Kitobni o'qish: «Труженик Божий. Жизнеописание архимандрита Наума (Байбородина)»

Name: Труженик Божий. Жизнеописание архимандрита Наума (Байбородина)
ISBN: 978-5-00127-346-2

Shrift:

* * *

От редакции

13 октября 2017 года преставился ко Господу архимандрит Наум (Байбородин), благодатный Старец, духовник Троице-Сергиевой Лавры. С тех пор прошло больше пяти лет, а до сих пор кажется, что это было только вчера. В тот дождливый октябрьский день, когда отпевали Батюшку, все его духовные чада почувствовали: вместе со Старцем ушла целая эпоха как в истории Церкви, так и в жизни всех людей, на судьбы которых он так или иначе повлиял. И кроме боли утраты пришла грусть от того, что пройдут годы, и всё, что хранит наша память о Батюшке, уйдет вместе с нами.

Сейчас, когда воспоминания о Старце живы среди его духовных чад, не проходит и дня, чтобы кто-либо из них не пришел на его могилку за алтарем Свято-Духовской церкви – чтобы отслужить заупокойную литию или панихиду либо просто помянуть его, приложиться ко кресту и вознести молитву. И сердце того, кто знал и помнит Старца, непременно получает при этом благодатное уверение в его непреходящей любви и заботе. И очень хочется, чтобы тот лампадный огонек, что зажигается ежедневно у могильного креста архимандрита Наума, не гас, чтобы он светил всем приходящим еще многие и многие годы, чтобы как можно больше людей узнавали о Батюшке и могли прикоснуться к тому свету и любви, которые всегда исходили от него.

Для нас было несомненно, что образ Старца нужно сохранить для последующих поколений православных христиан. Это необходимо еще и потому, что человеческая память ненадежна: какие-то подробности она опускает, а что-то сохраняет в искаженном виде. Значит, нужно как можно скорее опросить всех, кто любит и помнит Батюшку, ведь пройдет по историческим меркам совсем немного времени, и просто не к кому будет обратиться за такими ценными сведениями – к сожалению, люди не вечны, и все, кто имел счастье знать отца Наума, разговаривать с ним, рано или поздно уйдут в мир иной. Но книги живут дольше, чем люди. И через печатные страницы всё новые и новые православные христиане смогут узнавать о почившем Старце и прибегать к нему, как к живому, за помощью в житейских неприятностях и решением духовных вопросов, как это было и при его жизни.

Так родилась идея создания той книги, которую вы сейчас держите в руках. В ней мы решили собрать в максимальной полноте все, что известно о жизни отца архимандрита Наума, основываясь при этом исключительно на документах, а также на воспоминаниях о нем разных людей, знавших Батюшку в тот или иной период его жизни.

Для того чтобы это осуществилось, предстояло проделать большую и трудную работу: побывать в самых разных местах, куда жизнь забрасывала отца Наума или где живут и трудятся его многочисленные чада, встретиться со множеством людей и записать их воспоминания, поработать в архивах с документами. Это – очень большой труд, связанный к тому же с постоянными переездами. Было совершенно очевидно, что его может взять на себя не всякий. И мы стали думать, к кому же нам обратиться с этим важным и нелегким делом. И первый, о ком мы подумали, был иеромонах Нектарий (Соколов), который довольно давно является близким духовным чадом Батюшки. К нашей радости, когда мы поделились с отцом Нектарием нашей задумкой и предложили взять на себя составление большой документированной биографии Старца, он согласился и сразу же с энтузиазмом включился в работу. Тогда же совместно с ним мы определили концепцию и состав будущей книги.

Книгу было решено построить как последовательное повествование о жизни Батюшки. Нам показалось очень важным описать не только саму биографию отца Наума с рождения и до блаженной кончины, но и проследить истоки твердого, истинно сибирского характера нашего духовника, для чего было необходимо углубиться в его родословную, разыскать его родственников и расспросить их о предках Старца. Получившийся весьма поучительный экскурс в историю, предпосланный жизнеописанию Батюшки, мы предлагаем вниманию благочестивого читателя в первых двух главах этого издания.

Конечно, мы понимали, что едва ли в пределах одной книги можно рассказать обо всех трудах, понесенных отцом Наумом за его долгую и деятельную жизнь. Многие из них и до сих пор остаются ве́домыми лишь одному Богу. Но мы уверены, что хотя бы о главных из них сказать необходимо – и не потому, что многочисленным еще живым чадам Старца хотелось бы похвалиться своим духовником, и даже не для того, чтобы прославить почившего доброго пастыря по его несомненным заслугам. Главным в жизни отца Наума всегда было одно наиболее важное делание – он всегда старался во всем и прежде всего искать волю Божию и следовать ей. Оттого и вся его собственная жизнь оказалась наполнена столь явным действием Промысла Божия и Его воли, что, рассказывая о ней, мы говорим главным образом о тех спасительных вмешательстве и руководстве Божественного Промысла в жизнь человечества, о которых свидетельствуем как христиане перед лицом всего мира.

Также мы отдавали себе отчет в том, что, хотя наша книга будет посвящена архимандриту Науму (Байбородину), в ней невозможно будет не упомянуть и многих из его современников и сотрудников на поприще монашеского делания и старческого служения. При жизни отец Наум никогда не искал славы человеческой, и многие из его трудов оставались тайными не только для широкого круга, но даже для собратий. Как и должно быть у монаха, жизнь его протекала втайне, несмотря на всенародную известность как духовника. Только сейчас, после его блаженной кончины, появилась возможность приоткрыть некоторые из его начинаний и дел, по которым можно судить о том, насколько напряженной и насыщенной была ежедневная деятельность Старца, устремленная к одной цели – вернуть красоту и истину Православия в нашу жизнь. Но рассказ об этом был бы невозможен без упоминаний и краткого описания биографий людей, встречавшихся на жизненном пути отца Наума. По этой причине мы позволили себе в книге, посвященной жизнеописанию Батюшки, довольно много внимания уделить и другим людям, без рассказа о которых оно было бы неполным. По нашему твердому убеждению, портрет отца Наума – это и отображение эпохи, в которую он жил и которая неотделима от него, а потому этот портрет складывается из совокупности множества событий и лиц, оказавших на судьбу Старца свое влияние.

Уже в процессе работы над книгой для нас стало понятно, что собранный нами материал просто неспособен будет уместиться в одном, пусть и внушительном по размеру томе. Между тем тогда мы еще не побеседовали и с половиной людей, любезно согласившихся поделиться с нами своими воспоминаниями. Мы предполагали, что общий объем этих воспоминаний будет очень велик, так как разные грани образа Старца в свою очередь отразились в судьбах великого множества других людей, каждому из которых он открылся какими-то своими важными и ценными для нас чертами. В этом смысле лаврский духовник архимандрит Наум (Байбородин) уже давно перерос масштаб человеческой личности, став почти историческим явлением, – столь большое влияние он оказал на жизненный путь сотен и тысяч людей не только в России, на и за рубежами нашей огромной Родины.

И это предположение оправдалось. В конце концов в наших руках, кроме большого числа подлинных уникальных документов, многие из которых до сих пор практически никому не были известны, оказались записи более полутора сотен воспоминаний о Батюшке. К сожалению, далеко не все из них получилось бы не только процитировать, но даже упомянуть в рамках одного тома. Поэтому нами было принято решение издавать книгу в двух томах. Первый том сейчас находится перед вами. Это наиболее полная из возможных биография Батюшки, основанная на документах и воспоминаниях знавших его людей. Работа над вторым томом ведется в настоящее время, когда вы читаете эти строки. В него войдут самые интересные рассказы людей, знавших Старца и близко общавшихся с ним, которыми мы располагаем. Просим молитв благочестивого читателя о тех, кто принимает участие в этой большой работе.

Хотим поблагодарить всех, кто терпеливо ждал выхода этого издания, молился о том, чтобы это наконец-то произошло, желал помощи Божией автору-составителю в его непростой работе. За то время, когда писалась эта книга, вышло уже немало других книг о Старце, в значительной степени успевших удовлетворить читательский интерес к его наследию. К сожалению, никакое большое духовное дело не остается без сопротивления со стороны врага рода человеческого. С самого первого дня работы на автора-составителя обрушилось множество искушений, целая масса срочных послушаний и других неотложных дел, которые никак нельзя было отменить. Были и другие неприятности, связанные непосредственно с процессом написания текста. Дело доходило до того, что однажды из-за неполадок в компьютере был потерян значительный фрагмент будущей книги, который пришлось переписывать заново с нуля. Происходила досадная путаница и с иллюстрациями, случавшаяся будто бы на ровном месте. И даже на последнем этапе подготовки книги к печати не обошлось без помех. Но чем больше было трудностей, тем сильнее мы ощущали невидимую помощь Батюшки, который, верим, незримо молится за нас и направляет наши стопы в нужную сторону, как он это делал и при жизни. Также мы чувствовали и молитвы тех, кто ожидал выхода этой книги и надеялся на скорейшее окончание работы над ней.

Хотелось бы поблагодарить всех, кто нашел время, силы и желание поделиться с нами личным опытом общения с отцом Наумом или разрешил использовать прежде опубликованные материалы для этой книги. В тех случаях, когда воспоминания цитируются по какому-нибудь из этих или других изданий, они снабжены сноской с указанием выходных данных и страниц. Если же приводимый текст не сопровождается сноской, это означает, что рассказ приводится либо по аудиозаписи, сделанной иеромонахом Нектарием, либо относится к его собственным воспоминаниям. В таких случаях, чтобы не усложнять текст обилием сносок, точные отсылки к источнику информации опущены.

Во время работы над сбором материала для этой книги иеромонаху Нектарию довелось встретить множество людей, готовых поделиться своими воспоминаниями о Батюшке. Отец Нектарий вспоминал, какая это была радость – встречать людей, близко знавших Старца! Во время разговора о своем духовном отце они буквально преображались: светлели глаза, оживлялась речь и в комнате разливалось то самое удивительное тепло, которое помнят все когда-либо имевшие счастье разговаривать с Батюшкой. Наверное, это было примерно то же самое, что́ ощущали ученики Христовы, задавая себе вопрос: Не горело ли в нас сердце наше, когда Он говорил нам на дороге? (Лк. 24, 32).

Нередко после такой беседы о Батюшке, рассказывал отец Нектарий, мы делились общим чувством, что наш духовник незримо присутствует здесь среди нас прямо сейчас. Говорить о нем, вспоминать его было большой радостью. Спасибо всем, кто поделился этой радостью с нами, – в первую очередь, конечно, для того, чтобы и мы смогли поделиться этим светом памяти со всеми нашими читателями – теми, кто знал Старца, и с теми, кто только познакомится с ним, прочтя эту книгу. Память об общении с праведником – это свет, и чем больше делишься этим светом, тем больше его становится. А от этого лучше всем.

В церковных богослужебных последованиях молитвенное упоминание апостолов и святителей обычно предшествует призыванию и поминовению святых мучеников и преподобных. Этим выражается та мысль, что их подвиг для Церкви стоит в некотором роде выше, чем даже страдания святых мучеников и бескровное мученичество преподобных монахов. Дело в том, что добродетели последних являются делом их личного совершенствования и личной святости, в то время как подвиги апостолов и святителей направлены на пользу всей Церкви, и, помимо забот о собственном духовном преуспеянии и совершенстве, на них лежит еще и служение благовестия, просвещающее светом Истины тысячи и тысячи погибающих душ. Конечно, это несколько общий подход, и в сознании верующих тот или иной святой обретает любовь и почитание вне зависимости от принадлежности к какому-либо чину.

Как написал в одном из своих стихотворений почивший схиигумен Лавры отец Виссарион (Великий-Остапенко), отец Наум в своей жизни «зря не тратил ни минутки». Он был всецело сосредоточен на труде в винограднике, к которому призвал его Господь среди «тягости дня и зноя» (см. Мф. 20, 12) советских лет, и этот труд, конечно же, заслужил не только вознаграждения в Царствии Небесном, но и нашей земной благодарности. Поэтому в этой книге хотелось бы рассказать и о непростом жизненном и духовном пути старца, и о его подвигах, трудах и добродетелях, которые старался он скрывать при жизни, – о чем всегда и повествуют жизнеописания подвижников Православия. Но важно поведать также и о тех апостольских по своему масштабу трудах, которые он нес на благо Русской Церкви и всего Православия.

Действительно, труды и деятельность отца Наума (мы дерзаем это утверждать) превышали обычные заботы монастырского духовника и просто хорошего монаха. Проведя бо́льшую часть жизни в стенах Троице-Сергиевой Лавры, он при этом сумел расширить свое пастырское попечение далеко за ее пределы. Границы этого попечения простирались, как ни смело это может звучать, на все Святое Православие и даже на тех, кто пока еще находится вне Церкви. Любовь ко Христу и искупленному Им человеку заставляла боголюбивую душу старца скорбеть и молиться за весь мир. Но, помимо этого преподобнического подвига, отец Наум еще и деятельно радел о благовестии Православия везде, где только представлялась такая возможность, хотя, как преданный сын Русской Церкви, он в первую очередь заботился о ее благе.

Живо интересуясь историей нашей Родины и стараясь понять замысел Божий о ней, Старец устремлял мысли и в будущее. Стараясь предостеречь своих духовных чад от возможных опасностей, которые всегда поджидают воинов Христовых в их невидимой брани, отец Наум неоднократно посылал к старцам и прозорливцам, которым Господь открывал грядущие судьбы мира. Сейчас, когда мы готовим эту книгу в печать, не один раз приходят к нам воспоминания об удивительной прозорливости Батюшки, соединенной с поразительным смирением. Господь открыл ему грядущие судьбы мира и нашей Родины в таких подробностях, что это не может не поражать. Однако, не желая обнаруживать перед окружающими бывшего ему откровения, он настойчиво посылал одного из своих духовных чад к какому-то старцу Афанасию. «Нужно найти старца Афанасия, – говорил отец Наум. – Он грек. Ему Господь открыл будущее».

К какому отцу Афанасию? Где его искать? Но мы знали, что Батюшка никогда ничего не говорит просто так. Поэтому сразу же начались поиски этого неведомого старца. Оказалось, что действительно в Греции живет отец Афанасий. Духовный сын Батюшки смог привезти с собой в Лавру странички, на которых была записана беседа этого старца на греческом языке. Получив эту рукопись, отец Наум был очень доволен – это и было то, ради чего он посылал в Грецию своего человека.

Наконец перевод этого документа был закончен. Каково же было наше изумление, когда оказалось, что рукопись представляет собой подробное пророчество о дальнейших судьбах мира! И не последнее место в этих пророчествах занимала наша страна. И теперь, следя за событиями, развивающимися прямо на наших глазах на Украине, невольно изумляешься и приходишь в ужас: все развивается будто по сценарию, записанному в этой греческой рукописи. Остается только удивляться смирению Старца: получив откровение о грядущих судьбах мира, он не хотел обнаруживать свои дарования, а потому просто ждал, доверяясь Промыслу Божию, когда его духовные чада узнают обо всем из других источников. И теперь, открывая Батюшкины книги (например «Кончину мира», выпущенную нашим издательством в 2020 году), невольно думаешь о том, как Батюшка заботился и беспокоился обо всех нас и обо всем Православном мире.

Впрочем, не будем больше отвлекать внимание читателя от главного – от личности Старца. Поистине он был тем столпом веры, который воздвиг Господь для защиты Своего расхищаемого виноградника – гонимой Русской Церкви. Он имел дар передавать приходившим к нему свою веру, закаленную испытаниями советского времени, помогал людям менять свою жизнь и направлял на верную дорогу к Царствию Небесному. Верим, что Господь дал ему дерзновение делать это и сейчас. Потому что такие праведники, как он, не умирают. Они всегда живут у Господа и в наших сердцах.

Глава 1. Род Байбородиных

Вилеготская волость на карте Перми Великой. Фрагмент карты из «Чертежной книги Сибири», составленной тобольским сыном боярским Семеном Ремезовым. 1701 г.

Дальние предки Старца

По своему происхождению отец Наум был плоть от плоти боголюбивого русского крестьянства, что наложило глубокий отпечаток на весь склад его личности и всю его жизнь. Конечно, далеко не все русские крестьяне жили святой жизнью – везде встречаются люди разные, и одна лишь принадлежность к сословию не говорит о нравственных качествах человека. Но все же благочестивому русскому крестьянству в лице лучших его представителей были свойственны многие добрые черты, воспитанные тяжелым трудом на родной земле и многими поколениями верующих предков.

Поэтому во все века среди монахов Святой Руси было много выходцев именно из крестьянства – сам образ жизни зачастую уже готовил человека к монастырю. Недаром преподобный Силуан Афонский говорил, что хотел бы иметь такого старца, каким был его отец – простой и неграмотный тамбовский крестьянин, который хоть и читал «Отче наш» с ошибками, однако был кротким и мудрым человеком. Труд на земле с молитвой делал русского крестьянина кротким и терпеливым, привычным к тяжелой работе ради пропитания себя и своих близких.

Семьи, как правило, были большими; пять и даже десять детей в них не были редкостью, и потому каждый ребенок с детства приучался служить своему ближнему, помогать и заботиться о других. В таких больших семьях соблюдалась строгая иерархия, и слово главы было законом для младших. Даже если это были уже взрослые и женатые люди, перечить старшему в роду они не имели права, рискуя навлечь на себя нешуточное наказание в случае неповиновения. Так человек приучался к послушанию – важнейшей добродетели монастырской жизни, одинаково необходимой ему и в миру, и в монастыре.

Непростые условия, в которых занимался своим трудом русский крестьянин, заставляли его приобретать не только трудолюбие, но и смекалку, изобретательность и практическую хватку. Суровая русская природа не прощала ни лени, ни ошибок. Для того чтобы вести здесь хозяйство, надо было очень многое научиться делать самому, не ожидая помощи других людей, до которых зачастую были сотни верст пути. Поэтому крестьянин приучался не бояться трудностей, привыкал выживать в любых обстоятельствах, полагаясь не на чьи-то руководства и инструкции, а на собственные голову и руки. Благодаря этим чертам русский человек освоил далекий бесприютный Север, огромные пространства Сибири и Дальнего Востока, через которые добрался даже до Америки.

Однако, несмотря на все усилия, умения и смекалку, результат упорного труда русского крестьянина все равно нередко оставался непредсказуемым. Слишком многое в зоне «рискованного земледелия», к которой относится подавляющая часть русских земель, зависело от капризов переменчивого климата. То сушь, то дождь, то вёдро, то снег, то зной – вот и получалось, что сколько бы ни старался труженик, а об урожае оставалось только молиться. Так с детства и заучивал русский крестьянин, что «без Бога – ни до порога», молился сам и учил молиться детей и внуков.

А поскольку молитва без добрых дел – как птица без крыльев, то старался сельчанин жить всегда в страхе Божием и в церковной ограде, видя в богослужении не тяжкую повинность, а жизненную необходимость – и, конечно же, красоту. Хотя многие крестьяне были неграмотны, но, внимательно вслушиваясь в церковное чтение и пение, развивали ум и укрепляли веру, приобретая с годами мудрость и рассуждение.

Так и проводил свою жизнь русский крестьянин в миру, словно в монастыре, в точности по старинной поговорке: «Свет инокам – Ангелы, свет мирянам – иноки». И если уж доводилось ему вступить в монастырское братство, то здесь находил он много знакомого и сродного себе с детства, вливаясь в монастырскую жизнь, как в родную стихию. Тем более что известна она была ему и по опыту «хождений на богомолье» – паломнических путешествий к ближним и дальним святыням, в которые крестьянские семьи порой отправлялись почти в полном составе. Во многих местах существовал обычай отправлять юношей и девушек на воспитание в монастыри на полгода или год перед тем, как для них должна была начаться взрослая жизнь, – тем более что в монастыре нередко уже подвизался кто-нибудь из родни и мог присмотреть за молодежью. Обычай этот был очень распространенным – архангельские поморы, например, считали обязательной частью воспитания юноши год, проведенный в послушниках Соловецкого монастыря.

Хотя отец Наум родился уже в то время, когда весь вековой уклад благочестивой крестьянской жизни стремительно разрушался, однако веру предков трудно было искоренить в первом же поколении рожденных в Стране Советов. А то, что происходил отец Наум из старинного крестьянского рода, известно из истории его семьи.

В миру будущего Старца звали Николай Александрович Байбородин. Фамилия Байбородин – редкая, ее можно встретить не в каждом словаре и справочнике. Необычным образом соединились в ней два не самых примечательных слова – «бай» и «борода». Слово «бай» – того же корня и значения, что и старинное русское слово «баять», то есть «говорить», «рассказывать»¹. Мы до сих пор, не задумываясь об изначальном смысле этого корня, используем его в нашей речи, когда говорим, что кто-то – «обаятельный» или же рассказывает нам «байки». Этим же словом могли назвать и хорошего рассказчика, речистого человека, а вот слово «байбора» или «байбола» еще в XIX веке служило прозвищем болтуна или пустомели². Прозвище же «байборода» могли дать человеку, который в своей жизни имел две отличительные особенности: хорошую речь и заметную бороду – а ведь и то и другое высоко ценилось у русских крестьян.

Неизвестно, кем был тот самый первый речистый бородач, что дал имя целому роду, однако прозвище это мы встречаем уже в самом начале XV века во Второй Псковской летописи под 1406 годом (вернее, под 6914-м, по принятому тогда летописному исчислению «от Сотворения мира»). В тот богатый напастями год, отмеченный коварным нападением литовского князя Витовта на Псковские пределы, случилось еще одно бедствие, достойное запечатления в летописи. В самый Духов день, пришедшийся тогда на 31 мая, в городе разразился страшный пожар, от которого выгорел едва ли не весь деревянный Псков. Начался же он от дома Оксентия (Авксентия) Байбороды, вероятно всем здесь хорошо известного, поскольку летописец не находит нужным уточнять, кто это, упоминая дом этого человека в качестве понятного каждому ориентира³.

Больше нам, к сожалению, ничего не известно ни о псковиче Авксентии Байбороде, ни о его ближайших потомках, которые могли унаследовать это прозвище в качестве «родового», то есть фамилии. Но одно мы знаем точно: тот случившийся в 1406 году памятный пожар оказался далеко не самым тяжким бедствием в истории города. Вероятно, бурная история Пскова в последующие два века и побудила наследников рода Байбороды поискать счастья в других местах.

С середины XV века вольная Псковская республика подпала под жесткую власть московских наместников, старавшихся править твердой рукой без особой оглядки на вече и местные законы, а с 1510 года и вовсе лишилась былой независимости. Как ни бунтовали и ни восставали вольнолюбивые псковичи, пришлось им все же смириться перед новыми московскими порядками. И чем дальше, тем зависимость от этой власти становилась все тяжелее – особенно для крестьян.

Те же, кто хотел сохранить прежнюю вольность, вынуждены были отправляться в края, где свободы пока оставалось больше. Так и разбрелись Байбородины по широким просторам Московского государства, хотя куда и когда именно, сказать сейчас невозможно. В 1624 году встречаем мы крестьянина Бориса Байбородина в пределах Нижнего Новгорода. Позже носители этой фамилии жили и в поволжском городе Ярославле⁴.

Поселенцы на Вилегодчине

Хотя мы и не можем сейчас говорить об этом с полной уверенностью, однако основная часть рода Байбородиных, по-видимому, двинулась из Пскова на Север, на Вилегодчину, – в земли, расположенные на лесных берегах реки Виледь. Места эти, лежащие севернее Вологды и южнее Архангельска, еще с XII–XIII веков начали осваиваться новгородскими хлынами и ушкуйниками – речными пиратами, торговцами и колонистами, прямыми «идейными» наследниками буйных викингов.

В XIV веке, с основанием города Хлынов и образованием Вятской республики, сюда перебралась практически вся новгородская вольница, которой давно уже было тесно в Господине Великом Новгороде. На своих быстроходных судах-ушкуях (от которых и получили они свое прозвище) вятские ушкуйники совершали буйные набеги на Скандинавию, на Булгар и Золотую Орду, не раз разоряли ордынскую столицу Сарай-Берке, забирались в Зауралье и Западную Сибирь, а порою грабили и русские города, участвуя в междоусобицах того времени. Но под защитой этого грозного речного братства русские колонисты из Новгорода и Пскова могли спокойно селиться на новых землях до самого Приуралья, не страшась ни коми-зырян, ни черемисов, ни вогулов.

Здешние места тогда слыли богатыми и, хоть и не слишком годились для землепашества из-за болот и суровых северных морозов, предлагали множество возможностей для торговли и промыслов. Оттого и спорили за эти земли в XV веке Новгород, Великий Устюг и вольная Вятка. Край этот изобиловал соляными варницами и пушниной. А ведь и то и другое было жизненно важным для всего Московского государства, где без соли для заготовок и мехов для тепла долгую зиму пережить было невозможно. Так что селившийся здесь народ варил соль и занимался охотой и рыбалкой, продавая соседям плоды своих трудов. Еще больше пушнины можно было получить на Урале и в Сибири, с обитателями которых вилегодцы вели активную торговлю. Немалым подспорьем были также борти, с которых собирали воск и мед богатого северного разнотравья.

Так постепенно, век за веком сложился здесь, на берегах петляющей средь дремучих лесов и болот Виледи, особый народ – вилегодцы. Русские переселенцы из Новгорода, Пскова и других краев постепенно смешались с коми, начало крещения которых в здешних местах положил еще святой Стефан Великопермский. Местные жители и пришельцы жили без особых усобиц, по крайней мере ни из летописей, ни из преданий народных о них ничего не известно.

К началу же XVII века местные коми уже считали себя русскими – что вообще свойственно было нашей истории с древности. Слово «русский» у нас всегда означало «православный», и принимавшие крещение финно-угры начинали именоваться «русскими» как среди своих соплеменников, так и среди славян. Сами вилегодцы, относя себя, конечно же, к русским людям, малую свою родину при этом отделяли от прочих земель, именуя Вилегодчиной. «Вилегда и Вологда одной буквой отличаются, – говаривали местные мужики, – а разница большая!» Действительно, несмотря на сравнительную близость Вологодских краев к Вилегодчине, разница между ними ощущалась уже «на слух» – не встретить здесь было характерного «окающего» вологодского говора. Вилегодцы разговаривали на свой собственный манер – плавно и певуче.

Шаг за шагом крепкая власть единого Московского государства добралась и до этих мест. В конце XV века рухнула под ее ударами Вятская вечевая республика. Самые непокорные удальцы были переселены ближе к Москве и на южные границы царства или же успели бежать на Волгу и Дон, где как раз складывалось вольное казачество. Те же, кто остался, должны были проститься с былой свободой, все более и более превращаясь в зависимое крепостное крестьянство, как и на большей части Московских земель.

С XVI века в соседнем Сольвычегодске начинает возвышаться род промышленников и купцов Строгановых. К концу этого столетия Строгановы получают власть над неохватными просторами Приуралья, Урала и Западной Сибири. Что же до вилегодских крестьян, то в XVII–XVIII веках они превращаются в крепостных огромной строгановской «империи», вернее, «майората», как начинают называться тогда владения графов и баронов Строгановых. Прежним вольностям вилегодцев настал конец.

Конечно, Строгановы на своих землях старались развивать соляные, охотничьи и рыболовные промыслы, существовавшие здесь издавна, но права на все угодья принадлежали теперь им. Многим вилегодцам пришлось теперь все больше приучаться к занятиям сельским хозяйством, на которое в условиях Крайнего Севера приходилось затрачивать намного больше усилий, чем в хлебородных областях, находящихся южнее. Здесь же за короткое лето не успевали вызреть ни пшеница, ни даже рожь, а потому из зерновых культур можно было сеять только неприхотливые ячмень и овес. Крестьянский труд на Вилегодчине требовал не только большего усердия, чем в иных местах, но и величайшей изобретательности.

Пригодная для обработки земля располагалась главным образом в пойме реки Виледь, где и возникли практически все поселения вилегодцев. Остальные же земли были не просто покрыты густыми лесами, но на многие версты здесь тянулись непроходимые болота. Зыбкие «мшавы», как называли на Вилегодчине покрытые чахлым лесом и зелеными мхами болотистые просторы, чередовались с торфяными «вадьями» – бездонными темными полыньями, готовыми вмиг засосать неосторожного человека, и с коварными изумрудными «чарусами», сверху покрытыми цветами и травой, однако гибельными даже для мелкого зверя.

И вот на этих гиблых болотах и лесных лужайках умудрялся вилегодский крестьянин накосить на зиму по пять-шесть возов сена для своих кормилиц-коровенок. Заливных лугов для стад было недостаточно, и оттого приходилось работящему хозяину в сенокосную пору отправляться за тридцать верст от дома и ехать лесами на свои покосы, несколько верст затем преодолевая пешком по непроезжим тропинкам, а непроходимые болота преодолевая ползком на четвереньках с двумя жердочками в руках. На островках среди болот косил он траву, страдая от безжалостной болотной мошки и комаров, от которых не спасают ни дым, ни деготь, так что к концу дня лицо от укусов распухает так, что глаза превращаются в узкие щелки. А в жаркий полдень мошка́ и комарье уступают место слепням и оводам, что больно жалят и людей, и скотину.

Но без этого тяжелого и мучительного труда не запасти было вилегодцу достаточно сена, а без него скотине не выжить долгой северной зимой. Без скотины же не будет не только молока и знаменитого северного масла – не будет навоза, которого много может скопиться за зиму, пока весь скот стоит в стойле. А не будет навоза – нечем станет удобрять местную тощую землю, где сплошь песок да суглинок, и ждет тогда хозяина еще и неурожай. Так приходилось вилегодцам проявлять упорство и изобретательность, чтобы научиться вести хозяйство там, где делать это было заведомо сложно и несподручно.

И хоть не родились здесь ни рожь, ни пшеница, так что хлеб приходилось покупать в более южных областях, зато хорошо росли лен и конопля. Пришлось вилегодцам освоить непростую и трудоемкую технологию производства льняных и посконных (то есть сделанных из волокна конопли) тканей. Мало-помалу научились они изготавливать ткани такого качества, что отбою от покупателей не было, и производство это стало приносить хороший доход. Причем покупали их не только в России, но и за границей уже с середины XVI века.

Английский купец в России

Началась эта зарубежная торговля вилегодцев в августе 1553 года, когда в устье Северной Двины вошел английский корабль «Эдуард Бонавентура» под командованием Ричарда Ченселора. Это был один из трех кораблей сэра Хью Уиллоби, отправленных королем Эдуардом VI на поиски северного пути в Китай и Индию, – и единственный, которому повезло сохраниться в этом опасном походе. Британцы были весьма удивлены, узнав, что вместо Китая оказались в Московии, однако быстро оценили выгоды своего открытия.

Вскоре с разрешения царя Иоанна Грозного была учреждена британская Московская компания, получившая исключительные права на торговлю с Россией, которые она сохраняла вплоть до конца XVII века. Среди прочего компания занялась скупкой русских льняных и конопляных тканей, так что вскоре практически все корабельные канаты королевского флота стали изготавливаться из русской пеньки, немалая часть которой производилась на берегах Виледи. Так вилегодцы, потеряв одни выгодные промыслы, приобрели новые, помогавшие им крепко стоять на земле их сурового северного края.

Да и развитие торгово-промышленных предприятий всесильных Строгановых вскоре стало приносить немалую выгоду и вилегодцам. Освоение Строгановыми Урала и Сибири открыло русскому человеку новые просторы для новых возможностей. И год от года из Московских земель на Восток текло все больше и больше переселенцев. Кто отправлялся в путь в поисках лучшей жизни, а кто и подневольно, по царскому указу. Через глухие прежде леса пролег оживленный тракт, связавший европейский центр государства с бескрайней Сибирью и ее богатствами, – и шел он как раз по землям Вилегодчины вплоть до конца XVIII века.

Этот оживленный торговый путь преобразил вилегодскую глушь. Проезжим людям нужны были постой и еда, фураж и свежие лошади и еще множество всякой всячины, так что в вилегодских селах закипела торговля, и дела местных жителей пошли в гору. Именно тогда вилегодцы возвели здесь первые каменные храмы, да и свои собственные дома стали строить широко, из вековых неохватных деревьев.

Именно благодаря этим новым каменным храмам мы теперь точно знаем, что, по крайней мере, в конце XVIII века на землях Вилегодчины уже не в первом поколении жили потомки рода Байбородиных. «Исповедские книги», которые велись в Синодальный период при каждом храме, отмечали на своих страницах все наиболее важные события в жизни прихожан: крещение, венчание и отпевание, а между ними порой и частоту приступания к Таинствам исповеди и причастия, или, как тогда выражались, «говения».

В «исповедских книгах» Свято-Преображенского храма Спаса-на-Виледи, что стоял в селе Павловском, с 1791 года имеются сведения о восьми поколениях Байбородиных, живших в приходе этого храма в деревне Петрушинской тогдашней Северо-Двинской губернии. Более ранних записей при церкви не сохранилось, но очевидно, что к 1791 году Байбородины были людьми не новыми и пришлыми, а уже давно и крепко пустившими корни на этой земле. Так что кажется вполне возможным, что это и были те самые потомки псковича Авксентия Байбороды, возможно покинувшие родные пределы еще в XV веке как из-за личных невзгод (пожар), так и из-за перемен в жизни всего их родного города, заставивших искать лучшей доли на вилегодском Севере.

Здесь и выковался у Байбородиных крепкий северный характер, доставшийся по наследству отцу Науму. Упорство, трудолюбие и терпение соединялись в нем с вдумчивостью, изобретательностью, желанием и умением учиться чему-то новому – ведь всего этого требовала от крестьянина едва ли не ежедневная необходимость преодолевать всевозможные трудности. Недаром впоследствии, уже в советское время, вышло из этих мест немалое число талантливейших ученых, изобретателей, крепких государственников и хозяйственников. Даже знаменитые рубиновые звезды, украсившие башни Московского Кремля, были изготовлены под руководством вилегодца Серафима Михайловича Бреховских из особого прочнейшего стекла, которое он изобрел.

Кругозор вилегодского крестьянина отнюдь не замыкался собственным родным краем, как бы красив он ни был. Жизнь на Сибирском тракте, которым проходили и проезжали самого разного чина люди со всех концов России, давала ему представление о том, как живет его огромная Родина. Затем, когда в XIX столетии в Сибирь и на Урал пролегли новые торные пути, сместившиеся южнее, нужда заставила вилегодца самого отправляться на отхожие промыслы – как и многих подобных ему уроженцев северных губерний. В больших крестьянских семьях кто-нибудь из взрослых сыновей уходил надолго, возвращаясь в родные края лишь раз-два в год на краткие побывки, кто-то оставлял свой дом зимой, когда кончались полевые работы и было вдоволь свободного времени.

Рукодельный и мастеровитый вилегодский мужик, и сам владевший многими ремеслами, без труда при необходимости учился чему-то новому на стороне. Рабочие руки его пригождались и в Питере, и в Москве, валили архангельский лес и бурлачили на Волге. А возвращаясь к родному очагу, вилегодец щедро делился с охочими слушателями историями о своих похождениях, наподобие той, которой позабавил односельчан в родной деревне Зарниково Егор Иванович, недавно вернувшийся из странствия, что довело его до самого столичного Петербурга.

