, книжный шкаф Фальк обновлял сезонно, а незаменимая экономка Клотильда Генриховна проявляла подобную же прозорливость в отношении продуктов, посему способна была потчевать доктора разнообразными блюдами, ни разу не повторяясь, на протяжении недели. Фамильный дачный дом также стоял крепко, не выказывая намерений резко рассохнуться и дать течь. Крыльцо с верандой могло похвастаться солидной широтой, а потому позволяло устроиться за столом и меланхолично завтракать, глядя на молотящие по округе потоки воды и не боясь намокнуть.

Так что же не давало Василию Оттовичу покоя этим утром? Да, для читателей, по какой-то причине с ним незнакомых, пожалуй, стоит дать краткий словесный портрет нашего героя. Представьте себе античную статую Аполлона, обрядите ее в приличный и идеально сидящий летний костюм, зачешите бриллиантином растрепанные русые волосы, добавьте геометрически правильные тонкие усы – и вы получите весьма точное представление о том, как выглядит доктор Фальк, а также о причинах, почему женская часть населения Зеленого луга считает его несомненным украшением дачного поселка.

А грустен он был по одной простой причине: Лидия Николаевна Шевалдина, единственная дама, которой удалось-таки похитить его сердце, была вынуждена вернуться с матушкой в Сестрорецк. Ей и так удавалось откладывать это событие под все менее и менее благовидными предлогами. В ход шли здоровье («Доктор рекомендовал мне побольше гулять и дышать сосновым воздухом – а у нас в Сестрорецке теперь один дым от заводов»), досуг («Тут, говорят, театр приезжает, а искусство – это вещь возвышающая!»), фауна («А еще в Сестрорецке эти ночные сверчки! Я от них с ума схожу. Тут они, видимо, интеллигентнее»), суеверия («Я не дочитала одну книгу, взятую в курзале, а возвращать недочитанную – все-таки нехорошая примета») и физические увечья («Я слегка подвернула ступню в саду. Не видно, но очень чувствуется»). В принципе, Лидия Николаевна была права во всем (за исключением травмы, но страдательная походка удавалась ей крайне убедительно) – и воздух в Зеленом луге чище, и сверчки трещат тише, и книжки всегда стоит дочитывать, и даже театр действительно приехал. Фальк бросил взгляд на последний достихийный выпуск «Зеленолужского вестника», прочитанный от корки до корки, да так и оставшийся лежать на веранде. На обороте, где располагалась страница объявлений, крупные буквы буквально кричали:

Почтеннейшая публика!

Курзал имеет честь сообщить, что с июля по август на нашей сцене будут даваться спектакли под открытым небом.

Постановки будут проходить по субботам, в вечернее время, при благоприятной погоде.

Репертуар труппы, состоящей из артистов петербургских театров, составляют как душещипательные драмы, так и веселые водевили, популярные сценки из быта, французские комедии нравов и даже маленькие опереточные курьезы.

Особое внимание будет уделено новейшим пьесам современных авторов, равно как и изящной классике русского репертуара.

Событие само по себе нешуточное. До сей поры спектакли в Зеленом луге ставились исключительно силами любительских трупп, а качество их, скажем так, варьировалось. Причем варьировалось чаще всего от «ужасного» до «абсолютно кошмарного, оставляющего душевные шрамы на всю жизнь». Конечно же, доверия незнакомые артисты также не вызывали, но все равно вероятность увидеть нечто стоящее возрастала – даже при повальном увлечении петербуржцев театрами за качеством в столице следили, и совсем уж бездарей не держали даже откровенно экспериментальные кабаре, ютившиеся по подвальчикам.

Ираида Дмитриевна, мать Лидии, была, однако, непреклонна. Она уступала капризам дочери весь остаток мая и большую часть июня, но в конце концов ее терпение лопнуло. Шевалдина-старшая взяла два билета на поезд до Сестрорецка и никаких отказов не принимала. Василию Оттовичу даже не удалось их проводить. Ираида Дмитриевна соблюдала общественные приличия и вела себя цивилизованно, но при этом ясно давала понять, что не одобряет взаимной симпатии между Фальком и Лидией. Унаследовав от мужа-генерала значительное состояние, она планировала найти дочери куда более выгодную партию, чем обычный врач. Пусть даже вполне успешный, статный, с безупречной репутацией, солидной практикой и семейной аптекой на Васильевском острове. А потому Василию Оттовичу оставалось лишь грустно смотреть вслед удаляющемуся поезду с деревянного дебаркадера станции, место на котором он занял загодя и укрылся от зоркого ока Ираиды Дмитриевны за газетой.

Отъезд Лидии Фалька расстроил. Еще больше доктора расстроило то, что появление в его жизни сей взбалмошной и энергичной особы лишило его привычных удовольствий. Казалось бы, самое время наслаждаться интеллигентной леностью! Пациенты с мелкими болячками не бегают (ибо выходить под такие ливни желающих нет), тяжких ни у кого, по счастью, не открылось. Можно спать, читать, варить кофе, курить сигары и смаковать хороший коньяк – наилюбимейшие занятия Василия Оттовича. До сего лета. Привычные ритуалы как-то враз перестали приносить удовольствие. Спал он плохо, по утрам вставал неохотно, кофе варил из рук вон плохо, сигары вызывали кашель, книги – скуку, и даже коньяк – вот уж от кого он ожидал такой подлости в последнюю очередь! – отказывался смаковаться. По-врачебному склонный к самоанализу, Фальк пришел к неутешительному выводу: без Лидии рядом жизнь его утратила изюминку. Вкус. Цвет. Аромат. Ему даже стало несколько обидно – обычно по прелестям холостяцкой жизни начинают скучать, лишившись их после женитьбы. А вот ему никто не мешает, но радости от этого никакой…

– Чаю? – заботливо каркнула выглянувшая на веранду Клотильда Генриховна. Своей бесшумной походкой и пугающим внешним видом старенькая экономка регулярно доводила до предынфарктного состояния гостей и просто посетителей доктора, однако сам Фальк, привычный к ней с детства, оставался абсолютно невозмутим. Один из его приятелей, профессор истории Петербургского университета, утверждал, что в каком-то средневековом трактате наткнулся на гравюру с четырьмя всадниками апокалипсиса, один из которых был подозрительно похож на Клотильду Генриховну. Но Фальк не придавал этому значения.

– Благодарю, драгоценная. Пожалуй, откажусь, – блеклым голосом откликнулся Василий Оттович.

Экономка оглядела его взглядом, в котором соседствовали беспокойство и недовольство, но промолчала и вновь исчезла в недрах дачи.

Фальк мрачно обозрел окрестности дачи. Прошлая ночь вышла особенно ненастной. Вечером на пару часов вышло солнце, подарив обитателям Зеленого луга красивый закат и пару спокойных часов. Но как только стемнело, непогода вернулась с удвоенной силой. На море бушевал шторм. Ветер завывал так, что не спасали закрытые окна и беруши. Неудивительно, что стихия оставила свои следы в Зеленом луге. Молодое вишневое деревце на участке против дома доктора вырвало с корнями. У соседней дачки, давно не ремонтировавшейся, снесло часть черепицы с крыши и, кажется, выбило одно из окон. Словом – окружающая депрессия удивительным образом гармонировала с депрессией внутренней.

А вот кого душевные терзания, кажется, не беспокоили, так это председателя общества благоустройства Кунина. Зато сам Евлампий Аристархович регулярно беспокоил обитателей Зеленого луга своей кипучей деятельностью, которая, безусловно, шла на пользу дачной местности, но в процессе доставляла множество неудобств. Поэтому, завидев его на дорожке, ведущей от моря к Вокзальной улице, Василий Оттович пожалел, что прятаться внутри уже поздно – Кунин явно его уже заметил и взял курс к крыльцу докторской дачи.

Свой извечный белый курортный френч Евлампий Аристархович сменил на более сообразный погоде макинтош и резиновые сапоги. Даже побиваемый дождем и увязающий в грязи чуть ли не по колено, он умудрялся сохранять бьющую через край энергию (жизнерадостностью Фальк эту черту Кунина называть бы не стал). Евлампий Аристархович относился к тем людям, которые громко делают все – ходят, говорят, шмыгают носом, прочищают горло, едят. Да даже дышат, в конце концов! И его явление Фалька в это утро совсем не радовало.

– Василий Оттович, друг мой, у нас бедствие! – прокричал председатель, не достигнув еще крыльца.

– Да, Евлампий Аристархович, погода не радует, – кротко согласился Фальк.

– Да какая погода! – воскликнул Кунин, поднимаясь на крыльцо и громко топая ногами, отчего стекающая с его макинтоша вода быстро напрудила вокруг него солидных размеров грязную лужу. – Стихия, конечно, первостатейная, но сейчас не о ней речь! Хотя…

Он увидел поваленное дерево и поврежденную дачу напротив, извлек из-под плаща записную книжку с карандашом и начал лихорадочно что-то корябать на раскрытой страничке. Фальк не стал ему мешать – теплилась еще надежда, что Кунин отвлечется и помчится дальше, забыв о его существовании. Такое случалось, пусть и до обидного редко. Не повезло и в этот раз.

– Так вот, – вновь обратил внимание на доктора Евлампий Аристархович. – Я с раннего утра на ногах! Обходил деревню, записывал ущерб, нанесенный непогодой, знаете ли! И вот, на берегу, недалеко от беседки – она уцелела, никаких повреждений, если вам интересно, – так вот, на берегу у беседки я наткнулся на кораблекрушение!

– Да что вы говорите! – удивился Фальк.

– Представляете! Море выбросило на берег яхту!

– Команда пострадала? – деловито спросил Фальк.

– Не знаю! Судно не сильно пострадало, но выглядело пустым! Возможно, его сорвало с якоря у яхт-клуба! Готов поспорить, что яхту делали не на наших верфях! Иностранцам нельзя доверять ни в чем! Ох, не принимайте на свой счет, Василий Оттович, вы-то свой, а не какой-нибудь мошенник и прохиндей! В любом случае это экстраординарное происшествие! Я спешу к Александру Петровичу…

Александром Петровичем звали местного урядника Сидорова, удивительно компетентного и трудолюбивого мужчину несколько старше Фалька. Расследуя всколыхнувшую деревеньку майскую историю с серым монахом, полицейский и доктор как-то незаметно подружились.

– Но решили все-таки заглянуть ко мне… – тяжко вздохнул Василий Оттович. – Давайте поступим так: вы спешите дальше, а я схожу на берег и проверю, не нуждается ли кто в моей помощи.

– Я могу с вами! – браво вызвался Кунин.

– А кто тогда поставит в известность полицию? – слегка дрогнувшим голосом возразил доктор, которого уж точно не радовала перспектива осматривать место происшествия в компании председателя общества благоустройства.

– Вы правы, доктор! Тогда я к Сидорову! – воскликнул Евлампий Аристархович и сбежал с крыльца обратно под дождь.

– Постарайтесь нигде не задерживаться! – крикнул ему вслед Фальк. Во-первых, потому, что яхту могло выбросить на берег вместе с пострадавшей, а то и погибшей командой, что требовало вмешательства полиции. А во‐вторых, возможно, этим наставлением ему удастся спасти от общения с Куниным еще нескольких ни в чем не повинных дачников. Шутка ли – даже Клотильда Генриховна предпочитала не пересекаться с Евлампием Аристарховичем.

Сам Василий Оттович времени терять не стал. Под ливень выходить не хотелось, но, будучи ближайшим доктором к месту кораблекрушения, Фальк не мог позволить себе оставаться дома. А потому он натянул нелюбимый, но непромокаемый плащ, обул сапоги до колен (что вообще для него напоминало сделку с совестью) и поспешил на берег, морщась от звука чавкающей под ногами грязи.

Как и ожидалось, других людей по дороге он не встретил, хотя, по ощущениям, дождь потихоньку начал стихать. Однако дорога до моря, в погожий день занимавшая от силы пять минут неторопливой прогулки, на этот раз отняла у него все десять. Фальку приходилось прилагать все усилия, чтобы не завязнуть (оставив в качестве дани сапоги) и не поскользнуться, ухнув в лужу вместе с врачебным саквояжем.

Наконец впереди показалась белая беседка, отмечавшая начало приморского променада. Василий Оттович благодарно вступил под ее своды, скинул капюшон, вытер платком намокшее лицо и смог осмотреться.

Как и обещал Кунин, на пляже перед беседкой лежала яхта. На вид – солидная, крейсерская. Фальк прикинул, что в длину она будет футов сорок и где-то шесть в ширину ². Судно не опрокинулось – корпус лишь накренился на правый борт под углом где-то в 50 градусов. Над палубой возвышались две мачты. Задняя слегка покосилась, но не упала. Паруса были убраны, якорь – поднят и теперь свисал с борта.