«– О, Питер – город большой! – рассказывал он собравшимся. – Дома там огромадные! У нас во всей округе таких домов нет. А какие там большие магазины! Больше, чем дома. В Питере вывески на магазинах очень огромадные. Буквы на вывесках с наш дом. Вот идем как-то раз мы с другом по Невскому прошпекту, вдруг откуда ни возьмись падает такая огромадная буква прямо на нас!

– Как же ты остался цел и невредим?

– Дак ведь то был мягкий знак!»⁵

Не раз потом еще довольные слушатели просили балагура порадовать их каким-нибудь рассказом о Питере, его домах и магазинах. Шутку, веселый рассказ всегда любили и ценили в русской деревне. Любил их и Батюшка отец Наум, порой перемежавший серьезные наставления доходчивым и остроумным шутливым рассказом.

Переселение в Сибирь

Этот широкий кругозор, привычка не бояться долгих дорог и чужих мест, приобретенная опытом отхожих промыслов вместе с опытом других встреченных им людей, делали вилегодца легким на подъем и готовым в случае необходимости отправиться искать свою судьбу в дальней стороне. К концу же XIX века необходимость в переселении стала возникать достаточно часто, а отмена крепостного права в 1861 году создала для этого требуемые условия.

За истекшие с принятия этой судьбоносной реформы полвека численность русского крестьянства в европейской части России выросла почти на треть, а размер среднего надела земли, приходившегося на каждую семью, уменьшился почти вполовину. Прокормить себя и семью с такого маленького земельного участка становилось все сложнее, так что многие крестьянские семьи вынуждены были задуматься о том, чтобы, подобно их предкам-переселенцам, перебраться в другие места, где свободных земель было бы вдоволь. Потому со второй половины XIX века все больше крестьян Европейской России потянулись «со скоты и животы своими» в дальний путь – на Урал и Алтай, в Сибирь и киргиз-кайсацкие степи Средней Азии, на Дальний Восток, Кавказ и в Закавказье.

Колодец Е. И. Байбородина в Залесье

Благодаря военным успехам Российской империи в XVIII–XIX веках, когда было полностью разрушено разбойничье Джунгарское ханство, приведены к покорности среднеазиатские эмиры и степняки, буйные черкесы, крымские и сибирские татары, заключен мир с цинским императорским Китаем, путь русскому человеку на Восток был открыт. Перед переселенцами лежали десять миллионов квадратных километров земли, ждавшей первопроходца и хозяина. Поэтому в конце XIX – начале XX века счет русским переселенцам шел уже тоже не на тысячи, а на миллионы.

Батюшка вместе со своими духовными чадами рядом с колодцем Ефима Ивановича в Залесье

Среди этих миллионов оказался и вилегодский крестьянин Ефим (Евфимий) Иванович Байбородин со своим семейством – женой Марией Степановной и детьми Григорием, Павлом, Алексеем, Афанасией и маленьким Александром. Ефим Иванович, родившийся в 1862 году, на момент переселения, предпринятого им в 1900-м, был уже человеком зрелым. Свидетельством его трудолюбия и крестьянских умений до сих пор остается в его родной деревне Залесье, что ныне относится к Вилегодскому району Архангельской области, собственноручно ископанный им колодец, пользоваться которым можно и до сего дня.

Ефим Иванович оставил на родной Вилегодской земле усадьбу и лишний скарб и отправился в дальнюю дорогу, что привела его в конце пути в Западную Сибирь. Здесь он и осел в Мало-Ирменке. Эта деревня самими ее жителями по-простому звалась Шубинкой и входила в состав Ордынской волости Ново-Николаевского уезда Томской губернии. Чтобы попасть сюда, переселенцам пришлось преодолеть почти три тысячи верст. Они двигались через Пермь и Екатеринбург, по Старому Московскому тракту на Тюмень и Омск.

Путь этот был необычайно долог и труден, полон опасностей и невзгод. Наверное, только выносливости русского крестьянина под силу было его одолеть. Лишь самые богатые переселенцы могли позволить себе запрячь в телегу пару лошадей, а тем более ехать двумя-тремя подводами на одну семью. Чаще всего на единственной повозке везли нехитрый домашний скарб, без которого не обойтись ни в дороге, ни первое время на новом месте. Сверх него в телеге могли поместиться лишь самые маленькие дети, старики – если такие были – да кто-нибудь из тех, кому случилось заболеть дорогой. Остальные члены семей переселенцев весь этот далекий путь проделывали пешком да на босу ногу – ведь на такую дорогу никакой обуви не напасешься и лаптей не наплести.

Но часто у путников не было ни повозки, ни лошади – такие (их было не меньше половины) несли на плечах все свои пожитки. Эти люди были слишком бедны – не от богатства же и хорошей жизни решили они отправиться в такой путь, а от нужды, что заставляла их искать лучшей доли на чужбине.

На трактах ручейки переселенцев, выезжавших на большую дорогу из разных мест, сливались в целые караваны из сотни повозок и трех-четырех сотен семей. Вместе путь безопасней, да и есть кому помочь в случае нужды – всем миром легче защититься от дурного человека. Ночевали, как правило, не в гостиницах или на постоялых дворах – на это никаких крестьянских сбережений не хватило бы, – а прямо в поле, под телегой или у костра. Поэтому в путь старались отправиться с первыми теплыми днями – в конце марта, в апреле, чтобы снега и морозы не застали ни в пути, ни бездомными на новом месте, где еще надо было успеть обзавестись хоть каким-то жильем.

С. В. Иванов. На новые места. 1886 г.

В противном случае судьбой переселенца и его семьи мог стать какой-нибудь из тысяч безымянных придорожных крестов, что во множестве отмечали путь на Восток. Ведь и во второй половине XIX века он продолжал оставаться нелегким и опасным. Случалось, что кто-то в пути заболевал и умирал; случалось, что, напротив, прямо в дороге рождался и вступал в жизнь чей-то младенец.

Порою путь в далекую Сибирь, не говоря уже о Дальнем Востоке, растягивался не на один год. Бывало, что потеря в дороге единственной лошади заставляла семью переселенца останавливаться там, где застала его эта беда, и наниматься у местных жителей в батраки, чтобы скопить денег на новую лошадь и продолжить прерванное путешествие. Ведь вплоть до 1906 года, до начала аграрной реформы Петра Аркадьевича Столыпина, переселение в Сибирь было личным делом, предпринимавшимся на свой страх и риск.

С. В. Иванов. В дороге. Смерть переселенца. 1889 г.

Лишь в последние предреволюционные годы переселенец из Центральной России добирался в Сибирь с относительным комфортом – по железной дороге, в специально оборудованном «столыпинском» вагоне, где было отгорожено отдельное пространство для людей и отдельное – для крестьянской скотины. По сравнению с дорожным бытом переселенцев еще каких-то нескольких лет до начала реформы государственного освоения Сибири такой способ перемещения действительно был верхом удобства.

Да еще и немаленькую невозвратную ссуду стали выдавать колонистам на приобретение всего необходимого для обустройства на новом месте. Эти деньги требовалось отдать государству лишь в том случае, если переселенец принимал решение вернуться на прежнее место жительства. Однако таких за все время до революции оказалось меньше 20 процентов. Зато спустя полтора-два десятка лет новая власть обозвала удобные «столыпинские» вагоны уродливой кличкой «вагонзак» и, поставив на окна решетки и набив стойла для скота заключенными, повезла их осваивать бескрайние просторы «Архипелага ГУЛАГ» – но уже против воли и без какой бы то ни было денежной ссуды «на обустройство».

Всех этих будущих событий не мог, конечно же, знать вилегодский житель Ефим Иванович Байбородин, когда в первые теплые дни весны 1900 года отправлялся в далекую Сибирь. В его случае этот путь завершился в Ордынской волости. Дорога отсюда вела дальше на юг, к Алтаю, куда стремились многие переселенцы, или же еще дальше на восток – к Томску и Красноярску, в Забайкалье и Приморье. Но Ефим Иванович не захотел перемещаться дальше. Может быть, просто понравились ему здешние места и показались вполне пригодными для начала новой жизни.

Земли же эти и вправду оказались по-своему хороши, хотя, конечно же, сильно отличались от привычной Вилегодчины. На Русском Севере причудливо петляла среди высоких вековых лесов неширокая Виледь, оставляя длинные песчаные отмели и заливные луга там, где пролегло ее прихотливое русло. Зимой – морозы до минус 50°C да зарницы в темном северном небе, нежарким летом – белые ночи с мая по июль и марево туманов над густыми росными травами. Здесь же, в Сибири, зимы хоть тоже морозны, зато лето – долгое и жаркое, так что не только пшеница и рожь успевали вызреть, но даже и такая невидаль, как арбуз.

Вместо Виледи течет здесь Обь – в этих местах вовсе прямая и ровная и такой ширины, что свободно ходили по ней из Ново-Николаевска пароходы. А уж рыбой она была богата небывало, так что бреднем по весне можно было за два захода в реку наловить ведро. Сюда, в верхнее течение Оби, с поздней осени до весны рыба приходила целыми стадами, спасаясь от зимних заморов, царивших в среднем и нижнем ее течении. По левому, высокому берегу впадают в нее две небольшие речушки – Орда и Ирменка, тоже в былые времена богатые и рыбой, и птицей.

Леса здесь, конечно, тоже не такие, как на Севере. Знаменитая тайга начиналась на другом берегу Оби, близ села Завьялова, и тянулась дальше на восток и на север. А здесь, по левобережью, открытые степные пространства прорезаются древними «ленточными» борами, что тянутся густыми полосками вдаль от обских берегов. Но и в этих борах довольно было и строевого леса, и дичи, и грибов с ягодами.

Снега здесь выпадает не в пример меньше, чем на Виледи, где его наметает по крыши. Так что скотину в новых местах можно было держать на прикорме до глубокой осени. Зато и засухи здесь случаются много чаще, чем на Севере, где того и гляди зальет посевы дождями или побьет нежданными поздними заморозками.

Однако как бы ни хороши были новые места, в которых оказывались переселенцы, но трудности их не кончались на том, чтобы до них добраться. На новом месте все надо было начинать сначала: строить дом, разбивать огороды, готовиться к посевной, заводить скотину и птицу, уж не говоря о дровах на зиму и сене для скота. Для такого обзаведения хозяйством переселенцу по тем временам требовалось 250–300 рублей, что даже для среднего крестьянского хозяйства было суммой немаленькой, которой редко кто из вновь прибывших обладал. Потому для многих из них опять оставался один выход – пойти в батраки к крепким «старожилам», чтобы за год или два заработать денег на собственное хозяйство наемным трудом. Кому-то, впрочем, приходилось батрачить для этого и по пять – семь лет, а кто-то и всю жизнь вынужден был работать на хозяина. Ведь таких новых поселенцев в сибирских деревнях к началу XX века набиралось уже больше половины общего числа жителей.

Окрестности Шубинки (Мало-Ирменки) – родные места о. Наума. Карта 1920 г.

Но даже если у переселенца находились необходимые для обустройства деньги, это еще не означало его прав на общие блага. Прежде чем стать полноправным членом деревенского общества, он должен был получить «приписку» на общем сельском сходе, выносившем о новоприбывшем свой «приемный приговор». Лишь при таком условии новый житель села допускался до «мира» – делался частью сельского общества. А без этого он не мог получить своей доли при разделе необходимых жизненных ресурсов, который проводился на общем собрании всех жителей. На нем распределялись среди семей и дворов пахотные земли, покосы, лес для строительства, рыбные ловли – словом, все, без чего человек не мог жить на земле сам. Не принятый в общество не имел в нем и права голоса. Все, на что он мог рассчитывать, – это всю жизнь перебиваться работой «в чужих людях».

Собравшийся сход придирчиво оценивал нового кандидата в ряды своего общества. Пьянице и лентяю на нем чаще всего давали «от ворот поворот», поскольку никто не хотел платить ложившиеся на весь «мир» подати за человека, не сумевшего доказать свою состоятельность и ценность для общества. Зато если новосел владел каким-то нужным для всех ремеслом или знаниями, сход охотно мог выдать ему «приписное свидетельство».

Но даже это не спасало переселенца от необходимых в таком случае затрат на «приписку». И если поначалу часто достаточно было ведра водки, выставленного по такому поводу на весь «мир», то к началу XX века помимо угощения в шесть – восемь ведер вина новый член общины вынужден был платить сельскому обществу за каждую «ревизскую душу», то есть за каждого совершеннолетнего члена своей семьи, от 15 до 75, а кое-где даже до 100 или 200 рублей. Вот почему многие крестьяне, даже скопив денег на хозяйство, не могли заработать на «приписку» и всю жизнь оставались бесправной сельской беднотой, испытывая мало добрых чувств к обеспеченным односельчанам, которых за глаза звали «мироедами»⁶.

Именно поэтому, надо думать, поселился Ефим Иванович не в большом и богатом селе Ордынском, центре волостного правления, а в сравнительно маленькой деревне Шубинке, в которой большинство населения составляли такие же недавние переселенцы, как и он, а потому более снисходительные к нелегкой судьбе новосела. Деревня эта лежала в двадцати верстах от Ордынского, среди логов и увалов на красивых местах по левому берегу реки Ирменки.

Земли здесь были хорошие, урожайные. Вокруг села росли березовые колки, недалеко был лес, богатый грибами и ягодами, всяким зверем и птицей. Оттого начал здесь селиться русский человек еще с середины XVIII века. Началом построения Шубинки принято считать 1750 год, так что на сегодняшний день ей уже больше двухсот пятидесяти лет. Первыми оседлыми жителями этих мест, строившими, в отличие от небольших кочевых орд сибирских татар, постоянные поселения, были «чалдоны», или «челдоны». Так называли в Сибири потомков пришедших сюда с Дона казаков и самых ранних переселенцев, к XIX–XX векам считавшихся уже «коренными», а не «самоходами», как стали звать более поздних выходцев из «Расеи».

Вторая волна этих заселивших Шубинку «самоходов» шла уже главным образом из северных областей империи – Архангельской, Вологодской, Псковской, так что Ефим Иванович вполне мог встретить тут земляков, что могло повлиять на его выбор места нового жительства. С построением знаменитой Транссибирской железной дороги и началом Столыпинской реформы по заселению земель за Уралом приток переселенцев из губерний европейской части России еще более возрос, а с ним вместе продолжала расти и Шубинка, постепенно превратившаяся в немаленькое уже село (в 1914 году здесь числилось двести тринадцать крестьянских дворов). В том же году жители Шубинки собрались наконец-то построить собственную церковь, так что теперь, в согласии с существовавшими тогда правилами, деревня превратилась в село. Волостное правление в Ордынском официально зарегистрировало его, переименовав в Мало-Ирменку – по названию реки Ирмень, на которой оно стояло.

Народ здесь жил рукодельный. Главным и самым известным промыслом местных жителей было шитье шуб. Оттого во всей округе за селом и закрепилось «народное» прозвище Шубинка, которым в просторечии продолжали пользоваться и после смены названия в 1914 году. Местные скорняки славились далеко за пределами волости, ведь они умели выделывать те самые «барнаульские шубы», мода на которые тогда охватила едва ли не всю Сибирь. В отличие от обычного белого полушубка барнаульские шубы красились в черный цвет, делая приметным своего хозяина. Да и цвет практичный, немаркий, что для крестьянина имело большое значение.

Ефим Иванович, как выходец из Вилегодчины, где веками народ имел дело с производством ткани и ее окраской, мог прийтись на новом месте ко двору. В довольно короткий срок он уже успел обзавестись здесь крепким крестьянским хозяйством, которое вел вместе с сыновьями. А среди них подрастал родившийся всего лишь за два года до переезда семьи в Сибирь Александр Ефимович Байбородин – будущий родной отец по плоти Батюшки архимандрита Наума.

Глава 2. Подвиг веры

Схим. Сергия (Байбородина) и ее сын Николай, будущий Старец. Парсуна современного иконописца прот. Германа Сергеева

Путем Авраама

Так для чего же все-таки предпринял столь тяжелое, долгое и затратное путешествие Ефим Иванович Байбородин, отправившись с Вилегодчины в Сибирь, если там все равно ожидали его семью совсем не столь уж богатая жизнь и необходимость заново выстраивать все хозяйство? Так ли уж много приобретал он по сравнению с оставленными в родном краю домом, бытом, родней, оказавшись один в чужой стороне, за три тысячи верст от всех, кто его знал и мог по-родственному оказать необходимую помощь в случае нужды?

Конечно, в Западной Сибири, где он обосновался, условия для хлебороба были намного лучше, чем на Русском Севере, что и привлекало сюда множество переселенцев со всей европейской части империи. Кроме того, здесь еще можно было получить неплохой надел земли и тем избавить оставшуюся на старом месте родню от необходимости делить и без того скудные посевные площади между сыновьями, когда те вырастут и захотят жить своим двором, вести собственное хозяйство. Поскольку за последние пятьдесят лет земли на каждую семью уже и так выходило в два раза меньше, чем прежде, то следующему поколению, образно говоря, пришлось бы стоять на своем участке на одной ножке. В то время как за Уралом ее еще можно было получить из богатых целинных просторов вдоволь. Но и при всем этом многие из тех, кто переселился сюда, так и не смогли выбиться из нужды и обеспечить безбедную жизнь своим детям.

В этом смысле Ефиму Ивановичу повезло. После своего переселения в сибирскую Мало-Ирменку (она же Шубинка) он успел построить хоть и незажиточное, но вполне крепкое хозяйство и зажил на новом месте традиционным укладом русского крестьянина, которым веками жил его род. В этом отношении его странствие завершилось достаточно благополучно, и в плане материальном он ничего не потерял, отправившись в далекую Сибирь. Но ведь не мог же он быть уверен, что так получится?

Была одна важная причина, которая вынудила Ефима Ивановича пуститься в дальнюю дорогу. О ней говорил позже сам отец Наум. Батюшка утверждал, что его дед хотел сохранить веру – и потому оставил землю отцов своих, как некогда Авраам.

На рубеже XIX и XX веков жизнь и дух в Российской империи менялись весьма приметным образом, и не в лучшую сторону. Изменения эти, наиболее бурно протекавшие в крупных городах, не могли не коснуться и деревни, какими бы незыблемыми ни казались ее вековой уклад и приверженность ценностям, что передавались из поколения в поколение. Страшные события русской революции произошли не на пустом месте, ведь столпы, на которых зиждилось все имперское строение, – Православие, самодержавие и народность – раскачивались не одно десятилетие, пока не рухнули окончательно и не погребли ее население в кровавом хаосе народной смуты.

Оптинский схимонах Николай, прозванный Туркой за свое происхождение, в молодости служил офицером в турецкой армии. Участвуя в Крымской войне 1853–1856 годов, он попал в плен. Вместо тюрьмы или концлагеря, как это было бы в XX веке, гуманные власти Российской империи расселили пленных офицеров по частным домам в разных городах, словно собственных военных на постое. Николай попал туда же, куда чуть позже был сослан и вождь мятежных чеченцев Шамиль, – в Калугу. За время жизни в плену он был настолько поражен благочестием русского народа и красотой Православия, что всерьез задумался о перемене веры. Что он и сделал спустя некоторое время после возвращения на родину.

Однако, когда факт крещения Николая вскрылся, он был подвергнут пыткам и мучениям мусульманским правительством как отступник. Чудом оставшись в живых, через полтора десятка лет после своего первого пребывания в России он вернулся обратно. Однако, как признавался Николай некоторым из братии знаменитой Оптиной пустыни, где он после своего возвращения сделался монахом, он не узнал страны, которую успел так искренне и горячо полюбить в дни своего плена. В обществе уже царил совершенно иной дух, и того благочестия, что так потрясло когда-то турка, в нем больше не было – по крайней мере, в той степени, в которой оно замечалось всего каких-нибудь пятнадцать лет назад.

И это было в конце семидесятых годов XIX столетия, когда общество переполняли высокие идеи помощи страждущему под османским игом единоверному населению Балкан и вера продолжала привычно пронизывать, казалось, все стороны жизни Российской империи. Что уж было говорить о самом конце того столетия, в которое либеральные перемены происходили год от года, стремительно захватывая все слои и сословия тогдашнего общества! Коснулись они, к сожалению, и русского крестьянства.

Во второй половине XIX века на селе распространялось образование через систему церковно-приходских и земских школ. Это, безусловно, полезное начинание не обошлось без сеяния плевел среди пшеницы. Наряду с подвижниками народного просвещения, неуклонно державшимися Православной веры в своей педагогической деятельности, в сельской земской школе оказалось немало учителей, вольно или невольно заражавших крестьянских детей критическими по отношению к религии взглядами.

И это совсем неудивительно, поскольку подобные взгляды широко распространились среди самой либерально настроенной интеллигенции, из которой и вышли в подавляющем большинстве земские учителя. Как писал в 1891 году выдающийся русский педагог С. А. Рачинский:

«Отношение нашей интеллигенции к религиозному элементу в школе известно: она допускает его лишь ради соблюдения каких-то консервативных приличий или как уступку невежественным требованиям простонародья, и это лицемерное отношение к нему вреднее прямого гонения.

Что касается министерства, то его постановления, циркуляры, инструкции преисполнены выражениями неустанной заботливости о процветании религиозного элемента в школах всех возможных наименований. Но во всем этом мало искренности. Стоит только вспомнить то приниженное положение, которое отведено преподаванию Закона Божия в средних учебных заведениях.

Относительно сельских школ стоит только заглянуть в “Каталог книг для употребления в сельских школах”, изданный министерством в 1875 году. Следует заметить, что всякая книга, не входящая в этот каталог, безусловно запрещена. Поверит ли мне читатель, если я скажу ему, что в этом каталоге не значится ни Часослова, ни Псалтири, ни Ветхого Завета! Новый Завет – “одобрен”, но не “рекомендован”… Всякому, конечно, известно, что без Часослова и Псалтири сельская школа у нас немыслима, что Ветхий Завет во всякой школе необходим. Тем не менее употребление этих книг в школах оказывается “безусловно запрещенным” со стороны министерства»⁷.

И хотя Сергей Александрович Рачинский был убежден, что усилия нигилистов-народников «отравить» безверием сельскую школу закончились «полнейшею неудачею», сейчас, с расстояния XXI века, такое утверждение не кажется столь же убедительным. К сожалению, семена безверия, рьяно насаждавшиеся среди русских крестьян со второй половины XIX века, не остались без всходов в свое время.

Тем более что русский крестьянин не жил в полной изоляции от остального общества, в каком-то совершенно отдельном от всей русской жизни мире. Он, как мы помним, мог подолгу уходить из деревни на заработки – на отхожие промыслы, нес рекрутскую службу в армии, вел с городом торговые дела, а будучи грамотным, охотно читал книги, когда имел на то время, главным образом зимой. И хоть основная масса крестьянства продолжала оставаться православной, но и в его среду, словно не всегда заметные глазу трещины, проникали свойственные окружающему обществу «идеи». И в моменты испытаний, которые особенно усилились в начале XX века с его войнами и революциями, эти трещины образовали уже настоящие разломы.

Например, Василий Алексеевич Сухих, уроженец той самой Вилегодчины, которую ради сохранения веры покинул его земляк Ефим Иванович Байбородин, вспоминал о своем дедушке: «В первые дни войны 1914 года на фронте погиб дядя Коля. Получив известие о его смерти, мой дед побросал все иконы под порог. И, бросая, говорил: “Нет Бога, нет Богородицы, и все попы обманщики”. Эти слова деда я твердо запомнил и поэтому на уроках Закона Божьего бросал не соответствующие уроку реплики»⁸.

К сожалению, испытания XX века не миновали в религиозном отношении и ту часть рода Байбородиных, что осталась на Виледи. Внуки Василия Ивановича, родного брата Ефима, были уже вполне далекими от Бога людьми – по крайней мере, бо́льшую часть жизни. А их дети даже пребывали некрещеными, пока, уже под влиянием разыскавшего их отца Наума, не обратились к церковной жизни в годы после падения богоборческой власти. Но насколько отличалась религиозная обстановка в Сибири и действительно ли имело смысл искать там спасения от надвигавшегося со всех сторон безверия?

В этом отношении Сибирь, конечно же, была далеко не Землей Обетованной. Ко всем прочим сложностям накануне и в начале XX века здесь добавлялась еще одна застарелая духовная проблема. Почти с самых ранних лет своего освоения Сибирь стала прибежищем для большого числа раскольников-староверов. Часть из них была выслана в Сибирь в принудительном порядке, так сказать, с глаз долой. Часть же устремлялась сюда вполне охотно и сознательно – подальше от «антихристовых» властей и «Никонианской» Церкви с их попытками отвратить «истинных православных» от «веры отцов».

Осев на сибирских землях раньше прочих, староверы, или, как звали их здесь, «кержаки», успели стать весьма состоятельными и влиятельными старожилами в местном крестьянском обществе, так что крепко держали в своих руках едва ли не всю торговлю хлебом и прочие выгодные предприятия. При этом, во избежание лишних столкновений с властями, по всем документам они зачастую числились православными – однако на деле занимали по отношению к Церкви позицию глубоко отрицательную и пренебрежительную. Духовенство сибирских приходов нередко пыталось жаловаться на эту плохо скрываемую враждебность своих формальных прихожан, однако никакого средства воздействия на глухое сопротивление местной сельской верхушки богачей-староверов найти было негде. Так что в духовном отношении Сибирь представляла собой едва ли не более трудное поприще, чем многие другие регионы дореволюционной России.

Но ведь и Авраам, послушавшись Божественного призыва, променял землю своих отцов вовсе не на райские кущи. Земля Обетованная тогда представляла собой еще более страшное в духовном отношении место, чем даже родной для библейского патриарха ветхозаветный Харран. Состояние населявших ее ханаанских народов отличалось тяжелейшими формами духовного разложения, а царившие среди них пороки находили оправдание в самых извращенных и жестоких языческих религиозных культах. Тем не менее праведный Авраам со всеми своими домочадцами и стадами не побоялся оставить уже обжитое его предками место и отправиться в трудный и далекий путь – по расстоянию, кстати говоря, вполне сопоставимый с тем путешествием, которое пришлось предпринять Ефиму Ивановичу.

И дело здесь, как и в случае с праведником Ветхого Завета, вероятно, в том, что сопротивляться негативному духовному воздействию намного тяжелее, когда оно исходит от родных или близко знакомых тебе людей, чем от чужих. Это как раз тот случай, когда сбываются слова Спасителя о том, что враги человеку – домашние его (Мф. 10, 36). Слишком многое связывает человека с ними, слишком трудно менять обстановку и духовные отношения, в которых родился, вырос и продолжаешь жить из года в год. Любовь к человеку, вполне объяснимая и естественная, вдруг становится в таких случаях непреодолимой стеной, отделяющей от любви Божией. И этот постоянный духовный конфликт отзывается в сердце человека тем самым голосом, что повелел когда-то Аврааму: Пойди из земли твоей, от родства твоего и из дома отца твоего, в землю, которую Я укажу тебе (Быт. 12, 1).

Оказавшись же на новом месте, где еще ничего не связывает человека ни с кем, он волен уже сам определять, где и с кем ему жить, с кем устанавливать более близкие отношения, с кем общаться лишь по необходимости, а с кем не иметь никаких дел совершенно. И руководствуется он здесь не родственными связями, которые сами по себе обязывают их поддерживать, а исключительно собственными представлениями о том, что́ будет полезным или вредным для его души. А то, что чужие ему люди являются чуждыми и по духу, – что же, на то они и чужие, и тем легче воспринимать их как совершенно посторонних в жизни людей. Отгородиться от них несравненно легче, чем от тех, с кем соединяют узы родства или многолетнего товарищества.

Эту закономерность, кстати говоря, глубоко понимал и отец Наум – вероятно, вслед за дедом, прошедшим путем Авраама ради подвига сохранения веры. В своей практике духовного руководства Старец тоже нередко находил нужным переселять кого-то из духовных чад как можно дальше от родных мест и родственников, чтобы привычная греховная рутина не помешала духовному росту человека. И действительно, оказавшись на новом месте и в новой для себя обстановке, человек нередко полностью менял всю свою жизнь со всеми привычками и решался на совершенно неожиданные для себя самого перемены – такие как принятие духовного сана или монашества. В противном же случае его, скорее всего, все глубже и глубже затягивало бы с годами то духовное болото, вкус и привычку к которому он приобрел с малых лет и погружение в которое требовало так мало усилий.

На новом месте

На новом месте переселенцы бодро взялись за обустройство. На другом берегу Оби, в таежных чащах у села Завьялово, валили лес, везли его через Обь и строили дома. Подрастая, старшие сыновья рубили собственные избы поблизости от основной отцовской усадьбы, которая, по заведенному среди русских крестьян патриархальному порядку, продолжала оставаться средоточием всей семьи. Так в Шубинке на целый квартал выстроились «байбородинские дома», место которых укажут здесь и сегодня.

Первым же делом, которым занялись новые поселенцы сразу после того, как мало-мальски наладили собственный быт, было строительство храма в Мало-Ирменке. До этого церкви здесь не было, и малочисленные здешние жители на богослужение ездили в соседнее село Ордынское. Новоселы же жить без собственного храма не могли, а потому вновь принялись рубить лес и возить его через Обь, в чем им помогал благочестивый купец Кузьмин, выделявший средства на постройку. Вскоре в селе уже стоял небольшой, но ладный деревянный храм в честь святого Архангела Михаила, которого в здешних местах особенно почитали, посвящая ему церкви чуть не в каждой второй деревне.

Переселенцы обустраиваются на новом месте

В этом храме один за другим венчались повзрослевшие дети Ефима Ивановича, а затем здесь же крестили они своих детей. Первым венчался старший сын Григорий, родившийся еще в 1886 году. В 1907-м он женился на совершенно глухой девушке Феодосии, с которой, несмотря на это, прожил всю жизнь душа в душу⁹. Затем настала очередь его братьев-погодков Павла и Алексея. За ними вышла замуж их единственная сестра Афанасия.

На сибирской земле у Ефима Ивановича и Марии Степановны рождались и другие дети, однако никто из них не дожил до взрослых лет. Родившийся в 1901 году Иоанн, затем его тезка 1903-го, а за ним сын Михаил 1905-го и дочь Параскева 1906-го годов рождения один за другим отправлялись на сельский погост в возрасте нескольких месяцев из-за слабости, поноса и других детских хворей. Родители успевали лишь покрестить да приобщить Святых Таин своих новорожденных деток, о чем делались записи в приходской метрической книге Никольской церкви села Ордынского. А затем здесь же, но в части «об умерших» появлялись свежие упоминания о скончавшихся младенцах с кратким обозначением унесшего их недуга¹⁰.

А. Е. Байбородин и П. М. Байбородина, родители Батюшки

Последним из оставшихся в живых детей женился младший сын Ефима Ивановича Александр, в судьбе которого запечатлелись все смуты и бедствия века, ровесником которого он практически являлся. Несмотря ни на что, Александр пытался жить той же жизнью, что и миллионы крестьян в Сибири, ставшей для него родной, и во всей России. Смуты, войны и революционные перемены грохотали на просторах страны, но жизнь продолжалась, и каждый старался найти в ней свое место.

Высокий и красивый, из крепкой и работящей крестьянской семьи, весельчак-гармонист Александр считался завидным женихом и вступил в брак довольно рано. Ему самому только исполнилось двадцать, а его молодой жене и того меньше – она была тремя годами младше своего юного мужа. Но за молодыми присматривали старшие – семья жила старым патриархальным укладом, при котором ничего не делалось в доме без слова и позволения отца или матери.

Юная невестка, по заведенному в крестьянских семьях порядку, во всем должна была слушать свекра и свекровь. Если ей надо было по каким-либо своим делам отлучиться из дома, разрешение на это она должна была спрашивать у родителей мужа и возвращаться обратно не позже назначенного ей времени. Но у молодой хозяйки с этим трудностей никаких не возникало – в родном доме она воспитывалась в тех же скромности и послушании, которых требовал от девушек вековой крестьянский уклад.

В девичестве супруга Александра Ивановича Байбородина звалась Пелагеей Максимовной Шеньгиной. Родители ее, Максим и Анна (до замужества носившая фамилию Самойлова), также были недавними переселенцами в Сибирь из Псковской губернии. Правда, сюда они попали через Среднюю Азию, отправившись поначалу на земли современного Казахстана, где поселились в окрестностях города Верный – бывшей Верненской станицы семиреченских казаков, которая ныне зовется Алма-Атой. Но жизнь в казахских степях пришлась не по вкусу псковским переселенцам, и спустя недолгое время они отправились дальше – в места, которые больше могли напомнить им оставленную родину с ее лесами и реками. Так они добрались до берегов Оби, где и осели всё в той же переселенческой Шубинке, что и Байбородины. Правда, прибыли они сюда на несколько лет раньше, да и род их был больше, поскольку снимались с родных мест они сразу несколькими поколениями своей большой семьи.

Первым в поле всегда выезжал сам глава рода, Дмитрий Шеньгин. Его сын Максим Дмитриевич «жаворонком» не был и в поле выходил позже всех – зато позже всех и заканчивал работу. В большой его семье подрастали четырнадцать детей, из которых в памяти их потомков остались имена Макария, Марфы, Феклы, Порфирия, Саломии, Иосифа и другой Феклы, названной в честь своей умершей сестры, а также Пелагеи, Марии и Анастасии.

Старших детей крестили еще в «старой» Никольской церкви села Ордынского. Храм этот потом попал в зону затопления при строительстве Обской ГЭС в конце пятидесятых годов. Теперь он скрыт на дне водохранилища, как и прежние улицы села.

Все дети с ранних лет приучались помогать отцу с матерью в их трудах – ведь прокормить такую большую семью было непросто. Вдобавок была у Максима известная русская слабость, которая могла застигнуть хозяина даже посреди самой страды и дня на три-четыре вывести из строя. Дмитрию в таких случаях приходилось отечески корить взрослого сына. «Не жаль тех денег, что ты потратил на водку, – говаривал он, – времени жаль, его ты не вернешь! В такое время, как сейчас, день год кормит!» Придя в себя, Максим Дмитриевич с удвоенной силой вновь принимался за работу, стараясь наверстать упущенное время, о котором напоминал ему отец.

Но при всем этом о Максиме Дмитриевиче у односельчан сохранились самые добрые воспоминания. Так, старейшая жительница Мало-Ирменки Ирина Маркелловна, которой в 2000 году исполнился девяносто один год, вспоминала о нем так: «Максим Дмитриевич был очень добрый, с душой чуткой и возвышенной. Когда приезжал с сенокоса, рассказывал, какие у него там на покосе травки растут, и называл их ласковыми именами. Свою супругу Самойлову Анну Федоровну он очень любил и звал не иначе, как только Аннушкой. И отец его Дмитрий был очень хороший человек».

Дочь Максима Дмитриевича и Анны Пелагея, ставшая впоследствии женой Александра Ивановича Байбородина, родилась 5 апреля 1901 года, хотя в некоторых более поздних документах годом ее рождения значился 1902-й. Однако в сохранившейся записи в «Метрической книге о рождении, браке и смерти по Томской Духовной Консистории Николаевской церкви села Ордынского» говорится, что младенец Пелагея «родилась 5 апреля 1901 года», а крестили ее 10 мая. Родителями ее указаны «деревни Мало-Ирменской крестьянин Максим Шеньгин и законная жена его Анна Федорова, оба православные». В качестве восприемницы при святом крещении записана «той же деревни крестьянская жена Анна Антонова Морозова», таинство же совершал иерей Иоанн Калмаков¹¹.

С детства воспитывалась она в вере и благочестии. Бабушка ее, особенно выделявшая из всех внучку Пелагею, часто брала совсем маленькую девочку к себе на колени и поучала.

– В последнее время девицы будут – бесстыдные лица, – говорила она, и сейчас мы можем только дивиться глубокой мудрости и прозорливости простой русской крестьянки. – А женщины будут бесоподобные. А ты не веди себя так, как они. Ты всегда ходи так, чтобы у тебя длинный рукавчик был, в платочке ходи, в чулочках, чтобы платьице было ниже колена.

Этими и подобными словами бабушка с самых малых лет учила внучку честной, чистой и скромной жизни.

Эти поучения быстро принесли свои плоды. Когда Пелагее настала пора идти в сельскую школу, с первых же дней выяснилось, что их молодая и «прогрессивная» учительница намерена вести образование крестьянских детей в духе «современных идей».

– Мы теперь будем всему по-новому учить, не так, как раньше! – заявила она. – Не так, как наших верующих темных бабок учили!

И принялась «просвещать» детей теорией эволюции Дарвина. Маленькой Пелагее эти уроки пришлись совсем не по вкусу. Она почувствовала в них скрытый богоборческий дух и поняла, что от такого «образования» получит большой духовный вред.

Вместе с тем девочка понимала, что мама ее не захочет, чтобы дочь оставила учебу в школе. А потому пошла сразу к «маме старой», или «маме большой», как в сибирских семьях звали старшую бабушку всего рода, которой во всех подобных делах в семье принадлежало последнее слово, и попросила ее разрешения не ходить больше в школу, потому что там «учат без Бога».

– А чему там учат? – спросила ее бабушка.

– Да все что-то про крыс, про мышей, бабушка! – ответила Поля, поскольку на этих грызунах в том числе пыталась объяснить детям теорию эволюции учительница.

– Ну, этого добра и у нас в амбаре хватает! – согласилась бабушка, махнув рукой. – Ладно, не ходи туда больше!

Слову «мамы большой» никто в семье не мог перечить, и Поля осталась дома помогать старшим по хозяйству. И хоть пришлось ей всю жизнь прожить малограмотной, она успела развить свой от природы быстрый и сильный ум слушанием и чтением всего, что укрепляло веру, – в особенности слова Божия и житий святых, которые всегда были особенно любимы русским крестьянством. Их она запоминала в большом количестве и потом очень интересно пересказывала, приводя подходящие к тому или другому случаю примеры.

Сельская молодежь в то время, по крайней мере в Мало-Ирменке, вообще отличалась скромностью и целомудрием. Ульяна, подруга Пелагеи в те годы, впоследствии вспоминала: «Мы когда работали в поле, то задерживались до поздней ночи. А потому домой никто не расходился, все оставались ночевать прямо там. Молодежь вся ночевала вместе – но никто себе никаких вольностей никогда не позволял. А если вдруг кто-нибудь начинал пытаться вести себя нескромно, то мы с таким переставали общаться, не брали в свою компанию».

По своему глубоко христианскому настроению Пелагея сблизилась с Афанасией, дочерью Ефима Ивановича Байбородина, которую тоже отличала глубокая вера. Эта их дружба сохранилась на всю жизнь, особенно поддержав их в самые тяжелые годы. Видимо, именно через Афанасию Пелагея вступила в более близкое знакомство и с младшим братом своей подруги Александром, а оно вскоре переросло в любовь и привело к брачному союзу молодых людей.

Лихолетье

Может быть, в другое, более счастливое и спокойное время Александру и Пелагее довелось бы в любви и согласии прожить свой век, крепкой многодетной семьей встретив закат трудовой жизни. Однако на их долю достались, наверное, самые тяжелые испытания за многие века всей истории русского народа.

О тех годах, что наступили вскоре после свадьбы молодых Александра и Пелагеи, пережившие то лихолетье зачастую старались не вспоминать вовсе и даже в семейном кругу разговоров о них не заводить. Это были годы Голгофы русского крестьянства, Голгофы – увы! – без воскресения. Целый огромный класс населения прежней России, составлявший более девяноста его процентов, уходил в небытие со всем своим древним благочестивым укладом, со всей своей верой во Христа и любовью к родной земле. Миллионам русских крестьян наступившая эпоха революций, Гражданской войны и последовавших за ними раскулачивания, ссылок, насильственной коллективизации принесла разрушение хозяйств и семей, гибель в лагерях и на чужбине, разлучение с родными местами и людьми. Не миновала эта чаша и молодую семью Байбородиных.

Западную Сибирь, как и всю Россию, разрывала на части начавшаяся вслед за двумя революциями гражданская война. В конце 1917 года здесь установилась советская власть, принесенная вернувшимися из окопов Первой мировой войны солдатами. Поначалу ее лозунги «Землю – крестьянам!» и «Вся власть – Советам крестьянских депутатов!» склонили к ней симпатии сельчан, для которых земля веками была главной ценностью их трудовой жизни. Однако уже весной 1918 года новая власть перешла к откровенному грабежу, начав отбирать у крестьян хлеб накануне сева, даже не потрудившись за него заплатить.

Поэтому мало кто из них жалел об уходе этой власти «крестьянских депутатов» и образовании вместо нее Временного Сибирского правительства. Опиралось оно на объединившихся в Чехословацкий корпус бывших чешских военнопленных и разношерстные силы бежавших из занятой большевиками Европейской России политиков и военных всех прочих партий и всех мастей. Однако эта ослабленная внутренними несогласиями структура едва ли смогла бы противопоставить что-либо сплоченным силам большевиков, если бы в ноябре 1918 года не передала полномочия Верховного правителя адмиралу Александру Васильевичу Колчаку. В этом качестве Александр Васильевич начал жестко и решительно наводить порядок на подвластных его правительству территориях.

Встреча А. В. Колчака с крестьянами. 1919 г.

На попытки неповиновения, а тем более пропаганды большевистских идей Колчак ответил «белым террором», жестоко подавляя мятежи и возмущения руками белочехов и казаков и применяя к непокорным расстрельные приговоры на месте, без суда и следствия. Как средство воздействия на население широко применялись порки плетьми или шомполами. Так, в Екатеринбургской губернии с двухмиллионным населением был выпорот каждый десятый житель, включая женщин и детей.

Войска Колчака постоянно нуждались в свежих силах, так что в Сибири и на Урале была объявлена широкая мобилизация, уклоняющихся от которой ждали всё те же порки и расстрелы. В среде сибирского крестьянства начало назревать недовольство правительством адмирала Колчака, которое стремительно перерастало в бунты и организацию отрядов «красных партизан», куда сбегали недовольные и те, кто продолжал сочувствовать идеям большевиков. Пока дела на фронте у нового правительства шли успешно, это недовольство еще не выливалось в крупные волнения. Армия Верховного правителя России вернула под свой контроль Урал, стремительно отвоевала Поволжье. Осознав надвинувшуюся из Сибири опасность, большевики бросили все имевшиеся ресурсы Красной Армии на борьбу с Колчаком и к лету 1919 года сумели переломить ситуацию в свою пользу, остановив наступление белой армии, а затем заставив ее начать отступление за Урал, к Омску.

Ослабление армии и правительства Колчака вновь всколыхнуло волну бунтов и восстаний на территории Сибири. В августе 1919 года такое восстание началось и в Ордынской волости. К нему, несмотря на недостаток вооружения и боевого опыта, присоединились крестьяне из Верх-Ирмени и Кирзы. Восстание это было быстро подавлено силами прибывших из Ново-Николаевска карательных отрядов поляков и чехов. Вновь начались расстрелы и порки, которые бывшие чешские военнопленные, надеявшиеся после войны вернуться на родину не с пустыми руками, сопровождали обычными грабежами «провинившихся» из местного населения.

По воспоминаниям шубинской старожилки Ирины Маркелловны, ее отец Маркелл Плотников вместе со своим соседом и другом Максимом Дмитриевичем Шеньгиным были взяты белогвардейцами в качестве понятых, чтобы соблюсти видимость законности при обходах домов, когда для «военных нужд» у крестьян отбирали их знаменитые полушубки. Должность понятых не спасла их самих от мародеров – запуганные угрозами, Максим Дмитриевич и Маркелл со страху тоже отдали реквизиторам свои совсем новые тулупы.

Эта алчность белочехов и прочих «союзников» белой армии мало того, что подрывала среди населения Сибири доверие к ее делу, так она еще и послужила причиной окончательного предательства ими адмирала Колчака и его правительства. Стремясь в первую очередь вывезти награбленное в России имущество, Чехословацкий корпус блокировал железнодорожное движение армейских эшелонов с подкреплением, снабжением и ранеными, оставив белую армию без средств сообщения. Французы генерала М. Жанена, в свою очередь, надеялись заполучить «золотой запас» России, который вез в своем эшелоне Верховный правитель, не желавший, чтобы он оказался за границей. Так и те и другие согласились предать адмирала в руки большевиков.

В результате к началу 1920 года Колчак оказался в плену, а бо́льшая часть Сибири – в руках большевиков. Если бы сибирские крестьяне знали, чем окажется для них это «второе пришествие» советской власти, думается, они охотно потерпели бы колчаковские порки как гораздо меньшее зло. Однако человеку свойственно надеяться на лучшее, и в тот момент им казалось, что они наконец-то освободились от жесткой власти режима «белого террора» адмирала Колчака. В действительности же они навсегда остались один на один с новой властью, которой уже больше некому было бросить вызов, а тем более организовать ей вооруженное противодействие. Гражданская же война на деле совсем не заканчивалась – она просто переходила в другую фазу, принимала иные формы и обличья, когда кровавый механизм поиска врагов среди собственного народа еще только начинал свою разрушительную деятельность.

События вооруженного противостояния красных и белых 1919 года самым трагическим образом коснулись и молодой семьи Александра и Пелагеи Байбородиных. Отступавшие дальше на восток отряды армии адмирала Колчака привели в Мало-Ирменку больных лошадей, которых под угрозой оружия потребовали заменить на здоровых. Местным жителям ничего не оставалось, как смириться с таким обменом, и они отдали колчаковцам здоровых лошадей, оставив у себя больных животных, – должно быть, в надежде вылечить их и вернуть в крестьянское хозяйство. Однако лошади оказались больны тифом, которым заразили и приютивших их людей.

В самое краткое время вспыхнула эпидемия, от которой в Мало-Ирменке сразу скончались трое детей. И среди них – трехмесячный Михаил Байбородин, первенец Александра и Пелагеи. Он первым из своих братьев и сестер нашел упокоение на сельском погосте. Насколько тяжело перенести такое горе молодой матери, невозможно передать словами. Единственным, что укрепляло Пелагею в ее утрате, была ее вера в Бога, в Промысл Божий, в то, что Господь никогда не попустит произойти подобному несчастью без причины. И такие причины действительно вскоре стали открываться духовному зрению простой, но глубоко верующей сибирской крестьянки.

Вся жизнь бывшей имперской России находилась в глубоком разладе, утратив те вековые основы, на которых она держалась. Этот разлад коснулся всех сторон жизни. Война и революция принесли разруху и сельскому хозяйству, и промышленности. Не было керосина, соли, спичек, мыла. В 1919 году в раздираемой Гражданской войной Сибири на полях лежали трупы погибших, а в деревнях не хватало рук убирать урожай, так что треть полей с несжатым хлебом засыпало снегом. Летом 1920 года в Сибири случилась страшная засуха, и почти весь урожай зерновых погиб на корню. А летом 1921-го засуха и неурожай уже в большей части плодородных губерний страны привели к страшному голоду, от которого гибли миллионы.

Зернохранилище в церкви. 1920 г.

Власть ответила на недостаток хлеба «продразверсткой» – попросту грабежом, когда вооруженные отряды красноармейцев отнимали у крестьян остатки зерна. В Ордынске был закрыт базар, запрещена частная торговля. Деньги обесценились, в некоторых местах дело доходило до каннибализма. С невероятным цинизмом власть большевиков и лично В. И. Ленин использовали страшный голод для того, чтобы развязать кампанию по грабежу и закрытию храмов и монастырей, подвергая репрессиям духовенство. Недовольство и возмущение действиями советской власти росли и ширились повсеместно, в том числе и в Сибири. Но во всей России с падением Белого движения больше уже не осталось силы, способной объединить народ на борьбу с новой властью.

Тем не менее представители власти были напуганы возможностью новых мятежей доведенного до отчаяния населения и потому решили сделать шаг назад с позиций провозглашенного ими «военного коммунизма». Поголовный грабеж «продразверстки» был заменен более легким «продналогом», была вновь разрешена свободная торговля, использование наемной силы – наступила эпоха НЭПа – новой экономической политики, необходимого компромисса, который позволил бы крестьянину подняться с колен и вновь сделаться кормильцем своей страны. За несколько лет, которые продержалась эта новая экономическая политика, хозяйство страны действительно успело сделать удивительный скачок в своем развитии. И хотя дореволюционного уровня благосостояния достичь в целом не удалось, однако голод, казалось, ушел в прошлое навсегда, а возникшее вдруг разнообразие товаров и продуктов после страшных лет продразверсток выглядело настоящим изобилием.

Во времена НЭПа на рынках вновь появились продукты

Но если в хозяйственном отношении на селе все менялось в лучшую сторону, то в духовном состоянии крестьянского общества изменения становились хуже год от года. Войну с верой и Церковью новая власть продолжала вести с удвоенной силой. Духовенство в ее глазах стояло наравне с классом эксплуататоров, «недобитыми» белогвардейцами и прочими прислужниками «проклятого царизма». Самое главное, что такое восприятие «классового врага» активно внедрялось в сознание рядового жителя села.

Уже в самые первые годы после революции повсеместно стали создаваться так называемые «комбеды» – комитеты сельской бедноты, которые теперь представляли власть на селе. Из них выбирались служащие сельсоветов, занявших то руководящее место, которое прежде принадлежало сельскому сходу с наиболее крепкими хозяевами в его главе. Теперь же все деревенское общество было разделено на три неравные по количеству и качеству группы: бедноту, середняков и кулаков. Первые стали опорой новой власти на селе, вторые рассматривались как возможные союзники в борьбе с третьими – кулаками, «классовым врагом» советской власти.

Впрочем, и во второй, самой большой группе была прослойка, имевшая возможность оказаться в числе «классовых врагов», – так называемые «зажиточные середняки», на которых беднота смотрела с подозрением. Вся же вина их состояла лишь в том, что они, имея крепкие хозяйства, в страду вынуждены были нанимать помощников со стороны, которым, конечно же, платили установленный заработок. Такая практика в Сибири с ее большими земельными наделами являлась повсеместной и никогда прежде никем не порицалась.

Также теперь к числу кулаков и их пособников отнесли всех, кто имел собственные мельницы или крупорушки, а также сельскохозяйственные машины и приспособления наподобие конных грабель, механических косилок, жаток и молотилок. До революции они были у многих и традиционно предоставлялись в деревне тем, кто их не имел, после окончания работы в собственном хозяйстве.

Так что на деле грань между просто крепким хозяином и кулаком провести было довольно сложно, что однажды выразил один из местных ордынских работников того времени: «Мне бы вот хотелось узнать, каким путем можно отличить бедняка от середняка и как вообще правильно подойти к социальному определению крестьянских хозяйств. У нас есть такие бедняки, которые едят “сеянку”¹², а середняки об этом и мечтать не думают. Мне думается, что беднота в большинстве не является уж такой беднотой, которой Советская власть сует и сует всякие милости. А под маской такой бедноты скрывается вполне обеспеченная часть общества»¹³.

Тем не менее именно на эту бедноту продолжала делать ставку советская власть. Все же прочие, а в особенности кулаки и подкулачники, бывшие белогвардейцы и те, кто им сочувствовал, бывшие приставы, жандармы и прочие служители закона и порядка, духовенство и церковнослужители записывались в число так называемых «лишенцев» – той части сельского общества, что отныне была лишена права голоса, возможности участвовать в сельских выборах и сельском самоуправлении вообще.

Мир сибирского крестьянина перевернулся с ног на голову. Если раньше крестьянин стремился быть трудолюбивым, развивать свое хозяйство и преуспевшие в этом ценились всем обществом как хорошие хозяева, то теперь, при новой власти, такой человек становился изгоем вместе со всеми, кто прежде пользовался уважением на селе. Как пелось в революционном гимне: «Кто был ничем – тот станет всем». И по этой логике, теперь надо было становиться этим самым «ничем», что в картину представлений сибирского крестьянина о правильном устройстве мира никак не укладывалось.

Однако среди тех, кто добровольно принял советскую власть и оказался ею обласкан, такие взгляды принимались искренне и от всего сердца, с полной верой. Более того, к представителям другой части общества они начинали испытывать вполне чистосердечную «классовую ненависть», заповеданную им этой властью, так что ненависть разделяла теперь жителей одного села на «своих» и «чужих», постоянно находя поводы для новых проявлений. Братоубийственная Гражданская война была посеяна на всем пространстве бывшей Российской империи и ежегодно давала всё новые и новые всходы.

Хуже всего, наверное, было то, что в ряды своих союзников советская власть старалась вовлекать сельских детей и молодежь, противопоставляя их собственным родителям. Уже в самом начале двадцатых годов на селе появились первые комсомольцы. Из их среды выдвигались так называемые «активисты», считавшие своим долгом и обязанностью доносить коммунистическую идеологию до своих односельчан и жителей тех мест, куда их отправляли на «идеологическую работу».

Главным образом из этой же среды выходили и новые сельские учителя, нередко не столько обремененные образованием, сколько напичканные «правильными», на взгляд руководящих советских работников, «идеями». Поэтому к их непосредственным учительским обязанностям «ликвидировать безграмотность» (учителей так нередко и называли – «ликвидработники») добавлялась еще и активная деятельность на фронте «общественной работы». Сюда входили агитация за колхозы и коммуны, организация пионерского движения, выявление «идеологически чуждых» и «враждебных» элементов и, конечно же, антирелигиозная пропаганда.

В помощь учителю и агитатору в его пропагандистской работе на селе были повсеместно открыты избы-читальни, игравшие тогда роль общедоступной библиотеки, До́ма культуры и сельского клуба одновременно. Руководили этими учреждениями так называемые «избачи», бывшие не только библиотекарями, но и лекторами и пропагандистами, устраивавшими у себя в «избе» сельские собрания. В их обязанности входило доведение до населения информации о политической обстановке и решениях партии, организация различных кружков и чтение вслух для неграмотных сельчан. Короче говоря, избач того времени был тем, кого впоследствии в Стране Советов стали называть громоздким словом «культпросветработник».

Дети читают газету «Безбожник». 1920-е гг.

В каждой избе-читальне непременно выписывались газета и журнал «Безбожник», выходившие с 1922 года. Вокруг этих периодических изданий сложилось антирелигиозное общество, с 1925 года именовавшееся «Союзом безбожников», а с 1929 года – «Союзом воинствующих безбожников». Тогда же было учреждено и детское отделение общества – организация «Юных воинствующих безбожников СССР». Одним из обязательных при избах-читальнях сделался как раз кружок безбожников, зачастую существовавший как отделение «Союза». К концу деятельности этого общества, распущенного после начала Великой Отечественной войны, в стране насчитывалось около девяноста тысяч его отделений, включавших три миллиона активных членов.

Результаты активной антирелигиозной пропаганды не заставили себя ждать. Вот, например, каким «карнавалом» отмечала молодежь праздник Первого мая 1930 года в селе Ордынском, по воспоминаниям одной из местных активисток: «Карнавал начался с “похорон кулака”. “Кулак”, которого везли в кибитке с решеткой на худой кляче, жалобно выл, проклинал свою судьбу и пел песни про свои злостные дела. Следом “хоронили” попа. За ними шла молодежь с песнями и пляской. А в заключение как завелись все 33 трактора, земля задрожала! Это было потрясающее зрелище!»¹⁴

Но подобные народные развлечения были еще сравнительно безобидными. Выращенные активистами кадры зачастую совсем еще детьми участвовали в разорении церквей, уничтожали кресты и иконы, преследовали священнослужителей и членов их семей, доносили на верующих в карательные органы – и совершали все это со всей искренностью, честно веря, что делают доброе и полезное дело. Когда советской власти вновь потребовалось отбирать у крестьян хлеб, сельские учителя и активисты широко использовали распропагандированных ими пионеров, простых сельских детей, которые стали их добровольной агентурой в борьбе с кулаком. «Подвиг» пионера Павлика Морозова, провозглашенного советской властью «героем» за доносительство на своих родственников, которые занимались «укрывательством хлеба» (по официальной советской легенде – на собственного отца), был отнюдь не единичным, исключительным явлением. Таких Павликов Морозовых во множестве готовила новая система повсеместно.

И Сибирь не стала здесь исключением. Комсомольские деятели горели ревностью, жалея, что на их долю не выпало участия в боях Гражданской войны. Теперь они жаждали наверстать упущенное и к своей работе подходили как к продолжению сражений и подвигов Гражданской – что, по сути, так и было. В кулаке – зажиточном крестьянине – они видели исключительно «классового врага», которого непременно надо победить во что бы то ни стало. О том, что своей деятельностью они умножают злобу и ненависть, раскалывают село, некогда единый «мир», они не задумывались.

Как же больно было родителям видеть, как чужие люди настраивают против них собственных детей, заражая «классовой ненавистью» к родным, друзьям и просто односельчанам! Оттого и брался крестьянин за нож, гирьку или обрез, направляя это свое нехитрое оружие против представителей местной власти, сельских учителей и активистов комсомола. Но эти выступления были уже, скорее, актом отчаяния, поскольку систему государственной власти ни ножами, ни обрезами победить было невозможно.

Так, в 1929 году в селе Усть-Луковка того же Ордынского уезда четверо кулаков напали на двадцатилетнюю учительницу местной школы Марию Васильевну Соколову, активно использовавшую созданный ею пионерский отряд для поисков укрывателей хлеба. Несмотря на множество нанесенных ей ран, учительница осталась жива, а ее обидчики уже под утро были арестованы и вскоре расстреляны. Дело это получило огласку в масштабах всей страны. М. В. Соколова стала известной личностью, а ее дело – показательным процессом в борьбе с кулачеством не на жизнь, а на смерть.

И до самых последних дней жизни учительница Соколова была твердо убеждена в том, что мужественно боролась с врагами-кулаками, в чем сельские дети были ее верными помощниками. До чувств людей, которых записали в кулаки за трудолюбие и попытки сопротивления государственному грабежу выращенного ими хлеба, до их родительских переживаний за судьбу собственных детей, превращавшихся в Павликов Морозовых, никому из активистов дела не было.

Материнский подвиг

Картина, которая разворачивалась в жизни родного села и ближней округи в те годы, не могла не тревожить глубоко верующего человека, каким была Пелагея Максимовна Байбородина. Видя гонения на веру, развращение безбожием детей и молодежи, она сознавала, насколько ей как матери трудно будет сохранить в Православии собственных детей, насколько нелегко или даже невозможно будет оградить их от влияния атеистической пропаганды сельских учителей и комсомольских активистов. Поэтому и смерть своего первенца она стала воспринимать как действие благого Промысла Божия, забравшего младенца в пору его чистоты и невинности, прежде чем обрушится на его душу царствующий повсюду грех.

Душа Пелагеи Максимовны принимает на себя совершенно исключительный материнский подвиг, подобный подвигу Авраама, готовившегося принести в жертву Богу единственного и любимого сына-наследника Исаака. Молодая мать начинает молиться за своих детей: «Господи! Если дети мои не будут делать то, что Тебе угодно, если отступят от веры, будут разрушать храмы – лучше забери их сейчас, пока они маленькие и не совершили против Тебя никакого греха! Ведь какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? (Мф. 16, 26)». Такая молитва для матери-христианки была подлинным бескровным мученичеством, требовавшим от нее полного самоотвержения в главном и самом святом предназначении женщины – материнстве. Она требовала мужества и глубокой веры первых христиан.

Шубинка. Могилы родственников Батюшки: его бабушки Анны Самойловой-Шеньгиной и его братьев и сестер, младенцев Михаила, Дмитрия, Марии, Елизаветы, Елизаветы и Зинаиды

Господь принял подвиг материнского самоотречения Пелагеи. Раньше или позже других ее дети один за другим переселялись на кладбищенский погост и обретали покой рядом с их старшим братом Михаилом, не успев, как и он, выйти из младенческого возраста. Родившийся в 1920 году следом за Михаилом Димитрий скончался в 1925 году в возрасте пяти лет. Его младшая сестра Мария родилась в 1921 году. Она росла девочкой очень живой и сообразительной, и те, кто ее видел, говорили о ней, что она «далеко пойдет». Но, видимо, это «далеко» лежало совсем не в той стороне, о которой молилась Пелагея, и девочка скончалась в 1924 году. Следом за ней упокоились под могильным крестом сестры-погодки Елизавета, прожившая от роду всего четыре месяца, и другая Елизавета, названная в честь умершей сестры, но тоже прожившая всего год и три месяца. Последней в возрасте двух с половиной лет завершила ряд одинаковых кладбищенских крестов младшенькая Зинаида, родившаяся в 1929-м и скончавшаяся в 1932 году.

Из всех семерых детей Александра Ефимовича и Пелагеи Максимовны Байбородиных в живых остался один только Коля, Николай Александрович, родившийся 6 декабря по старому стилю (19-го по новому) 1927 года. Это был будущий архимандрит Наум. О нем Пелагея молилась сугубо, прося, чтобы этого ребенка Господь оставил ей кормильцем, и обещая посвятить его на служение Богу. Во время беременности Пелагея часто читала Иисусову молитву и крестила лежавшего во чреве младенца, освящая будущего молитвенника, воспринявшего благочестие матери с первых дней своего существования.

Пелагея особо молилась за ребенка святителю Николаю, и Коля родился на день его памяти, хотя записан был по новому стилю. Именно поэтому впоследствии Батюшка всегда отмечал день своего рождения на память святого благоверного князя Александра Невского – 6 декабря по новому стилю, в день тезоименитства его отца. Крестили младенца в храме святого Михаила Архангела в Шубинке, где в то время уже не было священника. Таинство совершал священник Константин из еще не закрытой в то время церкви в Ордынском, а крестной стала младшая сестра Пелагеи Мария Максимовна, которой тогда было всего пятнадцать лет.

Родившийся зимой, в студеные сибирские морозы, младенец вскоре заболел воспалением легких. Молодые родители, испуганные возможностью потерять и этого сына, который уже посинел и задыхался от кашля, не знали, чем помочь в этой беде. К счастью, в дело вмешалась «старая мама» – бабушка ребенка. Она велела молодым срочно идти и хорошенько натопить баню. Хотя родители и недоумевали, как можно парить в бане такого маленького младенца с нежной кожей, ослушаться «старую маму» им не приходило в голову.

После того как баня была натоплена, бабушка первым делом отправила туда старших – Григория Ефимовича и его жену Феодосию, чтобы они попарились и выпустили первый, самый сильный пар. А после них пошла в парную уже сама с трехмесячным Колей. Здесь она положила его на полок и стала бережно парить веником, держа при этом над младенцем собственную руку, защищавшую детскую кожу от обжигающего пара. Больного младенца окутывало ровное целительное тепло, прогревшее все его маленькое тельце. После парной бабушка велела родителям тепло укутать Николая и дать ему хорошенько поспать. На следующее утро ребенок проснулся бодрым и здоровым, болезнь ушла.

Не случайно впоследствии Батюшка, которому историю его исцеления рассказывала мама, на всю жизнь полюбил русскую баню и хороший пар, спасаясь им от частых легочных заболеваний, склонность к которым он приобрел с той младенческой болезни. И даже в глубокой старости, слушая совет врача, который рекомендовал ему отказаться от парной, тихо ответил:

– Нам без бани никак нельзя.

Не считая той чуть не сгубившей его хвори, Коля рос здоровым и умным ребенком. Когда он уже немного подрос, ему нашли няню – двенадцатилетнюю девочку Марию, сестру жены Павла, старшего брата Батюшкиного отца Александра. С пяти лет Мария была в няньках у детей своей многочисленной родни, приглядывая за подраставшими племянниками и племянницами, пока их родители работали в поле. Мария очень полюбила Колю. В старости она вспоминала, что он был очень добрый и послушный мальчик. Отмечала она и его смышленость. Как и все дети, Коля очень любил, чтобы няня, играя, носила его на «закорках». Уговаривая ее поиграть, он при этом говорил, что сам возьмет в руки свои тапочки, чтобы няне было легче его носить.

Няня Батюшки – мон. Мария

Кормили ребенка в те голодные годы в основном простой крестьянской пищей – кашами, из которых Коле, как вспоминала няня, больше всего нравилась «горошница», делавшаяся из разваренного гороха. Летом младенцу доставались и лакомства – сладкие лесные ягоды. Батюшка вспоминал, как однажды женщины пошли в лес за голубикой и взяли его с собой. «Они одной рукой собирают в ведро, а я двумя – в рот, – рассказывал он. – Стали выходить из леса, смотрю – у каждой в руках по ведру ягоды. Я думаю: они одной рукой собирали в ведро, а я двумя – в рот. Значит, у меня там должно быть два ведра. Смотрю на свой живот и удивляюсь: как же они там поместились?»

От тех времен сибирского детства Батюшки осталась фотография, где он снят сидящим на бутафорской лошадке в возрасте четырех или пяти лет. Сделана она была на ярмарке в Ордынском, и это, наверное, одно из последних свидетельств пребывания отца Наума в Сибири. Вскоре семейной жизни супругов Байбородиных пришел конец.

Случилось это в 1932 году, вскоре после того, как умерла их последняя дочь Зинаида. Родительский подвиг самоотречения, возложенный на себя Пелагеей Максимовной – а вернее, попущенный их семье Промыслом Божиим, – видимо, оказался слишком тяжел для ее мужа. Потерять шестерых детей в младенчестве – тяжелейшее испытание для самого крепкого человека. Может быть, отчаяние от этих потерь охватило и Александра Ефимовича, заставив его сомневаться в своем браке. Тем более что его окружало множество соблазнов. Он был еще молод, красив, высок и очень силен физически. Вдобавок ко всему он выучился на водителя – а шофер в те времена был самым завидным женихом на селе после тракториста – кумира сельской молодежи. На весь район в то время было всего двенадцать грузовых машин, а потому их водителей знала вся округа.

Ко всему прочему Александр Ефимович был еще и гармонистом. Его постоянно приглашали играть на свадьбах и других торжествах – и, конечно же, наливали и «благодарили». Где-то на одном из праздников он и встретил «разлучницу» из села Петровское и ушел к ней, оставив Пелагею с маленьким сыном. С новой женой он прожил до самой смерти, случившейся с ним в бытность еще довольно молодым и крепким человеком.

Пройдя всю войну фронтовым водителем, Александр Ефимович вернулся с полным набором медалей на груди. Он был так силен, что однажды в одиночку справился с целой шайкой хулиганов, напавших на него в парке, – в то трудное послевоенное время в Новосибирске, как и в других городах, был разгул преступности. В результате он не просто разбросал обидчиков в стороны, а еще и связал всех, передав прибывшей на место милиции со словами:

– Забирайте вашу шпану!

Но вскоре этого сильного и мужественного человека сгубил несчастный случай. Будучи как-то раз по делам в городе, он попал под сильный дождь и весь вымок. Постучался к городским родственникам с просьбой переночевать, однако те не приняли его. Александру Ефимовичу пришлось больше двух часов добираться в непогоду до дома. После этого он сильно разболелся и, чувствуя, что дело совсем плохо, попросил свою родственницу Елизавету отвезти его в больницу на стоявшем под окном служебном «виллисе».

– Но я ведь не умею водить! – в растерянности ответила она.

Но он ободрил:

– Ничего, ты садись, а я тебе буду показывать, как рулить, куда нажимать.

Полулежа на переднем сиденье, он показывал ей, как управлять машиной, пока та везла его в Ордынское. Но было уже слишком поздно, и в 1948 году Александр Ефимович скончался от крупозного воспаления легких в районной больнице села Ордынского. Его похоронили на местном кладбище, однако, к сожалению, могила оказалась повреждена при строительстве рядом хлебозавода и до нашего времени не сохранилась.

Ни Пелагея Максимовна, ни Батюшка никогда ни одним словом не осудили Александра Ефимовича за уход из семьи, но всегда вспоминали только с добром и молились об упокоении его души. Закаленная перенесенными испытаниями, душа Пелагеи Максимовны глубоко прониклась духом Евангелия, возросла в христианских добродетелях. На этом пути ее укрепляли и «Божьи люди», продолжавшие оставаться на Русской земле, несмотря на все гонения и притеснения Православной веры.

Одним из таких «Божьих людей» был блаженный странник Алексей Струнинский, появившийся в тех краях в двадцатые годы. Он нигде не имел постоянного пристанища, но переходил из дома одних благочестивых людей в дом других, предлагавших ему ночлег. В заплечном мешке у него лежала только духовная литература, и он читал ее вслух хозяевам дома, в котором останавливался. Так он повсюду старался просвещать и укреплять народ, убеждая всех не верить революционной и атеистической идеологии новой власти, но твердо держаться Православия. Именно от него Пелагея Максимовна впервые услышала о Троице-Сергиевой Лавре, Сергиевом Посаде и о Струнине, с которыми впоследствии оказалась связана их с Николаем жизнь.

Помимо странника Алексея в селах оставались и другие «Божьи люди» – блаженные старцы и старицы, имена которых, к сожалению, не дошли до нас. Они продолжали поддерживать веру среди своих земляков, являясь для них духовными руководителями и молитвенниками. По словам Батюшки, Пелагея Максимовна имела к этим старцам и старицам такую веру, что ничего важного не делала без их совета и благословения. Послушание духовным руководителям она старалась сохранять всю свою жизнь, воспитывая в том же христианском духе и своего сына.

Эти прозорливые старцы и старицы еще в те далекие годы, когда повсюду закрывали храмы и монастыри, предсказали Пелагее Максимовне, что на ее родине со временем восстановят храм и откроется монастырь, в котором будут жить девицы. Веря их слову, Пелагея всю жизнь собирала для будущей обители все необходимое: облачения, плащаницы, иконы. Впоследствии, уже после ее смерти, все это действительно было передано в Михаило-Архангельский монастырь, открытый в селе Шубинка с благословения ее сына, архимандрита Наума.