За пеленой дождя, на фоне бурного серого моря и свинцовых туч севшая на берег яхта выглядела откровенно зловеще. Фальку вспомнились читанные некогда легенды об исчезнувшем экипаже «Марии Селесты» или о «Летучем голландце», проклятом вечно скитаться по океанам в безуспешных попытках обойти вокруг мыса Доброй Надежды на южном краю африканского континента.

Отогнав неуместные мысли, Фальк вновь накинул капюшон и заспешил по мокрому песку к судну. Подойдя поближе, он обратил внимание, что, за исключением царапин и потертостей, пробоин на выкрашенном в черный цвет корпусе не виднелось. Иллюминаторы выглядели целыми, но запотевшими, не позволяя заглянуть внутрь. С правого борта, рядом с носом судна, красовалось искусно выполненное изображение русалки и надпись: «Ундина».

Глава вторая

Слышал я также о Летучем Голландце, об этом вечном скитальце морей, с черными парусами и мертвым экипажем. Впрочем, эту страшную легенду знают и ей верят на всех морских побережьях Европы.

А. И. Куприн, 1911

– Эй, есть кто живой? – крикнул Василий Оттович. Ответом ему стала тишина.

Доктор обошел вокруг яхты на случай, если кого-то из команды выбросило за борт от удара о берег, однако, к счастью или нет, пострадавших не обнаружил. Ливень мешал осматриваться, заливая глаза и скрывая все за пеленой дождя, поэтому утверждать, что пострадавших не вынесло на берег где-то поодаль, Фальк не мог. Однако для того, чтобы проверить весь берег, потребовалась бы поисковая группа. А потому Василий Оттович вернулся к яхте, подпрыгнув, зацепился за борт, закинул через него свой саквояж и следом подтянулся сам.

Встав на палубу, Фальк огляделся. Доски под ногами были мокрыми и скользкими, но в целом выглядели ухоженными. Вода уже стекала сквозь дренажные отверстия. Паруса были убраны, снасти – не в идеальном порядке, но и не разбросаны, как случается при панике. В центре яхты возвышалась надстройка с двумя круглыми иллюминаторами по каждому борту. Лесенка вела вниз, в каюту. На корме все выглядело так же аккуратно: штурвал, задняя мачта (та, что покосилась), спасательный круг.

От осмотра доктора отвлек крик, донесшийся сквозь барабанную дробь капель:

– Василий Оттович, это вы там бродите?!

Фальк перегнулся через борт. Опознать кого-то в такую погоду, да еще и в плаще с капюшоном, было невозможно, но доктор узнал визитера по голосу.

– Так точно, Александр Петрович. Быстро вы.

Урядник стянул капюшон и, щурясь от заливающего лицо дождя, задрал голову, чтобы разглядеть Фалька.

– А я в «Бристоле» был, – сообщил Сидоров, но, заметив, как доктора передернуло от одного названия, быстро добавил: – По делам. Долгая история. Так что Кунин перехватил меня на полпути. Поможете забраться?

Реакция Фалька была понятна. В Зеленом луге было всего две гостиницы: «Швейцария» и «Бристоль». И если первую обитатели Зеленого луга любили и рекомендовали состоятельным приезжим, то вторая своими удобствами (а вернее, отсутствием оных) смахивала на описанные журналистом Гиляровским ночлежки московской Хитровки. С поправкой на отсутствие криминалитета, конечно же. Единственными живыми существами, с относительным комфортом размещавшимися в «Бристоле», были многочисленные тараканы, да и те могли со дня на день выйти на забастовку с требованиями улучшения жилищных условий.

Василий Оттович припал к палубе, протянул уряднику руку и помог Сидорову забраться наверх. Александр Петрович приземлился рядом и, поблагодарив доктора, спросил:

– Я так понял, вокруг яхты никого не нашли? А внутри?

– Пока еще не начинал осмотр, – ответил Фальк. – А где потеряли Кунина? Я был уверен, что он увяжется следом.

– Отправил его за командором яхт-клуба. Не знаю, откуда взялось это судно, но если оно из наших, то так будет проще и быстрее установить, кому оно принадлежит и кто брал его вчера. Встретиться договорились в здании яхт-клуба. Так Евлампий Аристархович хотя бы под ногами мешаться не будет.

– Весьма мудрое решение, – признал Фальк, представивший, как Кунин нарезает круги вокруг яхты, вопрошая: «Други мои, что вы видите? Есть трупы? Их убили революционеры?»

Сидоров остался еще раз осмотреть палубу, а Фальк спустился в каюту.

Помещение оказалось узким, обшитым до потолка ровными панелями из светлого лакированного дерева. Потолок – с арочными балками, окрашенными в молочный цвет, – визуально расширял тесное пространство. По обе стороны каюты шли два длинных дивана с высокими подушками, обтянутыми светлой плотной тканью. Под диванами были встроены ящики с овальными латунными ручками, тщательно пригнанные, без зазоров. Стены над диванами были снабжены встроенными шкафчиками с глухими деревянными дверцами, а справа в небольшую нишу был аккуратно вмонтирован открытый книжный отсек.

Сквозь круглые запотевшие иллюминаторы пробивался рассеянный тусклый свет. Капли дождя то и дело стекали по стеклу. В глубине, за скругленной дверью, начинался следующий отсек, в котором виднелась заправленная койка-кровать и тускло поблескивала под потолком латунная подвесная лампа.

Здесь уже встречались следы пребывания людей. Под ногами валялись две пустых бутылки из-под шампанского, и висящий в каюте кисловатый запах подсказывал, что их содержимое, скорее всего, разлилось по полу. Фальк хотел было двинуться в глубь каюты, но после секундного размышления решил сначала скинуть сапоги. Отчасти потому, что не хотел затоптать грязными следами роскошный салон, а отчасти – потому, что открывшаяся картина казалась ему смутно подозрительной. Он пока не смог бы связно описать, что именно вызвало его беспокойство, но, невольно поучаствовав в расследовании двух преступлений, доктор начал доверять своему чутью.

Аккуратно, стараясь не промочить носки в натекших с палубы лужах, Василий Оттович прокрался через каюту и заглянул в спальный уголок. Здесь царил абсолютный порядок – кто бы ни вышел на яхте в море, кроватью они не пользовались.

– Пусто? – спросил Сидоров, спускаясь по лестнице.

– Никого, – подтвердил Фальк.

– А чего это вы сапоги бросили? – Урядник удивленно оглядел оставленную на нижней ступеньке обувь.

– Да как вам сказать… – замялся Василий Оттович. – Есть у меня какое-то нехорошее предчувствие.

– По поводу яхты? А что не так?

– Если бы я мог объяснить…

Фальк еще раз огляделся и попробовал:

– Меня не покидает ощущение странности. Помогите, Александр Петрович. Вот куда могла деться команда? Судя по пустым бутылкам, здесь что-то праздновали. Или просто устроили гулянку. Значит, в море они вышли до шторма, если не дураки. Но дальше-то что?

– Хороший вопрос… – Сидоров почесал в затылке. – Вы что-нибудь в яхтенном спорте смыслите?

– Почти ничего, – признался доктор.

– Вот и я тоже. Может, их за борт снесло? Или, например, после того как судно село на мель, его просто бросили. Скажем, одному из членов команды потребовалась врачебная помощь и его попытались доставить в клинику у станции. Как думаете, сколько человек требовалось для управления яхтой? Она немаленькая на вид.

– Сложно сказать. Думаю, человека два-три.

– Похоже на то, – покивал Сидоров. – Ну, главное, что пострадавших мы не нашли. Значит, надо будет зайти в яхт-клуб, свериться с их записями о лодках и их хозяевах. Да проверить клинику, не поступал ли к ним кто-нибудь. Что скажете?

– Вы здесь полиция, – усмехнулся Василий Оттович. – Это я что-то после наших приключений везде вижу злой умысел. Давайте сделаем, как вы скажете.

Сидоров пригляделся к доктору, еще раз огляделся, а затем принялся сам стягивать грязные сапоги.

– Чего это вы? – удивился Фальк.

– Знаете, Василий Оттович, я успел убедиться, что вашему чутью стоит доверять. И уж если вам кажется, что дело нечисто, то нелишним будет здесь осмотреться. Для порядка.

Фальк пожал плечами. Его натура буквально настаивала на том, чтобы отбросить подозрения, поблагодарить Сидорова за доверие и вернуться обратно домой, забыв про выброшенную на берег яхту. И два месяца назад он бы так и сделал. Да чего уж там, он бы и месяц назад не изменил своего решения. Опустевшая яхта и пропавший экипаж – явно не сфера интересов отдыхающего на даче врача. Было лишь одно «но» – и «но» это звалось «Лидия Шевалдина». Василий Оттович уже усвоил, что возвращение домой не принесет ему ни радости, ни покоя. И чем бы он ни старался себя занять, закончится все угрюмым сидением у окна с книжкой, которая не представляла для него ни капли интереса. Чем бы ни обернулась история с яхтой, по крайней мере она позволит отвлечься на час-другой. А дальше… Дальше он что-нибудь да придумает.

Сидоров, оставшись без сапог и плаща, приступил к осмотру каюты. Он методично открыл все дверцы и изучил содержимое всех шкафов. Такая тщательность быстро принесла плоды.

– Смотрите-ка! – воскликнул урядник. – Тут у нас… раз… два… три… четыре пиджака, летних!

– Может, гардероб хозяина? – предположил Фальк, аккуратно присев на краешек дивана, чтобы не мешать Александру Петровичу.

– Размерчики не совпадают, – покачал головой Сидоров. – Кажется, можно пока с осторожностью предположить, что на борту было как минимум четыре человека.

– Если только их не оставили друзья владельца, – сказал Фальк. – Но, конечно, ваша версия пока выглядит более вероятной…

– А что скажете про шампанское, Василий Оттович? Я в нем не разбираюсь. Только будьте добры, не трогайте бутылки руками. Мало ли…

Доктор понимающе усмехнулся. Именно эта новая криминалистическая технология помогла им поймать серого монаха. Правда, совсем не так, как этого ожидал сам Фальк.

Он вернулся к лестнице, извлек из своего саквояжа щипцы и аккуратно перевернул одну из бутылок так, чтобы разглядеть этикетку.

– Хм… Интересно… – пробормотал он.

– Что такое? – спросил Сидоров.

– «Вдова Клико», – ответил Фальк.

– В смысле, вы знаете даму, которая пьет такое шампанское? – Урядник извлек памятную книжку, карандаш и приготовился записывать. – Муж был француз? Как скончался?

– Да нет же! Это сорт шампанского. Французский, дорогой.

– Стало быть, в лавке колониальных товаров у станции такое не купишь? – ухватил суть Сидоров и сделал пометку в своей книжице.

– Нет. Его точно не найти ни в курзале, ни в «Берлине». – Фальк имел в виду, конечно же, не немецкую столицу, а ресторан, расположенный через дорогу от «Бристоля» и каким-то чудом умудряющийся держать планку, несмотря на подобное соседство. Буквально неделю назад у заведения опять сменились владельцы, переименовав его из «Ресторации» в «Берлин». Василий Оттович заглянул туда из уважения к корням, полистал меню, оглядел несильно изменившийся интерьер и удалился. – Если у кого в Зеленом луге такое и можно купить, то только в винном погребке «Швейцарии», у Козлова.

Виктор Львович Козлов, владелец лучшей в деревне гостиницы и ресторана, был хорошим приятелем Василия Оттовича. Особенно после того, как доктор помог ему разобраться с одной запутанной историей, связанной с дорогой бутылкой вина.

– Либо они уже с ним приплыли, – домыслил Сидоров.

– Да. Еще нельзя исключать частные заказы (владелец такой яхты, думаю, может позволить себе выписывать шампанское прямиком из Петербурга) либо же личные коллекции.

– Что ж, не сильно, но сужает круг поиска, – удовлетворенно кивнул урядник и продолжил осмотр. Который на этот раз оказался не слишком полезен. Во всех остальных шкафчиках вещи лежали на своих местах, да еще и успели покрыться едва заметным слоем пыли, указывающим, что их не беспокоили.

– Итак, что у нас получается… – резюмировал Сидоров. – Когда яхта попала в шторм, на ней было четыре человека. Возможно, слегка нетрезвые. Которые исчезли где-то между началом бури и моментом, когда яхту вышвырнуло на берег.