Благочестивая жизнь Пелагеи еще в дни молодости успела принести заметные для других людей плоды. Несмотря на все тяжелейшие скорби, она всегда оставалась мирной и даже радостной. Ее подруга тех лет Мария, в крещении Манефа, рассказывала, что Пелагея для всех была утешительницей, всех поддерживала и укрепляла, хоть сама и перенесла такие скорби, оставшись одной с маленьким сыном на руках. Также и младшая сестра Пелагеи Мария Максимовна вспоминала о своей старшей сестре, что она всегда была очень жизнерадостной и потому все к ней, самой многоскорбной, приходили за утешением. И она всех поддерживала, будучи очень сильной и мужественной. Да еще и угощала, поскольку была гостеприимной, за что все в селе ее очень любили.

Но, несмотря на эту любовь к ней благочестивых односельчан, наступил день, когда Пелагее Максимовне пришлось оставить родную Мало-Ирменку и уехать вместе с сыном в дальние края. Так для них наступили долгие годы скитаний, годы нового испытания – подвига странничества.

Глава 3. Годы скитаний

Мать и сын. Пелагея Максимовна и юный Н. Байбородин

Раскулачивание и коллективизация

Объявленная еще В. И. Лениным новая экономическая политика продержалась в Стране Советов не слишком долго – всего около четырех или пяти лет. Едва русское крестьянство успело вытащить себя и страну из пропасти голода и отчаяния, в которую повергла их эпоха Гражданской войны и диктатуры «военного коммунизма» начала двадцатых годов, как оно вновь получило тяжелейший удар, от которого уже не смогло оправиться. И если в двадцатые годы советская власть предполагала вводить коммунизм на селе в форме коллективных хозяйств постепенно и исключительно на добровольной основе, то уже буквально к концу того десятилетия пресловутая «коллективизация» стала кошмаром наяву для русской деревни.

В 1927 году британское правительство разорвало дипломатические отношения с Советским Союзом. В ответ советское руководство разразилось «нашим ответом Чемберлену» и начало вновь готовиться к возможной войне с Антантой. В советских газетах целый год писали об этом надвигающемся сражении, из чего русский крестьянин сделал собственные выводы, продиктованные горьким опытом влияния на его судьбу предыдущих двух войн и революций. Рассудив, что во время войны деньги неминуемо обесценятся, как это уже не раз бывало на народной памяти, крепкий хозяин решил приберечь выращенный хлеб и не продавать его государству по тем и без того заниженным ценам, которые предлагала государственная закупка.

В результате в начале 1928 года выяснилось, что все планы по хлебозаготовкам провалены, хлеба у государства нет и в самое ближайшее время города ожидает голод, начало которого уже ознаменовалось повсеместными длинными очередями за хлебом. Прекрасно понимая, к чему такие очереди неминуемо приведут, – недаром ведь искусственно созданные перебои с поставками хлеба в Петроград помогли в 1917 году свергнуть «проклятый царизм», – власти приняли экстренные меры.

Уже в начале 1928 года вся вина за невыполненные хлебозаготовки была возложена на того самого кулака, который продолжает сознательно вредить советской власти и потому не хочет делиться с ней хлебом. Предложенный план борьбы с этим явлением был прост и означал фактический возврат к временам и практике продразверсток, только виновным теперь грозили не просто изъятие «хлебных излишков», но показательная конфискация всего имущества, включая весь хлеб, и принудительная высылка либо тюрьма или даже расстрел. Кроме того, власти дали понять, что обеспечить полное устранение угрозы повторения подобной ситуации на будущее может только совершенное уничтожение «кулака как класса» и всех сочувствующих ему подкулачников. Остальные же должны быть объединены в колхозы и совхозы, что позволит обеспечить постоянное снабжение государства хлебом в плановом порядке.

«Товарищи на местах» ринулись выполнять решение вышестоящих органов со всей рьяностью и революционной прямотой. Выявление кулаков на селе очень напоминало охоту на ведьм. Каждый район Сибирского края (в состав которого входили тогда территории современной Новосибирской области) получил «сверху» разнарядку на определенное количество кулаков, которых надо было «выявить», и хлеба, который надо было сдать государству. Нормы подлежавшего изъятию хлеба были распределены по селам среди тех, кто был записан в кулаки и середняки, сельская же беднота от поборов освобождалась.

Демонстрация сельской бедноты за «раскулачивание». 1931 г.

После сдачи этих нормативов у крестьянина зачастую не оставалось зерна ни на прокорм своей семьи, ни даже на посевную (а как раз перед посевной 1928 года началась кампания по сдаче хлеба). Попытки возмущения некоторых хозяев, пробовавших открыто отказаться от сдачи хлеба, были пресечены с предписанной жесткостью, так что оставшиеся были испуганы настолько, что Ордынский район даже оказался среди перевыполнивших план по поставкам зерновых государству. Что же до возмущавшихся, то наказание в отношении них носило показательно-устрашающий характер: некоторые хозяева были расстреляны, некоторые посажены в тюрьмы или отправлены на каторжные работы, остальные сосланы вместе с семьями на самый север Сибирского края. При этом все без исключения, конечно, были обобраны до нитки, так что оставшимся в живых в пору было идти по миру побираться.

В следующем, 1929 году все повторилось заново – советские служащие с помощью комсомольцев и активистов проводили обыски по домам, отыскивая припрятанное крестьянами зерно и выявляя злостных кулаков и подкулачников. Нередко такие поиски превращались в откровенные грабежи, когда помимо хлеба у зажиточных хозяев разгулявшейся «беднотой» разворовывались прочие припасы и предметы быта. По свидетельствам очевидцев тех событий, ходившим по дворам активистам ничего не стоило в процессе поисков зерна выпить все обнаруженное в доме вино, съесть весь запас пельменей, отобрать и надеть хорошую одежду, свести со двора лошадь.

Кое-где к активистам примкнули явные уголовники, превратившие борьбу с кулаками в откровенное мародерство. Не довольствуясь местными зажиточными крестьянами, они принялись грабить всех проезжавших через село, отбирая даже нехитрый скарб, вплоть до нижних юбок и подушек.

Тяжелее всего в этом отношении приходилось семьям высылаемых на север края кулаков. Так, секретарь Ордынского райкома партии Шипилов заявил, что у кулаков «надо экспроприировать все, вплоть до утильсырья». Эта установка выполнялась буквально: рьяные «экспроприаторы» забирали даже ношеные валенки, а, например, у одного ребенка из высылаемой семьи отобрали чернильницу, ученическую сумку и двадцать копеек¹⁵.

Сколько этих ограбленных людей, лишенных запаса продуктов, фуража для лошадей, сельхозинвентаря и даже теплых вещей, в результате смогли выжить в суровых условиях севера Томской области или Нарыма, куда их отправляли под конвоем, сейчас трудно предположить. Наступивший повсеместно под видом «классовой борьбы» уголовный беспредел лучше всего выразил один из сибирских советских работников, напутствуя активистов перед раскулачиванием словами: «Все законы аннулированы!»¹⁶

Выселение кулака из родного села

В том же духе шел и проводимый одновременно с раскулачиванием процесс коллективизации. В 1929 году в Ордынском районе была провозглашена «сплошная коллективизация». Это означало не только полное уничтожение кулацких хозяйств и сочувствующих им подкулачников, но и упразднение единоличных, то есть частных, хозяйств вообще, которые отныне должны были организоваться в колхозы. На практике это осуществлялось по принципу: «Колхоз – дело добровольное: хочешь – вступай, не хочешь – хату сожжем!»

На местах в качестве средств побуждения к вступлению в колхозы использовались такие меры, как запреты упорствующим «единоличникам» продавать и приобретать необходимые им товары в сельских магазинах, оказывать медицинскую помощь, у них отбирались лошади, сельхозинвентарь и запасы семян. Так, один из местных ордынских «райуполномоченных» по фамилии Строганов, встречая отказ «вписаться в коммунию», попросту «записывал у крестьян лошадей в коллективное хозяйство», заявляя: «Считай, что твоя лошадь за тебя все решила. Она тебя умнее и уже вступила в колхоз. Завтра ступай в колхоз вслед за ней, а не пойдешь – поедешь в Нарым, клюкву по кочкам собирать!»¹⁷

Открытый отказ вступить в колхоз расценивался как признание себя кулаком или подкулачником, даже если по зажиточности такому единоличному хозяйству до кулацкого было далеко. Последствия всё те же: высылка на Север «клюкву собирать» с конфискацией всего имущества. Такой же участи подвергались те, кто отказывался сдавать запасы семян для хранения в общественном амбаре, – мера, которая была введена для страхования успешности запланированного на весну 1930 года «второго большевистского сева». Те, кто рассудил, что его семенное зерно будет сохраннее припрятанным в собственном доме, рассматривались как «замаскированные кулаки», задумавшие из враждебности к советской власти сорвать «большевистский сев».

Так что весной 1930 года вновь начались обходы дворов, сопровождаемые выламыванием стен и полов в домах, погребах и амбарах в поисках спрятанного зерна, а также мелкими и крупными грабежами. В том случае, если поиски проходили с успехом и у подозреваемого удавалось обнаружить потайной «схрон», разграбление его хозяйства совершалось уже в полную силу – все равно имущество такого подкулачника подвергалось полной конфискации при высылке.

И все же, несмотря на все эти меры, сибирские крестьяне в колхозы идти решительно не хотели, причем не только зажиточные, но нередко и числившиеся в «бедноте». Первые коммуны, созданные сельской беднотой еще в самом начале установления советской власти, успели своим примером лишь отвратить от идеи таких коллективных хозяйств большинство трудолюбивых крестьян. Эти коммуны не могли существовать без постоянных дотаций государства, поскольку эффективность их хозяйств была чрезвычайно низкой, и то, что им удавалось произвести, они главным образом сами же и потребляли. Пьянство, бывшее главной причиной бедности среди крестьян хлебородной Сибири, продолжало процветать и в среде новоиспеченных коммунаров, а царившие здесь уравниловка и обязаловка отнюдь не способствовали усердному труду.

«Счастливые» крестьяне голосуют за колхоз

Сама идея такого образа ведения хозяйства настолько противоречила ценностям крепкого сибирского крестьянина, что идея колхозов встретила отпор даже у представителей сельсоветов и сельских коммунистов. Например, в селе Сушиха секретарь местной партийной ячейки и член партийного бюро открыто высказывали, что «никакого толку от всех этих батраков не будет, куда хошь их соединяй. Батраки все – пьяницы и лодыри, даже в партию из них некого принять». А в селе Верх-Ирмень, соседнем с Мало-Ирменкой, в котором жили Байбородины, члены местной партячейки, насчитывавшей двенадцать членов партии и двенадцать кандидатов, заявили, что «лучше из партии, чем в коммуну»¹⁸.

При таком положении дел местным районным руководителям, уже объявившим успех «сплошной коллективизации» в Ордынском районе, пришлось прибегать к жестким мерам. Несогласные с их политикой сельсоветы разгонялись, члены партии, даже с большим стажем, безжалостно из нее исключались, а повсеместная агитация за вступление в колхозы продолжалась с удвоенным энтузиазмом и тем же насилием, что и прежде. К лету 1930 года в Сибири были подвергнуты репрессиям уже около ста тысяч человек. Из них десять с половиной тысяч проходили по так называемой «первой категории» – с расстрелом или каторгой для главы семьи и с конфискацией имущества и ссылкой для остальных ее членов. По «второй категории» более восьмидесяти двух тысяч человек были лишены имущества и сосланы на север Томской области. Еще пятьдесят тысяч семей оказались просто разорены той же конфискацией, однако им было позволено остаться в родных краях¹⁹. Результат этой деятельности едва не поставил советскую власть перед угрозой новой полномасштабной крестьянской войны, а сельское хозяйство – на грань полного развала.

На произвол и притеснения властей крестьяне Западной Сибири отвечали как могли. В 1930 году здесь действовали около восьмисот кулацких банд, совершивших порядка тысячи террористических актов, направленных против советских служащих, комсомольских активистов и организаторов колхозов. Но это был заведомо обреченный путь, поскольку разрозненные крестьянские выступления не могли перерасти в нечто большее, не имея ни общего лидера, ни единой организации. В Сибири, где на тридцать пять дворов приходился в среднем один милицейский штык, не считая регулярных войск, партизанское движение не могло продержаться долго.

Другим повсеместным актом протеста людей, приговоренных властью к раскулачиванию и коллективизации, было самостоятельное уничтожение собственного хозяйства – раз уж его и так суждено было потерять. Начались масштабный забой скотины и заготовка мяса впрок, чтобы как-то продержаться первое время в колхозе и не отдавать чужакам трудами нажитое добро. Весной 1930 года в стране было забито пятнадцать миллионов голов крупного рогатого скота, треть всех свиней и четверть овец²⁰.

Еще одним широко распространявшимся способом уберечься от раскулачивания и коллективизации было массовое бегство крестьян из родных мест. Не стали исключением и села Ордынского района. Причем побеги эти осуществлялись порой с решительностью и изобретательностью. Так, бывший лавочник из села Усть-Хмелевка летом 1929 года за ночь разобрал свой только что срубленный дом, сделал из него плот, погрузил на него семью и пожитки и уплыл по Оби до Новосибирска. Здесь он вновь собрал из бревен плота дом и спокойно прожил на новом месте всю жизнь, так и не решившись больше никогда даже навестить родную деревню. Жители небольшой деревни переселенцев из Тамбова, которых уполномоченный заставлял на следующий день вступить в колхоз, пообещали подумать до утра. Ночью же вся деревня скрытно собрала вещи, запрягла лошадей и уехала в неведомом направлении, так что, проснувшись наутро, уполномоченный обнаружил лишь пустые дома.

Один из очевидцев тех событий вспоминал впоследствии: «На моих глазах те, кто побогаче, разъезжались кто куда. Взять хотя бы отцова брата Филиппа, который в Ордынке жил. Когда начали организовывать в Ново-Кузьминке колхоз, он ночью запряг свою пегую кобылу и со всей семьей рысью прямо в Камень-на-Оби, там – на пристань да на пароход! Его сын, Александр Третьяков, который сейчас в Козихе живет, потом рассказывал, что вся семья уже на пароходе, а отец все бегает по пристани, ищет, кому бы лошадь продать. Лошадь у него хорошая, но он готов ее продать за двадцать, даже за десять рублей – ну не бросать же ее просто так, да еще вместе с телегой. В конце концов он продал ее за бесценок какому-то случайно подвернувшемуся мужику. Сел мужик на телегу, хлестнул лошадь и поехал. Дядя Филипп глядел ему вслед и плакал. Он же не лошадь продавал, а, можно сказать, со всей прежней жизнью прощался. Потом они плыли по Оби, дальше уже по Иртышу, заехали куда-то далеко в Восточный Казахстан, где их никто совершенно не знал. Там и жили вплоть до 1968 года. Только тогда дядя Филипп решился вернуться на родину»²¹.

Нельзя сказать, что власти никак не препятствовали такому бегству. На выезде из района по решению местных сельсоветов были выставлены заградительные отряды из сельской бедноты. Они поворачивали выезжавшие подводы обратно, заодно грабя имущество тех, кто выглядел зажиточно. Вскоре невозможно стало выехать не то что из района, а даже за сельскую околицу. Но и это не помогло удержать всех. К концу 1932 года из Ордынского района уехал почти каждый десятый житель, не считая высланных принудительно, так что в некоторых селах треть домов стояли пустыми.

Оставшиеся на родной земле и насильно согнанные в колхозы люди не испытывали особенного душевного подъема от перспективы работать на кого-то, а не в собственном хозяйстве. Поэтому широко распространились равнодушие к успехам «общественного» хозяйства, пьянство, прогулы. В результате производительность упала в разы, что не замедлило сказаться на урожаях. Так в Советском Союзе появились острый недостаток продуктов сельского хозяйства, карточная система и пресловутый «дефицит».

Беды Мало-Ирменки

Все эти трагические для русского крестьянства события отразились и на семьях Байбородиных и Шеньгиных, живших в селе Мало-Ирменка того же Ордынского района. Первая коммуна здесь организовалась еще в 1920 году и называлась «Сибирское Красное Знамя». Тогда в нее вступили двадцать три хозяйства из двух деревень. В 1921 году коммунары получили земельный надел в четырех километрах от села, на берегу небольшой речки Шубинки. Во время коллективизации и раскулачивания из Мало-Ирменки для постройки жилья в коммуну были свезены самые лучшие дома. Позднее один такой кулацкий дом вернулся в село, когда коммуна распалась.

Крестьянин из Шубинки Николай Шилов с женой вступили в коммуну с коровой и двумя лошадьми, но потом вышли из нее и вернулись в свое село. Николай, видимо, по практическим соображениям стал коммунистом. На собрании добились от него согласия, чтобы он в числе других отдал амбар. Жена стала ругать его и твердо сказала:

– Амбара не отдам!

На второй день из коммуны приехали разбирать амбар. Жена Николая надела тулуп, поскольку дело было зимой, взяла вилы, залезла на амбар и крикнула приехавшим:

– Попробуйте подойдите!

Старший пригрозил:

– За простой лошади отвечать будешь!

– А я их, – отвечала она, – сюда не посылала и отвечать не собираюсь!

Так и отстояла амбар. Однако далеко не всем посчастливилось так же легко отклонить посягательства на свое имущество.

Несмотря на то что деревня считалась бедной, в ней в кулаки записали почти 13 процентов дворов – что было в два раза больше тех же показателей по всей Сибири, где такими считались лишь 6–7 процентов всех крестьянских хозяйств. Однако местный комитет сельской бедноты сам произвольно решал, кого назначить кулаками. Поэтому весной 1929 года из более чем трехсот дворов задание по заготовкам хлеба было возложено лишь на их половину. Сто шестьдесят дворов бедноты совершенно освобождалось от хлебозаготовок, разделявшихся между сорока четырьмя дворами кулаков, которым предстояло сдать две трети всего хлеба, и ста одиннадцатью дворами середняков, на плечи которых легла оставшаяся треть. Норма заготовок и для кулацких, и для середняцких хозяйств оказалась такой, что это фактически означало совершенное разорение тех и других. Кроме того, сам факт принадлежности к кулакам или зажиточным середнякам означал клеймо, отмечавшее жертв будущих репрессий.

Семь середняцких хозяйств Мало-Ирменки решительно отказались от выполнения задания по хлебозаготовкам. В результате их обязали выплатить штраф, пятикратно превышавший наложенное задание, обобрав таким образом эти некогда крепкие крестьянские хозяйства буквально до нитки. Еще два середняцких хозяйства отказались и от задания по сдаче хлеба, и от уплаты пятикратного штрафа. В ответ советская власть арестовала хозяев, их имущество было описано и продано с торгов – и эта мера настолько напугала прочих, что план по хлебозаготовкам в Мало-Ирменке оказался перевыполнен.

Большинство раскулаченных ссылали на самый север Томской губернии для строительства речного порта Парабель. У Анны Тимофеевны, одной из шубинских старожилок, раскулачили братьев и с ними несколько других семей из Шубинки. Анна Тимофеевна вспоминает, что «их брали прямо из домов, даже не дали времени на сборы, сразу согнали в школу, а оттуда в Ордынское. Отправляли на пароходе по Оби. Когда прибыли в порт Парабель, пешком погнали в тайгу. В тайге было много мошкары и гнуса, и все были опухшие от укусов. У многих на руках были грудные дети. Остановили их на какой-то поляне и сказали:

– Селитесь здесь!

А у многих – только узелки в руках – ни топора, ни ножа, ни веревки. С трудом сделали шалаши. Только через пять дней привезли топоры и еду и стали прорубать дорогу к порту. По завершении этой работы им стали привозить инструменты и продукты. Лес таскали на себе и кое-как строили избенки. Многие умерли в те дни. Сейчас на этом месте стоит большой поселок Верхний Яр. У оставшихся жителей Шубинки забирали все запасы, какие находили в домах. Голодно было, ходили в поле собирать колоски, а весной ели траву».

Среди наказанных ссылкой крестьян оказался и Максим Дмитриевич Шеньгин – дедушка будущего отца Наума и родной отец его мамы Пелагеи Максимовны. Он был сослан на принудительные лагерные работы в каменоломнях, откуда уже не вернулся в родные края.

В следующем, 1930 году продолжились насильственная коллективизация и борьба с кулаками, во время которых царили прежний произвол и сведение личных счетов, уничтожавшие целые семьи. Так, один из очевидцев вспоминал, что в Мало-Ирменке на этом поприще отличилась некая Клаша Наумиха: «Она сердилась на Пешковых, их шестеро братьев было, за то, что один из них ее в молодости замуж не взял. И она попала в эту комиссию по раскулачиванию – “тройку”. Так она их всех посадила. Всех! Они же не имели права что-то обжаловать»²².

С той же жестокой рьяностью совершалось и принудительное вливание крестьянских хозяйств в колхозы, в которых к началу весеннего сева 1930 года они должны были оказаться в полном составе. Потом, во время покаяния в «головокружении от успехов», местные партийцы даже сами признавали, что «в ряде мест были допущены меры принудительного насаждения колхозов, в особенности это было в Понькино, Мало-Ирменке, Вагайцево, Козихе, где были попытки эти села полностью влить в старые существующие коммуны»²³. Но для семьи Байбородиных эти признания мало что значили: их, как и других жителей Мало-Ирменки, уже успели загнать в колхоз села Козиха, куда от них каждый день надо было добираться полями за девять верст пешего пути.

Тот самый «второй большевистский сев» 1930 года, на который советским руководством возлагались такие надежды, в Ордынском районе не принес ожидаемого урожая. Работавшие «из-под палки» в колхозах крестьяне сумели засеять лишь две трети посевных площадей. Однако бо́льшую часть и без того сократившихся посевов погубили ранние заморозки и случившаяся летом засуха. Когда урожай был собран, выяснилось, что на каждого приходится всего по сто грамм зерна в день. В районе начался голод. Чтобы как-то выжить, колхозникам пришлось на зиму оставить на хозяйствах по нескольку человек, а остальным разъехаться на заработки в города.

Тогда решили покинуть родные края и братья Байбородины, чувствовавшие, что здесь они находятся в постоянной опасности. Павел Ефимович в селе числился как «зажиточный середняк», что могло в любой момент привести к обвинению в сочувствии кулакам, аресту и высылке. Ему удалось добыть в сельсовете справку, где он значился просто середняком. С такой справкой можно было безопасно уехать в любое место. Поэтому однажды ночью братья Павел и Алексей, собрав семьи и пожитки, тайно уехали из села и направились во Владивосток. Здесь они устроились на работу в порту докерами, поселившись в районе, называвшемся Второй Речкой, и вместо справок из сельсовета смогли сделать себе настоящие паспорта.

До́ма, в Мало-Ирменке, остался не решившийся на переезд Григорий Ефимович, самый старший из братьев, бывший уже пожилым человеком. К тому же Григорий Ефимович был женат на Феодосии, с которой прожил всю жизнь душа в душу, несмотря на то что она была совершенно глухой от рождения. Ей с такой инвалидностью переезд на новое место дался бы еще труднее, чем прочим. Остались в деревне и сестра Афанасия и младший из братьев Александр Ефимович с семьей.

Однако, когда после смерти младшей дочери Зинаиды Александр ушел из семьи, Пелагея Максимовна тоже задумалась о переезде. Голод, тяжелая работа в колхозе далеко от дома, при этом тяготы ведения в одиночку домашнего хозяйства и воспитания маленького сына да еще клеймо дочери репрессированного кулака, врага народа давали достаточно поводов решиться на отъезд из родного села.

К тому же исчезло и последнее утешение для верующей души Пелагеи Максимовны – прекратились богослужения в церкви Михаила Архангела в Мало-Ирменке, стоявшей пустой до 1934 года, когда ее передали под сельский клуб. Храмы во всех окрестных деревнях превратили в клубы еще в 1931 году, так что ближайший открытый храм сохранялся лишь в райцентре – селе Ордынском. Здесь «старую» церковь в честь святителя Николая, где крестили Пелагею и ее братьев и сестер, закрыли в том же, 1934 году, а «новую» – в 1937-м. Но до Ордынского было около двадцати километров пути, и с маленьким ребенком на руках часто туда не находишься.

Хуже было то, что сельские активисты не оставляли в покое верующих людей и в их личной жизни, проводя антирелигиозные рейды по домам, убеждая отказаться от веры в Бога, выбросить иконы и духовные книги. Один из таких рейдов однажды зашел и в дом к Пелагее Максимовне в то время, как у нее на столе лежало раскрытое Евангелие. Но Пелагея не потеряла самообладания, приветливо поздоровалась с вошедшими в сени комсомольцами и сказала:

– Подождите, я только выйду корове очистков отнесу!

Незаметно положив в ведро Евангелие, она прикрыла его сверху картофельными очистками и вынесла из избы, вернув на место уже после ухода активистов.

Но долго скрывать свою веру в селе, где все хорошо друг друга знают, было невозможно. Так что после ухода Александра Пелагея Максимовна с пятилетним Колей отправляется в далекий Владивосток к братьям бывшего мужа. С ними у нее сохранились самые добрые отношения, и они обещали помочь с обустройством хотя бы на первых порах. Начались долгие годы странствий, в течение которых маленький Коля вместе с мамой объехал всю огромную страну от Дальнего Востока до Средней Азии.

Переезд на Дальний Восток

Чтобы добраться от Мало-Ирменки до Владивостока, нужно было сначала попасть подводой или пароходом по реке Оби в Новосибирск, до которого было около сотни километров. В Новосибирске можно было сесть на поезд до Владивостока, который расстояние почти в шесть тысяч километров проходил примерно за неделю. По знаменитой Транссибирской железной дороге поезда шли через Красноярск и Иркутск, огибали с юга Байкал по Кругобайкальской дороге и двигались на Читу, а оттуда – на Хабаровск, оставляя в стороне Китайско-Восточную железную дорогу, движение по которой для советских поездов было закрыто после разразившегося в 1929 году военного конфликта. От Хабаровска до Владивостока оставались последние сутки пути, лежавшего через «Амурское чудо» – почти четырехкилометровый мост, соединивший берега Амура рядом с Хабаровском и до революции называвшийся Алексеевским в честь наследника престола. Затем, оставляя слева силуэты гор Сихотэ-Алинь, состав достигал побережья Японского моря. Здесь, на берегах Уссурийского и Амурского заливов, расположилась столица Приморского края – город-порт Владивосток.

Начавший свое существование в 1860 году как маленький военный пост среди дубовых лесов и высоких зеленых сопок, Владивосток стремительно развивался, за краткие годы своей истории превратившись в огромный город, населенный сотней тысяч выходцев из самых разных народов и стран. За последние семь лет перед Первой мировой войной, когда порт Владивостока стал местом беспошлинной торговли, сюда отовсюду устремились торговцы, моряки и рабочие. Так в центре и на окраинах города выросли китайские кварталы Большой и Малой Миллионки, ставшие пристанищем для нескольких десятков тысяч китайцев, с собственным рынком, опиумными притонами и подпольными казино. С китайцами соседствовала Корейская слободка, куда стремились тысячи переселявшихся в Приморье корейцев и маньчжуров, а у японцев здесь был собственный квартал Нихондзин Мати. Компактными общинами селились близ порта евреи, армяне, грузины, татары, эстонцы, немцы, французы, американцы и прочие народности, создавая свои кварталы и районы. Собственно русского населения в городе было меньше половины. Здесь процветали торговля и контрабанда, промышленность и рыбная ловля. Пережив затянувшиеся тут дольше, чем в других краях страны, Гражданскую войну и иностранную интервенцию, в двадцатые годы город сразу окунулся в кипучую эпоху НЭПа, минуя ужасы «военного коммунизма», и за три года стал самым доходным портом СССР.

В тридцатые годы население Владивостока продолжало расти – и не только за счет бежавших из деревень от раскулачивания и коллективизации бывших крестьян, как братья Байбородины. Составы, двигавшиеся непрестанным потоком по Транссибирской магистрали, везли сюда десятки и сотни тысяч заключенных, приговоренных к различным срокам ИТЛ – исправительно-трудовых лагерей, которые были частью системы выраставшего, словно государство в государстве, огромного «Архипелага ГУЛАГ». В июле 1929 года Совет народных комиссаров СССР принял постановление «Об использовании труда уголовно-заключенных», положившее начало крупнейшему в истории опыту создания хозяйственной системы, основанной на использовании рабского труда заключенных.

В том же году в Колымском крае были открыты промышленные месторождения золота. А уже в 1931-м была создана система лагерей Севвостлага, подчиненная тресту «Дальстрой», которая должна была наладить добычу золота на Колыме, а заодно выстроить всю необходимую для этого инфраструктуру: дороги, пристани, перерабатывающие предприятия. В бухте Нагаева вырос город-порт Магадан – столица Колымского края, куда прибывали с «материка» печально знаменитые пароходы «Джурма» и «Дальстрой» с набитыми тысячами заключенных трюмами. Здесь их сортировали и отправляли по разным «командировкам», как назывались лагерные пункты, составлявшие вместе огромную систему лагерного хозяйства, способную вместить до ста семидесяти тысяч человек одновременно. Освободившись от своего страшного груза, пароходы отправлялись за новыми партиями заключенных в порты Находки и Владивостока, куда те попадали из Владивостокского пересыльного лагерного пункта.

Находился этот транзитный лагерь как раз в районе станции Вторая Речка²⁴, где поселились братья Байбородины и куда переехала на жительство Пелагея Максимовна с шестилетним Колей. Лагерь этот мог вместить почти двадцать тысяч человек, дожидавшихся здесь своего рейса на Колыму. Поскольку навигация осуществлялась не круглый год, а лишь с мая по ноябрь, то в остальные месяцы здесь происходило накопление заключенных, прибывавших долгими этапами по той же Транссибирской магистрали со всех концов Советского Союза. Поэтому кто-то из них проводил здесь всего несколько дней, кто-то – несколько недель или месяцев, а кто-то остался навсегда в земле этой транзитной зоны, как знаменитый русский поэт О. Э. Мандельштам, скончавшийся здесь в 1938 году.

Через Владивостокскую пересылку в разные годы прошли такие известные заключенные ГУЛАГа, как создатель русской космонавтики С. П. Королев, герой войны генерал А. В. Горбатов, писатель и педагог Е. С. Гинзбург, писатель В. Т. Шаламов и многие, многие другие. Что это была за тюрьма? Об этом можно судить по некоторым сохранившимся воспоминаниям. Так, Евгения Соломоновна Гинзбург, прошедшая своим крестным путем через Владивостокскую «транзитку» в 1939 году, позднее писала о ней:

«Транзитка представляла собой огромный, огороженный колючей проволокой, загаженный двор, пропитанный запахами аммиака и хлорной извести (ее без конца лили в уборные). Я уже упоминала об особом племени клопов, населявших колоссальный сквозной деревянный барак с тремя ярусами нар, в который нас поместили. Впервые в жизни я видела, как эти насекомые, подобно муравьям, действовали коллективно и почти сознательно. Вопреки своей обычной медлительности они бойко передвигались мощными отрядами, отъевшиеся на крови предыдущих этапов, наглые и деловитые. На нарах невозможно было не только спать, но и сидеть. И вот уже с первой ночи началось великое переселение под открытое небо. Счастливчикам удавалось где-то раздобыть доски, куски сломанных клеток, какие-то рогожи. Те, кто не сумел так быстро ориентироваться в обстановке, подстилали на сухую дальневосточную землю все тот же верный ярославский бушлат»²⁵.

Сохранилось описание этого лагеря и у дивеевской монахини матушки Серафимы (Булгаковой):

«Самым страшным испытанием для меня была Владивостокская пересылка. Я сидела со шпаной. Мы жили там четыре месяца зимой. Она была набита. Условия были там ужасные. Во-первых, было очень мало воды. Давали по кружке на человека в день – это и чтобы пить, и умываться и т. п. В коридоре стояла большая бочка, куда выливали помои, но и мочились иногда ночью туда же; и вот этой водой дежурные мыли полы, так как другой не было. Вонь была страшная.

Там была мужская и женская половины, их отделяла стена. В этой стене была проделана дырка, которая на день закрывалась. И вот ночью приходили “женихи” с огромными ножами. Я всегда старалась сохранить чистоту души, а пришлось познать всю глубину человеческого падения. Там ведь были такие бандиты… Соседка по нарам рассказывала, правда, тоже с ужасом, как она участвовала в “мокром деле”: бандит зарезал ребенка в люльке и с наслаждением облизывал кровь с ножа. Такие там были люди. Бывало, проснешься от криков – бьют кого-нибудь, или грабят, или режут – повернешься на другой бок, уши заткнешь и снова спишь. Как только выдержала, не знаю. Какие уж после этого могут быть нервы?

А было там еще вот что: был целый барак – венбарак – сифилитиков. Так вот что: пришел новый этап, места ему не было, и лагерное начальство решило поместить его в венбарак, а сифилитиков – в наши бараки запустить. А те закрылись изнутри, не пускают, говорят:

– В зоне все хорошие места заняты! Куда вы нас гоните? Где нам, под нарами спать? Не пойдем!

Тогда начальство разрешило им занимать любые места, которые они хотят. И вот ночью мы спим, вдруг страшные крики, врывается толпа сифилитичек, все в язвах, знаете ли, этих, грязные, и начинают всех сбрасывать с нар или прыгать и втискиваться между людьми. Это все была шпана. Так и сидели потом с ними. Пили из одной посуды, мылись в одной бане – как только Господь сохранил, не знаю»²⁶.

Помимо этого пересылочного пункта, по своему размеру являвшегося полноценной «зоной», в районе Второй Речки был и «обычный» лагерь, относившийся к системе Владлага – Владивостокского управления лагерей, заключенные которого использовались на строительстве промышленных предприятий Владивостока, переработке рыбы и морепродуктов. Их охраняемые конвоем отряды можно было встретить на городских улицах, когда лагерных узников разводили для работ в те места, где применялся их труд. Таким были окружение и та среда, в которой проходили детские годы будущего отца Наума.

Однако, несмотря на эти мрачные черты советской действительности, свойственные быту района Второй Речки того времени, детская память сохранила для Батюшки иные, более светлые воспоминания. Здесь у шестилетнего Коли проявилась та необычайная тяга к знаниям и учебе, которая затем сопровождала его всю жизнь. Несмотря на маленький возраст, он стал упрашивать маму отдать его в школу. Спустя многие годы сам Батюшка вспоминал об этом так:

«Там, где мы жили раньше²⁷, школы не было. А на новом месте школа была. У меня тогда появилось сильное желание учиться. А был уже конец учебного года – март. Стал просить маму отвести меня в школу, а она отвечает:

– Коля, да ведь уже поздно – пойдешь со следующего года!

А я все прошу и прошу. Ей это надоело, и она мне говорит:

– Ну, иди сам, если так хочешь!

Как сейчас помню, школа была на бугорке. Я подошел с заднего двора и стою. А там учителя сидят и пьют чай.