– Странно, – задумчиво произнес Фальк. – Что же они, все вышли на палубу, где их смыло волной? Одновременно? Да так, что никто не успел зацепиться или схватить спасательный круг?

– Странно это или нет, думаю, нам расскажет Михаил Всеволодович, – ответил урядник, имея в виду командора яхт-клуба. – Мы с вами те еще моряки, гадать можем бесконечно.

– А еще мне интересно, где бокалы? – продолжил Фальк.

– Бокалы? – удивился Сидоров. – А что с ними?

– Конечно, не все разделяют мои врачебные предубеждения, но все же… Вы встретились с друзьями. Вас четверо. Будете ли вы пить шампанское из горла, передавая бутылку, или же все-таки воспользуетесь бокалами?

– Я никогда не пил с друзьями шампанское на яхте, и вряд ли мне когда-нибудь доведется это сделать… – признался Сидоров.

– Простите, Александр Петрович, это был риторический вопрос, – смутился доктор. – Но я бы все-таки предположил, что пили из бокалов. Это как минимум удобно. Но если так, то вот у нас две бутылки – и ни одного бокала.

– Погодите-ка, – сказал урядник и вернулся к одному из шкафов. Внутри, закрепленные медной на вид направляющей, висели несколько бокалов. Один из них, похоже, разбился во время качки – он выглядел щербато, а на дне полки лежали осколки. И все равно было заметно, что бокалы висят слишком свободно, словно нескольких не хватало.

– И куда же они подевались? – вслух вопросил Сидоров. – Их что, смыло вместе с командой?

– Хороший вопрос, Александр Петрович, – заметил Фальк. – Ну, полагаю, вы осмотрели все, что могли. Может, переместимся в яхт-клуб?

Урядник тоже заметил, что внутри каюты было холодно и сыро, и ноги в носках успели здорово замерзнуть.

– Согласен, – кивнул он. – Я бы выпил там… Горячего чайку.

– И никто бы вас за это не осудил, – кивнул Фальк. Сидоров на фоне большинства коллег выглядел ходячей иллюстрацией к памятке полицейскому уряднику, предписывающей «вести жизнь честную, трезвую и ни в чем не зазорную не только на службе, но и вне оной». А потому при исполнении Александр Петрович не пил никогда, а на отдыхе позволял себе от силы одну стопочку по праздникам. Хотя в холодные и дождливые дни вроде сегодняшнего даже ему хотелось бы отведать чего-то более согревающего.

Василий Оттович уже поднялся с дивана и собрался направиться к лестнице, когда его взгляд случайно зацепился за непонятный предмет, забившийся между сиденьем и спинкой.

– Александр Петрович, буквально одну минутку, – попросил Фальк и с помощью щипцов, которые так и не убрал в саквояж, вытащил странную вещицу на свет божий. Это оказался спутанный комок волос или шерсти, да еще и мокрый на вид.

– Василий Оттович, это что еще за штука? – брезгливо поморщился Сидоров, разглядывая находку.

– Если откровенно – не имею ни малейшего понятия, – признался Фальк.

Глава третья

Старые моряки имеют особую походку.

В. К. Арсеньев

Свой яхт-клуб обитатели Зеленого луга нежно любили, не уставая им гордиться и ставить в пример соседям. Шутка ли, открыли его в 1906 году, опередив и Сестрорецк (который мог похвастаться только парусным кружком, хотя и весьма солидным), и финские Терийоки, где здание для яхт-клуба еще только строилось. В общем, здесь Зеленый луг утер нос более именитым конкурентам.

Вдохновителем идеи и командором стал отставной контр-адмирал Михаил Всеволодович Всеволжский – благообразный седобородый мореход, внешне чем-то напоминающий композитора Чайковского. В Зеленом луге он проживал круглогодично и очень скучал по службе – жена у него умерла, а с сыном они, по слухам, разругались относительно будущей карьеры – сердце юноши, по словам отца, не лежало к службе, а его творческих пристрастий не одобрял сам контр-адмирал. Посему Всеволжский даже хотел восстановиться на службе, когда разразилась Русско-японская война, однако вакансий, сообразных его чину и выслуге лет, не нашлось. Михаилу Всеволодовичу оставалось лишь с болью следить за падением Порт-Артура (где он успел послужить) и катастрофой Цусимы. Шестнадцатого мая, когда бывшие сослуживцы раньше всех газет сообщили Всеволжскому о гибели эскадры (и многих его учеников), старому контр-адмиралу стало плохо. Ближайшим доктором оказался Василий Оттович. Он сам лишь месяцем ранее вернулся на родину после Мукденского сражения и безвылазно сидел на даче, пытаясь прийти в себя после увиденного и пережитого. В те дни узнать Фалька было сложно: он весь зарос бородой, был худ и мрачен, а вопрос внешнего вида заботил его в последнюю очередь. Но в каком бы раздрае ни находилась его психика, врачебные навыки Василия Оттовича оставались в полном порядке, поэтому Всеволжского он буквально спас, примчавшись к тому по первому зову.

Так едва не случившаяся трагедия помогла обоим мужчинам. Фальк, после того как помог контр-адмиралу, смог наконец оставить в прошлом кошмары о тех, кого так и не смог спасти тогда, в Китае. Михаил Всеволодович же осознал, что хотел бы оставить после себя что-то, чем мог бы гордиться. Так у него и родился замысел создания Зеленолужского яхт-клуба.

Больше года ушло на согласование, изыскание средств, проектирование, разработку униформы и строительство. Неудивительно, что открылся клуб только в сентябре 1906 года. Фальк даже специально приехал на церемонию – и ни разу об этом не пожалел. Из уважения к заслугам Всеволжского флот прислал на открытие две канонерских лодки, давших пушечные салюты, а сам Михаил Всеволодович, в полной униформе и при орденах, зычно скомандовал:

– Сми-и-ирно! Флаг поднять!

Первый полноценный сезон состоялся уже в 1907 году. Постоянных членов яхт-клуба в Зеленом луге на тот момент было еще немного (не каждый мог позволить себе столь дорогое удовольствие), зато в его порт неоднократно заходили суда, державшие путь из столицы в Выборг или Гельсингфорс, а то и дальше, либо же возвращавшиеся обратно. То, что ресторан яхт-клуба вполне успешно соперничал с курзальным кафе и «Швейцарией», также сделало его весьма популярным среди дачников.

Именно сюда и спешили под ливнем Фальк и Сидоров. Здание яхт-клуба представляло собой приземистую, но вытянутую вдоль залива деревянную постройку с высоким фундаментом и верандой, огибающей фасад со стороны воды. Нависающий над верандой навес защищал вход от дождя, хотя сейчас с него сбегали мутные струи и деревянные ступени выглядели скользкими. Широкие окна в рамах темного цвета были плотно закрыты и, несмотря на ранний час, уже светились изнутри. Крыша глухо звенела под тяжелыми каплями, создавая постоянный гул. Сбоку над фасадом возвышалась остроконечная башенка, главное украшение яхт-клуба, рядом с которой качалась на ветру высокая мачта со спущенным по причине непогоды флагом.

Внутри было тепло и, главное, сухо. Это сочетание даже позволило им пережить атаку Кунина, который, завидев вошедших, вскочил из своего кресла у камина и бросился к ним.

– Други мои, что там? Кто погиб? Кто виноват? Это все иноземцы?

– Евлампий Аристархович, успокойтесь, – попросил его Фальк. – Никто не погиб, никто не виноват. По крайней мере, пока.

Из второго кресла приветственно поднялся Всеволжский. Хотя из дома его явно выдернули срочно, отставной контр-адмирал был одет в безукоризненно сидящую униформу командора яхт-клуба, синюю с золотыми пуговицами.

– Василий Оттович, Александр Петрович, – пожал он руки обоим. – Присаживайтесь, обсохните, согрейтесь. Дела пару минут подождут. Могу я предложить вам что-нибудь?

– Чаю, будьте любезны, – попросил урядник.

– А мне, пожалуй, бренди, – сказал Фальк, с наслаждением скидывая плащ.

Всеволжский взмахнул рукой, и служитель яхт-клуба в форме матроса, стоявший у дверей в соседний зал, испарился, явно за их заказом. Когда Фальк и Сидоров заняли свободные кресла у камина, он вернулся с подносом, на котором стоял чайничек для урядника и бокал с золотистым бренди для доктора. Обменявшись парой обязательных фраз о погоде и новостях, наконец они перешли к действительно волновавшей всех теме.

– Михаил Всеволодович, вам знакома яхта под названием «Ундина»? – спросил Сидоров.

– Так точно, – ответил Всеволжский. – Из новых, меньше месяца назад встала в нашем порту. Красавица. Это ее, значит, выбросило на берег?

– Боюсь, что да, – кивнул Сидоров. – Кому она принадлежит?

– Князю Несвицкому, Константину Михайловичу.

– Князю? – удивился Фальк.

– Конечно, Василий Оттович, а вы не знали? – воскликнул Кунин.

– Признаюсь, нет, первый раз слышу.

Василий Оттович действительно не следил за новостями этот месяц. Сначала – потому что старался провести как можно больше времени с Лидией до ее отъезда. Затем – оттого, что его вообще мало что стало интересовать.

– Блестящий молодой человек, – продолжил Евлампий Аристархович. – Из уважаемой семьи. До недавнего времени служил при нашем посольстве в Лондоне, но в июне вернулся назад и поселился в фамильном имении недалеко от Зеленого луга.

– А-а-а, в той усадьбе, что по дороге в Сестрорецк, – вспомнил Фальк огороженные невысокой каменной стеной угодья к западу от деревни. Сколько он себя помнил, особняк всегда стоял пустым.

– Да-да, он уже приводит его в порядок, даже обещал открыть для публики усадебный парк. Он английский! Говорят, невероятно ухоженный и красивый.

Будучи председателем дачного общества благоустройства, Евлампий Аристархович питал невероятную страсть к цветам, клумбам и окультуренным садам на европейский манер.

– Это замечательные новости, но давайте вернемся к нашему вопросу, – остановил его Сидоров. – Значит, «Ундина» принадлежит князю?

– Так точно, – вновь подтвердил Всеволжский. – У него две яхты. «Ундина», крейсерская, и «Чайка», спортивная.

– Простите, а в чем разница?

– Крейсерские яхты предназначены для дальних переходов, – с удовольствием принялся объяснять Михаил Всеволодович. – Они большие, надежные, в них можно выходить в море и в хорошую погоду добраться хоть до Великого княжества Финляндского, хоть до Швеции, хоть до Дании. К тому же они требуют команды – в одиночку такими управлять сложно. Соответственно, есть и каюта, куда можно удалиться, чтобы поспать или спрятаться от солнца.

– А спортивные?

– Они значительно меньше. Предназначены в первую очередь для соревнований. Ими может управлять даже один человек. В основном на таких участвуют в регатах или отправляются в короткие прогулки, скажем, до островов. Можно даже в Петербург или Сестрорецк. Но в открытое море на них выходить опасно.

– Князь, я так понимаю, человек состоятельный, раз мог позволить себе две яхты? – спросил Сидоров.

– Они не столь дороги, как принято считать, – пожал плечами Всеволжский. – Спортивная обойдется вам рублей в пятьсот. Крейсерская – от тысячи. Даже пролетарии из образованных могут себе позволить.

Александр Петрович едва заметно поморщился. С зарплатой исправника даже на спортивную яхту ему пришлось бы копить несколько лет. При условии, что из этой зарплаты он не станет тратить ни копейки.

Даже для Фалька цены были дороговаты. Нет, какую-нибудь сравнительно дешевую яхту он мог бы себе позволить, но вкладывать такие суммы в увлечение, которым в условиях северной погоды доведется заниматься от силы пару месяцев в году, считал непозволительным расточительством.

– Однако «Ундина» принадлежала к дорогим яхтам, это так, – не заметив их реакции, продолжал Всеволжский. – Князь заказал ее на английских верфях. Поэтому она обошлась ему тысячи в три-четыре.

– Понятно, – сухо кивнул Сидоров. – То есть князь вчера на ней плавал?

– На судах, Александр Петрович, ходят, а не плавают, – поправил его контр-адмирал. – А что до вашего вопроса, то сейчас узнаем.

Он обернулся к дверям и зычно крикнул:

– Боцман, ко мне!

Спустя несколько секунд к ним прихромал высокий здоровяк лет за пятьдесят, обветренный и загорелый дочерна. На нем также была клубная униформа – на этот раз с белой форменной рубахой с коротким рукавом, а не кителем.

– Филимон Кондратьевич Персиков, – представил его Всеволжский. – Служил боцманом на одном из кораблей, которыми я имел честь командовать. Скажи, Филимон, ты вчера дежурил на причале?

– Так точно, ваше превосходительство! – отрапортовал Персиков.

– При тебе забрали «Ундину»?

– Так точно, ваше превосходительство!

– Кто забрал? – спросил Сидоров.

Боцман смерил его униформу взглядом, а потом посмотрел на Всеволжского, словно ожидая команды, говорить ему с урядником или нет. Контр-адмирал молча кивнул.

– Сам князь и забрал, вашбродь, – ответил Персиков. – Прибыл с друзьями вечером, когда распогодилось, и забрал.

– С друзьями, говоришь? – уточнил Александр Петрович. – Сколько их было?

– Четверо, вашбродь.

– Знаешь их?

– В лицо знаю, вашбродь, по именам – нет. Но могу справиться.

– Справиться? – переспросил Сидоров.

– У нас заведено, что каждый член яхт-клуба или же просто яхтсмен, прибывающий или отбывающий, вписывает название судна, а также свое имя и имена членов команды в журнал, – пояснил Всеволжский. – Персиков может принести его.

– Будьте так добры.

Боцман вышел и через минуту вернулся, держа в руках плотную тетрадь в дорогой кожаной обложке. Ее он с почтением передал Всеволжскому, а тот уже Сидорову. «Командная иерархия и разделение на морских и сухопутных», – подумал Фальк.

– Итак, – зашуршал страницами урядник. – «Ундина». Вышла в море в семнадцать тридцать семь. На борту присутствовали князь Оболенский, Иван Сергеевич фон Бек, Николай Дмитриевич Мамаев, Георгий Платонович Рыбин. Действительно, четверо.

– Вы их нашли? – спросил Кунин.

– Нет, просто журнал подтверждает наши умозаключения, что на яхте их было четверо…

– Было? То есть они пропали без вести? – уточнил Всеволжский.

– Похоже на то, – ответил за урядника Фальк и вкратце описал состояние яхты. Контр-адмирал внимательно его выслушал, иногда кивая. Закончив рассказ, Василий Оттович спросил: – Что нас с Александром Петровичем беспокоит, так это отсутствие людей на яхте. Могло их, скажем, смыть волной?

– Могло, – кивнул Михаил Всеволодович. – В море и не такое случалось. Особенно если, как вы говорите, они выпили. Но все равно есть странности…

– Например?

– Например, убранные паруса и снасти, – ответил Всеволжский. – Шторм, конечно, мог налететь быстро, но все же… Если бы паруса были на месте, то можно было бы предположить, что все четверо были на палубе и боролись со стихией. Тогда, действительно, их могло бы снести шквалом. Однако если паруса были именно убраны, то либо экипаж решил переждать бурю, либо они изначально просто болтались на волнах или на якоре, но, как вы говорите, он тоже был поднят… Хм… Это весьма необычно. Чаще судно получает пробоину или же черпает воды и опрокидывается, но тогда оно идет ко дну вместе с командой…

– Михаил Всеволодович, а сколько у вас сейчас матросов в яхт-клубе? – спросил вдруг Фальк.

– Считая боцмана – семеро, – ответил контр-адмирал.

– Будьте так любезны, отдайте им приказ пройтись вдоль моря по обе стороны от яхт-клуба, – попросил доктор. – Одна-две версты, не больше.

– А, думаете, что тела тоже могло вынести на берег, – понял Всеволжский. – Филимон Кондратьич, миленький, распорядись.

– Будет сделано, ваше превосходительство! – отрапортовал Персиков и вновь вышел.

– Что же это вы, подозреваете, что дело нечисто? – напомнил о себе Евлампий Аристархович.

– Я разделяю мнение Василия Оттовича, что нужно учесть все возможные варианты случившегося, – деликатно ответил Сидоров. – Яхта приплыла, а люди – нет. Их надо найти вне зависимости от того, чисто дело или нечисто. Может, им помощь еще можно оказать…

– Возможно, это все мое воображение разыгралось, – извиняющимся тоном сказал Фальк. – Вынесенная на берег яхта без команды… Корабль-призрак какой-то!

– Тс-с, Василий Оттович, – шикнул на него Всеволжский. – Не стоит говорить о таких вещах вслух! И вообще, удивительно поэтичное замечание, для вас-то!

– Прошу прощения, я не хотел. Видимо, стоит пореже читать беллетристику, – потупился Фальк.

– А что, подобное уже случалось? – спросил Сидоров.

Всеволжский неодобрительно покосился на доктора, однако почел за лучшее объяснить:

– У моряков много легенд о кораблях-призраках. «Летучий голландец», например. Его капитан, некий Ван дер Деккен, огибая мыс Доброй Надежды, попал в страшный шторм. Когда часть команды попыталась убедить его переждать непогоду в безопасной бухте, он объявил их мятежниками и казнил. Остальным морякам Ван дер Деккен пообещал, что никто из них не сойдет на берег, пока они не обогнут мыс. Капитан слыл страшным сквернословом и богохульником, а потому, говорят, Господь услышал его и проклял. Теперь Деккен и его команда обречены вечно скитаться по всем морям и океанам, но так и не обогнуть мыс Доброй Надежды. Но, думаю, Василий Оттович говорил не о «Голландце», а о сравнительно недавнем случае. «Мария Целеста», верно?

– Если не ошибаюсь, так этот корабль назывался, да, – кивнул доктор.

– Да, про нее много чего понаписали. Если вкратце, то лет тридцать назад бриг «Деи Грация» наткнулся в океане на бригантину «Мария Целеста». Корабль дрейфовал абсолютно пустой. Все шлюпки на местах. Бортовые запасы не тронуты. Серьезных повреждений нет. Только вот ни одного человека, ни живого, ни мертвого, на борту не нашли. «Марию Целесту» отбуксировали в Гибралтар, учинили следствие, но оно так и закончилось ничем. Десять человек, члены экипажа и пассажиры, просто исчезли. И никто не знает, что с ними произошло…

– В таком случае вынужден согласиться с Владимиром Оттовичем, – тихо произнес Сидоров. – Весьма похоже на нашу историю.

Повисла мрачная тишина, нарушаемая лишь треском дров в камине. Даже Кунин, который в иных обстоятельствах непременно влез бы со своими версиями и комментариями, молчал. Василий Оттович посмотрел в широкое окно, выходящее на пирс, и в надежде разрядить обстановку произнес:

– Хм, господа, мне кажется или дождь сходит на нет?

– Не кажется, – проследил за его взглядом контр-адмирал, явно обрадованный возможностью перевести тему. – Может, даже распогодится после обеда. Кстати, об обеде! Господа, «адмиральский час» ³ наступил. А не перекусить ли нам?

Возражений сие предложение не встретило (вернее, Сидоров хотел было отказаться, однако Всеволжский объявил, что угощает присутствующих и не примет отказа). Как уже отмечалось, повар яхт-клуба немногим уступал французу, которого выписал для «Швейцарии» Владимир Львович Козлов. Компания переместилась в обеденный зал, где за большим общим столом им подали салат из телячьего языка с каперсами и огурцом, стерляжью уху и ростбиф из говядины с молодым горошком и морковью по-французски.

– Давненько, кстати, не заходили нас проведать, Василий Оттович, – с отеческим упреком заметил Всеволжский.

– Да, знаете, все время что-то отвлекало, – ответил Фальк. Действительно, в яхт-клуб он заглядывал только в конце мая, когда состоялось открытие сезона.

Обед уже подходил к концу, когда к Всеволжскому хромающей походкой подошел боцман и зашептал что-то на ухо. Контр-адмирал изменился в лице, отложил столовые приборы и обвел гостей взглядом.

– Господа, мои матросы обнаружили утопленника. Боюсь, он может быть с «Ундины».

– Где? – мигом подобрался Сидоров.

– К западу от того места, куда вынесло яхту. Вас проводят.

Сидоров и Фальк быстро встали. Кунин вскочил было следом, но общими усилиями его убедили закончить обед. Один из матросов, подтянутый парень лет двадцати, ждал их у выхода на променад. Дождь действительно сильно ослаб, превратившись в еле ощутимую морось, а с наветренной стороны, в прогалинах меж облаков, уже выглядывало чистое небо. Доктор и урядник вслед за провожатым быстро миновали беседку и выброшенную на берег «Ундину» и двинулись дальше.

Тело нашлось через полверсты, уже за пределами Зеленого луга. Судя по каменному забору, проглядывающему меж деревьев, здесь уже начиналась территория усадьбы Несвицких. У лежащего на животе утопленника дежурил еще один матрос, видимо тот, что и нашел тело.

– Мертв? – мрачно спросил Сидоров.

– Так точно, вашбродь, – откликнулся дежурный. – Мы уж тут ничего не трогали до вашего прихода…

– Молодцы, правильно сделали, – похвалил урядник. – Доктор, осмотрите?

Фальк кивнул, поставил на песок свой саквояж и опустился рядом с покойным. Тело он перевернул на спину и принялся бесстрастно анализировать увиденное. В том, что мужчина мертв, сомневаться не приходилось. Кожа бледная или синеватая, немного вздулась от нахождения в воде. Глаза открыты. Зрачки расширены и не реагируют на свет. От нахождения в холодной воде тело окоченело.

Одет покойник был в темные брюки и белую рубашку. Возможно, дорогую, но сейчас установить это было невозможно. Рубашка была до прозрачности мокрой, и Фальку показалось, что на груди она чуть темнее. Он нагнулся и пригляделся. Ткань была повреждена, будто прожжена. Вокруг – лишь слабый буроватый ореол, будто след от вина.

– Александр Петрович, – тихо, так, чтобы его услышал только Сидоров, произнес доктор. – Боюсь, это по вашей части. Смерть была насильственной.

Глава четвертая

А, например, исправник двести раков съел и говорит: «не могу завтра на вскрытие ехать».

Н. С. Лесков, 1864 год

– Вот уж где я столько смертоубийств не ожидал, так это у вас в Зеленом луге, Александр Петрович, – промолвил Евграф Андреевич Попов, уездный исправник, укоризненно покосившись при этом на Сидорова.

– Зря, суть человеческая остается неизменной, где бы мы ни находились, – философски заметил судебный следователь Арсений Устинович Новиков.

Чтобы не запутать читателя, следует пояснить, откуда на страницах книги появились данные господа.

После обнаружения тела и нерадостного заключения доктора Фалька в историю с пропавшей яхтой величаво вступила старая добрая бюрократия. Урядник Сидоров обязан был доложить своему начальству, что он и сделал, отбив со станции телеграмму становому приставу, квартировавшему в Сестрорецке. Тот, получив известие о приключившемся в Зеленом луге несчастье и памятуя об уже имевших место в этой деревне запутанных событиях, решил сразу оповестить уже свое начальство. А именно: первой телеграммой поставил в известность отвечавшего за Петербургский уезд исправника, второй – окружной суд. Учитывая, что Сестрорецк расположен дальше от столицы, чем Зеленый луг, на это ушло несколько часов, а потому исправник и судебный следователь прибыли в деревню уже к вечеру.

Тело к этому времени, естественно, уже было перевезено с берега в клинику доктора Федоровского, что находилась недалеко от станции. Фальк, будучи единственным достаточно квалифицированным врачом в округе, был вынужден приступить к осмотру погибшего. Единственной хорошей новостью стало то, что дальнейший осмотр берега новых утопленников не обнаружил.

В результате в отданном под покойницкую помещении клиники собрались четверо: Василий Оттович, Сидоров, Новиков и Попов. Исправник выглядел прозаически – типичный отставной военный, сильно запустивший себя в гражданской жизни. Полнота и ленивые манеры указывали на недостаток физических упражнений, а на лице его аршинными буквами было написано полное отсутствие всяческого воображения. Следователь был его полной противоположностью: интеллигентного вида худой и строгий господин в пенсне с бородкой-клинышком, слегка за сорок. Доброму приятелю Фалька, отставному товарищу прокурора Неверову, Арсений Устинович приходился учеником. Доктор не сомневался в умении Павла Сергеевича разбираться в людях, а потому был уверен, что в Окружном суде Новиков не засидится, перебравшись уже в столичный суд или даже прокуратуру.

Отношение к покойному у исправника и следователя также отличалось. Попов выглядел серовато-зеленым, стараясь лишний раз не смотреть на тело. Новиков же не выказывал ни единого признака дискомфорта, лишь спокойную внимательность в ожидании заключения Фалька. Доктор же для начала счел необходимым прокомментировать заявление исправника:

– Заметьте, мы пока не можем с уверенностью утверждать, что речь идет об убийстве.