– Ты, мальчик, что здесь стоишь? – спрашивают меня.

Я отвечаю:

– В школу хочу, учиться!

– Так ведь уже поздно, – говорят они мне, – год уже кончается. А ты считать умеешь?

– Да!

Задали мне задачку, я им что-то там сосчитал.

– А читать, писать умеешь?

– Да, умею! – говорю, – со мной мама занималась немного.

Одна учительница была очень добрая такая, говорит:

– Ну, ладно, возьму тебя к себе в класс. Приходи!

Я и пришел на другой день. Она думала, что я один день посижу, а на другой мне надоест и больше не приду. А я и на другой день пришел, и на следующий. Задачи задают – я их решаю. Она по доброте и перевела меня во второй класс вместе со всеми. Но похвальные листы стала давать только с третьего. Хоть была и добрая, но ждала, пока я все “хвосты” подтяну. Вот такие раньше были хорошие учителя!»

Так Батюшка с опережением изучал школьную программу, показывая особенно хорошие успехи в математике, и за годы жизни во Владивостоке успел окончить начальную школу.

Судьбы семьи Байбородиных

В 1937 году братья Байбородины решили вернуться на родину. Вместо справок из сельсовета они успели во Владивостоке сделать себе «чистые» паспорта, которые вместо сомнительного «зажиточно-середняцкого» происхождения указывали на благонадежную принадлежность к «рабочему классу» их владельцев как докеров Владивостокского порта. С такими документами было не страшно показаться обратно в Сибирь. Однако в родную деревню братья ехать не рискнули, осев в Новосибирске, где легко было затеряться, не вызывая лишних вопросов и подозрений.

Здесь Павел Ефимович устроился работать на мясокомбинат. По молитвам праведных сродников Господь хранил его, несмотря на неоднократно грозившие его жизни опасности, в том числе и от собственной горячности и несдержанности при виде несправедливостей окружавшей жизни. Так, однажды он осмелился критиковать начальство мясокомбината, которое не преминуло ему за это отомстить. Когда началась Великая Отечественная война, Павел Ефимович, будучи 1891 года рождения, имел уже непризывной возраст и не должен был идти на фронт. Однако начальство настояло на его отправке в армию в качестве возчика в обозе.

Неоднократно его обоз попадал под обстрелы и бомбежки, но Павел Ефимович оставался цел и невредим, несмотря на существовавший тогда приказ командования расстреливать на месте возчика, у которого погибнет лошадь. Однажды во время налета немцы разбомбили их обоз. Рассудив, что смерть ждет его в любом случае – погибнет ли он во время бомбежки, спасая лошадь, или за ее потерю будет расстрелян позже, – Павел решил спасаться сам и, найдя воронку от разрыва, укрылся в ней на время налета. Когда же тот закончился, он с тревогой пошел искать своих лошадей – живых или мертвых. Оказалось, что, напуганные взрывами, его лошади свернули с дороги и понеслись в поле. Здесь они тележным дышлом зацепились за березку и остановились, не имея возможности тронуться с места. Так их и нашел Павел Ефимович, очень обрадованный тем, что Господь сохранил не только его самого, но и коней.

Вместе со своими лошадьми Павел принимал участие в операции по форсированию Днепра осенью 1943 года, участвовал и во многих других сражениях, за что был отмечен орденами и медалями. Но по благополучном возвращении домой в Новосибирск однажды опять подвергся серьезной опасности уже в мирное время. Придя как-то раз в магазин при своем мясокомбинате, чтобы купить чего-нибудь мясного к празднику, Павел увидел, что здесь продают одни говяжьи хвосты. Будучи не очень трезв по случаю приближавшегося торжества, он стал возмущаться, что «мы до Берлина дошли, а нам тут одни хвосты дают!». Откуда ни возьмись вдруг появились два сотрудника МГБ в штатском, которые тогда повсюду отыскивали недовольных, и взяли Павла Ефимовича под руки, собираясь отвести «куда следует». К счастью, за него вступились люди в очереди, где все хорошо знали Павла Ефимовича, и сумели буквально вырвать его из рук вездесущих «органов» – иначе десять лет Колымских лагерей за выступление против советской власти ему были бы обеспечены.

Из всей близкой родни Байбородиных к концу войны в Мало-Ирменке практически никого не осталось. Павел и Алексей со своими домочадцами жили в Новосибирске, Александр и Григорий скончались, как и более старшее поколение их некогда большой семьи. Из всех родственников самой близкой здесь была Афанасия Ефимовна, родная тетя Батюшки и старшая сестра его отца, Александра. Потеряв в первые дни войны единственного сына Илью, она оставалась горячей молитвенницей за свой род и односельчан. Практически все дети в округе являлись ее крестниками, и, когда нигде нельзя было найти священника, она сама совершала над новорожденными Таинство крещения мирским чином. Духовно воспитанная руководством старцев и блаженных, без благословения которых не бралась ни за какое важное дело, Афанасия Ефимовна теперь сама укрепляла в вере своих земляков.

Батюшка со своими родственниками. Слева направо: Анастасия Максимовна, тетя о. Наума по матери, его мама схим. Сергия и Афанасия Ефимовна (сестра папы о. Наума, которую односельчане прозвали «Афанаха – деревенский поп»). Рядом с Батюшкой дочь Афанасии Ефимовны Людмила со своим мужем Владиславом и их сыном. Шубинка. 1970-е гг.

О силе ее собственной веры свидетельствует следующий случай, имевший место уже в конце пятидесятых годов. В то время в Новосибирской области выдалось необычайно засушливое и жаркое лето, посевы и покосы сохли на корню. Тогда Афанасия Ефимовна вместе со своей подругой Ариной собрали крестный ход из верующих жителей села и пошли с молитвою в поля, где совершили молебен о дожде. Уже к вечеру того же дня на высохшую землю обрушился долгожданный ливень.

Пелагея Максимовна и отец Наум очень любили и уважали Афанасию Ефимовну и всегда навещали ее, когда появилась возможность вновь приезжать на родину. Однако в конце тридцатых годов до этого было еще далеко. Пока что возвращаться в Сибирь было и не к кому, и небезопасно. Поэтому после отъезда Павла и Алексея с их семьями в Новосибирск Пелагея Максимовна и Коля остались в Приморском крае. Пелагее удалось найти работу в городе Советская Гавань, и они вдвоем переселились туда.

В Советской Гавани

Город и бухта Советская Гавань лежат на побережье Татарского пролива Охотского моря в более чем тысяче километров к северу от Владивостока. Климат здесь намного более суровый – в советское время места эти приравнивались к районам Крайнего Севера. Зима здесь холодная и снежная, а летом прохладно и часто идут дожди, так что в иные годы лета, можно сказать, не бывает вовсе. Этот суровый край русские люди начали осваивать только в середине XIX века. В 1853 году сюда с огромным трудом добрался двадцатидвухлетний лейтенант Константин Николаевич Бошняк, участник экспедиции адмирала Г. И. Невельского. Найденная им бухта получила имя Императорская Гавань, и в ней был основан небольшой Константиновский пост, вместо которого здесь впоследствии были построены село Знаменское и еще несколько поселков. Советской назвали гавань красные партизаны в 1922 году, а новая власть утвердила это название за бухтой и городом в 1930-м.

Лежащая на берегу Тихого океана, отделенная от ближайшего к ней города Хабаровска горами Сихотэ-Алинь и сотнями километров непроходимой тайги, Советская Гавань казалась настоящим краем земли. Добраться сюда в тридцатые годы можно было только пароходом из Владивостока – железную дорогу из Хабаровска проложили лишь в 1945-м каторжным трудом тысяч заключенных ГУЛАГа. В самом городе было три концентрационных лагеря, хорошо запомнившихся будущему отцу Науму.

Батюшка вспоминал, что в те годы город был застроен деревянными домами. Чтобы пройти через непролазную грязь, в которую превращались дороги и улицы после дождей, вместо тротуаров здесь были сооружены деревянные мостовые. В таком же деревянном длинном бараке они с мамой и поселились на первое время после своего прибытия в Советскую Гавань. Пелагея Максимовна нашла работу повара в столовой пригородного хозяйства совгаванского рыбацкого кооператива «Моряк», где готовила обеды для рабочих. Те вскоре очень полюбили нового повара и, приходя в столовую, спрашивали:

– Кто сегодня на кухне? Красная косынка?

Так они прозвали Пелагею Максимовну, носившую на работе красный платок по пролетарской моде того времени, чтобы не выделяться и не вызывать ненужных подозрений. Ее сменщица варила рабочим жиденький суп и резала хлеб тоненькими кусками. Пелагея же, воспитанная в семье сибирского крестьянина, старалась готовить повкусней и посытнее – стряпала наваристые борщи, хлеб резала толстыми крестьянскими ломтями. Рабочие были довольны и благодарили повариху.

В те годы Пелагея Максимовна сменила несколько мест работы в системе Дальневосточного пищеторга, о чем сохранились записи в ее трудовой книжке. Была она и пекарем хлеба в городской пекарне, и кассиром при столовой треста торгового питания на водном транспорте, и снова поваром и заведующей буфетом в Совгаванском райпо. На собственном опыте узнавшая в годы сплошной коллективизации и раскулачивания в деревне, что такое голод, когда нечем кормить детей, Пелагея Максимовна стремилась к тому, чтобы в их с Колей жизни это испытание не повторилось. Поэтому она старалась находить такую работу, которая позволила бы ей всегда иметь пищу для себя и своего сына.

Кроме того, Дальневосточный край всегда был богат рыбой. В горные речки на нерест во множестве стремятся горбуша и другие лососевые рыбы, в путину буквально устилая берега своими телами. В море стаями подходят к берегам дальневосточная корюшка и жирная тихоокеанская сельдь. Каждую осень Коля с мамой бочками солили селедку, и Батюшка потом вспоминал, какой вкусной казалась им эта рыба.

– Хорошо жили, сытно! – говорил он о годах, проведенных в Советской Гавани.

Вскоре им удалось получить участок под строительство собственного дома на окраине города, в поселке Курикша – бывшей Японской Бухте, переименованной в честь красного партизана Петра Курикши. Весь участок был занят вековыми деревьями, которые надо было срубить и вывезти собственными силами. Двенадцатилетний Коля с мамой вдвоем валили деревья, корчевали пни и сами строили свой небольшой домик. «Колька был ловкий, как кот! – вспоминал о себе в третьем лице Батюшка. – Возьмет одноручную пилу и карабкается вверх по стволам. Опилит там наверху крупные ветки, а мама их внизу собирает». «Домик построить несложно, – говорил он. – Мы с мамой всё вдвоем сделали сами. Поставили четыре пенька по углам, на них сверху стали класть бревна, потом крышу. Печку сами сложили, глиной обмазали».

Домик, построенный Колей Байбородиным и его мамой в районе бухты Курикши. Совр. вид

В этом строительстве им помогал добрый друг, которого послал одинокой матери с сыном Господь. Егор Тихонович Шелестов, полюбивший юного Колю, давал им свою лошадь, чтобы возить строевой лес, и этим очень облегчил их работу. Егор Тихонович был благочестивым крестьянином родом из-под Царицына, в советское время переименованного в Сталинград. Глубоко религиозный, он очень любил духовные книги, всю жизнь искал и читал их, успев собрать довольно большую библиотеку. Именно из-за нее его и решено было арестовать как человека, ведущего на селе «религиозную пропаганду». Однако нашлись добрые люди, успевшие предупредить Егора Тихоновича о готовившемся аресте. В одну ночь он погрузил свое духовное сокровище – книги – на телегу, взял семью и отправился в далекий путь, приведший его на самый край света – в Советскую Гавань.

Познакомившись здесь с Пелагеей Максимовной и Колей Байбородиными, он узнал в них близких по духу верующих людей, с которыми мог разделить общие интересы. Можно сказать, что Егор Тихонович заменил Николаю отца, который так рано ушел из жизни их семьи. У Егора Тихоновича был сын, которого тоже звали Николаем, всего лишь на год старше своего тезки. Два Николая очень близко сдружились и стали друг для друга словно бы родными братьями. Кроме Коли в семье Егора Тихоновича была еще младшая дочь Раиса 1930 года рождения. Человек добрый и душевный, Егор Тихонович во всем старался помочь и поддержать таких же, как он, беженцев от гонений новой власти. В его лице одинокие мама с сыном нашли духовного друга и доброго советчика. И что особенно важно, Егор Тихонович делился с ними своей драгоценной библиотекой, давая из нее Коле книги для чтения.

В это время происходило духовное созревание Николая, в сложные отроческие годы закладывался фундамент его будущей духовной жизни и мировоззрения. Заканчивалась объявленная в СССР «безбожная пятилетка», к концу которой само слово «Бог» должно было быть забыто на всем пространстве страны «победившего атеизма». Храмы, за малым исключением, были закрыты и либо разрушены, либо превращены в клубы, склады и прочие государственные учреждения. Ни во Владивостоке, ни тем более в Советской Гавани не осталось ни одного действующего храма. Священника здесь можно было встретить только в каком-либо из исправительно-трудовых лагерей, где их было множество – но по другую сторону заграждений из колючей проволоки.

В таких обстоятельствах единственным духовным наставником для юного Николая стала его верующая мама. Она всеми силами старалась воспитать в благочестии свое единственное вымоленное дитя. Будучи человеком прямым и даже строгим, Пелагея Максимовна держала Колю в ежовых рукавицах, с детства приучая к полному послушанию и ответственности за свои поступки. За любые шалости и проступки мальчика ждал от матери строгий выговор, и потому Коля рос очень послушным и серьезным, а любовь к маме – единственному близкому человеку на земле – заставляла его бояться чем-нибудь огорчить ее.

Еще в раннем детстве, когда маленький Коля жил в сибирской деревне вместе с мамой и бабушкой, проявилась его особенная духовная одаренность. Уже младенцем его волновали вопросы спасения души и вечной жизни. Сам Батюшка однажды рассказывал об этом своим духовным чадам, как всегда упоминая о себе в третьем лице, словно о другом человеке.

«Был один мальчик лет шести, – вспоминал Старец. – Он все приставал к бабушке и маме с вопросом:

– А где ад?

Но те ничего не могли сказать. А как-то рано утром прибегает в комнату, где спала бабушка, и кричит:

– Ну что же ты спишь! Там же люди!

– Где? – удивляется бабушка.

– В аду люди! Я видел Матерь Божию! Она повела рукой, и земля расступилась. И я сам видел, как там много людей и как они страдают. Вставай, бабушка, не спи! Молиться надо!»²⁸

Этим видением в ребенке уже тогда был предуказан будущий молитвенник за погибающие человеческие души, заложено направление его подвижнического пути.

Тем не менее в годы отрочества Коля оставался бойким и любознательным мальчишкой, успешно учился в школе и старался особо не выделяться среди других детей своим благочестием, что в те времена, конечно, было бы очень небезопасно. Но, чтобы заложенная с детства вера не выветрилась в ребенке с годами под влиянием светского окружения и в отсутствие церковной жизни, Пелагея Максимовна с двенадцати лет стала приучать сына к занятиям Иисусовой молитвой. Николай очень полюбил эту молитву, быстро привившуюся к чистому детскому сердцу и скоро принесшую ощутимые плоды. Даже внешне он тогда заметно изменился – взгляд мальчика стал более глубоким и сосредоточенным, словно бы обращенным внутрь самого себя, в сердце. На всю последующую жизнь Иисусова молитва стала крепкой основой всей духовной жизни отца Наума.

Лишенные возможности посещать церковь, Николай и его мама молились вместе дома или собирались для общей молитвы в доме Шелестовых. Эти собрания были смертельно опасными – если бы о них узнал кто-нибудь посторонний и донес в органы госбезопасности, то по тем временам такая общая молитва могла быть расценена как антисоветское собрание. Те же, кто принимал в ней участие, рисковали быть осужденными как члены подрывной антисоветской организации. В этом случае их ждали бы годы заключения в Колымских исправительно-трудовых лагерях. Но семьи Шелестовых и Байбородиных доверяли друг другу, чувствуя близких по духу и вере людей.

Коля Байбородин. Советская Гавань. Ок. 1939 г.

У Шелестовых будущий Старец открыл для себя сокровища духовной литературы – Священное Писание, жития святых, патерики и сочинения святых отцов, которые Егор Тихонович позволял своим друзьям брать из его библиотеки на дом. Сама будучи малограмотной, Пелагея Максимовна заимствовала у Шелестова книги для своего сына, который очень полюбил это чтение. «Мама уйдет на работу, – вспоминал Батюшка, – а сама оставит мне книги. И я сижу дома и читаю. Очень я тогда полюбил чтение Священного Писания и житий святых».

Тогда же отец Наум самостоятельно освоил и чтение на церковнославянском языке, о чем сам позднее рассказывал в одной из своих проповедей-бесед: «Один человек вспоминал: когда он был юношей, лет шестьдесят-семьдесят назад, не знал он еще Евангелия. В то суровое время таких книг и нельзя было иметь, считались врагами народа, кто крест носил, иконы имел. Его мама попросила у соседа книгу, положила в ведро, прикрыла и так принесла домой. Это оказалась книга святителя Кирилла, патриарха Иерусалимского. Да только открыл он ее, а там всё пославянски. Цифр не было, ничего не мог понять. И стал разбираться. Некоторые славянские буквы похожи на русские. На месте, где обозначают номер страницы, стоят тоже славянские буквы, значит, ими обозначаются цифры. За несколько дней он разобрался, составил себе как бы азбуку, стал читать. Потом смог понять, как рассчитывать Пасху, и определил, когда будет Пасха в тот год. То есть у кого есть желание, трудолюбие, пусть не страшится: двух-трех дней достаточно, чтобы понять славянский язык»²⁹.

Батюшка всю жизнь был благодарен Шелестовым за их любовь и поддержку. Уже из Троице-Сергиевой Лавры он посылал другу детства Коле Библию и другие духовные книги, словно стараясь вернуть долг, ту духовную милостыню, которую он сам получал в семье Егора Тихоновича. После войны жизнь надолго разлучила их, и, когда Батюшка, спустя много лет, вновь смог отыскать Николая Егоровича, тот уже был парализован и лежал на смертном одре. Но, когда ему сказали, что пришло письмо от его старого друга, у него от радости просияли глаза. До конца своих дней Батюшка продолжал молиться за друзей своей юности – семью Шелестовых.

Переезд в Киргизию

Мудрый Егор Тихонович успел оказать своим друзьям еще одно благодеяние, на этот раз вовремя данным добрым советом. Еще в 1939 году, когда Германия напала на Польшу, а Советский Союз занял ее восточные территории, Егор Тихонович понял, что скоро будет большая война. Отечески привязанный к Николаю, он сказал Пелагее Максимовне:

– Смотри, начинается война. Ты Колю после школы отдай в военное училище. Пока он будет там учиться, будет считаться, что он служит в армии. А когда закончит – глядишь, и война уже скоро кончится.

Этот совет оказался как нельзя кстати, показав, насколько проницательным, даже прозорливым человеком был простой верующий крестьянин Егор Тихонович Шелестов. Действительно, меньше чем через два года после сказанных им слов Великая война добралась и до Русской земли. Ее страшные сражения ежедневно уносили сотни и тысячи жизней. Миллионы солдат и командиров оказались во вражеском плену уже в ее первые месяцы, многие погибли в первом же бою. Молодой лейтенант, окончивший краткие трехмесячные курсы красных командиров, успевал провести на передовой в среднем не больше недели, прежде чем погибал, и на его место направляли нового. Не дольше была на передовой и жизнь простого солдата. В страшном жерле войны гибли молодые воины, еще вчера только окончившие среднюю школу.

Конечно, встречались и те, кто прошел всю войну и остался цел. Но Пелагея Максимовна, похоронившая шестерых своих детей, чувствовала, что должна постараться сохранить последнего вымоленного сына, насколько это будет возможно. Потому она последовала данному ей совету, и, когда в 1943 году Николай окончил десятый класс средней школы, она предложила ему поступить в военное училище. Всегда привыкший к послушанию своей маме, Николай согласился, и они стали выбирать то заведение, куда он хотел бы поступить. Их выбор пал на летную школу в городе Фрунзе, столице Киргизской ССР. Продав дом и урожай картофеля, выращенный ими на собственном огороде, они собрали достаточно денег для путешествия в Киргизию и первоначального обустройства на новом месте.

Пелагея Максимовна всегда была легка на подъем, к этому же приучила и своего сына. Если надо было сниматься с обжитого места, она собирала заплечный мешок и на следующий день уже была готова в путь. Дороги же в этот раз было больше девяти тысяч километров. Вновь морем на пароходе до Владивостока, откуда надо было добраться по Транссибу до Новосибирска, а там пересесть на построенную в первую советскую пятилетку Туркестано-Сибирскую магистраль, Турксиб, до города Фрунзе. Вновь под стук колес за окнами неспешно проплывают Амур и Байкал, казахские степи и поросшие темными тянь-шаньскими елями отроги Алатау. На зеленых лугах под их склонами стоят белые юрты, и киргизы в высоких валяных шапках-калпа́ках пасут верхом на лошадях стада коров и овец и табуны гнедых коней. Юрты сменяются деревянными избами сел русских колонистов, переселявшихся сюда с конца XIX века, и белыми мазанками украинских переселенцев с Полтавщины.

До семидесятых годов XIX столетия здесь были лишь дикие степи, по которым кочевали киргизы племени солто, да небольшая глинобитная крепость, защищавшая окраины Кокандского ханства и пролегавшие тут караванные пути. По-киргизски это место называлось Бишкек – в честь одного из сыновей-батыров легендарного героя Джоожалыша. В современном киргизском языке это слово обозначает мутовку для кумыса, однако те, кто не согласен с такой «бытовой» версией имени героя, производят его от названия «Пишкух» – «Счастливая гора». Так называлось одно из почитаемых мест округи, «мазар», где совершались народные празднества и обряды. На русский слух название легло в форме «Пишпек», и с 1878 года здесь началось строительство уездного города новых владений Российской империи³⁰.

Н. Байбородин с мамой

Город строился по единому утвержденному плану, с прямыми улицами, на которых дома чередовались с зелеными садами, орошавшимися арыками. За краткие десятилетия своей дореволюционной истории город успел украситься церквами и мечетями, банями, базарами, чайханами и караван-сараями. Европейские и традиционно русские постройки соседствовали с вековым привычным бытом жителей Средней Азии. Этот восточный колорит успели застать здесь и Пелагея Максимовна с Николаем, приехавшие сюда в 1943 году. На городских улицах можно было увидеть двухколесные арбы, запряженные мохнатыми двугорбыми верблюдами, а во дворах каменных многоквартирных домов стояли юрты переселившихся в город киргизов, предпочитавших при этом жить по старинке, используя квартиры как склады и чуланы. Канализации в городе еще не было, и помои выливали прямо в арыки, несшие быстрые потоки воды вдоль улиц и скверов. Здесь же стирали белье, мыли посуду, купали лошадей и другой скот³¹.

Добравшись до Фрунзе, Пелагея Максимовна и Коля стали искать жилье и вскоре смогли купить небольшой саманный домик на самой окраине города, в новом поселке у железнодорожной станции Пишпек. Это название сохранилось еще от старинной кокандской крепости, взятой русскими войсками в 1862 году, его же носил и уездный город до его переименования в 1926 году в честь родившегося здесь советского военачальника М. В. Фрунзе. Теперь, во время войны, город стремительно разрастался, застраиваясь по окраинам новыми районами, где селились устремившиеся сюда со всех концов страны люди. Многие из них прибыли сюда в эвакуацию из областей, захваченных врагом. Других сослали в Киргизию из опасений, что они могут оказать поддержку вражеским войскам. Так здесь оказались большие этнические группы и даже целые народы, поднятые со своих родных мест и насильно отправленные на чужбину.

Киргизия, как и другие республики Средней Азии, вдруг оказалась пристанищем для людей самых разных национальностей. Наряду с киргизами, веками жившими в этих местах, казахами, узбеками и татарами здесь поселились бежавшие из Китая тысячами уйгуры и дунгане, крестьяне-переселенцы из России и с Украины, оренбургские и семиреченские казаки, турки и армяне. А во время войны по воле Совнаркома в Киргизии очутилось полмиллиона «неблагонадежных» поволжских немцев, высланные с Дальнего Востока корейцы, а также дагестанцы, чеченцы, ингуши, карачаевцы и балкарцы с Кавказа. Всем им приходилось обустраиваться на новом месте, приспосабливаясь к жизни на незнакомой земле. Так что Пелагея Максимовна и Николай оказались среди таких же, как и они, приехавших в Киргизию уроженцев разных пределов большой страны.

Средняя улица поселка станции Пишпек делает замысловатую петлю, резко сворачивая влево, а затем вновь возвращаясь на прежний прямой курс, оставив в образовавшемся тупике десяток домов. В одном из них, под номером 126, поселились Пелагея Максимовна с сыном. Улица была тесной и пыльной, зато рядом с домом можно было разбить огород и посадить небольшой садик, а над крышами виднелись синие контуры Западного Алатау с белыми шапками вечных ледников.

Среди соседей было много сосланных в Киргизию чеченцев, жизнь которых здесь была еще более тяжелой, чем у других переселенцев. Высланные из родных гор по обвинению в пособничестве фашистам и бандитизму, огульно возведенному на целый народ, они были резко ограничены в праве свободно перемещаться за границы поселка и обязаны еженедельно отмечаться в созданной для них комендатуре. Многие родственники оказались разлучены друг с другом без возможности встретиться, многие потеряли родных и близких в долгой дороге в переполненных товарных вагонах, где люди умирали от голода и болезней. На новое место жительства они прибыли почти без вещей, оставив на родине свои разоренные и разграбленные хозяйства. Так что теперь им приходилось начинать все сначала в нищете и бесправии невольных переселенцев. Остальные жители поселка старались чем могли помогать несчастным горцам и поддерживать их.

Железнодорожная станция Фрунзе. 1932 г.

Николай и его мама, хоть и сами только что переехали, тоже по-соседски делились с чеченскими семьями своим скудным достатком, и у Коли появилось несколько друзей из кавказской молодежи. Позже Батюшка вспоминал, что чеченцы были необычайно верными друзьями, готовыми ради дружбы пожертвовать даже жизнью. Для него это общение оказалось и первым опытом знакомства с людьми, исповедующими ислам. Интерес к этой теме, приобретенный еще в годы юности в мусульманском краю, он сохранил на всю жизнь, много читал и размышлял об этой религии, ее недостатках и достоинствах и о том, как можно донести до ее приверженцев проповедь Православия.

Место, где стоял домик мат. Сергии и Батюшки на ул. Средней пос. Пишпек

Поселок на станции Пишпек был построен для того, чтобы обеспечить жильем работников недавно открытого здесь мясокомбината, который должен был снабжать фронт воюющей страны продуктами животноводства Киргизии. Работать там вскоре начала и Пелагея Максимовна. Вскоре по ее приглашению к ним во Фрунзе приехала из Сибири младшая сестра Мария Максимовна, крестная Николая. На родине Мария вышла замуж за крестьянина Филиппа Белова, от которого в 1937 году родила дочь Лидию. Однако семейная жизнь Беловых не заладилась – муж стал часто выпивать, поднимал на Марию руку. Тяжесть неудачного замужества, голод и рабский труд в колхозе заставили Марию Максимовну искать другой жизни. Получив приглашение от старшей сестры, с которой они всегда были очень близки, несмотря на разницу в возрасте в одиннадцать лет, она оставила мужа и родную деревню и вместе с дочерью переехала в Киргизию.

Здесь Мария Максимовна и Лида поселились в том же доме на улице Средней. Мария Максимовна устроилась на мясокомбинат кишочницей. Такая работа обеспечивала Марию и Пелагею Максимовну возможностью получать и приносить домой мясо, к тому же они завели корову и приусадебное хозяйство, так что жизнь понемногу наладилась. Места вокруг, правда, были еще довольно дикими и малообжитыми. Чтобы добраться от их дома до работы, надо было пересечь болото, кишевшее ядовитыми змеями. Став взрослой, Лида вспоминала, что мама иногда брала ее с собой на работу и тогда ей тоже приходилось идти через это страшное болото, крепко держась за мамину руку. Мама предупреждала ее, что идти надо очень тихо, не шуметь и не оглядываться, и так они благополучно успевали миновать неприятное и опасное место.

Вскоре сестрам Пелагее и Марии вместе с маленькой Лидой пришлось самим брать на себя все заботы об общем хозяйстве. Едва успели они обустроиться на станции Пишпек, как в 1944 году Николай Александрович Байбородин был мобилизован в ряды Красной Армии и перешел на казарменное положение. Впереди у него были восемь долгих лет армейской службы – воинство земное промыслительно готовило его к вступлению в Воинство Небесное.

Глава 4. Воинство земное

Н. Байбородин – курсант летной военной школы АРТШ ГВФ в г. Фрунзе

Судьба призыва 1927 года

К 1944 году после решающих побед под Сталинградом и на Курской дуге наметился очевидный перелом в войне, и Советское правительство стало строить планы организации послевоенной жизни. Для восстановления хозяйства страны требовались специалисты самых разных областей, многие из которых были потеряны еще в первые, наиболее кровопролитные годы войны. Поэтому теперь с фронта стали отзывать недоучившихся студентов, вновь садившихся за парту прямо из госпиталей или с передовой. Окончивших десять классов средней школы и показавших в учебе хорошие результаты военкоматы также нередко направляли получать специальности, которые могли бы пригодиться и в военное, и в мирное время.

Особенно важная роль в этом процессе выпала призыву молодых людей 1927 года рождения. Вот как об этом пишет В. Д. Успенский в своей документально-публицистической книге «Тайный советник вождя», представляющей собой беллетризованные мемуары человека из близкого окружения И. В. Сталина, скрытого под именем Н. А. Лукашова:

«Наше великое наступление, продолжавшееся на советско-германском фронте почти весь 1944 год, приостановилось лишь в ноябре. Страна полностью очищена была от вражеской скверны. Пушки погромыхивали теперь в дальней дали: на Балканах и на Дунае, на Висле и в Восточной Пруссии, в этом извечном рассаднике агрессивного германского милитаризма. И пока на передовой велись бои местного значения, с особым напряжением работали штабы и хозяйственники всех уровней и специализаций. Надо было усилить армии пополнением и вооружением, передвинуть тыловые базы, госпитали и аэродромы, обеспечить войска боеприпасами, продовольствием, обмундированием, проложить надежные коммуникации, линии связи и уяснить – не ошибиться: на каких участках сосредоточить основные усилия, какие направления будут главными в предстоящих сражениях? Это решали в Москве.

А. И. Антонов (1896–1962), заместитель начальника Генштаба. 1943 г.

Впервые за всю войну при оценке обстановки и выработке планов предстоящей кампании не возникло существенных разногласий между Генеральным штабом и Верховным главнокомандованием. Поговаривали, что заместитель начальника Генштаба, рассудительный и корректный генерал А. И. Антонов, ежедневно общавшийся со Сталиным (Василевский постоянно находился на фронтах как представитель Ставки), неспособен был противостоять давлению Верховного. Отнюдь, уважаемый Алексей Иннокентьевич всегда имел свое мнение и умел защищать оное. Да и Иосиф Виссарионович не потерпел бы при себе безликого потатчика. Дело в том, что военная обстановка резко изменилась в нашу пользу. Мы полностью владели инициативой, могли навязывать противнику свою волю, не ожидая крупных подвохов с его стороны. Решать многие вопросы, составлять планы и выполнять их стало если и не легче, то проще.

А обстановка в конце 1944 – начале 1945 года в самых общих чертах была такова. Война откатилась за пределы нашей страны, однако враг был еще достаточно силен, чтобы оказывать стойкое сопротивление и нам, и нашим союзникам на Западе. Даже наносил контрудары. Наша действующая армия имела в своем составе примерно шесть миллионов бойцов (без учета тыловых, резервных частей, военно-учебных заведений и т. п.). Считалось, что немцы держат на советско-германском фронте немногим более трех миллионов солдат и офицеров. Но их отступавшие войска постоянно пополнялись за счет различных тыловых служб, охранных отрядов, строительных и полицейских подразделений, батальонов аэродромного обслуживания и т. д.

Заметно возросло количество личного состава после октября 1944 года, когда Гитлер (по нашему примеру 41-го года) объявил о создании народного ополчения – фольксштурма. В строй ставили всех, кто мог держать оружие, невзирая на возраст, от юнцов-подростков до глубоких стариков. Оборонять населенные пункты зачастую выходило (или выгонялось) все мужское население. Получалось так, что по численности силы той и другой стороны оказывались равными, иногда немцы даже превосходили нас в этом отношении. Но качество было разное.

Да, мы были уже настолько “богаты”, что жили не одним днем, позволяли себе роскошь держать значительные резервы в глубинных районах страны. Возьмем, к примеру, контингент 1927 года рождения. Призванный в сентябре 1944 года, он за три месяца прошел полный курс молодого бойца и практически готов был влиться в действующую армию. А ведь это без малого миллион подготовленных парней, возросших и окрепших в суровые годы, что имело существенное значение для их закалки. О готовности последнего призывного контингента А. И. Антонов доложил на заседании Ставки в конце декабря.

– У нас что, катастрофически не хватает людей? – спросил Сталин.

– Примерно сто стрелковых дивизий укомплектованы меньше чем на две трети.

– Это превышает среднюю укомплектованность войск, ведущих бои?

– Нет. Это нормально при постоянном притоке пополнения. Но есть другая сторона. Ощущается нехватка технических специалистов, в том числе радистов, саперов, водителей, танкистов, наземного персонала в авиации. Особенно остра нехватка специалистов в военно-морском флоте в связи с получением кораблей по ленд-лизу. И у пограничников в связи с восстановлением всей западной границы, от Баренцева до Черного моря.

– Вот и готовьте специалистов, хорошо и без спешки. И не в запасных полках, а в школах, на курсах, в училищах. Они нам очень еще пригодятся… Сколько им сейчас лет?

– Последнему призыву? Семнадцать.

– Совсем еще зеленые. Пусть окрепнут. Эти молодые люди знают, что такое война. Их стрельбой не испугаешь. Они должны стать основой наших вооруженных сил на ближайшие годы. Поэтому учите их всему новому. А пополнение мы найдем и без них. Посылайте на фронт тех, кто отсиживался в тылах.

– Таких почти нет, – сказал Антонов.

– Ну и хорошо, потому что это справедливо, – продолжал Иосиф Виссарионович. – Используйте освобожденных пленных после проверки. Если даже есть на некоторых небольшая вина, пусть смывают ее кровью. Берите людей в освобожденных районах Украины и Белоруссии, в Молдавии и Прибалтике, там еще есть ресурсы. Вот сколько источников, только черпай, – улыбнулся Сталин. – А молодых людей мы придержим, побережем для государства. И это еще не всё. Сколько сейчас воюет на нашей стороне польских формирований, чешских, болгарских, румынских?

– Общая численность – до трехсот пятидесяти тысяч. Мы передали им более пяти тысяч орудий и двести танков.