– Как же… – охнул Попов. – А чего я тогда… В смысле, Александр Петрович, вы же сказали, что… Как там…

– Василий Оттович утверждал, что смерть была насильственной, – прилежно повторил Сидоров.

– Вот, насильственной!

– Самоубийство также рассматривается как насильственная смерть, – сухо заметил следователь. – Вы же на это намекаете, доктор?

– Именно так, – подтвердил Фальк, не отвлекаясь от осмотра. – Конечно, после долгого нахождения в холодной воде утверждать что-то наверняка не берусь, но характер ранения может указывать на то, что выстрел был сделан в упор. Пуля попала в грудь с левой стороны, повредив, вероятно, сердце или легкое.

– Откуда у вас такие познания в баллистике, Василий Оттович? – осведомился Новиков.

– Я все-таки имел некоторый опыт судебно-медицинской работы в Петербурге. Ко мне обращались господа из Васильевской полицейской части, когда их собственные медицинские эксперты были недоступны. Но про расстояние выстрела я узнал несколько раньше.

– И где же?

– На войне, – ответил Фальк. – Мне довелось столкнуться с одним офицером, который поступил к нам с огнестрельным ранением в плечо после атаки японцев. Его поведение показалось мне несколько странным. Также я обратил внимание на следы пороха вокруг раны, а также внешний вид. Поверьте, военврачи быстро учатся определять, от какого оружия было получено то или иное увечье. Рана офицера не была похожа на оставленную винтовочной пулей.

– Он сам себя подстрелил из револьвера, чтобы комиссоваться из армии, – понимающе кивнул Арсений Устинович.

– Как бесчестно! – возмутился Попов.

– Евграф Андреевич, я имею убеждение, что война вообще – дело крайне бесчестное, – откликнулся доктор.

– И что же стало с офицером? – спросил урядник. – Дело-то, если мне память не изменяет, подсудное.

– Особо тяжкое, – подтвердил Арсений Устинович. – Разжалование и каторга в лучшем случае.

– Моя задача была позаботиться о ранении, – ответил Фальк. – Я ее выполнил. О дальнейшей судьбе ничего сказать не могу, там уже другие врачи разбирались. Да и сейчас мы не об этом. Выходного отверстия я не вижу, посему пуля должна была остаться внутри. Извлекаю?

– Извлекайте, – кивнул Новиков.

Служители закона тактично и благоразумно отвернулись, предоставляя Фальку заняться своим делом. Прежнее положение они вернули, лишь услышав звон металла, когда пуля упала из щипцов доктора в заранее подготовленную ванночку. Василий Оттович протянул ее Сидорову.

– Вот, полюбуйтесь.

Урядник, исправник и следователь с любопытством склонились над ванночкой, разглядывая деформированный кусочек свинца.

– Что скажете, Александр Петрович? – спросил Новиков. – Малый калибр? Скажем, шесть целых тридцать пять сотых миллиметра?

– Ваша правда, – кивнул Сидоров. – Вряд ли больше. «Браунинг» или «Бульдог». Скорее гражданский.

– Склоняюсь к той же версии, – удовлетворенно кивнул Арсений Устинович. – Вы уверены, что тщательно осмотрели яхту?

– Осматривал со всей ответственностью, но я на таких судах ни разу не бывал, так что не могу утверждать со всей уверенностью, что не упустил какое-нибудь укромное место. Но если бы оружие лежало на видном месте, я бы его точно не пропустил.

– Хорошо. Василий Оттович, что скажете насчет раны? Появились мысли, как она была нанесена?

– Очевидно, под углом, сверху вниз, – ответил Фальк. – Повторюсь, с близкого расстояния. Только, увы, это нам мало что дает.

Изогнув руку, он приставил указательный палец к груди, примерно изобразив угол, под которым мог быть произведен выстрел.

– Наглядно, – позволил себе улыбку Новиков. – Вам бы в театре играть, Василий Оттович. Говорят, он сюда как раз приехал.

– Увольте, – не стал обижаться на шутку доктор. – Вы же поняли, что я хотел продемонстрировать?

– Да. Под таким углом он мог и сам застрелиться, и убийца револьвер к груди приставить способен весьма натурально. Загадка…

– Стрельнулся сам или стрельнули его – вопрос отдельный, но тут хотя бы покойник имеется, а вот куда еще трое делись? – на удивление здравой мыслью напомнил о себе исправник Попов.

– Хороший вопрос, – задумчиво протянул Арсений Устинович. – Действительно странная картина вырисовывается.

– Возможно, у отдыхающих вышла ссора, – предположил Сидоров. – У одного оказался при себе револьвер. Слово за слово – бах-бах-бах! Пришел в себя – а кругом трупы. Он их за борт, и сам от безысходности ствол к груди – и следом. Вместе с орудием убийства.

– Не хочу разрушать вашу гипотезу, Александр Петрович, но в таком случае должно было остаться больше следов, – сказал Новиков. – А раз вы их не нашли, то что? Их замели? Но это уже указывает не на убийство в состоянии аффектации, а на предумышленное…

– Следы могла буря смыть, – упорствовал урядник.

– Я, конечно, человек не сведущий в этих делах, но мне тоже версия с нервным срывом кажется маловероятной, – подал голос Фальк. – Возможно, конечно, кто-то из гостей князя Несвицкого был человеком военным, но все же – в пылу ссоры выхватить револьвер, застрелить трех человек, да еще и с учетом качки… Не скажу, что это невозможно, но стечение обстоятельств должно быть поразительным. Я даже не уверен, что именно выстрел стал причиной смерти.

– А что же еще? – удивился Евграф Андреевич. – Вы еще скажите, что он утонул!

– Мог и утонуть, – невозмутимо отозвался Василий Оттович. – Я еще не осматривал легкие, как вы понимаете. Нельзя исключить, что выстрел заставил его выпасть за борт, где он и утонул. Понятно, что стрелявший в него человек будет виновен, но причина смерти все же будет другая.

– Что опять возвращает нас к самому началу – в этом уравнении слишком много неизвестных, – сказал Новиков. – Поэтому следствие будем вести на основании тех улик, которые у нас уже есть. Доктор, закончите, пожалуйста, осмотр и подготовьте свой отчет к завтрашнему дню.

Фальк молча кивнул.

– Евграф Андреевич, поднимите станового, пусть пришлет соседних урядников, – продолжил следователь. Исправнику он явно выдал максимально простое задание, надеясь, что оно окажется тому по силам.

– Будет сделано, – солидно кивнул Попов.

– Далее, Александр Петрович. – Новиков повернулся к Сидорову. – Организуйте добровольцев. По прибытии подмоги необходимо будет расширить круг поисков. Возможно, остальные тела тоже вынесло на берег, просто в более удаленных участках. Проинструктируйте коллег. Если в радиусе пяти верст в обе стороны от выброшенной яхты ничего не найдется, пусть возвращаются обратно на свои участки и продолжают поиски там. Самому же вам надлежит заручиться содействием яхт-клуба и помочь мне в осмотре судна. Наверняка у них есть работники, которые смогут показать нам, как вы выразились, укромные места на борту, где может быть спрятано оружие. Вопросы?

– Никак нет, – исполнительно отозвался урядник.

– Тогда за…

Прежде чем Арсений Устинович успел сказал «дело», в дверь заглянул доктор Федоровский и спросил:

– Господа, мне не хотелось бы вас отвлекать, но ко мне пришел некий молодой человек, который настаивает, что должен немедля с вами увидеться.

Полицейские и следователь удивленно переглянулись. Никто из них гостей, похоже, не ждал.

– Пригласите, – наконец сказал Новиков.

Федоровский исчез, а несколько секунд спустя в комнату вошел высокий статный шатен лет тридцати, с подкрученными усами, одетый в весьма дорогой на вид светлый летний костюм. Взволнованно оглядев собравшихся, он объявил:

– Господа, я прибыл сразу же, как только узнал о произошедшем. Князь Константин Михайлович Несвицкий, к вашим услугам. Боюсь, это я их убил!

В повисшей оглушительной тишине особенно отчетливо прозвучало удивленное замечание Арсения Устиновича:

– Нет, господа, вы только не подумайте, что я жалуюсь, конечно, но это даже как-то неинтересно…

Глава пятая

Будьте уверены, что мы уже все знаем, и ежели настоящее следствие имеет место, то для того только, чтобы дать вам случай раскаяться и быть чистосердечными.

М. Е. Салтыков-Щедрин, 1872 год

– Простите, но… Почему вы все на меня так смотрите? – слегка опешив, спросил Несвицкий.

– Несколько ошарашены вашим признанием, – признался Новиков. Он жестом попросил Фалька накинуть простыню на покойного, оставив лицо незакрытым, а затем вновь развернулся к князю: – Прежде чем продолжим разговор на столь животрепещущую тему, я бы хотел попросить вас об одном одолжении. Вы узнаёте этого человека?

Следователь отступил, давая Несвицкому разглядеть лежащее на столе тело. Князь сделал два шага вперед и с видимым содроганием всмотрелся в лицо покойника.

– Я… – попытался сказать он, но остановился, замер на месте. Фальк обратил внимание, насколько горестным сделалось лицо Несвицкого, и подумал, что тот либо очень хороший актер, либо смерть друга его действительно опечалила. – Простите, господа… Мне… Мне нехорошо. Да, я знаю… Вернее, знал его. Это мой друг, Георгий Платонович Рыбин.

– И за что вы своего друга застрелили, ваша светлость? – ворчливо осведомился Попов, заслужив осуждающие взгляды от всех собравшихся в комнате.

– Застрелил? – пораженно охнул Несвицкий. – Как же это… О чем вы вообще говорите?!

– Господин Рыбин был застрелен, ваше сиятельство, – мягко сказал Арсений Устинович. – А вы начали наш разговор с того, что признались в его убийстве. Простите господина исправника за резкость, но, согласитесь, его вопрос в данных обстоятельствах вполне уместен.

Константин Михайлович побелел, почти слившись с костюмом.

– Ч-что? Как застрелили? О чем вы говорите?!

– Нет, ваше сиятельство, уж позвольте этот вопрос адресовать вам: о чем вы говорили, когда сказали, что всех убили? – с нажимом спросил Новиков.

– Я… – начал Несвицкий и остановился. Он шарил глазами вокруг себя – Фальк догадался, что в поисках стула или табурета, но в покойницкой такая мебель отсутствовала.

– Возможно, вам следует переместиться в более удобное место? – предложил Василий Оттович.

– Пожалуй, – кивнул следователь, внимательно наблюдая за реакцией князя. – Помнится, у вас в курзале был крайне удобный сигарный зал. Давайте переместимся туда. Доктор, составьте нам компанию, пожалуйста.

– Но у меня же вскрытие и отчет, – вяло возразил Фальк, уже надеявшийся деликатно отстраниться от расследования, которое принимало куда более серьезный оборот, чем просто исчезновение экипажа с потерпевшей крушение яхты. Соответственно, ситуация однозначно переходила из категории «временное отвлечение от хандры» в категорию «уважающему себя человеку лучше держаться подальше».

– Я настаиваю, – твердо сказал Новиков. – Раз уж начали…

И Василию Оттовичу оставалось только проклясть свое не вовремя разбуженное общением с Лидией любопытство, заставившее его после осмотра яхты отправиться в клуб, а не домой.

Дождь к вечеру прекратился. Как и предсказывал Всеволжский, небо очистилось и вышло солнце, сейчас, правда, уже заходившее, и Зеленый луг оказался озарен золотым закатным светом. Лучики плясали в многочисленных каплях, покрывавших листву деревьев, отчего казалось, что вся деревня украшена крохотными хрустальными гирляндами.

На качество дорог, правда, сия идиллия не распространялась. Даже шоссированная Вокзальная улица была покрыта вязкой грязью, о других дорожках и говорить смысла не имело. И хотя идти до кургауза было всего минут пять, решено было отправиться на транспорте. Князя у клиники ждала коляска, еще на одной приехали исправник и следователь. Василий Оттович в очередной раз уважительно наблюдал, как Новиков быстро и эффективно отдает распоряжения. Сам следователь и Сидоров сели в экипаж к Несвицкому, Попов и Фальк последовали за ними. Несмотря на то что Арсений Устинович был крайне вежлив, обходителен и ни словом не указывал на то, что князь находится под подозрением, ни для кого не было сюрпризом, отчего Новиков и урядник сидели по обе стороны от Несвицкого, не спуская с него глаз.

В курзале было пусто: публика еще не успела возрадоваться улучшившейся погоде, да и мероприятий никаких на сегодняшний вечер не назначали. А потому пятеро мужчин беспрепятственно проследовали в сигарный зал, сопровождаемые недавно нанятым распорядителем, и расположились вокруг стола.

Самообладание вернулось к Несвицкому. К интерьеру сигарного зала (высокий потолок, обитые зеленым штофом стены, паркетный пол и удобные кресла) он не проявил ни малейшего интереса, явно попав сюда не впервые. По просьбе Новикова князь уже спокойно и обстоятельно принялся объяснять, что толкнуло его сделать столь шокирующее признание.

– Вам следует знать, что мы дружим со времен пансиона, – начал он.

– Николаевского? – быстро уточнил Попов.

– А что, есть другие? – ответил князь, впервые за разговор проявив свойственное старой аристократии высокомерие.

– Позвольте уточнить, кого вы имеете в виду под словом «мы»? – спросил Новиков.

– Себя, Ваню фон Бека, Колю Мамаева и Жоржа Рыбина, – перечислил князь.

Следователь удовлетворенно кивнул – имена совпадали с теми, что были записаны в журнале яхт-клуба.

– Прошу, продолжайте.

– После окончания учебы наши пути несколько разошлись, но мы продолжали поддерживать дружеские отношения. Переписывались. Старались посещать дни рождения. Я, к сожалению, на несколько лет выпал из сей традиции…

– Почему?

– Потому что находился в Великобритании. Служил при посольстве, в Лондоне.

– В какой должности?

– Секретаря.

– Благодарю, продолжайте, – вновь попросил Новиков.

– В мае я был вынужден по определенным обстоятельствам, не имеющим отношения к нашему разговору, уйти со службы. По возвращении на родину я связался с друзьями, так как успел по ним соскучиться, и пригласил их погостить у меня, в Зеленом луге. К моей радости, они были свободны и согласились.

– Когда они приехали? – спросил Новиков.

– Около двух недель назад.

– И воссоединение старых друзей прошло… мирно? – выбрал нужное слово следователь.

– Что вы имеете в виду? – спросил Несвицкий.

– Без конфликтов. Ссор. Выяснения отношений.

– Нет, ничего подобного, – ответил князь. – Конечно, поначалу была некоторая неловкость, ведь мы уже много лет не собирались все вместе, но это быстро прошло.

– Чем вы занимались?

– А чем мы могли, по-вашему, заниматься? – усмехнулся Несвицкий. – Посещали рестораны. Здешний театр. Ходили под парусом. Катались в Петербург и кутили там. Когда начались дожди, в основном оставались в усадьбе, болтали, играли в карты.

– То есть все время проводили вместе?

– Нет, конечно! У каждого были свои дела и развлечения. Иногда мы могли не видеть друг друга весь день.

– Хорошо, – кивнул Новиков. – Вернемся к событиям вчерашнего дня. Почему вы все-таки сказали, что убили своих друзей?

– Потому что познакомил их с яхтенным спортом, – ответил Несвицкий. – До этого лета ни один из них не выходил в море на яхте. Они остались в восторге, но, на мой взгляд, воспринимали это просто как веселое времяпрепровождение. Несмотря на испортившуюся погоду, они хотели взять яхту. «Бросить вызов стихии», как говорил Жан.

– Жан? – уточнил следователь.

– Ваня фон Бек, – пояснил князь. – У нас была привычка произносить имена на французский манер. Жан, Николя, Жорж. Только у меня не было такой клички.

– Почему?

– Константэн? – иронично вскинул брови Несвицкий. – Длинновато, не находите?

– Согласен. Итак, что же произошло?

– Вчера мне потребовалось срочно уехать в Петербург. Друзья упрашивали разрешить им взять яхту, пока меня не будет. Я категорически запретил им это делать. Но, очевидно, они ослушались меня и погибли. Теперь я несу ответственность за их смерть.

Новиков удивленно переглянулся с молчавшими весь разговор Фальком и Сидоровым.

– Что такое? – заметил это Несвицкий.

– Хотите сказать, что вы вчера не брали яхту вместе с друзьями? В семнадцать тридцать семь?

– Нет, говорю же, я уехал в Петербург. Еще до обеда.

– Как интересно, – откинулся на спинку кресла Новиков. – Однако же у нас есть свидетель, утверждающий, что видел вас в это время в яхт-клубе.

– Тогда ваш свидетель ошибается или лжет, – спокойно ответил князь. – Если желаете, я могу перечислить людей, видевших меня в тот день. Кого вы сочтете заслуживающими доверия? Чиновников министерства иностранных дел, куда я прибыл к вечеру? Официантов ресторана, где я ужинал? Портье отеля, где я остановился?

– Буду весьма признателен, если вы перечислите всех, – попросил следователь, однако его уверенность едва заметно пошатнулась. – Мы обязательно их опросим. А пока не будете ли вы против, если мы пригласим своего свидетеля?

– Как вам будет угодно, – невозмутимо пожал плечами Несвицкий. Арсений Устинович подозвал к себе Сидорова и прошептал что-то ему на ухо. Быстро кивнув, урядник вышел из кабинета.

– Что же произошло дальше? – вернулся к разговору Новиков.

– Я пробыл в Петербурге до двух пополудни сего дня, – продолжил князь. – Приехал обратно…

– Поездом?

– Нет, экипажем. В усадьбе слуги сказали, что не видели моих друзей со вчерашнего вечера. Я навестил курзал и гостиницу «Швейцария». И там и там мне сказали, что никого не видели. Тогда я решил проверить клуб, где мне и рассказали про потерпевшую крушение яхту и найденное тело. Я немедля отправился в клинику, где и встретил вас. Теперь позвольте встречный вопрос: вы утверждаете, что Жорж Рыбин был застрелен?

– Мы не утверждаем, но полагаем, что именно это и произошло, – ответил Новиков, однако не стал ждать нового вопроса и перехватил инициативу: – Скажите, у кого-то из ваших друзей был револьвер? Предположительно, мелкого калибра, для самообороны.

– Вполне возможно, что и был. Может, даже у каждого из них. Согласитесь, после недавних событий бдительность нам не помешает.

– «Нам»? – уточнил Новиков.

– Лицам нашего статуса, – пояснил Несвицкий. – Во мне течет княжеская кровь. Фон Бек – барон. У Николя Мамаева отец – фабрикант, а у бедного Жоржа – лесопромышленник. Все равно что смертный приговор, выданный сразу по факту рождения, если мы говорим о революционерах. Или вы их всех уже переловили?

– Большей частью, – ответил следователь, уловив яд в словах собеседника. – То есть наверняка вы этого не знаете?

– Нет.

– А у вас самого оружие есть?

– Да, – ответил князь. – В усадьбе есть много охотничьего оружия. Себе же я купил револьвер, «Смит-энд-Вессон». Если я куда-то выхожу один, то беру с собой. В иных случаях вооружен мой кучер или водитель, как сегодня.

– Водитель? У вас есть авто?

– Да. Но в такую погоду и по таким дорогам оно не проедет, увы, поэтому пользовался экипажем. Значит, Жорж был застрелен? И вы считаете, что это сделал я?

– Не считаем, – ответил Новиков. – Пока мы лишь собираем необходимые сведения.

В дверь деликатно постучали. После следовательского «Войдите» она открылась, и в зале появились Сидоров и прихрамывающий боцман Персиков. В руках он держал уже знакомый Фальку журнал.

– О, вы как раз вовремя! – обрадованно произнес Новиков. – Филимон Кондратьевич, скажите, вы узнаёте этого человека?

Он указал на князя.

– Так точно, – откликнулся боцман. – Это Константин Михайлович Несвицкий.

– Хозяин «Ундины»? – уточнил следователь.

– Да, – кивнул Персиков.

– Будьте добры, журнал, – попросил его Новиков. Открыв тетрадь на нужной странице, он положил ее перед Несвицким. – Ваша светлость, скажите, это ваша подпись стоит здесь, в семнадцать тридцать семь?

Князь склонился над журналом, затем перевел взгляд на Арсения Устиновича и, не выдержав, расхохотался.

– Господин следователь, разве вы сами не видите, что моя подпись подделана?

Глава шестая

Мы гробовщики. Коли что по мастерству надоть, с нашим полным удовольствием…

Ф. М. Достоевский, 1861 год

– Подделана, значит? – переспросил Новиков.

– Именно, – подтвердил князь и перелистнул несколько страниц. – Вот, обратите внимание, я брал яхту неделю назад, до дождей. Видите подпись? А теперь пролистаем еще несколько страниц и… Вот, отметка о прибытии «Ундины» в гавань. Видите разницу между ними и той, что была проставлена вчера?

Арсений Устинович недовольно пошевелил бородой, но вынужден был признать правоту собеседника. Следователь обратился к Персикову:

– Филимон Кондратьевич, вы уверены, что видели вчера именно князя?

– Ну, не вот так вот, как сейчас, вашбродь… – внезапно стушевался боцман.

– В каком это смысле? – мрачно прищурился Новиков.

– В таком, вашбродь, что компания барская как приехала, так и пошла к яхте. Я, значит, их окликнул, вежливо так, с уважением. Тогда один и вернулся.

– Это был Константин Михайлович?

– Нет, вроде бы тот, что с немецкой фамилией…

– Фон Бек?

– Стало быть, он. Я уж ему говорю, вашбродь, мол, нельзя просто так прийти да судно забрать, всему учет нужен. Тот, вижу, осерчал, но спорить не стал. «Давай, – говорит, – журнал свой». Взял его, сходил на яхту, вернулся со списком экипажа и подписью.

– То есть князя ты не видел?

– Как же так, не видел?! – обиделся Персиков. – Своими глазами видел!

– Позвольте-ка, господа, – подал голос Фальк. Он мысленно прикинул расстояние от здания яхт-клуба до конца пирса, разделил его на два и, тщательно отмеряя шаги, прошествовал мимо боцмана в коридор. Там он остановился, развернулся и поднял ладонь, загнув большой палец и мизинец.

– Филимон Кондратьевич, скажите, сколько пальцев я показываю? – спросил доктор.

– Кхе… – прокряхтел боцман. Он наклонился в сторону Фалька и сощурился. После некоторой паузы Персиков неуверенно произнес: – Два?

– Арсений Устинович, боюсь, такой свидетель в суде окажется бесполезен, – заключил Василий Оттович и вернулся на свое время.

– Тоже мне, устроили экзамен! – проворчал Персиков. – Ну да, глаза у меня не те, что в молодости! Но я ж вижу, что это вы, доктор. Вот и князя узнал! Рост, одежда, походка – все его! Лица, может, и не видал, но выправку-то не спутаю!

– Значит, спутал. – Несвицкий сказал это спокойно, без упрека, просто констатируя факт. Он посмотрел на Новикова: – Господин следователь… Арсений Устинович, кажется… Сдается мне, что у вас один свидетель против моего десятка. И уж они-то мое лицо запомнили, можете проверить.

– Обязательно так и сделаю, ваша светлость, – мрачно пообещал Новиков.

– Не смотрите волком, Арсений Устинович, – попросил князь. – Я, конечно, понимаю ваше разочарование и согласен, что мне следовало аккуратнее выбирать слова, но если моих друзей действительно убили, то это сделал не я. Уж простите за дурацкий оборот речи, знал бы обстоятельства – подумал трижды, прежде чем сказать. Более того, я искренне хочу помочь вам понять, что произошло. Поэтому полностью в вашем распоряжении. Если необходимо ответить на дополнительные вопросы – приходите, задавайте, в любое время дня и ночи. Если потребуется любая помощь – обращайтесь. Если начальство будет мешаться под ногами – скажите, я воспользуюсь своими связями, вам предоставят полную свободу и все необходимые ресурсы. Ваша дотошность и цепкость мне импонируют. Просто направьте их на поиски истинного убийцы, прошу.

Несвицкий с серьезным видом протянул руку Новикову, и тот, помедлив, ее пожал. Фальку оставалось лишь восхититься обаянием князя и его умением общаться с людьми. Константин Михайлович выглядел искренне, его голос звучал доброжелательно, в нем не было ни тени обиды или раздражения. Складывалось ощущение, что Несвицкий действительно готов приложить все усилия, чтобы помочь следователю и полиции найти преступника. Истинный дипломат.

– Благодарю за предложение, буду иметь в виду, – ответил тем временем Новиков.

– Я могу еще чем-нибудь вам помочь сейчас?

– Сейчас, пожалуй, нет, – произнес следователь, сверившись с часами. – А вот завтра с утра я попрошу вас помочь в осмотре яхты. Возможно, глаз хозяина увидит что-то, что скрылось от нас. В девять утра вас устроит?

– Конечно, – кивнул князь. Он поочередно пожал руку Новикову, Попову, Фальку и Сидорову, милостиво кивнул Персикову и покинул сигарный зал.