– Дайте им еще столько же. Дайте больше. Не жалейте для них техники, увеличивайте количество формирований, особенно польских. Для поляков фашистская Германия – злейший враг. Как, впрочем, для чехов и для других тоже… Вы меня поняли, товарищ Антонов?

– Так точно. Продолжим эту работу.

Я почти дословно передаю разговор, имевший, на мой взгляд, большое значение и серьезные последствия. Мы действительно почти полностью сохранили контингент 1927 года рождения – последний военный призыв. Не только сохранили, но и хорошо обучили этих юношей, морально закаленных военным лихолетьем. Дали им окрепнуть физически хоть и не на богатом, но на регулярном питании, чего многие из них не имели дома. Однако и судьба им выпала трудная и необычная.

Сразу после войны началась демобилизация старших возрастов, а новые призывы решено было не проводить некоторое время: нельзя же без крайней нужды брать на службу шестнадцати-семнадцатилетних мальчишек. Пусть подрастут, получат школьное образование. Основная тяжесть легла на плечи юношей 1927 года рождения, они стали основой, костяком армии и флота. Нести срочную службу пришлось не два, не три, даже не пять лет, а очень и очень долго, с 1944 по 1951 год. Это были уникальные кадры, знавшие и умевшие все, что от них требовалось. Их мастерство сочеталось с опытом офицеров, прошедших фронтовую школу. В тот период наши вооруженные силы достигли высшей точки развития и способны были разгромить любого противника: такой армии не было тогда больше ни в одной стране»³².

Это решение И. В. Сталина промыслительным образом сказалось и на судьбе будущего Старца. Многолетняя служба в армии сумела закалить и воспитать его характер, приучить к точности, собранности и аккуратности, ставших чертами его натуры на всю последующую жизнь. С другой стороны, состоя на службе в вооруженных силах, как и предрекал Тихон Егорович, он не был направлен на передовую, избежав участия в самых кровопролитных сражениях конца войны.

Бои тогда шли уже на территории противника, и гитлеровцы оборонялись с яростью обреченных. В тех страшных битвах гибли и опытные ветераны, прошедшие всю войну, и только что призванная необстрелянная молодежь. Одна лишь Берлинская операция стоила жизни восьмидесяти тысячам советских солдат. Предназначенного для многолетней духовной войны бойца Господь сохранял от смерти на поле земной брани.

Кроме того, служба в армии явилась для Батюшки не только школой жизни, но и действительно хорошей школой, где приобретались разносторонние и глубокие познания в точных и технических науках, полезные профессиональные навыки и специальности. Ведь вчерашние школьники распределялись военкоматами в военные учебные заведения, где становились курсантами и продолжали получать образование. Так и Николай, успевший окончить на Дальнем Востоке десятый класс и показавший хорошие результаты в точных науках, был призван в ряды Красной Армии Фрунзенским районным военкоматом 3 октября 1944 года и направлен на учебу в Авиационную радиотехническую школу гражданского воздушного флота (АРТШ ГВФ). Спустя всего лишь месяц, 2 ноября, шестнадцатилетний курсант Байбородин принял воинскую присягу.

Обучение в летной школе

Возможно, юный Николай Байбородин, как и многие мальчишки того времени, мечтал о том, чтобы стать пилотом. По крайней мере, в проповедях архимандрита Наума спустя много лет неоднократно звучало высказывание о том, что многие юноши мечтают летать, сделаться летчиками. Возможно, в этих словах выразился его собственный опыт, давние юношеские чаяния. Имена летчиков в те времена были на слуху у всех. Все знали и героев довоенного времени, таких как В. П. Чкалов, и прославленных асов Великой Отечественной – А. И. Покрышкина, И. Н. Кожедуба и других, защищавших родное небо от вражеских самолетов.

Летчики словно бы воплощали вековую мечту человека о небе, полете, свободе – и потому неудивительно, что они были в те времена первых десятилетий истории авиации подлинными кумирами, в особенности для молодежи. А потому попасть в летное училище было затаенной мечтой едва ли не каждого юноши. Однако, если так было и в случае Николая, здесь такой мечте не суждено было сбыться, поскольку именно пилотов эта авиационная школа не выпускала.

Юный Н. Байбородин

Фрунзенская школа готовила специалистов двух профилей – радиотехников и бортмехаников. Однако, несмотря на разочарование тех из курсантов, кто мечтал оказаться за штурвалом самолета и подняться в небо, значение специалистов именно этого, технического профиля было не менее важным для успеха в войне, чем значение пилотов. Как показала война, одной из главных причин разгрома нашей авиации немецкими летчиками в самом ее начале было отсутствие качественной радиосвязи. Земляк отца Наума сибиряк Александр Иванович Покрышкин, героический летчик-истребитель, прошедший всю войну от первого ее дня до последнего, с болью писал об этом важном недостатке: «Как нам трудно было в воздухе без радиосвязи! Мы были в положении глухонемых: те объясняются на пальцах и мимикой, а мы эволюциями самолета, незначительным запасом условных сигналов, покачиванием крыльев. Как и глухонемые, мы могли разговаривать сигналами лишь тогда, когда находились близко друг от друга. Это заставляло нас строить плотные боевые порядки в группе, они же были невыгодны из-за плохой маневренности в воздушном бою. А сколько можно было спасти жизней летчиков, если бы при наличии радиостанций своевременно предупредить своего товарища, находящегося в смертельной опасности!»³³

Знаменитый летчик-истребитель, трижды Герой Советского Союза А. И. Покрышкин. 1944 г.

О необходимости установления радиосвязи между авиацией и наземными войсками отдельные военные специалисты говорили еще до войны. Так, будущий Главный маршал авиации СССР, а тогда еще генерал-майор Александр Александрович Новиков уже в 1940 году докладывал: «Имеющиеся средства связи на сегодня не обеспечивают надежной связи с наземным командованием и не обеспечивают управления в бою. Свои средства связи необходимы авиации. При существующем положении связь приходится просить у начальника связи округа и расчеты строить из того, что он даст. Усиление средств связи должно идти главным образом по линии радиосвязи. Мы одалживаем их у начальников всех округов, базируясь на том, сколько они нам дадут. Дадут – значит, работаем, не дали – значит, плохо получается»³⁴.

А Герой Советского Союза генерал Т. Т. Хрюкин тогда же предупреждал: «Мы имеем опыт немецкого командования по взаимодействию с танковыми частями. Я считаю этот опыт характерным, и мы можем его изучить и применить для себя. Я его изучал, он заключается в следующем. После того как танковые части прорвались в тыл на 70–80 км, а может быть, и 100 км, задачу авиация получает не на аэродроме, а в воздухе, то есть тот командир, который руководит прорвавшейся танковой частью, и авиационный командир указывают цели авиации путем радиосвязи. Авиация все время находится над своими войсками и по радиосигналу уничтожает узлы сопротивления перед танками – тогда авиация приносит своевременный и удачный эффект. Этот вопрос у нас в достаточной степени не проработан. Очень большое значение имеет радиосвязь наземного командования с авиацией. Ее нужно иметь авиационному командованию и наземному. Связь необходима, а как таковая она у нас даже по штату отсутствует. Сейчас связь должна быть обязательна, и именно радиосвязь. Это самое главное»³⁵.

Но долгое время эти здравые голоса и суждения оставались неуслышанными. Вместо этого начальник Главного управления ВВС РККА генерал-майор П. В. Рычагов предлагал, говоря о взаимодействии авиации с наземными войсками, «научить пехоту, танковые части и конницу обозначать свои расположения полотнищами, цветными дымами и другими средствами»³⁶. Это при том, что в знаменитой германской авиации Геринга существовал отдельный корпус военной связи люфтваффе и на каждого пилота, обеспеченного связью в воздухе, работало пятнадцать связистов на земле! Не случайно начальник НИИ ВВС генерал-майор авиации Александр Иванович Филин назвал отношение Наркомата авиапромышленности к радио «кустарщиной и крохоборством». Результат такого пренебрежения не замедлил сказаться в первые же дни и месяцы войны, когда в 1941 году наши командующие без радиосвязи не могли найти свои войска.

Ситуация принципиально изменилась лишь в 1943 году с назначением на должность командующего ВВС маршала А. А. Новикова, повсеместно организовавшего систему управления фронтовой авиацией с помощью радиосвязи непосредственно с передовых пунктов управления. Наши летчики наконец-то были избавлены от своего положения «глухонемых», новые модели самолетов оснащались современными системами радиосвязи – что очень быстро привело к увеличению эффективности боевых действий в воздухе. Однако это ставило перед командованием вооруженными силами новую задачу: необходимо было быстро подготовить требуемое количество квалифицированных кадров авиационной связи. Решить ее была призвана в числе прочих и Фрунзенская авиационная радиотехническая школа.

Создана она была еще в 1940 году и тогда называлась 47-й учебной авиационной эскадрильей при Узбекском управлении ГВФ. С началом Великой Отечественной войны гражданская авиация была переподчинена Комиссариату обороны, и все сотрудники Гражданского Воздушного Флота числились на военной службе. Поэтому авиационная школа готовила кадры для фронта, которые могли бы найти себе применение и в народном хозяйстве мирного времени. В 1943 году с фронта был отозван майор Яков Израилевич Рапопорт, которому было поручено реорганизовать Авиационную школу во Фрунзе так, чтобы повысить в ней уровень подготовки курсантов и снабдить их профессиональными навыками, которые смогут пригодиться им при послевоенном восстановлении разрушенного народного хозяйства, и в частности гражданской авиации.

Начальник АРТШ ГВФ г. Фрунзе майор Я. И. Рапопорт

Яков Израилевич взялся за дело с присущими ему энергией и инициативностью. Учебная эскадрилья была преобразована в авиационную радиотехническую школу, временно занявшую помещения общежития сельскохозяйственного института на улице Пушкина³⁷. В школе была заведена строгая армейская дисциплина: курсанты жили в казарменных помещениях, по территории школы перемещались строем. Для того чтобы ее покинуть, требовалось получить увольнительную. При этом строевой подготовке и общевойсковым навыкам уделялось сравнительно немного времени. Батюшка вспоминал, что на стрельбы они выезжали только несколько раз за все время обучения и результатам особого значения не придавалось. Зато на профессиональную подготовку по учебным специальностям были брошены все силы. Занятия в классах продолжались до одиннадцати часов в сутки, еще три часа отводилось на самостоятельную подготовку.

В школе был сформирован штат из педагогов высокого профессионального уровня, способных дать курсантам глубокие знания в области технических дисциплин и выбранной специальности. Курсант Байбородин поступил на отделение авиационных радиотехников – специалистов, задачей которых была установка связи с самолетами с земли. Полученные отцом Наумом в авиационной школе знания были так основательны, что потом он всю жизнь легко решал сложнейшие задачи по математике и физике, которые нередко ставили в тупик приходивших к нему ученых этих областей.

Курсант Н. Байбородин

Не меньше, чем об обеспечении школы профессиональными преподавательскими кадрами, Яков Израилевич переживал о том, чтобы его курсанты имели все необходимое для несения службы, были одеты и накормлены, – что в тех нелегких условиях было непростой задачей. Решая ее, горячий майор Рапопорт иногда не выдерживал и срывался – выпивал от расстройства, бывал резок и груб с подчиненными офицерами. Чтобы найти необходимые средства для содержания школы, ему приходилось «выкручиваться», используя служебные самолеты для заработков на стороне. Один из таких случаев вскрылся, и Якову Израилевичу грозили серьезные неприятности. Однако, поскольку никаких мотивов личного обогащения в деле не присутствовало, все ограничилось первым в его жизни партийным выговором, а затем демобилизацией из рядов армии, но с сохранением его в должности начальника школы³⁸. Зато благодаря его трудам и заботам школа была приведена в надлежащий порядок и обеспечена всем необходимым. Был даже собственный киномеханик – В. И. Цветков, ранее «крутивший» фильмы в местном кинотеатре «Ала-Тоо», а теперь призванный в армию и показывавший киноленты курсантам. А пилотом-инструктором в школе служила Анна Григорьевна Ляпина, впоследствии одна из немногих полярных летчиков-женщин в истории воздушного флота.

Пилот-инструктор А. Г. Ляпина

В октябре 1945 года Авиационно-радиотехническая школа была перебазирована из города Фрунзе в Ригу. Сделано это было в связи с тем, что в Латвии была намного лучше развита радиотехническая промышленность, легче найти кадры для преподавания, имелось больше возможностей использовать выпускников в системе военных аэродромов и воинских частей, развернутых вдоль новых западных границ страны. Впоследствии на базе бывшей школы АРТШ ГВФ было создано высшее учебное заведение, в 1947 году переименованное в Рижское авиационное училище специальных служб ГВФ (РАУСС ГВФ). Обучение в школе было рассчитано на два с половиной года, однако в связи с процессом ее преобразования в училище курс, на котором учился курсант Н. А. Байбородин, закончить его не успел. Николай был направлен в ряды действующей армии в недавно вновь сформированный Прибалтийский военный округ.

Годы службы в Советской Армии

Свою службу рядовой Байбородин проходил в составе 3-й, а затем 15-й Воздушных армий. Сохранившиеся архивные документы сухим и кратким языком казенных справок доносят до нас основные вехи воинского пути молодого солдата. Так, из них мы узнаём, что 6 ноября 1946 года из организационно-мобилизационного отдела 15-й Воздушной армии в состав 62-й отдельной роты службы земного обеспечения самолетовождения (ЗОС) было направлено пополнение, поставленное на все виды довольствия и назначенное на воинские должности. Прибывший из Рижского училища ГВФ рядовой Байбородин приказом командира был определен для прохождения обязанностей радиомеханика-радиотелеграфиста³⁹. Но что же стояло в действительности за краткими формулировками приказов и распоряжений штабных канцелярий?

Рига стала первым местом продолжившейся военной службы уже не курсанта, а рядового Николая Байбородина. Хотя теоретическое обучение и не было закончено, практика службы в радиотехнических частях, обслуживавших военные аэродромы, должна была завершить образование молодых специалистов авиационной связи. Под руководством старших товарищей и опытных офицеров они овладевали необходимыми знаниями. Для молодых бойцов продолжались и учебные занятия, на которых они углубляли свою общую подготовку в области физики, математики и радиотехники. Так что каждый день солдата-новобранца был загружен целиком и полностью. Кроме того, во время воинской службы Николай много времени уделял занятиям спортом и физической подготовке.

В результате все желания солдата сводились к двум простым физиологическим потребностям: есть и спать. Каждый вечер приносил здоровую усталость, так что Батюшка потом вспоминал: «Над нами самолеты и взлетали, и садились, а мы спали очень крепко, только головой подушки коснулся – и уже спишь!»⁴⁰

Курсант Н. Байбородин в Риге. 1945 г.

Такой образ жизни очень способствовал сохранению чистоты и целомудрия, фактически уподобив проведенные в армии годы прохождению послушнического искуса в монастыре. Строгая воинская дисциплина с успехом приучала одетого в защитную форму «послушника» к добродетели полного и беспрекословного послушания. Простой и суровый армейский быт воплощал монашескую добродетель нестяжания. Солдатская койка, тумбочка, военная форма да несколько книг – какое еще имущество могло быть у советского солдата? Да и то было казенным, не собственным. Добротная, хоть и простая, солдатская пища, согласно уставу отпускавшаяся одинаковой ежедневной порцией, не давала развиться чревоугодию. Ну, а плотная загруженность служебными обязанностями и спортивными занятиями не оставляла ни времени, ни сил на увлечение какими-либо плотскими страстями. Нужно было лишь одухотворить этот опыт молитвой – а к ней Николай был приучен с детства, не оставив занятий Иисусовой молитвой и в годы военной юности.

Впоследствии на этом армейском опыте отец Наум строил и воспитание молодых людей в создававшихся под его руководством многочисленных монастырях. Он неоднократно говорил, что жизнь новоначального послушника в монастыре должна быть такой же, как в армии: труд, молитва, здоровая усталость.

– У вас, как у солдат, должно быть два желания: есть и спать! – наставлял он своих монастырских учеников из числа молодежи.

«Нам, молодежи 80-х, окружавшим Старца в огромном количестве, Батюшка часто приводил в пример случаи из своей военной жизни, – вспоминает игумения Анатолия (Баршай). – Говорил, что мы тоже солдатики, должны быть всегда подтянутыми и готовыми к действию. Рассказывал о себе, что в армии очень много занимался спортом. Был очень сильным, выносливым.

Спорт сохранил юношу от многих искушений. Вечером молодежь собиралась, к примеру, на танцы, а Николай приходил с тренировок такой усталый, что у него уже не хватало сил для вечеринок. Девушки, бывало, уговаривали кого-нибудь из сослуживцев пригласить Колю в компанию, но так получалось, что дневные занятия спортом не оставляли силы для гуляний. Батюшка говорил, что у его ровесников не было ни времени, ни даже просто условий для уныния или каких-то помыслов. Они вели очень здоровый образ жизни, имели устойчивую психику.

Рядом с их частью была какая-то часть, где служили девушки (не помню, зенитчицы или связистки). Батюшка всегда приводил их в пример, что утром, когда бывало построение, ведь им так же, как и ребятам, давалось очень мало времени на подъем и одевание, но каким-то непостижимым образом они все вовремя выстраивались, все были очень аккуратно одеты и причесаны – при этом все имели длинные волосы, заплетенные в косы. У девушек была одна старшая по званию, кажется, старшина. Батюшка говорил, что она у них была как благочинная в монастыре, – следила, чтобы все делалось вовремя и как следует»⁴¹.

Конечно, будучи молодым и очень красивым, да еще находясь в условиях, когда вокруг достаточно девушек, Николай не мог не вызывать у них естественный интерес, помешать которому не могли даже суровые условия воинской службы. Однако будущий Старец и в те годы хранил целомудрие, в котором был воспитан. Сам он спустя много лет вспоминал некоторые случаи, когда ему приходилось сознательно уклоняться от общения с противоположным полом.

«Девушки, работавшие на кухне, иногда подкармливали солдатиков. На вопрос: “Чем вас отблагодарить, девчата?” – они отвечали:

– Приведите к нам Николая!

Но он на их приглашения не отзывался. Как-то раз Николай вместе с товарищем гулял по берегу реки вдоль лесной опушки. Видит, навстречу идут две девушки. Он оценил обстановку и понял: товарищ его сейчас повернет в сторону с одной из них, а ему придется остаться с другой. Тогда он… предложил искупаться. И вот он плавает и плавает, плавает и плавает – компания устала ждать. А выйдя на берег, заявил:

– Ужас, как я продрог! Побегу в казарму – отогреваться.

Таким образом смог избежать сомнительной ситуации.

Потом был еще более выразительный эпизод. Николай отдыхал на своей койке в казарме, когда вошла одна из девушек и прилегла рядом. Он сделал вид, что крепко спит. Незваная гостья все, конечно, поняла и ушла»⁴².

Эта школа чистоты и целомудрия, которую будущий отец Наум прошел еще в армии, выковала из него крепкого бойца с духом блуда, борьбе с которым в душах приходивших к нему людей были посвящены многие годы его духовнического служения. Конечно, он был избранником Божиим, сохранявшим свое девство для предстоявшего ему высокого призвания. Этого он достигал как собственными сознательными усилиями, так и помощью свыше.

Однако здесь необходимо заметить, что чистое и целомудренное отношение к жизни было свойственно многим воинам Красной Армии, зачастую даже не получившим религиозного воспитания, но имевшим заложенные в семье прочные нравственные устои. Так, уже упоминавшийся здесь великий земляк отца Наума летчик-истребитель Александр Иванович Покрышкин, глубоко и всесторонне анализировавший боевой опыт летчиков во время войны, придавал большое значение целомудренному и нравственному поведению пилота в личной жизни. В отступлении от принципов морали, а другими словами – в греховном и блудном образе жизни, он видел закономерную причину многих неудач и даже гибели своих собратьев-авиаторов.

Так, осмысляя причины гибели в бою своего близкого друга, героя-истребителя Вадима Фадеева, он не мог с горечью не признать, что непоследнюю роль в ней сыграли его, к сожалению, небезупречные в нравственном отношении поступки. Незадолго до своего последнего рокового воздушного боя Вадим, страстно увлекшийся одной из красавиц – офицерских жен, что называется, отбил ее у мужа, другого летчика. «Все это не могло не отразиться на боевой форме Вадима… – писал Покрышкин. – Эти мои раздумья, которыми я ни с кем не делился, еще крепче утвердили меня в некоторых незыблемых нормах поведения летчика на земле и в воздухе. Нарушишь их – расплата придет неминуемо»⁴³.

Сам Александр Иванович всю жизнь беззаветно любил свою жену Марию Кузьминичну, встреченную им в то время, когда она была медсестрой во фронтовом госпитале. И никогда не изменял ей, гнушаясь подобным поведением, когда сталкивался с его примерами как на войне, так и в мирной жизни.

Целомудрие и нравственность солдат делали сильной нашу армию, что было понятно и ее врагам. Батюшка говорил, что предоставление СССР самолетов по ленд-лизу во время войны со стороны США сопровождалось условием, по которому рядом с военными частями летчиков-мужчин непременно должны были располагаться женские летные части. «Военные специалисты» из Америки беспокоились о том, чтобы у летчиков была возможность заводить знакомства с противоположным полом и вступать с ним в близкие (а вернее, в блудные) отношения, чем якобы могло сниматься напряжение боевых будней. Как тут не вспомнить другого «военного специалиста» времен Ветхого Завета – пророка Валаама, давшего совет языческому царю Валаку, как лишить благословения Божия и военных побед народ Израиля, ввергнув хитростью его сынов в любодеяние (см. Откр. 2, 14)!

Однако даже эта мера не оказалась столь уж действенной, поскольку в русском народе тогда оставалось еще достаточно воспитанных в духе целомудрия и нравственности мужчин и женщин, не допускавших себе идти по пути соблазна. На таких людях, привлекавших на народ благословение Божие, держались наша страна и наша армия, примером чему могут служить два земляка и современника. Александр Иванович Покрышкин, во многом именно благодаря своему целомудрию умевший глубоко проникать в самую суть любимого дела, принес множество побед нашей авиации, вырастил целые поколения великих учеников-истребителей. Отец Наум (Байбородин) своим целомудрием, сохраненным во время службы в армии и жизни в миру, сумел стать великим Старцем-духовником нашего времени, также воспитавшим множество учеников и одержавшим множество побед на духовном фронте в боях за человеческие души.

Однако эти подвиги и сражения были впереди, а тогда молодой солдат нес службу в воинстве земном, терпеливо и последовательно идя предназначенным ему путем послушания отцам-командирам. После Риги, которую Николай покинул 11 марта 1948 года, он был перемещен на новое место службы, в авиационную радиотехническую часть № 49722, обслуживавшую военный аэродром Калининграда – бывшего Кёнигсберга, столицы Восточной Пруссии, после войны присоединенной к территории Советского Союза⁴⁴. Прибыл сюда младший сержант Н. А. Байбородин 15 марта 1948 года и был зачислен на должность радиотелеграфиста⁴⁵.

Переименованный в Калининград Кёнигсберг был особенным местом, в котором еще была жива память страшной кровопролитной битвы, что шла здесь всего три года назад, и того великого чуда помощи Божией и заступления Пресвятой Богородицы, которое совершилось на глазах у многих бойцов в те дни. В апреле 1945 года за город шли тяжелейшие бои, на приступ шли четыре армии 3-го Белорусского фронта под командованием маршала А. М. Василевского, поддерживаемые артиллерией и авиацией. Весь Кёнигсберг представлял собой одну сплошную крепость, где помимо трех линий обороны был укреплен каждый дом и создана подземная сеть тайных убежищ и коммуникаций. Однако в ходе трехдневного штурма наши войска вынудили немецкий гарнизон сдаться.

Послевоенный Кёнигсберг

Советские бойцы тогда проявили чудеса мужества и героизма, но победа досталась им и явной Божественной помощью, молитвами Пресвятой Богородицы. Многие очевидцы, причем и с нашей, и с немецкой стороны, свидетельствовали, что в праздник Благовещения Пресвятой Богородицы, 7 апреля, в день особенно ожесточенных боев за город, имели место чудесные знамения заступничества Девы Марии. Перед началом штурма на одном из важных и хорошо защищенных участков фронта был отслужен молебен перед Казанской иконой Божией Матери и совершен крестный ход. После этого стрельба с немецкой стороны смолкла, и опасный участок обороны был захвачен нашими войсками с необычайной легкостью и быстротой. По свидетельствам самих гитлеровцев, их оружие по необъяснимым причинам отказывалось стрелять, многие из них видели над русскими войсками «Мадонну», после чего прекращали сопротивление, бросая оружие и массово сдаваясь в плен⁴⁶.

Курсант Н. Байбородин в Риге. Осень 1945 г.

Конечно, в то время о таких вещах нельзя было говорить открыто – да и сейчас в официальных документах о Кёнигсбергской операции об этом ее эпизоде не сообщается. Но рассказы о чудесном знамении Пресвятой Богородицы во время штурма Кёнигсберга передавались из уст в уста, хранились в семьях очевидцев, пересказывались верующими людьми. Видимо, еще во время службы в Калининграде, бывшем Кёнигсберге, Батюшка слышал об этом чуде. Впоследствии, уже в конце жизни, он благословил одну женщину-иконописца из числа своих духовных чад написать икону явления Пресвятой Богородицы при штурме Кёнигсберга. Он описывал то, что должно было быть изображено на иконе, с такой точностью и достоверностью, словно сам был очевидцем происходивших в городе чудесных событий – должно быть, открытых ему Духом Святым.

В Калининграде Батюшка служил до февраля 1950 года, когда был откомандирован отсюда на учебные сборы в подмосковный город Монино. Там сержант Байбородин провел ровно месяц⁴⁷. Затем его перевели на последнее место службы – в воинскую часть № 53972, располагавшуюся на военном аэродроме рядом с городом Шяуляй в Литовской ССР. Здесь приказом № 04 от 23 марта 1950 года он был назначен начальником приводной радиостанции, поскольку был уже опытным солдатом, несшим службу безупречно и ответственно, за что ему было присвоено звание старшего сержанта.

За время службы Николай был награжден памятными медалями «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.» и «В ознаменование тридцатой годовщины Советской Армии и Флота. 1918–1948», получил три похвальных листа и был удостоен личной фотографии перед знаменем полка как отличник воинской дисциплины⁴⁸. Начальство даже отправило благодарность Пелагее Максимовне в Бишкек, отмечая успехи ее сына и благодаря за данное ему воспитание, подготовившее его к примерной службе в армии. За эти годы бывший юный курсант возмужал, приобрел телесную силу и крепость, а также выдержку и бесстрашие.

Годы спустя Батюшка с юмором вспоминал о своей встрече с местным литовским фермером. Возвращаясь из увольнительной, он повстречался с жившим по соседству крестьянином, с трудом тащившим к себе на ферму два тяжелых мешка. Увидев солдата, он попросил помочь донести до дома свой груз, бывший для него слишком тяжелым. Молодой сержант легко взял по мешку в каждую руку, зажал под мышками и принес их на ферму литовца. В благодарность тот усадил помощника за стол, и гость не стал отказываться. Съел предложенную ему большую тарелку – накладывают добавку. Съел и добавку, такую же большую порцию. Фермер смотрит на него с удивлением и смеется:

– Этот русский действительно словно медведь! Работает за двоих и ест за двоих тоже!

Приобретенная в армии сила тела и духа не оставляла Батюшку и многие годы спустя, до самой старости. Он легко мог поднять в воздух даже очень тучного человека, был крайне вынослив и бесстрашен. Однажды во время прогулки по горам, куда он, уже будучи монахом Троице-Сергиевой Лавры, попал во время своего ежегодного отпуска, какие-то недобрые люди спустили на него большую злую овчарку. Батюшка ничуть не испугался, только проговорил негромко:

– Ну что же, вспомним армию!

Широко расставив ноги для равновесия, он стал спокойно закатывать рукава, ожидая приближавшуюся к нему собаку и готовясь дать ей отпор. Видя его несокрушимую уверенность и мужество, овчарка, не добежав до него несколько метров, развернулась и сама бросилась прочь, а Батюшка спокойно продолжил свою прогулку.

Конечно, необычайная телесная сила пригождалась Батюшке не только в каких-то редких экстремальных ситуациях, наподобие описанной выше. Господь закалил восемью годами армейской жизни будущего духовного бойца, ратника Воинства Небесного, в которое ему предстояло вступить вскоре после окончания службы в воинстве земном. Крепость тела и духа весьма способствовала ему в несении монашеских подвигов, в том исключительном служении Богу и ближним, которое Промыслу Божию было угодно возложить на него.

Курсант Н. Байбородин с мамой

И хотя возможность поступить в монастырь казалась такой недостижимой для солдата Красной Армии конца сороковых – начала пятидесятых годов, однако этот путь уже был предначертан, и трудности армейской службы вполне заменили воину Николаю монашеский искус, подготовив его к иночеству душою и телом. Оставалось лишь приобрести опыт церковной и богослужебной жизни, который негде было получить на Дальнем Востоке и в Средней Азии, где не было действующих храмов, и, конечно, на службе в армии. Но и это затруднение должно было скоро устраниться. Господь уже готовил будущему Старцу духовных наставников и учителей.

Армейское начальство, довольное тем, как исполнял свои обязанности старший сержант Николай Байбородин, предлагало ему остаться на сверхсрочную службу и в дальнейшем получить офицерское звание, навсегда связав свою жизнь с Вооруженными силами. Но будущий Старец чувствовал в себе другое призвание и отказался от предлагавшейся ему карьеры военного. Поэтому в конце ноября 1952 года последовал приказ «уволить в запас старшего сержанта Байбородина Н. А. и направить в город Фрунзе Киргизской ССР. Исключить из списков части и снять со всех видов довольствия с 21 ноября 1952 года»⁴⁹.

Так на день памяти святого Архистратига Божия Михаила и всех Бесплотных Сил завершилось пребывание Батюшки в земных войсках. Почти восемь лет службы в армии наконец-то остались позади. Впереди у бывшего солдата была долгожданная встреча с горячо любимой матерью и новая жизнь, в которой Промысл Божий уже готовил ему важные перемены на том пути, который был предначертан Богом Своему избраннику.

Глава 5. Воинство небесное

Надгробный памятник на могиле архиеп. Иоасафа (Овсянникова), духовного отца Старца

Учеба в университете

В ноябре 1952 года, спустя восемь лет со дня поступления курсантом в Авиационно-радиотехническую школу и ровно через шесть лет срочной службы в армии, старший сержант Николай Александрович Байбородин был демобилизован и уволен в запас. Из далекой Прибалтики он возвращался туда, откуда был призван, – в город Фрунзе, столицу Киргизской ССР.

Пелагея Максимовна все эти годы так и жила в доме 126 по улице Средней на станции Пишпек вместе с младшей сестрой и ее дочерью. Сюда же и прибыл Николай – в маленький саманный домик под камышовой крышей, окруженный зеленым садом и сенью снежных вершин Алатау. За годы службы он, как ему казалось, определился с планами на будущее. Усердное изучение точных и технических наук, преподававшихся курсантам и солдатам для полного и правильного овладения ими радиотехнической специальностью, склонило его продолжить углубление познаний в области физики и математики – наук, к которым он чувствовал особую склонность. Глубокий и острый ум бывшего солдата искал знаний, и Николай полагал, что мог бы найти себя в научной работе. Но для этого надо было прежде всего завершить неоконченное среднее образование.

Документ о зачислении студента Н. А. Байбородина на 1-й курс физико-математического факультета КГУ. Личное дело. 1953 г.

С этой задачей Николай справился довольно легко и быстро. Прибыв домой в ноябре, он сразу же поступил на вечернее отделение средней школы № 6 станции Пишпек, которое окончил уже к концу мая 1953 года, а в начале июля подал документы для поступления на физико-математический факультет Киргизского университета имени М. В. Фрунзе. Удовлетворительно сдав экзамены, 22 августа он был зачислен студентом первого курса на отделение физики без выплаты стипендии⁵⁰.

История этого образовательного учреждения Киргизии ко времени поступления в него студента Николая Байбородина насчитывала совсем немного лет. Всего двумя десятилетиями раньше, в ноябре 1932 года, было принято постановление о создании Киргизского государственного педагогического института имени М. В. Фрунзе, где среди четырех факультетов предполагалось открыть и физико-математический. Однако набирать туда было еще некого: подходящих выпускников средней школы в республике, бо́льшая часть населения которой занималась животноводством и едва ли умела читать, просто не было. Так что первый набор на новый факультет пришлось готовить только к следующему, 1933 году. Однако за последующие несколько лет силами приглашенных из Москвы и других городов страны ученых удалось заложить во Фрунзе достаточно крепкую научную школу, которая стала быстро развиваться благодаря энтузиазму преподавателей и студентов.

Киргизский государственный университет. 1951 г.

В 1941 году сюда поступил студентом человек, ставший позднее для будущего отца Наума верным наставником и другом, – Леонид Васильевич Тузов. Несмотря на то что он был всего на два года старше своего нового ученика Николая Байбородина, Леонид Васильевич, отличавшийся выдающимися научными способностями, успел пройти серьезный жизненный путь. Уже первокурсником семнадцатилетнего студента начали привлекать к преподаванию в том же институте, в котором он только начал учиться. В 1942 году он оставил лекции и вступил добровольцем в Красную Армию. Однако вместо фронта его направили в танковое училище в Самарканде, где по окончании с отличием назначили командиром учебного взвода.

Но молодой младший лейтенант рвался в бой. Второй рапорт Леонида Васильевича начальство решило удовлетворить, и в ноябре 1944 года он со своим танком оказался на 1-м Белорусском фронте. С ним он воевал в Польше, освобождал Варшаву, но в 1945 году в Германии получил тяжелое ранение, от которого вынужден был лечиться до самого конца войны. Вернувшись с фронта, Леонид Васильевич вновь очутился в стенах оставленного им педагогического института, который тоже только что вернулся во Фрунзе после эвакуации в Пржевальск и был размещен в здании бывшего военного госпиталя. Как вспоминали очевидцы, «к началу занятий в учебных корпусах и общежитиях не было ни отопления, ни столов, ни стульев. Студенты слушали лекции в голых аудиториях, стоя. Среди этих стойких студентов был и Леонид Тузов, будущий доктор наук»⁵¹.

Л. В. Тузов – любимый педагог о. Наума

Несмотря на послевоенную разруху, к 1948 году Леонид Васильевич окончил институт и поступил в аспирантуру, а в возрасте двадцати шести лет, в 1951 году, уже защитил кандидатскую диссертацию в области рентгенометаллофизики. В том же году педагогический институт был преобразован в первый в Киргизской Республике университет, в котором Л. В. Тузов проработал больше семидесяти лет, пройдя путь от старшего преподавателя кафедры общей физики до проректора по научной работе и став первым в республике доктором физико-математических наук. За годы научной и преподавательской деятельности Леонид Васильевич написал свыше ста пятидесяти работ, сделавших его одним из ведущих физиков Советского Союза, и воспитал множество учеников⁵².