– Истинный дворянин, уважаю! – нарушил молчание Евграф Андреевич, восхищенно уставившись на закрывшуюся за Несвицким дверь.

– Думаете, он сказал правду? – спросил у следователя Фальк, дипломатично промолчавший весь разговор.

– Неважно, что я думаю, – откликнулся Новиков. – Важно то, что я могу доказать. Если показания князя будут подтверждены свидетелями, как он и сказал, то у него появляется алиби на предположительное время убийства. Я же правильно понимаю, что вы не сможете сказать точно, во сколько был убит Рыбин?

– Увы, после ночи, проведенной в холодной воде, это невозможно.

– Тогда нас интересует промежуток времени между, скажем, двумя часами пополудни вчера и девятью утра сегодня, – задумчиво произнес следователь. – Но это уже моя забота. В остальном же… Мы, к сожалению, потеряли много времени. Вернемся к первоначальному плану, только сдвинуть его придется на завтра. Скоро окончательно стемнеет, обыск берега в темноте ничего не даст. Евграф Андреевич, с вас мобилизация урядников. Александр Петрович – вы организуете добровольцев для поисковых работ. Приступайте, как только рассветет. Василий Оттович, буду ждать вашего отчета. За работу, господа!

Фальк прошелся с полицейскими до выхода из курзала и сверился с часами. Стрелки указывали на девять часов. Желудок предательски заурчал – с момента визита в яхт-клуб Василию Оттовичу перекусить не удалось. Он задумался. С одной стороны, не в его привычках было принимать пищу перед неприятными медицинскими процедурами – а вскрытие, безусловно, к оным относилось. С другой, работа грозила занять всю ночь, а доктор лучше прочих представлял, насколько вредным для организма может быть голодание. Поэтому он пошел на компромисс – зашел в курзальное кафе и заказал себе недавно появившийся в меню, как дань моде, сандвич с индейкой. Просто, быстро, сытно – и оставалась надежда, что он не попросится назад.

Естественно, подробности ночных бдений Василия Оттовича мы опустим. Не для того же здесь собрались читатели, чтобы подробно изучать процедуру вскрытия, право слово. Достаточно будет сказать, что работу свою Фальк выполнил так, как должно, – педантично, внимательно и ответственно. Закончив с несчастным Рыбиным, доктор переместился в пустующий ночью кабинет Федоровского и занялся отчетом, в котором изложил все свои находки и наблюдения. Главной стало то, что в легких покойного воды Фальк не обнаружил. Пуля сразила Георгия Платоновича сразу, отчего в воду он упал уже бездыханным.

Сие скорбное дело было завершено уже под утро. Василий Оттович вновь исписал целую пачку листов, подробно зафиксировав все, от обнаружения тела и его состояния до времени окончания исследования. Поставив дату и подпись, Фальк убрал перо обратно в чернильницу и с наслаждением потянулся. Небо за окном уже светлело, глаза слипались, а зевки становились все более длинными и требовательными. Можно было бы, наверное, вздремнуть прямо в клинике, но доктор предпочитал комфорт своей дачи. А посему собрал отчет (убедившись, что чернила подсохли и не смажутся), убрал его в папку и уже собрался выходить, как в дверь клиники постучали. Хоть Фальк и не чувствовал себя полноправным хозяином заведения, кроме него, здесь никого не было, а потому пришлось открывать.

На крыльце в болезненно-вертикальном положении застыли две фигуры в черных траурных костюмах и одинаковых шляпах-цилиндрах. «Ну да, мог бы и догадаться», – подумал Василий Оттович. Перед ними стояли Харон Семенович и Аида Семеновна Беляковы, унаследовавшие профессию (а с ней – и нездоровый энтузиазм) от своего отца, первого зеленолужского гробовщика. Близнецы одновременно приподняли цилиндры под одинаковым углом, только брат правой рукой, а сестра – левой.

– Василий… Оттович… – бесцветным голосом произнес Харон Семенович.

– Доктор Фальк… – столь же ровно и эмоционально добавила Аида Семеновна.

– Господа, чем обязан столь ранним визитом? – постарался жизнерадостно улыбнуться Фальк. Их с гробовщиками связывало странное соперничество. Чем лучше лечил окружающих Василий Оттович, тем меньше работы доставалось Харону и Аиде. Не сказать, что это их радовало. Однако обе стороны были слишком цивилизованы, чтобы открыто выражать антагонизм.

– Мы здесь, чтобы забрать покойного, – сказал Харон.

– Безвременно усопшего, – добавила Аида.

– Рыбина? Так быстро?

– Вы же закончили свою работу, доктор? – осведомился Харон.

– Вы ничем не сможете помочь почившему? – уточнила Аида.

– Было бы странно, если бы я мог ему помочь… – признался Фальк. – Но кто вас вызвал?

– Друг преставившегося, – ответил Харон.

– Хороший… человек… – добавила Аида. – Весьма уважительно относится… К скончавшимся…

– Он обратился к нам, чтобы мы подготовили безвозвратно ушедшего к перевозке в Петербург, – закончил Харон.

– В шесть утра? – сверился с брегетом доктор.

– Первые часы – самые важные для ушедшего… – кивнул Харон.

– Покинувшего нас, – добавила Аида.

– Боюсь, что это в любом случае не во власти… мм… друга преставившегося, – сказал Фальк. – И не в моей. Решение о передаче тела…

Харон и Аида синхронно скривились от такой вульгарной (с их точки зрения) формулировки.

– …О передаче усопшего, – поправился доктор, – может принять только судебный следователь. До его санкции… гм… покойный останется здесь.

– Это… прискорбно… – сказал Харон.

– Исключительно горестно, – добавила Аида.

– Жизнь вообще несправедлива, – пожал плечами Фальк, заметив, как слово «жизнь» заставило гробовщиков поежиться. – А теперь прошу меня извинить, но время позднее. То есть, наоборот, раннее, и мне пора домой.

Спорить с ним Беляковы не стали. Они синхронно развернулись и двинулись по Вокзальной улице в сторону своей конторы, что стояла рядом с «Бристолем» и «Берлином». Шагали они настолько «в ногу», что вызвали бы скупую слезу умиления у любого гвардейского офицера, отвечающего за строевую подготовку, узри он подобное зрелище. Фальк к таковым не относился, а потому запер дверь клиники, спрятал ключ в условленном с Федоровским тайничке и отправился домой.

Зеленый луг вокруг Василия Оттовича просыпался. Мимо простучал самый первый дачный поезд из Петербурга в Сестрорецк, еще почти пустой. Отдыхающих на нем практически не было, зато на выходе со станции Фальк натолкнулся на жителей соседних деревенек, приехавших торговать в Зеленый луг. Не удержавшись, он купил лукошко с малиной и земляникой и даже съел пару ягод на ходу, стараясь не заляпать светлый костюм (утро выдалось теплым, и резиновый плащ для такой погоды был откровенно лишним).

На веранде его встретила Клотильда Генриховна. Предвидя вопросы про завтрак и чай, Василий Оттович быстро сказал:

– Простите, драгоценная, я измотан и больше всего хочу поспать, давайте обойдемся без завтрака.

Экономка так и осталась стоять, глядя на него с укоризной, которая, как показалось Фальку, не имела никакого отношения к его отказу от утренней трапезы.

– Что такое? – настороженно спросил он.

– Dienstag, – торжественно, словно бой напольных часов, объявила Клотильда Генриховна.

– Ну конечно! – простонал Фальк, хлопнув себя по лбу. – Вторник! Как я мог забыть?

Каждый второй и четвертый вторник месяца (при условии, что он был на даче, конечно) Василий Оттович бесплатно принимал окрестных крестьян с их хворями. Некоторые его по-прежнему чурались (дело ли, выглядит чересчур барски, да еще и с фамилией ненашенской), но бóльшая часть обитателей Зеленого луга и окрестностей Фалька любила и почитала чуть ли не Авиценной. В этом году наплыв страждущих стал настолько бурным, что Василию Оттовичу пришлось заказать столб с вывеской, который он благополучно установил у дороги не далее как позавчера.

Аккуратные буквы гласили: «Доктор Фальк. Бесплатные приемные дни – второй и четвертый вторник месяца с 8:00 до 12:00». Василий Оттович не возлагал на табличку больших надежд (все-таки некоторые из потенциальных пациентов не сильно-то следили за днями недели, кроме воскресенья, и не имели часов), да и чудилось ему нечто странное в буквах, хотя он так и не мог понять что. К тому же Фальк и из личных принципов, и с точки зрения врачебной этики, и согласно букве закона обязан был принять действительно тяжелых больных в любое время дня и ночи. Но хоть какое-то подобие покоя табличка ему должна была обеспечить.

Делать было нечего. Со страдальчески-стоическим видом Василий Оттович согласился на завтрак и отправился варить себе кофе. Дабы хоть как-то сконцентрироваться и привести мысли в порядок, он выбрал один из самых сложных способов. Для начала Фальк взял круглодонную колбу и закрепил ее на штативе. Затем налил внутрь чистой родниковой воды. Сверху прикрепил к горлышку еще один сосуд, пока – пустой. Пододвинул под колбу газовую горелку и разжег ее, после чего с детским любопытством принялся наблюдать, как пар вытесняет воду наверх, заставляя ее перейти в сообщающийся сосуд. Когда почти вся жидкость оказалась в верхней склянке, доктор щедро сыпанул туда кофе, размешал его и убрал горелку. Оставалось подождать буквально минуту. В отсутствие пара остывающий крепко заваренный кофе пролился обратно в нижнюю колбу, оставив гущу на фильтре. Получившийся напиток был достаточно крепким и ароматным, чтобы взбодрить Василия Оттовича и позволить ему выполнить свои врачебные обязанности. Еще большим подспорьем выступили яичница и сосиски за авторством Клотильды Генриховны. Поэтому к восьми часам умывшийся и сменивший наконец одежду на светлые брюки и сорочку Фальк уже был вполне готов работать.

Впрочем, работой это можно было назвать лишь отчасти. Пользуясь возможностью получить бесплатную консультацию, к Василию Оттовичу приходили люди, чьи проблемы не всегда были связаны со здоровьем (разве что душевно-интеллектуальным). Дочка пекаря пришла с жалобами, что у нее «сердце то и дело падает да дышать сложно». Гипотетические проблемы с сердцем объяснил туго затянутый корсет, привезенный ее ухажером из Петербурга. Пришедший следом дед пожаловался на «колотье в боку» – но при расспросах выяснилось, что колотье началось ровно после того, как он на спор съел половину пригоревшего пирога. Вдова Марфа уверяла, что у нее «поясницу ломит» с той поры, как она наколола и перетаскала в дом дрова, – и очень смутилась, когда Фальк посоветовал просто сложить их во дворе и не поднимать больше одной охапки зараз. А баба Пелагея пришла поблагодарить за порошок от изжоги, но между делом призналась, что начала класть его в тесто, «чтоб пироги пышнее были».

Единственную врачебную задачку ему подкинули детишки дачников Вдовиных, живших недалеко от церкви. Подружившись с деревенскими ребятами, юные сорвиголовы отправились ночью с факелами ловить раков. Обычно приманкой в таких случаях служило испорченное мясо. Но существовал и более героический способ, а именно – опустить ногу в воду и выдернуть ее, как только клешня вопьется в большой палец. Желательно – вместе с раком. Надо ли говорить, что вдовинские чада оказались не слишком расторопными? Василий Оттович обработал их «боевые ранения» йодом и отпустил восвояси, хвастаться перед друзьями желтыми ногами. Мадам Вдовиной он направил записку, в которой тактично просил следить за излишне активными отроками.

Несмотря на абсурдность ряда случаев, каждый из них Василий Оттович прилежно записывал в тетрадь, дабы помнить, кого, что и когда беспокоило, на случай если однажды проблемы окажутся действительно серьезными. Когда напольные часы внутри дома пробили полдень, доктор как раз заполнял последнюю на сегодня строчку, сидя на веранде, когда его отвлек радостный девичий голос:

– Фальк, а знаешь ли ты, что на табличке перед твоим домом написано «доктор Балык»?

Глава седьмая

В движениях девушки было что-то такое очаровательное, повелительное, ласкающее, насмешливое и милое, что я чуть не вскрикнул от удивления и удовольствия.

И. С. Тургенев, 1860 год

На провокацию Василий Оттович не поддался. Он медленно встал из-за стола. Столь же неторопливо прошествовал мимо очаровательной рыжеволосой барышни в белом летнем платье, стоящей у края дороги. Развернулся на каблуках и почти минуту разглядывал вывеску.