Студенческий билет Н. Байбородина

Одним из последователей научной школы будущего профессора Тузова мог бы стать и студент Николай Байбородин. Молодой преподаватель особо выделял на курсе 1953/54 учебного года двух студентов – Николая и еще одну девушку. Будучи практически ровесниками, пройдя жизнь курсантов военного училища в годы Великой Отечественной войны и службу в рядах армии, объединенные любовью к физике, учитель и ученик имели много общего. Помимо способностей к физике и математике, подкрепленных приобретенными в радиотехническом училище и войсках знаниями, Леонид Васильевич отмечал в своем студенте и серьезный, сосредоточенный настрой, близкую ему солдатскую дисциплинированность и аккуратность. Между ними возникли не только тесные отношения учителя и ученика, но и глубокая личная симпатия, сохранившаяся на всю жизнь. Многие годы с тех пор отец Наум с теплом и любовью отзывался о своем университетском преподавателе, навещал его во время приездов в Киргизию и очень жалел, что не сумел привести бывшего наставника к вере, хотя делал много попыток и сам лично, и посылая своих учеников для бесед с пожилым профессором. Леонид Васильевич Тузов ненадолго пережил своего бывшего студента, скончавшись 3 июня 2018 года на девяносто третьем году жизни.

Леонид Васильевич, конечно же, был глубоко расстроен, когда один из его любимых студентов в апреле 1954 года решил прервать учебу в университете, не успев окончить даже первый курс. Он уговаривал Николая остаться и продолжить обучение либо вернуться и восстановиться позже, однако изменить принятое им решение не смог. Промысл Божий вел Николая на другой, духовный путь, к вступлению в Воинство Небесное, и он это чувствовал, как чувствовала то же и его благочестивая мама. «Я не жалею, что бросил университет, – говорил о том времени своей жизни Старец. – Там математика такая сложная была, интересная, но все равно я не жалею, что пошел по духовному пути». Впереди были поступление на учебу в духовные семинарию и Академию, вступление в монастырь.

Прошение об отчислении. Личное дело студента КГУ Н. А. Байбородина. 1954 г.

В те советские годы бросить вуз ради поступления в семинарию означало вызвать громкий скандал. Соответствующие органы, следившие за идеологической работой на антирелигиозном фронте, скорее всего, такого просто не допустили бы. Сначала требовалось сделать себе биографию «попроще» – такую, которая не колола бы глаз советским уполномоченным по делам религий. Тем более что проскочить незамеченным мимо их бдительного ока и так было непросто. Так что 6 мая 1954 года студент Николай Александрович Байбородин был отчислен из университета по собственному желанию «ввиду выезда на Дальний Восток»⁵³.

Вновь на Дальнем Востоке

Помимо причин духовного характера были еще и житейские соображения, побудившие сестер Пелагею и Марию оставить Киргизию и вернуться на Дальний Восток. Саманный домик на Средней улице был совсем мал, и целомудренному Николаю представлялось не слишком удобным жить в одном тесном помещении с двумя взрослыми женщинами и подросшей девушкой-сестрой. К тому же от поселка на станции Пешпек до находившегося в центре Фрунзе университета было очень неблизко, автобус же ходил с перебоями и всего три раза в день. Успеть на нем к началу занятий было попросту невозможно, и Николаю потребовалось устроиться на жительство где-то поближе. К счастью, на время учебы университет смог предоставить ему место неподалеку от учебного корпуса, в общежитии на улице Советской, 117. Но в связи с этим возникла другая непредвиденная сложность.

После смерти И. В. Сталина в 1953 году по инициативе Л. П. Берии была объявлена масштабная амнистия, по которой к лету на свободе оказалось сразу более миллиона уголовных преступников. Страну захватила волна криминала, особенно сильно бушевавшая на ее окраинах и в наиболее «хлебных» местах. Освобожденные уголовники сбивались не просто в банды, а в настоящие криминальные армии, которые захватывали на своем пути железнодорожные составы, терроризировали большие и малые города, иногда практически поголовно вырезая целые поселки.

Силы правопорядка на местах оказались в меньшинстве перед лицом разгула бандитизма, так что для его подавления приходилось привлекать не только войска, но даже курсантов военных училищ. Некоторым городам пришлось перейти фактически на военное положение. Баррикадировали дома и предприятия, закрывали окна первых этажей мешками с песком и выставляли пулеметы. В ходе борьбы властей с преступными группировками многие из освобожденных уголовников оказались убиты или вновь отправлены за решетку, но и спустя год криминальная обстановка в стране оставалась очень сложной.

Так было и в Киргизской Республике. Трем одиноким женщинам без мужской поддержки и защиты жить на окраине Фрунзе стало небезопасно. Последней каплей стал случай, когда однажды ночью воры попытались разобрать сарай у них во дворе и увести кормилицу-корову, благодаря которой они смогли пережить голодные годы войны и послевоенной разрухи. После этого решено было переехать обратно в Советскую Гавань, где хотя бы можно было рассчитывать на помощь семьи Егора Тихоновича Шелестова и других знакомых. Так что летом 1954 года Байбородины и Беловы, теперь уже впятером, снова отправились в далекий путь из Киргизии на Дальний Восток.

В Советской Гавани Николай прожил около двух лет. Устроиться на работу по специальности авиационного радиотехника возможности здесь не было, однако исполнительного и аккуратного молодого человека приняли на должность чертежника-конструктора на авиационную ремонтную базу. Начальником этого военного учреждения был майор, так что Николай словно бы вновь оказался в привычной армейской среде. Здесь он проработал год и два месяца в 1954–1955 годах, а затем еще десять месяцев до конца 1956 года трудился электромонтажником на Первом судоремонтном заводе Министерства морского флота СССР (СРЗ ММФ)⁵⁴. В остальном его жизнь была такой же, как и прежде на Дальнем Востоке, – он много молился и читал духовную литературу, открывая для себя сочинения святых отцов уже новым, более взрослым осознанием.

Это чтение настолько глубоко занимало Николая, что он предпочитал ему все остальные дела и тем более развлечения. Бывало, что его крестная Мария Максимовна говорила ему:

– Коля, ты бы сходил на танцы – там молодежь, погулял бы!

Но он всегда скромно отказывался от молодежных увеселений, отвечая, что лучше посидит дома и почитает книгу. Пребывая в постоянном благоговейном настрое, он строго хранил свое целомудрие. Его двоюродная сестра Лидия Филипповна рассказывала, что в то время сама она уже начала бегать на танцы, принимать ухаживания молодых людей. Но ее старший брат пресек это самым решительным образом. Однажды он подошел к ней, взял за грудки и сильно встряхнул, глядя прямо в глаза, и строго сказал:

– Зачем ты себя так ведешь? Ты ведь всех нас этим позоришь!

Такое решительное внушение подействовало на девушку столь отрезвляюще, что она помнила его и многие годы спустя.

В Советской Гавани окончательно окрепло намерение Николая целиком посвятить себя духовной жизни. Однако как именно это сделать, он пока не знал. На Дальнем Востоке в то время это было затруднительно: поблизости не было ни храмов, ни тем более монастырей или семинарий. Видя его решимость идти духовным путем, дальновидная и практичная Пелагея Максимовна настояла, чтобы прежде он окончил бухгалтерские курсы. В то время человек, собиравшийся встать на путь служения Церкви, должен был быть готов взойти на крест тюремного заключения и ссылки в концентрационный лагерь, как это нередко случалось в тридцатые и сороковые годы, да и в начале пятидесятых оставалось еще вполне возможным делом. И хотя масштабные репрессии против священнослужителей закончились, в памяти верующих людей они были еще совсем свежи, и никто не мог быть уверен, что вскоре они не повторятся вновь. А в условиях заключения владеть профессией бухгалтера означало возможность получить более легкие для жизни условия, чем работу на лесоповале или в забое шахты.

Митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Владимир (Котляров), начинавший свое священническое служение в те же годы, вспоминал однажды по этому поводу, что прежде, чем принять диаконский сан, он решил сначала окончить бухгалтерские курсы, потому что «бухгалтер когда считает – сидит, а когда “сидит” – тоже считает». К вероятности того, что после рукоположения ему придется пройти через тюрьмы и лагеря, будущий владыка относился как к испытанию, которое выпало в жизни многим священнослужителям и к которому каждый из них должен быть готов. Такой жертвенный настрой отличал верующих тех лет, и для них «принятие креста» означало не просто фигуру речи.

Вероятно, подобными же соображениями руководствовалась и мама будущего Старца. Сам он, ради духовного возрастания оставив учебу в университете, высшем учебном заведении, не хотел теперь тратить силы и время на получение среднего специального образования, которое представлялось намного менее интересным, чем отвергнутая им научная карьера. Об этом он и сказал маме, однако та спокойно ответила:

– Ну, а ты сделай это за послушание.

Привыкший всегда оказывать сыновнее послушание маме и знавший пользу этой добродетели из собственного опыта и творений святых отцов, Николай по ее слову безропотно согласился выучиться на бухгалтера. Это послушание Господь совсем скоро наградил духовными благодеяниями и благословениями, Божественным Промыслом устраивая всю последующую жизнь послушника.

Встреча с духовным отцом

Оставив на Дальнем Востоке Марию Максимовну с дочерью, которые не решились вновь срываться с только что обжитого места, Николай с мамой опять отправились в далекий путь, возвращаясь в полюбившуюся им Киргизию. Во Фрунзе, куда они прибыли в 1956 году, найти курсы бухгалтеров было намного проще, чем на самом краю Дальнего Востока. Но это было не самым главным преимуществом столицы Киргизской Республики по сравнению с холодной и далекой Советской Гаванью. Оказалось, что за прошедшие годы здесь наконец-то открылся единственный в городе православный храм. Более того, он оказался как раз на пути между домом и училищем нового слушателя курсов счетных работников Николая Байбородина. Теперь он мог посещать богослужения ежедневно, заходя в церковь утром и вечером по дороге из дома на курсы и обратно. Такое соседство стало для него даром Промысла Божия, наградой за послушание – ведь помимо радости от участия в богослужении он обрел здесь своего первого духовного наставника, давшего направление всей его последующей жизни.

Группа священнослужителей на встрече с властями Киргизской ССР. 1947 г.

Как известно, во время Великой Отечественной войны отношение советской власти к Русской Православной Церкви изменилось. После исторической встречи Верховного Главнокомандующего И. В. Сталина с тремя православными митрополитами 4 сентября 1943 года стоявшая на грани физического уничтожения Церковь получила возможность восстановить свою деятельность – хоть и в весьма ограниченных пределах и под жестким контролем властей. Буквально через четыре дня состоялся первый за долгие годы церковный Собор, был избран Патриарх, постепенно стали открываться храмы и монастыри, восстанавливаться духовные учебные заведения.

Подобная встреча властей и духовенства состоялась осенью 1943 года и в столице Киргизии. На ней, в частности, было принято решение об открытии во Фрунзе православного собора. Но, поскольку прежние храмы города или были разрушены, или слишком малы, или, как в случае с Никольским собором, расположены слишком близко к правительственным учреждениям, было принято решение о новом строительстве. В 1944 году для него выбрали участок на углу улиц Ленина (ныне Жибек-Жолу, улица Шелкового Пути) и Ворошилова (Тоголок Молдо), где стояло недостроенное здание Киргизского Промышленного Совета.

Пока шла его перестройка, службы велись прямо под открытым небом. Епископу Среднеазиатскому и Ташкентскому Кириллу (Поспелову), архиерею святой жизни, возглавлявшему епархию после заключения, часто приходилось служить у недостроенного храма. Об одном из таких богослужений во Фрунзе очевидец отзывался так: «Воодушевление паствы неописуемое. Ближе всех подбегали к владыке дети, некоторые из них отбрасывали камушки, которые могли попасть ему под ноги».

Перепроектированием Кирпромсовета под храм занялся главный архитектор Фрунзе Василий Васильевич Верюжский (1905–1988) – сын известного духовного писателя и ученого протоиерея Василия Максимовича Верюжского (1874–1955), сам с юности вкусивший горечь ссылок и гонений за веру. Вскоре после окончания строительства он, кстати, вновь был осужден и отправлен в ссылку в Красноярский край. Василий Васильевич находился в то время в творческом поиске органичного синтеза европейской и среднеазиатской архитектуры, примером чего служила построенная им в 1943 году знаменитая «Красная чайхана».

Новый Свято-Воскресенский собор Фрунзе также отличало соединение традиционных для русских православных храмов архитектурных элементов с азиатскими мотивами. Наряду с голубыми куполами-«луковками» и шатровой колокольней присутствовала отделка главного входа керамической рельефной облицовкой, вызывавшей в памяти украшения медресе и мечетей Самарканда или Бухары. Но главное, что новый храм был хотя и невысоким, но вместительным – ведь на Рождество и Пасху на богослужение приходило четыре-пять тысяч человек, а всего верующих во Фрунзе в пятидесятые годы насчитывалось до десяти тысяч. Каждый год это число увеличивалось еще на пятьсот – тысячу человек, в чем была несомненная заслуга соборного духовенства, несмотря на усилия уполномоченного по делам религии Гритчина, заявлявшего, что им «принимаются меры к сокращению количества духовных лиц Воскресенского собора в городе Фрунзе».

Владыка Иоасаф (Овсянников)

Одним из этих ревностных священников собора в 1955–1959 годах был игумен (в будущем архиепископ) Иоасаф (Овсянников), которому и суждено было стать духовным отцом будущего архимандрита Наума. Поскольку именно отец Иоасаф оказал решающее влияние на всю последующую судьбу Старца, скажем о нем несколько подробнее.

В миру отца Иоасафа звали Василием Семеновичем Овсянниковым. Родился он в 1904 году в Белгороде в рабочей семье, детство же прошло в Старом Осколе. Родители его были благочестивыми христианами, а родная тетя, монахиня Неофита, подвизалась в Рождество-Богородицком Белгородском женском монастыре. Однако своих отца и маму ребенок потерял еще в совсем ранние годы.

Свято-Воскресенский собор г. Фрунзе. Кон. 1940-х гг.

«В возрасте шести лет мальчик остался круглым сиротой, – рассказывала о трудном детстве владыки Иоасафа игумения Мария (Воробьева). – Позже он вспоминал, как стоял на крыльце их убогого домика, когда его позвали, сказав:

– Вася, мама умирает!

Он вошел и увидел, как изо рта его матери вышел огонь, – так душа рабы Божией Ксении отлетела ко Господу.

Детство его было трудным, голодным. Мальчик нередко приходил на могилу матери и плакал у ее креста:

– Мама, я есть хочу!»⁵⁵

По молитвам матери Господь не оставил отрока Василия, и его взяла на воспитание простая, но глубоко верующая и благочестивая женщина. Жили они с ней в нищете, в полуподвальном помещении. Чтобы прокормить растущего ребенка, рабе Божией нередко приходилось просить подаяние на улице. Но она на всю жизнь смогла привить мальчику искреннюю веру, приучила молиться Богу и святым. Как позже говорил о ней отец Иоасаф: «Сама глубоко верующая, она и меня с малых лет приучила молиться Богу и Его святым угодникам. Но с особым благоговением и горячей молитвой она научила меня обращаться к Матери Божией. И я всю свою жизнь, особенно в трудные ее моменты, а их у меня было немало, чувствовал на себе ласковую и твердую материнскую руку Богоматери»⁵⁶.

Сщмч. Онуфрий (Гагалюк), архиеп. Курский (1889–1938)

Благоговейному молодому человеку, твердо хранившему веру и любовь к Богу посреди испытаний и опасностей тяжелого времени гонений на Православие, Господь даровал встречи со святыми, исповедниками и мучениками Своей Церкви, сделавшимися его наставниками и руководителями на пути духовного возрастания. Окончив в Старом Осколе семь классов средней школы, Василий поступил в железнодорожный техникум в городе Харькове. Здесь произошла его встреча со святым священномучеником Онуфрием (Гагалюком), епископом необычайно праведной жизни и горячей веры.

Еще в пятилетнем возрасте будущему владыке Онуфрию было открыто, что он станет епископом, а в молодости ему дважды являлся преподобный Онуфрий Великий и исцелил от недуга. В знак особенного покровительства этого святого в 1913 году молодой студент Санкт-Петербургской духовной академии получил его имя при иноческом постриге. За свою ревность в борьбе с обновленческим расколом в 1923 году он был поставлен в епископа Елисаветградского, но уже через шесть дней после хиротонии оказался в заключении и несколько месяцев провел в разных тюрьмах, пока не попал в Харьковскую городскую тюрьму. В 1924 году он был выпущен из нее под подписку о невыезде из города.

Из Харькова владыка управлял Елисаветградской и Одесско-Херсонской епархиями, откуда к нему приезжали священнослужители и верующие. В это время Василий Овсянников стал духовным чадом владыки и служил у него алтарником. Владыка любил своего молодого алтарника и заботился о нем, иногда находя возможность оказывать ему не только духовную поддержку, но и материальную помощь. Священномученика отца Онуфрия, служившего лесником в Люблинской губернии, убили браконьеры-порубщики. Эти люди сожгли и домик его семьи, в которой было шестеро детей. Оставшись без средств существования, мать вынуждена была отдать пятилетнего сына на воспитание в Люблинский приют, так что владыка с детства знал, как тяжела сиротская доля.

«Однажды в день Ангела Вася Овсянников подошел к владыке Онуфрию под благословение и получил в подарок конфету. Надо сказать, что Василий не был большим любителем сладостей. Он непременно этот подарок передарил бы кому-то другому, но епископ, вручая конфету, сказал:

– Только скушай сам!

Вася развернул фантик и обнаружил внутри деньги. Их хватило на покупку брюк и рубашки, в которых так нуждался сирота»⁵⁷.

В 1926 году владыка Онуфрий вновь принял крест заключения, но в 1929-м Промыслом Божиим опять оказался в родном для Василия Старом Осколе. Здесь для него была создана новая епархия, хотя власти разрешали ему служить лишь в одном из городских храмов. Как и в Харькове, паства святителя-исповедника скоро прониклась к нему огромным уважением и любовью за его неутомимое попечение о нуждах людей и укреплении их в вере. Возобновилось и общение Василия с духовником, которое не прерывалось вплоть до его последнего ареста в 1935 году в Курске, где он совершал архипастырское служение с 1933 года. Из этого заключения святой Онуфрий уже не вернулся – его сослали на Дальний Восток, где в 1938 году он был расстрелян в тюрьме города Благовещенска. В 2000-м совершилось общецерковное прославление святителя в лике святых новомучеников и исповедников Русской Церкви.

Все эти годы, работая чертежником в геолого-разведывательном техникуме, Василий Овсянников, ученик и духовный сын священномученика Онуфрия, не прекращал церковного служения, исполняя обязанности иподиакона в харьковском Казанском соборе. По примеру своего святого духовника он склонялся к принятию монашеского сана, но окончательно убедило его вступить на путь добровольного безбрачия бывшее ему видение. Однажды он увидел, как на стене его комнаты появились слова из Апокалипсиса о тех ста сорока четырех тысячах человеческих душ, которые будут петь пред Богом новую песнь… И никто не мог научиться сей песни, кроме сих ста сорока четырех тысяч, искупленных от земли. Это те, которые не осквернились с женами, ибо они девственники; это те, которые следуют за Агнцем, куда бы Он ни пошел. Они искуплены из людей, как первенцы Богу и Агнцу (Откр. 14, 3–4). Глубоко потрясенный открывшимися ему словами, в 1937 году, в самый разгар гонений на Церковь, Василий был пострижен в монашество с именем Иоасаф другим святым исповедником Христовой Церкви – архиепископом Александром (Петровским), ставшим его первым наставником на иноческом пути.

Владыка Александр, знаток и ценитель церковного пения и богослужения, несмотря на почти девяностолетний возраст, совершал всенощные бдения, длившиеся по четыре часа, истово и с огромным подъемом. Поскольку во всем Харькове остался лишь один действующий храм, его помещение не могло вместить всех молящихся, и в праздники причащение занимало несколько часов. Такая ревность святителя не могла пройти не замеченной богоборческими властями, и всего лишь год спустя после пострига новоначальный инок Иоасаф вновь лишился духовного отца – в июле 1938-го владыка Александр был заточен в тюрьму, где скончался в 1940 году, на восемьдесят девятом году жизни. Его святые мощи теперь открыто почивают в Благовещенском кафедральном соборе Харькова, где с 1993 года он почитался как местночтимый святой, а в 2000-м совершилось его общецерковное прославление.

Сщмч. Александр (Петровский), архиеп. Харьковский

При постриге Василию дали имя в честь святителя Белгородского Иоасафа, с которым его многое связывало в жизни. В эти тяжелые годы войны и немецкой оккупации отец Иоасаф испытал на себе и чудесную помощь Пресвятой Богородицы, заставившую его проникнуться еще большей сердечной любовью и верой к Царице Небесной. Это случилось во время бомбежки обоза, в котором ехал молодой монах. Находясь среди смертельной опасности, когда вокруг рвались бомбы и снаряды, он возложил всю надежду спасения лишь на Ее помощь. Достав из своего вещевого мешка Козельщанскую икону Богородицы, которую повсюду возил с собою, он прижал ее к груди и лег навзничь на дно телеги.

– Матерь Божия! Я Твой, спаси меня! – вновь и вновь повторял инок из глубины души.

И молитва его была услышана – он остался жив, хотя обоз разбомбили и многие его спутники погибли. В другой раз Матерь Божия вразумила его, научив благоговению. Однажды в дороге он ехал в кузове грузовой автомашины, сидя на своем вещевом мешке, внутри которого находилась почитаемая им икона Божией Матери. И вдруг он услышал голос:

– Ну что же ты на Моей иконе сидишь? Я тебя спасаю, помогаю тебе, а ты на Мой образ садишься!

Эти обличительные слова наполнили его сердце сокрушением, и с тех пор он стал относиться к этой иконе особенно благоговейно. Теперь он всегда возил ее на груди, под одеждой, и лишь на ночь позволял себе класть под голову вещмешок, куда помещал икону для сохранности в дороге.

В 1943 году в день своего рождения – 14 января – монах Иоасаф был рукоположен в иеродиаконы, а на следующий день – в иеромонахи и назначен настоятелем Преображенского храма в Харькове. Обе хиротонии совершил епископ Вениамин (Новицкий) – еще один великий исповедник и праведник Русской Церкви, встреченный отцом Иоасафом на жизненном пути.

Будучи всего на четыре года старше отца Иоасафа, владыка Вениамин провел в иночестве намного больший срок, с 1928 года подвизаясь монахом в знаменитой и никогда не закрывавшейся Свято-Успенской Почаевской Лавре. Здесь он много потрудился в деле устройства благолепного хорового пения и обращения в Православие местных униатов. В 1941 году он был поставлен епископом автономной Церкви Украины, находившейся в общении с Московским Патриархатом, и в этом сане мужественно отстаивал историческую связь с Русской Церковью от нападок сторонников украинской автокефалии. Гитлеровцы попытались вывезти владыку в Германию, однако ему удалось совершить побег, спрыгнув на ходу с поезда, и вернуться в любимую им Почаевскую Лавру.

Однако после освобождения Украины войсками Красной Армии в 1944 году владыка исповедник был арестован и приговорен к пятнадцати годам заключения в Колымских лагерях, где провел двенадцать лет, до освобождения в 1956 году. Во время управления им Иркутской и Читинской епархией в 1958–1973 годах, объезжая приходы этого огромного края, владыка получил столь сильную дозу радиации, что у него развилась лучевая болезнь, от которой полностью выпали все волосы и искривилась шея. Несмотря на перенесенные лишения и болезни, владыка Вениамин продолжал нести архиерейское служение вплоть до самой смерти в 1976 году, заставшей его архиепископом на Чувашской и Чебоксарской кафедре.

Архиеп. Вениамин (Новицкий)

Под влиянием монахолюбивого и ревностного владыки Вениамина отец Иоасаф решил получить опыт монастырской жизни и в 1944 году вступил в братство знаменитого Почаевского монастыря. Здесь он пробыл меньше года и был переведен в Богоявленский Кременецкий монастырь Тернопольской епархии. Ко времени его служения там относится следующая характеристика, данная иеромонаху Иоасафу членом экзаменационной комиссии для ищущих священства и диаконства митрофорным протоиереем Ф. Ковалевским в 1949 году. В этом документе, сохранившемся в личном деле отца Иоасафа в Санкт-Петербургской духовной семинарии, о нем написано следующее:

«На склоне лет своих, не кривя совестью, охотно пишу несколько слов отзыва об иноке Свято-Богоявленского монастыря в г. Кременце, Тернопольской области. Иеромонах Иоасаф известен мне с 1944 года. Сам я, будучи прикомандирован к вышеназванной обители издавна (25 лет), принимая участия в церковных богослужениях обители, имел возможность наблюдать о. Иоасафа как священнослужителя у престола Божия. Инок сей, видимо, памятуя слова: “Проклят всяк, творяй дело Божие с небрежением” (см. Иер. 48, 10), ведет себя во время богослужений весьма благопристойно, молится истово, всегда сосредоточен и проникновенен, положенные по чину возгласы произносит вдумчиво и осмысленно, что и говорит о его подлинной религиозности. Как человек, учившийся в неполной средней школе, инок Иоасаф не может похвалиться высоким уровнем знаний суетных. Но тяга к углублению своих знаний в области Боговедения у него, несомненно, имеется. Быв однажды у него в его келье, я на столе увидел десятки ценных книг религиозно-нравственного содержания. Зная скромность и застенчивость инока Иоасафа, я невольно вспомнил слова св. ап. Павла: “Младенствуйте сердцем, умы же совершенны бывайте” (см. 1 Кор. 14, 20) – и не мог не похвалить инока за его устремленность в обогащении себя знаниями из догматического и нравственного богословия»⁵⁸.

В 1950 году отец Иоасаф был назначен игуменом Кременецкого монастыря, а в 1951-м поступил сразу в третий класс Ленинградской духовной семинарии на сектор заочного обучения.

Богоявленский монастырь в Кременце. Дореволюционная открытка

«Будучи настоятелем Кременецкого мужского монастыря, – передает матушка Мария (Воробьева) со слов покойного владыки Максима (Крохи), архиепископа Могилевского, в юности подвизавшегося в той же обители, – отец Иоасаф имел обыкновение уединяться на заброшенном и заросшем бурьяном пустыре, где предавался молитве. Когда его обуревали скорби, а их было немало, он налагал на себя строгий пост: принимал не более одного стакана воды в день. Так постился до тех пор, пока скорби не начинали отступать. Так же потом поступал и его духовный сын, монах Наум.

Владыка рассказывал, что однажды, когда он жил в монастыре, была сильная засуха. Он и еще трое монахов договорились молиться всю ночь. Господь, волю боящихся Его творящий (Пс. 144, 19), исполнил их прошение, и по молитвам иноков пролился обильный дождь. Утром пришедшие на Литургию люди сообщили, что в близлежащем городе даже слабых осадков не было. Дар молитвы он имел уже в юности и за это терпел бесовские нападки. Однажды он молился за девицу, находившуюся в тюрьме, и услышал, как кто-то лезет в окно. “Девица” назвалась той, за кого он молился. Отец Иоасаф перекрестил “гостью”, и она тотчас исчезла. В другой раз, стоя в келье на молитве, он увидел входящего в дверь “цыгана”. Из курчавых волос торчали рожки. “Цыган” тоже исчез, попаленный силой Креста»⁵⁹.

Однако настоятельство в монастыре не продлилось долго – уже в 1953 году Свято-Богоявленский мужской монастырь в городе Кременец был преобразован в женскую обитель, а в 1959-м и вовсе упразднен. После расформирования мужской общины отец Иоасаф был переведен вторым священником в кафедральный собор Полтавы. В том же году на Ташкентскую и Среднеазиатскую кафедру был поставлен епископом владыка Ермоген (Голубев) – удивительный и святой подвижник, развернувший в Средней Азии активную церковную деятельность. Под видом ремонта он сумел построить в Ташкенте новый кафедральный собор, который «своей красотой, изяществом и величественностью превзошел все ожидания»⁶⁰.

Архиеп. Калужский и Боровский Ермоген (Голубев)

Заботясь о духовенстве своей епархии, владыка создал в Ташкенте бесплатную гостиницу со столовой для приезжающих в город священнослужителей, озаботился приобретением церковного дома при каждом приходе, строго запретил любые подношения старшему духовенству со стороны младших священников. Особенно радел владыка о воспитании новых кадров, в чем ему помогали такие выдающиеся пастыри его епархии, как архимандриты Борис (Холчев) и Серафим (Суторихин). Старался он привлекать и близких по духу священников из других мест. Так в Средней Азии оказался и отец Иоасаф, известный епископу Ермогену еще по Украине, где он долгое время был настоятелем Киево-Печерской Лавры.

В 1955 году владыка Ермоген назначил игумена Иоасафа священником Свято-Воскресенского собора города Фрунзе. К тому времени стараниями владыки здесь служили два протоиерея, три священника и два диакона. Благодаря их трудам церковная жизнь города заметно оживилась, так что в своем отчете в Москву за 1958 год местный уполномоченный Гритчин вынужден был написать: «Отличительной чертой пасхальных праздников в текущем году является особое многолюдие на церковных службах… Как видите, скачок вверх довольно заметный. И объясняется он большой активностью духовенства, которое за последнее время стало особенно часто “взывать” к верующим “не забывать Святую Церковь, отбросить лень в сторону и как можно чаще посещать церковную службу, а будь то возможность, не пропускать ни одной из них – так повелел Бог” (из проповеди игумена Иоасафа в Воскресенском соборе г. Фрунзе)»⁶¹.

В документах уполномоченного по делам религий города Фрунзе встречаются фамилии служивших в соборе священников Олексюка, Выговского, Масютенко, вызывавших негодование властей серьезным отношением к своему служению. За это им пытались припомнить прежние «преступления», обвиняя в «контрреволюционной деятельности», состоявшей в исполнении священнических обязанностей на оккупированных территориях, или попрекая «уголовным прошлым» за то, что сами власти подвергли их незаконным репрессиям.

Но особенно раздражал богоборческую власть игумен Иоасаф (Овсянников), сделавшийся во Фрунзе верным помощником владыки Ермогена в деле возрождения церковной жизни. Наибольший гнев властей вызывала проводимая им работа с молодежью, которой священник уделял много времени и сил, стараясь помочь воцерковиться приходившим в храм молодым людям. Он проводил с ними беседы, привлекал к участию в Таинствах, делился духовной литературой. Неоднократно игумену Иоасафу ставили в вину то, что он имеет послушников и готовит их к принятию духовного сана.

Среди этих воцерковлявшихся с помощью отца Иоасафа молодых людей оказался и Николай Байбородин. Отец Иоасаф принимал его первые исповеди, заботливо снабжал духовными книгами из своей библиотеки, привлекал к помощи за богослужением. Так Николай впервые начал алтарничать, приучался к чтению и пению на клиросе, читал Апостол за Литургией. И хоть поначалу он делал все это с ошибками, так что псаломщица роптала и укоряла его, но отец Иоасаф всегда был на его стороне, а псаломщице говорил, что он скоро всему научится и еще будет знать всю службу лучше ее. Здесь же, в Воскресенском соборе, Николай узнал о Московской духовной семинарии при Свято-Троицкой Сергиевой Лавре, и его сердце загорелось желанием поступить туда учиться. Отец Иоасаф благословлял и поддерживал его в этом желании, сразу разглядев в молодом человеке будущего священника и монаха.

– Сразу видно – чистый человек!

Так говорил впоследствии отец Иоасаф о том впечатлении, которое произвел на него будущий Старец. Пелагея Максимовна, молившаяся о том, чтобы сын ее стал монахом, также благословила его на поступление в семинарию.

Со своим первым духовником – игуменом, а впоследствии владыкой Иоасафом Батюшка поддерживал отношения до самой смерти этого удивительного и святого человека. По крайнему смирению всю свою жизнь владыка Иоасаф старался скрывать свои духовные дарования. Поэтому расскажем то, что нам известно о его дальнейшей жизни, прервав на время последовательное изложение обстоятельств духовного и жизненного пути отца Наума.

В Свято-Воскресенском соборе Фрунзе отец Иоасаф продолжил свое служение до 1959 года, когда владыка Ермоген перевел его в Успенский кафедральный собор Ташкента. Спустя два года, в 1961-м, отец Иоасаф был назначен ключарем собора, а на Святую Пасху 1964 года был удостоен посвящения в сан архимандрита. К тому времени архиепископ Ермоген (Голубев), окончательно настроивший против себя местные власти своей бескомпромиссной защитой Святой Церкви, был отправлен в вынужденный «отпуск». До самой своей смерти в 1978 году этот ревностный архипастырь то управлял различными епархиями, в которых его трудами сразу заметно оживлялась церковная жизнь, то вынужден был прерывать свое служение увольнениями на «покой». Этим «упокоениям» в монастырях он подвергался за открытую критику религиозной политики советской власти и навязанного ею Церкви постановления «О приходах», лишавшего священнослужителей возможности руководить хозяйственной деятельностью своего храма. По кончине праведного архиепископа его тело в течение двух недель до погребения не проявляло никаких признаков тления, но, напротив, источало благоухание.

Впрочем, на место отлученного в 1960 году от управления Ташкентской епархией архиепископа Ермогена был назначен другой праведный архипастырь – архиепископ Гавриил (Огородников; 1890–1971). Бывший офицер армии А. В. Колчака, оказавшийся в эмиграции в Китае, в 1948 году он вернулся в Советский Союз и принял здесь нелегкий крест епископского служения. Подвижник и молитвенник, он боролся в епархиях, на которые его назначали, против закрытия храмов и своей молитвой неоднократно изгонял из одержимых людей нечистых духов – за что, конечно же, нес сугубые скорби и искушения. Под его руководством отец Иоасаф продолжал свое ревностное церковное служение в Ташкенте.

Архиеп. Ташкентский и Среднеазиатский Гавриил (Огородников)

Не имея другой возможности воспрепятствовать этому, местные власти подготовили провокацию с целью опорочить доброе имя отца Иоасафа и ввергнуть его в тяжелое искушение. Однажды его пригласили причастить на дому пожилую больную женщину. Взяв Святые Дары, отец Иоасаф отправился по указанному адресу. Здесь ему открыла дверь в квартиру молодая женщина, которую он принял за родственницу больной, и пригласила пройти внутрь. Однако никакой старушки в квартире не оказалось, а женщина быстро закрыла за священником дверь и скинула с себя халат, под которым другой одежды не было.