– Боюсь, вы ошибаетесь, Лидия Николаевна, – наконец заключил Фальк. – Безусловно, под определенным углом и с определенного ракурса такую ошибку можно совершить, но если присмотреться, то ваша неправота сразу же станет понятна. Возможно, вам следует сменить очки. Если желаете, могу порекомендовать замечательного специалиста.

Закончив речь, он воззрился на девушку с едва скрываемой улыбкой. Лидия Николаевна Шевалдина, дама сердца доктора (а сейчас у его дома стояла именно она), обладала характером в высшей степени проказливым. Василий Оттович быстро усвоил, что существует лишь два эффективных способа реагирования на проявление этой особенности. Первый: игнорировать. Второй: поддержать проказу. Пользовался Фальк обоими попеременно, и в данную минуту напрашивался именно второй.

– То есть вот так ты меня встречаешь после разлуки? – Лидия уперла руки в бока и постаралась выглядеть сурово, несмотря на веселые искорки в глазах. – Намекаешь на мои физические недостатки?

– Никоим образом! Наоборот, проявляю заботу и участие. Сегодня вы неправильно прочитаете буквы на вывеске, а завтра перепутаете кондитерскую с похоронным бюро и потребуете у Беляковых эклеров и кофе.

– И ведь они добудут! – воскликнула Лидия.

– Конечно добудут! – подтвердил Фальк. – Любого посетителя они воспринимают как потенциального клиента, а потому готовы на все, лишь бы облегчить его пребывание в сей юдоли скорби.

Они наконец-то открыто рассмеялись. Воровато оглядевшись вокруг, Фальк с несвойственной ему горячностью заключил Лидию в объятия, однократно прокружил вокруг своей оси и поставил на место, сочтя проявление чувств выполненным. На тропинке в любой момент могли появиться дачники, а приличия следовало соблюдать. Отношения Лидии и Василия Оттовича, конечно, можно было считать секретом Полишинеля, однако даже для откровенно либеральных нравов Зеленого луга публичные проявления влюбленности между незамужней парой считались неприемлемыми. Да что там, уже только одни встречи в кафе и курзале происходили с частотой, которую некоторые старожилы (из тех, что еще скучали по полностью раздельному пляжу) находили скандальной. Лидия, конечно, не видела ничего плохого в том, чтобы фраппировать обывателей, однако была на свете сила, с которой шутить не взялась бы даже она.

Сила звалась Ираидой Дмитриевной. Матушка Лидии, овдовев, стала дамой более чем обеспеченной и намеревалась найти непутевой, по ее мнению, дочери партию не хуже. При этом, будучи человеком отнюдь не глупым, она старалась не выступать в роли откровенного тирана и позволяла Лидии существенные послабления, согласившись даже с ее желанием учиться на Бестужевских курсах. Однако в плане выбора дальнейшей судьбы Ираида Дмитриевна оставалась непреклонной: Фальк, несмотря на статус завидного жениха и вполне состоятельного врача, ею в качестве потенциального мужа для Лидии не рассматривался.

Василий Оттович готов был рискнуть. Впервые за всю свою взрослую жизнь доктор не пытался придумать какой-нибудь хитроумно-занудный способ, как заставить девушку от него сбежать. Более того, он даже успел съездить в Петербург и присмотреть там обручальное кольцо. Но что-то останавливало Фалька. То ли глубоко укоренившаяся привычка к спокойной и комфортной холостяцкой жизни, то ли неуверенность в Лидии. Он никак не мог разгадать ее, а точнее – ее планы и душевные порывы. Осенью Лидия собиралась вернуться к учебе по физико-математическому направлению и, как успел понять Василий Оттович, мечтала о карьере ученого. Фальк никогда не считал себя сторонником правил, заложенных «Домостроем» сотни лет назад, и положительно относился к женскому образованию, а потому ни за что не стал бы препятствовать учебе Лидии. Но при этом Василий Оттович отдавал себе отчет, что семейная жизнь и, в один прекрасный момент, дети неизбежно будут отвлекать ее от осуществления мечты. Он это знал и не сомневался, что она тоже это знала. Вопрос был в том, какой выбор сделает Лидия. И Фальку очень не хотелось бы встать на колено, протянуть ей кольцо – и натолкнуться на отказ. Он не знал, как на эту горькую «изюминку» их отношений смотрит Лидия, но его это начинало раздражать.

Впрочем, сейчас Василий Оттович просто был рад вновь ее увидеть.

– Но… как? Какими судьбами? – спросил он, отступив в сторону.

– Стихия! – радостно объявила Лидия. – Кажется, Зеленому лугу повезло, потому что на Сестрорецк налетел такой ураган, что выдирал деревья с корнем. И так случилось, что одно из них прилетело прямо в наш дом!

– Никто не пострадал, я надеюсь?

– Обошлось без травм, к счастью. Зато пострадали матушкины нервы. И фасад. Фасад пострадал особенно. Выбиты все окна, а верхушка дерева вообще застряла в гостевой комнате на втором этаже.

– Масштабные повреждения. Должно быть, ремонт потребует много времени, – улыбнулся Фальк, понимая, куда клонит Лидия.

– Именно! Жить там невозможно. Матушка хотела уехать в Петербург, но я воспротивилась. Зачем нам пыльная и шумная столица, когда есть замечательный и не тронутый ураганом домик в Зеленом луге? К тому же и до Сестрорецка отсюда ближе, можно хоть каждый день кататься и следить за ходом восстановительных работ. Скажи, я достаточно рациональна?

– Исключительно рациональна и благоразумна! – искренне подтвердил Василий Оттович.

– Вот! – гордо кивнула Лидия. – Ой, здравствуйте, Клотильда Генриховна!

Фальк обернулся. На веранде застыла его кухарка, сцепив ладони у сердца и взирая на Лидию с внушающим ужас умилением. Поняв, что ее видят, Клотильда Генриховна моментально развернулась и торопливо исчезла за дверями дома, не произнеся ни слова.

– Застенчивая, – констатировала Лидия. – Но, возвращаясь к теме моего возвращения. Кажется, матушка начала что-то подозревать…

– Ты так считаешь? – иронично изогнул бровь Фальк.

– Ей втемяшилось…

– «Втемяшилось»? – фыркнув, переспросил доктор. – Лидия Николаевна, если вы собираетесь стать женщиной-ученым, над манерой выражаться следует поработать!

– Мою maman посетила блажь, что благовоспитанной молодой особе не пристало появляться одной в публичных местах, а посему она намеревается неукоснительно сопровождать меня во всех перемещениях по Зеленому лугу либо же ограничивать сии перемещения! – оттарабанила Лидия. – Так лучше?

– А главное – понятнее, – кивнул Фальк. – То есть Ираида Дмитриевна где-то рядом?

– Нет, сегодня было сделано исключение, так как она утомилась после вчерашних хлопот по организации ремонта. Но с завтрашнего дня, уж будь уверен, я от нее не скроюсь.

– Если это позволит мне общаться с тобой, я не против ее компании, – сказал Фальк, лишь самую малость покривив душой.

– Это уже будет не общение, – грустно вздохнула Лидия, а затем со свойственной ей непосредственностью переключилась на рассказ о своей жизни в Сестрорецке, подругах, знакомых и прочитанных книгах. Описываемый ею быт показался Фальку бесконечно далеким и чужим. При всей его респектабельности и круге знакомств в Зеленом луге он вынужден был признать, что Шевалдины вращались в совсем другом обществе. Меж тем Лидия закончила и потребовала: – А теперь давай, рассказывай! Как Зеленый луг? Как ты тут без меня проводишь время?

Перед Василием Оттовичем возникла дилемма. С одной стороны, меньше всего он хотел обсуждать с Лидией события вчерашнего дня. С другой – он не сомневался, что она в ближайшее время сама узнает и об исчезнувшей яхте, и о расследовании, и об участии в нем Фалька. И если он не расскажет об этом сам, то Лидия, несомненно, обидится. Поэтому, тяжело вздохнув, Василий Оттович проводил девушку на веранду, попросил Клотильду Генриховну приготовить чай и чего-нибудь сладкого, а затем подробно пересказал все, от утреннего визита Кунина до собственного возвращения домой.

– Матушке это не понравится, – протянула Лидия, но Фальк видел, как зажглись ее глаза.

– А вот тебе, похоже, нравится, и еще как!

– Конечно! Ну, не в смысле, что кого-то убили, – это, наоборот, печально. Но еще в мае я думала, что меня в Зеленом луге ждет сплошная скука, а у вас тут что ни день, так что-то увлекательное!

– Это какие-то новомодные веяния, раньше все было спокойно, – с затаенной грустью пробормотал Василий Оттович.

– И что ты по этому поводу думаешь? – не обратила внимания на его печальный вздох Лидия. – Князь правда всех убил?

– Я думаю, что этими вопросами должна озадачиться полиция, – ответил Фальк, однако, чувствуя на себе умоляющий взгляд девушки, вынужден был продолжить: – Константин Михайлович не показался мне похожим на убийцу.

– Как будто тебе показался похожим на убийцу… – начала было Лидия, но Василий Оттович, понимая, что сейчас всуе будет помянуто дело серого монаха, предупреждающе вскинул палец.

– Молчать! Не надо произносить его имя в этом доме. То, что он попытался убить меня, я могу простить. Но из-за него могла погибнуть Клотильда Генриховна!

– Согласна, извини, – смутилась Лидия.

– В общем, я думаю, скоро Новиков проверит его алиби в Петербурге, и тогда станет ясно, останется ли Несвицкий в списке подозреваемых или нет, – продолжил Фальк. – Князь мне нравится, я буду только рад его невиновности, но, если быть откровенным, меня пугает альтернатива.

– Какая? – подалась вперед Лидия.

– Давай не будем брать в расчет версию, что друзья Несвицкого просто перессорились и убили друг друга, потому что она слишком уж маловероятна. Вычеркнем легенды о «Марии Целесте» и исчезнувшем экипаже. Что нам это оставляет?

– Фальк, ты мне дедуктивную задачку подкидываешь? Как у Холмса? Это так мило! – просияла Лидия. – Что ж, дай подумать…

Она очаровательно наморщила носик и замолчала. Василий Оттович любовался и не торопил.

– Получается, что убийца Рыбина мог быть на лодке, когда та села на мель, и теперь разгуливает по Зеленому лугу! – догадалась наконец Лидия.

– Или убийцы, – аккуратно поправил ее Фальк. – Из списка экипажа и показаний Персикова мы знаем, что на борту должны были находиться четверо, а тело пока найдено одно…

– Брр… – невольно поежилась Лидия. – Да, если ты ставишь вопрос таким образом, то лучше бы единственный подозреваемый и оказался виновным. Иначе даже мне будет страшно ходить по улицам.

– Я всегда готов проводить! – вызвался Фальк.

– А мама всегда может после этого запереть меня дома, что, конечно, отчасти решит проблему с безопасностью, но цена меня не устраивает, – невесело улыбнулась Лидия. – К слову об этом… Кажется, мне уже пора.

– Лидия, я… – Василий Оттович начал, но осекся и принялся собираться с мыслями. – Мне будет очень больно знать, что ты вернулась в Зеленый луг, но видеться мы не можем.

– А у тебя есть предложения? – остановилась у крыльца Лидия.

Фальк подумал, что если бы он все-таки купил то проклятое кольцо и оно сейчас лежало у него в кармане, то не медля бы вручил его девушке – и будь что будет. Но в отсутствие столь действенного средства приходилось импровизировать.

– Да. Я хочу встречаться с тобой, даже под бдительным оком твоей матушки, если этого не избежать, хотя я, конечно же, постараюсь что-нибудь придумать!

Лидия, чуть склонив голову набок, несколько секунд изучала его, а затем звонко рассмеялась:

– Ты ведь даже не представляешь, насколько милым можешь быть в этом своем сдержанно-германском «entschuldigen Sie bitte meine liebe Fräulein»! ⁴ Я слабо представляю тебя, выдумывающим каверзы по спасению запертой в башне принцессы, поэтому давай начнем со встреч под бдительным оком. Для разминки, так сказать!

С этими словами она весело и картинно шагнула с крыльца. Василий Оттович отвернулся, стараясь скрыть широкую мальчишескую улыбку. В глаза ему бросился так и лежащий на столе номер «Зеленолужского вестника» с приметным объявлением на обороте. Где-то в глубинах сложной вычислительной машины, которую собой представлял упорядоченный разум Фалька, раздался звон маленького колокольчика.

– Лидия Николаевна, – крикнул доктор. – А как ваша матушка относится к театру?