Видя себя в таком опасном искушении, отец Иоасаф быстро сориентировался в обстановке и, не имея возможности выйти через запертую дверь, бросился к окну и выпрыгнул в него. К счастью, за ним оказалась плоская глиняная крыша традиционного среднеазиатского дома, к которой примыкали крыши других домов, как это было в обычае при застройке старинных районов Ташкента. Перепрыгивая с одной плоской крыши на другую, отец Иоасаф благополучно скрылся с того места, где ему была уготована диавольская ловушка. Отец Наум в своих беседах потом часто рассказывал этот случай из жизни его духовного отца, о котором тот ему поведал. Он советовал молодым священникам никогда не ходить на требы в одиночку, чтобы не попасть в подобную сложную ситуацию, а порой испытующе спрашивал их:

– А ты бы выдержал такое искушение?

Летом 1966 года архимандрит Иоасаф наконец окончил Ленинградскую духовную академию, обучение в которой заняло у него целых девять лет по причине множества понесенных им в пастырском служении трудов. За сочинение «Святитель Иоасаф, епископ Белгородский, и его религиозно-нравственные воззрения» отец Иоасаф был удостоен степени кандидата богословия. В своей рецензии на эту работу доцент Академии Александр Матфеевич Матфеев отмечает, что «выбор данной темы автором был не случайным. Святитель Иоасаф Белгородский является небесным покровителем автора этого сочинения. Глубокая вера в небесное покровительство, искренняя любовь к святителю и его личной жизни наложили неизгладимую печать на все сочинение архимандрита Иоасафа»⁶².

Этот отзыв почтенного богослова был совершенно справедлив. Отец Иоасаф действительно всю жизнь с глубочайшим почтением и любовью относился к своему земляку и одновременно небесному покровителю святителю Иоасафу, епископу Белгородскому. Его подвигам и добродетелям он старался в меру сил подражать и собственным беспорочным житием. Теперь же настало время уподобиться любимому святому и подвигом служения архиерейского, который Промыслу Божию угодно было возложить на благоговейного отца Иоасафа. Наверное, символично, что его архиерейская хиротония совершилась 30 октября 1966 года в той самой Лавре, где наместником когда-то был сам святитель Иоасаф, и при том в Трапезном храме, где в честь этого же святого устроен отдельный придел.

Об этом упомянул в своем слове при наречении во епископа Пермского и Соликамского и сам отец Иоасаф: «Промысл Божий привел меня под своды святой обители великого молитвенника земли Русской – преподобного Сергия для получения высшего духовного сана – сана архиерейского. Радуюсь я и тому, что в этой великой Лавре много потрудился, будучи ее наместником, и мой небесный покровитель – святитель Белгородский Иоасаф»⁶³.

Годы святительского служения владыки Иоасафа

Еще обучаясь в семинарии, будущий владыка Иоасаф познакомился с учившимся там же молодым иеромонахом Никодимом (Ротовым). Когда тот стал митрополитом Ленинградским и Новгородским, он вспомнил о своем смиренном, глубоко и искренне верующем однокласснике по семинарии, предложив ему возглавить сложную Пермскую кафедру. В Соборе архиереев, совершавших хиротонию архимандрита Иоасафа во епископы, помимо Святейшего Патриарха Алексия I (Симанского) были еще два будущих Патриарха – митрополит Крутицкий Пимен (Извеков) и архиепископ Таллинский Алексий (Ридигер), один за другим впоследствии принявшие на себя бремя первосвятительства. Им сослужили митрополит Никодим (Ротов), архиепископ Ташкентский Гавриил, епископы Никодим (Руснак), Питирим (Нечаев) и Ювеналий (Поярков). По преданию, завершив хиротонию и будучи в Духе Святом, Патриарх Алексий изрек о новом ставленнике:

– Какой это будет дивный архиерей!

Будущее подтвердило пророческие слова Патриарха Алексия. В лице владыки Иоасафа Русская Церковь получила архиерея, своими добродетелями подобного Иоанну Милостивому, Патриарху Александрийскому (память 25 ноября), – кроткого и сострадательного. Своим смирением он уподоблялся таким великим преподобным отцам египетских пустынь, как авва Аммон или Иоанн Колов, отвергая всяческую самость и растворяя свой подвиг умилением и братолюбием.

В те годы, на которые пришлось святительское служение новопоставленного епископа Иоасафа, отношения между Церковью и государством продолжали оставаться очень сложными. Хотя Н. С. Хрущев, смещенный с руководящих постов СССР в 1964 году, и не сумел достичь заявленной цели – в 1980 году показать «последнего попа по телевизору», созданная им репрессивная система сохранилась и после его ухода. По верному замечанию пострадавшего от этой системы архиепископа Андрея (Сухих), Церковью продолжали править уполномоченные по делам религий – чиновники государственного идеологического аппарата, считавшие Православие своим идейным врагом.

Избежать неприятнейшего общения с этими уполномоченными у епископа не было никакой возможности. Уполномоченные вникали во всю хозяйственную и финансовую сторону церковной жизни, имея к ней непосредственный доступ через пресловутые приходские «двадцатки», руководимые церковными старостами – зачастую их собственными агентами, внедренными в церковные организации с целью контроля над ними и нередко бывшими при этом совершенно неверующими людьми. Любое церковное назначение, любая священническая или диаконская хиротония совершались не иначе, как по согласованию с уполномоченным, имевшим полное право «снять с регистрации» любого неугодного ему священнослужителя, поставив его таким образом вне закона.

Текст каждой своей проповеди священник должен был представлять на утверждение уполномоченному, который в ряде случаев прямо указывал даже архиерею на необходимость донести до своей паствы то или иное партийное постановление или осветить какое-либо политическое событие в духе лояльности Советскому правительству. Уполномоченному же полагалось предоставлять все сведения об участниках крещений, венчаний и других церковных Таинств, что грозило навлечь на них идеологическое давление со стороны всевозможных «профкомов», «парткомов» и прочих структур местной власти. Во избежание этого многие священники на свой страх и риск совершали подобные священнодействия тайно – а это, в свою очередь, грозило им большими неприятностями в случае раскрытия такой их деятельности.

В этих тяжелых условиях особенно пригодились глубочайшее смирение, безграничное терпение и горячая вера, отличавшие духовное устроение владыки Иоасафа. Каждый поход к уполномоченному был для него серьезным испытанием, к которому он готовился молитвой, порой продолжавшейся всю ночь. Как вспоминает знавшая епископа Иоасафа матушка Елена (Богдан), игумения Свято-Воскресенского женского монастыря в городе Муроме:

«Владыка как-то сказал:

– Всю ночь я на коленях молился Матери Божией перед тем, как к уполномоченному идти.

Он просил, чтобы воля Божия совершилась, а не воля уполномоченного».

О характере этого уполномоченного и об их взаимоотношениях с владыкой вспоминает и матушка Мария (Воробьева), игумения Успенского монастыря Перми:

«В Перми был народ-боголюбец, там было много ссыльных, эвакуированных, людей, прошедших войну. Они очень много пережили. Верующую молодежь они на руках готовы были носить, опекали. Здесь был уполномоченный Петр Спиридонович Горбунов, очень строгий. Перед смертью он исповедался, но тогда был очень жестким. Владыка, бывало, всю ночь молился перед тем, когда надо было к нему идти. Он просил [уполномоченного]:

– Вот, у нас ставленник есть, очень хороший, – Александр Алексеевич Ватолин, фронтовик, историк, очень верующий человек.

А уполномоченный так ему цинично отвечает:

– Ну что вы, Василий Семенович! Вы бы нам кого-нибудь попроще предложили, пьяницу какого-нибудь. А это ведь завуч школы, образованный. Придет человек в храм – а там такая личность служит, образованная, одаренная! Будет людей к Церкви привлекать, а нам это ни к чему!»

Только молитвами владыки, должно быть, и удавалось выстраивать с властями хотя бы более-менее терпимые отношения. Других церковных людей, если они не являлись его агентами, уполномоченный вообще не принимал всерьез и общался с ними в грубом и повелительном тоне. Архимандрит Стефан (Сексяев), наместник Богоявленского Пермского мужского монастыря в Верхней Курье, в те годы молодым священником исполнявший при владыке Иоасафе обязанности епархиального секретаря, вспоминал о своем единственном походе к уполномоченному вместе с епископом:

«Я один раз пошел к уполномоченному вместе с ним.

– Давайте, – говорю, – с вами пойду, спрошу тоже кое-что!

Пришел и спрашиваю уполномоченного:

– Почему вы ничего не разрешаете, ничего не позволяете делать?

А он мне отвечает:

– Да ты вообще кто такой? Сиди и молчи!»

Поэтому владыка по своему смирению взял на себя роль посредника между властями и духовенством, всячески стараясь защитить его от нападок и прещений. С бесконечной снисходительностью и любовью он покрывал немощи своих ближних, врачуя их милостью и состраданием.

Владыка Иоасаф со сщмч. Иоанном Сексяевым

«Однажды все жаловались ему на одного священника, что он пьет, – вспоминает матушка Елена (Богдан). – Обратились к владыке, чтобы он его как следует отругал.

– Ну хорошо, привозите его, – говорит владыка.

Привез староста священника к владыке, тот зашел к нему в кабинет. Староста даже за него переживать стал немного – страшно все же архиерейского гнева. Выходит священник от владыки, староста его спрашивает:

– Ну что? Как все прошло?

Тот отвечает:

– Владыка сначала все плакал надо мной, а потом говорит: “Ну, давай уж будем исправляться!” И денежку мне дал.

Вот такой был “архиерейский гнев”! Дождались, пока владыка вышел, спрашивают:

– Что же нам делать, владыка?

А он говорит:

– Ну, давайте потерпим его еще!»

О похожем случае вспоминает и матушка Мария (Воробьева):

«Был в Перми замечательный священник отец Михаил Лукканен. Он незадолго до смерти тоже был у батюшки отца Наума на исповеди. Он был 1914 года рождения, аристократ, очень такой утонченный. Но жизнь его была трагичной. Он служил священником в Эстонии, там его фамилию “Луканин” переделали на “Лукканен”, чтобы было похоже на местную. Учился он в Париже, там получил богословское образование. У него была совсем юная красавица-матушка Тамара и девятимесячная дочь. И вот, когда немцы наступали на Эстонию, он собрался с семьей бежать в Россию. А когда садились в поезд, прилетели самолеты, стали бомбить вокзал. И поезд ушел с его семьей, а он не смог уехать, остался – и не смог потом с ними встретиться.

Когда он добрался до России, там его в 1943 году посадили в лагерь, и он оказался на Урале. А когда вышел из тюрьмы, стал искать своих – и выяснил, что брат увез его матушку Тамару с дочерью в Америку. Он их там отыскал через Красный Крест. Но воссоединиться семье не дали – даже телефонное общение было невозможно. Он просто знал, что они живы. И он остался служить священником в Перми. У него прекрасные проповеди были, простые, но доходчивые. У отца Михаила была такая слабость – он иногда запивал. Придет владыка Иоасаф к Горбунову, а тот ему говорит:

– Вот, Василий Семенович, ваш этот Лукканен опять был пьян – даже в церкви его в таком виде встретили!

– Да, Петр Спиридонович! – отвечает владыка. – Я уж с ним разберусь, я уж ему так покажу! Вы уж его не наказывайте – я с ним сам разберусь хорошенько!

Придет отец Михаил к владыке для строгого внушения, а тот ему скажет:

– Ну что же ты, братец! – и слезу уронит. – Как же ты совсем не можешь держаться?

А отец Михаил его очень почитал – и тоже слезу уронит, поплачет над своей немощью».

Прот. Михаил Луканин. 1958 г.

Такое христианское смирение совершенно не укладывалось в систему представлений советского уполномоченного об успешном руководителе-администраторе. Поэтому его характеристики и отчеты, посылаемые вышестоящему начальству, наполнены укорами архиерея в «слабости», «мягкотелости» и «безвольности» – другое объяснение поступков епископа ему было просто недоступно. В кривом зеркале этих доносов и характеристик черты доброго архипастыря предстают в искаженном виде, но даже сквозь них проступают присущие ему евангельские добродетели. «Зная мягкотелость характера Иоасафа, некоторые служители (в частности, Старков) выпрашивают у него деньги. И когда ему сделано замечание, что это могут истолковать неправильно, он ответил: “А что я мог сделать, неудобно отказать, у него же дети”»⁶⁴.

Несмотря на эти замечания уполномоченного, владыка продолжал свои дела милости, что раздражало контролирующие органы, когда это становилось им известно. Так, уже в 1969 году уполномоченный по Пермской области А. Сонько направил в Совет по делам религий при Совете Министров СССР целый список претензий подобного рода к правящему архиерею, в котором он перечислил священно- и церковнослужителей, которым были выданы пособия из епархиальных средств. Владыка позволял себе оплачивать проезд до Москвы учащимся в семинарии священникам, помогать в лечении своему иподиакону и завхозу и просто выделял пособия в сумме от пятидесяти до двухсот рублей нуждавшимся в такой помощи.

С негодованием человека, для которого «милосердие – это поповское слово», уполномоченный делает свой вывод о таких тратах: «Мы считаем, что большинство из произведенных выплат необходимо квалифицировать как скрытую форму благотворительной деятельности, на что и указано правящему епископу Иоасафу, с согласия которого произведены все эти выплаты. Однако епископ Иоасаф пытается оспаривать подобные действия, так как якобы они не подконтрольны финорганам, и берет под защиту своих работников Управления. Управляющий согласился с нашими доводами только после того, когда ему было сказано, что о всех этих фактах будет сделано специальное представление в Совет по делам религий при Совете Министров СССР»⁶⁵.

И уж совсем невдомек было уполномоченным, что милостивый владыка нередко сам помогал уплачивать налоги бедным приходам своей епархии. Чтобы не давать повода к закрытию сельских храмов властями как «нерентабельных», владыка, посещая эти бедствующие приходы, через свою секретаршу Веронику тайно передавал настоятелю необходимую сумму. Получив деньги, отец настоятель уже открыто и официально подносил их владыке, а тот делал из них необходимые отчисления в налоговую службу или обязательные взносы в Советский фонд мира, поддерживать который заставляли власти, следившие за этим через своих уполномоченных.

Брать под защиту своих соработников на ниве Христовой было, как уже очевидно из приведенных выше случаев, постоянным правилом владыки, которого он старался придерживаться до последней возможности. Не конфликтуя, не вступая в споры с уполномоченными, он внешне соглашался со всеми их требованиями, обещая «разобраться» и «наказать», но при этом всячески оберегал верных чад своей паствы, даже если они имели какие-то человеческие немощи. Сами уполномоченные вынуждены были признавать, что «в личных беседах с уполномоченным Иоасаф ведет себя просто, вежливо. Замечания выслушивает внимательно и обещает принимать меры в отношении тех служителей, которые допускают отклонения в своем поведении при исполнении ими своих обязанностей»⁶⁶.

Эта тактика владыки порой была очевидна и самим уполномоченным, но его внешняя покладистость не позволяла им перейти к более жестким мерам воздействия. Как пишет уполномоченный по Ростовской области В. П. Колганов, владыка «в решении вопросов у уполномоченного со всем соглашается, но не всегда бывает последовательным, особенно при решении вопросов о наказании и перемещении духовенства. В целом к органам власти лоялен, в личных беседах ведет себя просто, вежлив, внимателен и аккуратен»⁶⁷.

Внимательно выслушав очередное указание партийного начальства, требовавшего оказать административное давление на кого-то из его клириков или сотрудников, владыка спокойно отправлялся «во своя си» и всячески уклонялся от выполнения пожеланий своих советских кураторов, если находил их несправедливыми. «Например, священник Максимюк в течение года явно поддерживал и подстрекал верующих против церковного совета⁶⁸, – возмущался в 1967 году все тот же пермский уполномоченный Сонькин, чья бесцеремонность в обращении с епископом сравнима лишь с той безграмотностью, с которой он сочинял свои чиновничьи опусы и которую мы здесь повсюду оставляем без изменений. – Об этом писали верующие в Епархиальное управление и просили заменить Максимюк другим священником, но Иоасаф проявил нерешительность, и несмотря на то, что уполномоченный Совета рекомендовал о перемещении Максимюк в другую церковь, епископ соглашался с этим, но не сумел настоять на таком перемещении, боясь нанести обиду священнику. То же самое можно наблюдать и среди работников епархии. Двое работников (бухгалтер Чернова и завхоз Шевырин) покрывали неблаговидные поступки некоторых служителей культа, однако епископ старается не замечать это или говорит: “А знаете ли, приходится терпеть, т[ак] к[ак] некем заменить”»⁶⁹.

Под этими и подобными благовидными предлогами владыка Иоасаф старался свести к минимуму вмешательство безбожных властей в дела своего клира, так что уполномоченным оставалось лишь констатировать, что «все это показывает, что Иоасаф уклоняется от каких-либо замен или перемен. Безусловно, тут сказывается и безвольность, боязнь епископа и желание жить спокойно, чтобы его никто не тревожил, и очень опасается навлечь на себя неудовольствие работников Патриархии»⁷⁰.

Едва ли архиерей, ночи проводивший в молитве о том, чтобы в деле управления им Церковью совершалась воля Божия, а не воля человеческая, в действительности стремился к душевному покою и комфорту. Приписываемая ему «нерешительность» была лишь своеобразной формой юродства, благодаря которой он умело и последовательно добивался защиты церковных интересов в своем противостоянии уполномоченным. Открытое противление их бесцеремонному давлению на Церковь и епископа привело бы лишь к устранению последнего от управления паствой.

Живым примером этого был владыка Ермоген (Голубев), всю жизнь бескомпромиссно и открыто обличавший партийных деятелей в нарушении ими собственной Конституции в отношении прав верующих и провозглашенной свободы совести. За это его неоднократно отправляли в «отпуск» или монастырский затвор, уволив от управления очередной кафедрой, и многие иерархи того времени, лично глубоко уважавшие правдолюбивого архиерея, тем не менее сомневались в пользе для Церкви выбранной им позиции.

В таких условиях намного более эффективной оказалась «юродивая» линия внешнего соглашательства владыки Иоасафа при сохранении за собой права из раза в раз поступать в согласии с пастырской совестью, прикрываясь своей мнимой «мягкотелостью». В очередной раз сумев сохранить от притеснений кого-то из священников или защитить интересы Церкви, владыка вновь и вновь усыплял требовательную бдительность партийных церберов извинениями и обещаниями исправиться. Практически каждый их отчет об очередной встрече с епископом содержал сообщения подобного рода: «Епископ признал свою вину… и заверил, что не будет повторять подобных действий»⁷¹. Или: «В заключение Иоасаф сказал, что он многое не совсем правильно понимал, теперь он понял и будет чаще бывать и выяснять все спорные вопросы»⁷².

В этих трудных обстоятельствах архиерейского служения владыка продолжал находить опору и утешение в том, что укрепляло его от дней нелегкого детства, – в молитве и богослужении. Молитвенный настрой у него сохранялся постоянно; можно сказать, что владыка был делателем непрестанной молитвы. Он сам признавался в беседах с духовными чадами, желая доставить им назидание: «Вот я с вами беседую, а ум мой обращен к Богу, непрестанно идет молитва, как на счетчике вращается диск, когда горит свет»⁷³.

Особенное же благоговение он всегда питал к Пресвятой Богородице.

«Владыка любил Матерь Божию, – рассказывает Надежда Филипповна Гуляева, лично знавшая владыку в те годы. – К нему “шли” Богородичные иконы – разные, старинные, даже с паспортами. Он их реставрировал, если было нужно, украшал, делал оклады. Отец Наум даже спрашивал его:

– Владыка, зачем вам столько этих икон? Зачем вы их все украшаете?

А владыка отвечал:

– Ну, вы ведь о своих матушках заботитесь, украшаете их. А я – Матерь Божию украшаю!

И поскольку на все праздники в честь чудотворных икон Богородицы служить в соборе было невозможно, владыка служил у себя дома. У владыки Иоасафа был небольшой домовый храм в его архиерейском доме, располагавшемся недалеко от кладбищенского храма – одного из двух остававшихся открытыми в те годы в Перми. Дом этот раньше принадлежал леснику, и тот украсил его всеми породами деревьев, которые встречаются в Пермском крае. На эти службы, проводившиеся владыкой в его домике, приходили только те, кого он сам пригласил».

Матерь Божия, почитаемая смиренным архипастырем с такой сыновней любовью, зримо отвечала на его молитвы Своей всесильной помощью.

«Однажды в Перми у владыки случился тяжелый сердечный приступ, – пишет матушка Мария (Воробьева). – Вызвали “скорую”. Лежа в постели, он попросил подать ему икону Божией Матери, поставил ее на грудь и обратился к Богородице, как к непосредственно здесь присутствующей, с глубокой верой:

– Матерь Божия! Ты знаешь, как я хочу еще послужить Православной Церкви…

В итоге помощь прибывших к нему врачей не понадобилась»⁷⁴.

Свою благодарность Пречистой за Ее постоянное заступничество владыка выражал частой молитвой к Ней в храме.

«Владыка любил прославлять Божию Матерь, а певчие, бывало, роптали и не хотели петь акафисты. Тогда архиерей давал им деньги и просил:

– Пожалуйста, возьмите, только пойте для Матери Божией»⁷⁵.

Верный ученик священномученика Александра (Петровских) и других святителей, знавших и любивших красоту православного богослужения, владыка Иоасаф радел о благолепном и уставном совершении архиерейских служб, о развитии церковного хорового пения. Естественно, это опять же вызывало неодобрение уполномоченных, сообщавших в своих отчетах, что «Иоасаф настойчиво проводит линию на создание большого хора в соборе и 5 февраля с.г., находясь на приеме у уполномоченного, сказал, что порой он не хочет служить в соборе, так как поют слабо. А ведь в соборном хоре состоит 50 чел[овек], из них 25 чел[овек] постоянного состава, который довольно высоко оплачивается»⁷⁶.

Архиеп. Иоасаф на Пермской кафедре

«К службе Иоасаф относится очень ревностно, – пишет все тот же А. А. Сонько в 1967 году, анализируя первый год архиерейства владыки. – Кроме собора побывал в двух городских церквях, а также выезжал в г.г. Кунгур, Соликамск, Лысьву, Краснокамск, где проводил службу в функционирующих там церквях»⁷⁷. В последующие годы уполномоченный отмечает, что «среди верующих Иоасаф, в основном, конечно, рядовых, он пользуется уважением, т[ак] к[ак] любит долго и усердно вести службу, хотя его проповеди не пользуются популярностью»⁷⁸, а также пишет, что у владыки «есть тенденция вести службу подольше и поподробнее»⁷⁹.

Подобные характеристики в документах встречаются из года в год, почти дословно повторяя друг друга: «В наших отчетах и информациях уже сообщалось, что управляющий Пермской епархии епископ Иоасаф среди духовенства не пользуется достаточным авторитетом. Однако [среди] рядовых верующих, главным образом у монашествующих, он слывет как тихий и уважаемый “владыка”, который любит долго и усердно вести богослужения. Причем Иоасаф любит пышность и нарядность, а иногда и парадность в службе, что нравится пожилым верующим»⁸⁰.

Несмотря на эти отчеты уполномоченных, паству владыки Иоасафа в Перми составляли далеко не одни лишь «пожилые верующие». Немало было в храмах детей и молодежи, семейных людей среднего возраста. «Пермь, Екатеринбург – здесь тогда был очень сильный атеистический настрой у властей. Но были и подвижники, которые помогали народу крепко держаться в вере, – вспоминает владыка Кирилл (Наконечный), митрополит Казанский и Татарстанский. – В Перми тогда, в годы моих детства и юности, служил епископ Иоасаф (Овсянников), духовник отца Наума. Владыка Иоасаф был первым архиереем, которого я в своей жизни увидел. Я был еще маленьким ребенком, когда мама впервые взяла меня с собой на службу в кафедральный собор. Там было так много людей, что вообще невозможно было стоять, и владыка Иоасаф всех детей велел поставить на солею. Я все переживал, чтобы не потеряться, и смотрел на владыку, а он улыбался и смотрел на нас – боялся, чтобы детей не затолкали, отчего и велел поставить нас на солею».

В жизни, а не в кривом зеркале отчетов уполномоченных, основанных на доносах их осведомителей из церковной и околоцерковной среды, в богослужениях и проповедях владыки Иоасафа отражалось его чистое евангельское духовное устроение, своим духом любви вызывающее в памяти сказания о последних годах жизни святого апостола Иоанна Богослова. Матушка Елена (Богдан) вспоминает о богослужениях и проповедях владыки так:

«У него не было дара слова особого, но было большое умиление. И люди его очень любили. Всегда на его службах было битком народу, руку было не поднять, чтобы перекреститься. Он выйдет на проповедь и только говорит:

– Братья и сестры!

И плачет.

– Любите друг друга! Этого довольно с вас!

Заплачет и уйдет. И все тоже плакали от умиления».

Этот дух кротости и умиления находил свое выражение не только в проповедях, но и во всей жизни доброго владыки.

«Затеяли как-то стройку архиерейского дома, стали материалы завозить, – вспоминает та же игумения Елена. – Пока собирались строить, соседи начали все припасенные стройматериалы растаскивать. Эконом жалуется владыке:

– Всё растащат, владыка! Воруют все! Половину уже растащили!

А владыка так спокойно ему отвечает:

– Ну, значит, им нужнее!»

Эта кротость владыки Иоасафа постоянно испытывалась не только регулярными встречами с уполномоченными – этим неизбежным злом жизни всей Русской Православной Церкви в СССР того времени, – но и практически ежедневным вынужденным общением с их внедренными в Церковь агентами. Больше всех неприятности доставлял староста пермского кафедрального собора некто Байдаров. Судя по его поведению, это был форменный хам, не имевший никакого уважения не только к духовенству, но и к самому архиерею, постоянно занимавшийся доносительством на них своему советскому начальству в Совете по делам религий.

В основном происки Байдарова сводились к мелкому вредительству и пакостничеству, однако они создавали своего рода ежедневный фон церковной жизни тех лет. Наполнив «двадцатку» собора, от которой зависела вся хозяйственная жизнедеятельность храма, своими родственниками, Байдаров почувствовал себя хозяином положения, что отразилось на его манерах и поведении. Со священниками он был груб, легко мог оскорбить любого из них, по самодурству отказываясь подчиняться и выполнять просьбы, связанные с организацией нормальной церковной жизни прихода. Собор под его руководством находился в запущенном состоянии, поскольку староста не позволял нанять хотя бы минимально необходимое число из трех постоянных оплачиваемых уборщиц, не заботился о стирке облачений.

Из-за него возникали постоянные сложности с совершением крещений, так как он отказывался нагревать воду для купели. Пришедшим с маленькими детьми приходилось подолгу ждать начала Таинства под открытым небом даже в плохую погоду и морозы, потому что староста Байдаров отказал владыке в его просьбе предоставить освободившуюся комнату в церковном доме под раздевалку для священников и место для ожидающих крещения родителей с детьми. Владыку Иоасафа, попросившего однажды постелить в соборе во время богослужения ковровую дорожку, староста в лицо назвал «тряпишником». Что же удивляться, что возмущенных его грубостью священников собора, обратившихся на него с жалобой, он обзывал не иначе, как «свиньями», угрожая им тем, что уполномоченный снимет их с регистрации.

Эти угрозы действительно воплотились в жизнь после праздника Пасхи 1968 года, когда такому запрещению был подвергнут ближайший помощник владыки Иоасафа диакон Михаил Шевырев, исполнявший при нем обязанности иподиакона и завхоза. Для владыки это явилось весьма болезненной потерей, и он долгое время хлопотал о возвращении к служению отца диакона, однако уполномоченные заняли сторону своего осведомителя Байдарова⁸¹.

Кадровый вопрос вообще был очень сложным в деятельности епископа по управлению епархией. Светские власти всячески препятствовали возведению в священный сан новых служителей, особенно молодых или образованных. С большим трудом удавалось добиваться разрешений на рукоположение пожилых и больных ставленников из числа верующих – в основном тех, кто уже вышел на пенсию, отработав бо́льшую часть жизни на предприятиях или в колхозах. И здесь помощь своему духовному отцу начал оказывать Батюшка Наум, к тому времени уже ставший известным духовником Свято-Троицкой Сергиевой Лавры.

Первые монашеские общинки в миру, о которых подробнее мы расскажем дальше, Батюшка начал создавать именно в Перми, под архиерейским покровом владыки Иоасафа. Помогал он решать вопросы и с рукоположением ставленников, направляя их к знакомым архиереям других епархий, где отношения с властями складывались проще. Так, он принял участие в судьбе замечательного пастыря Пермского края протоиерея Александра Ватолина, о котором уже упоминалось выше в связи с хлопотами владыки Иоасафа перед уполномоченным, не позволявшим рукоположить во священники образованного и деятельного человека, бывшего завуча школы.

«Когда отец Александр решил уйти из школы, его как образованного человека нигде не хотели рукополагать, – рассказывал об этом духовный сын отца Александра Андрей Кононов. – Власти за этим строго следили, и он долго мыкался, пока архимандрит Наум в Троице-Сергиевой Лавре не устроил его судьбу. Дал конверт с деньгами на поезд и сказал:

– Поезжай в Куйбышев, там служит владыка Иоанн, он тебе поможет»⁸².

«И вот, чтобы его рукоположить, Батюшка его отправлял в Куйбышев, к владыке Иоанну (Снычеву), – вспоминает игумения Мария (Воробьева), знавшая отца Александра еще со времен его работы учителем. – Тот его рукоположил в диаконы и предупредил:

– Вы когда к своему уполномоченному там пойдете – один не ходите! Возьмите на прием с собой еще двух-трех человек. А то он возьмет вызовет бригаду и отправит вас в психбольницу – скажет, что случился приступ у вас прямо на приеме, и вас насильно в лечебницу положат. У нас такие случаи в Куйбышеве были!

А чтобы рукоположить отца Александра в иереи, Батюшка его отправил в Ташкент. Ташкент – это была как другая страна, там все по-другому было. Там владыка Варфоломей в полном облачении на праздники во время демонстраций прямо на трибуне стоял вместе с партийным начальством – такое к нему там было уважение! Владыка его отправил служить в Киргизию, он там все здоровье потерял, он же был сердечник. Но его там так уважали, любили все! Он там киргизов множество крестил, к нему детей киргизских приносили.

Прот. Александр Ватолин

Однажды ему принесли подарки на праздник – и бутылочки с вином в том числе. Он одну бутылку перекрестил – а та как взорвется! Выпьешь такую – и станешь бесноватым! Но Господь его сохранил. У него был такой дар проповеди! Он на гробнице святителя Иоанна Златоуста молился:

– Дай мне хоть частицу твоего таланта!

И он с тех пор проповедовал прекрасно. И вот такого человека не давали рукоположить владыке Иоасафу!»

В 1973 году владыку Иоасафа перевели на новое место служения – в Ростов-на-Дону.

«Помню, как на Пасхальной седмице он служил во Всехсвятской церкви одну из своих последних служб, – делится воспоминаниями игумения Мария. – Настоятель храма протоиерей Михаил Лукканен, человек далеко не сентиментальный, говорил сквозь слезы:

– Епископство твое да помянет Господь Бог во Царствии Своем!

Поезд, на котором владыка уезжал из Перми на место нового служения, отправлялся ночью, но уже с вечера на привокзальной площади собралось множество людей, так что владыка с трудом смог выйти из машины. Провожая его, люди плакали в голос»⁸³.

«Владыку отправили в Ростов-на-Дону, потому что там был невозможный уполномоченный, никто из архиереев не мог его терпеть, – поясняет решение о его переводе матушка Мария (Воробьева). – Решили послать туда владыку Иоасафа. Если уж он не сможет с ним поладить, то надо будет как-то его менять. А владыка так с ним поладил, что смог в те годы открыть семь храмов, – а тогда храмы только закрывали, а не открывали!»

Здесь, на новом месте, владыка старался не изменять своей любви к частому и торжественному совершению богослужений, что не замедлил отметить в своей характеристике на него и местный уполномоченный В. П. Колганов. В обычной для его рода деятелей бесцеремонной и безграмотной манере он сообщает о владыке, что тот «к церковной службе относится очень ревностно, служит подолгу, стремится разъезжать по приходам других городов и районов области, любит благолепие со стороны окружающих, пышность одеяния и торжественность службы»⁸⁴.

Любовь владыки к богослужению была замечена и оценена, конечно же, не только советским уполномоченным, но и новой паствой. «Высокой молитвенностью, любвеобильной простотой и доступностью он заслужил искреннюю любовь и уважение паствы, – вспоминал секретарь Ростовского епархиального управления протоиерей Василий Загреба. – Невзирая на немощи, особенно в последние годы, владыка Иоасаф посещал как ближние, так и дальние приходы, совершал в них богослужения и проповедовал. Главной заботой он считал пополнение числа епархиального клира». Ревностное служение владыки Иоасафа было вознаграждено возведением его в 1977 году в сан архиепископа.

Кафедральный собор в Ростове-на-Дону. Здесь служил владыка Иоасаф

В своих трудах на благо Ростовской епархии владыка встретил помощника там, где никак не ожидал его найти. В годы своего святительства там он познакомился с Юрием Андреевичем Ждановым (1919–2006), с 1957 по 1988 год исполнявшим обязанности ректора Ростовского государственного университета. Это сын того самого Андрея Александровича Жданова (1896–1948) – знаменитого советского государственного деятеля, близкого друга и сподвижника И. В. Сталина, зятем которого являлся Юрий Андреевич благодаря непродолжительной женитьбе на Светлане Аллилуевой.

В отличие от своего отца он не стал партийным функционером, а глубоко и серьезно занялся наукой. Блестяще образованный человек, защитивший диссертации по химии и философии, он свободно говорил на двух иностранных языках, хорошо играл на рояле, при этом был прост и доступен в личном общении. Круг его интересов был необычайно широким, отчего коллеги-ученые говорили о нем как об энциклопедисте и естествоиспытателе – понимая под этим тот тип ученого прошлых веков, который посвящал себя изучению природы в синтезе различных научных дисциплин. Будучи учеником и последователем В. И. Вернадского (1863–1945), Жданов разделял его идеи о биосфере и ноосфере, испытал на себе влияние космизма – учения, развивавшегося знаменитым академиком, в котором присутствовали метафизические и религиозные элементы.

Вероятно, это и явилось той почвой, на которой возник первый интерес Юрия Андреевича к общению с владыкой Иоасафом. Один из учеников Ю. А. Жданова, знакомый с его архивным наследием, в частном письме сообщает, что владыка и ректор «дружили и сотрудничали». «Как пишет сам Ю.А., это была вначале “дружба умов”, а затем и “сердец”, – продолжает тот же респондент в своем письме. – И скептик и коммунист, циник Жданов ему исповедался, он сам об этом пишет. Помнишь книгу Жданова “Человек и биосфера”, мы еще сдавали по ней экзамен? Так вот я обнаружил главы, не вошедшие, естественно, в нее, написанные в сотрудничестве с архиепископом Иоасафом! Какие там рассуждения о Боге, о бытии, о создании вселенной, о человеке!»⁸⁵

Ю. А. Жданов, ректор РГУ

Помощь и поддержка Ю. А. Жданова были очень важны для владыки – хотя, конечно, не могли разрешить всех затруднений. Тяжелейшие переживания от изнурительной борьбы с уполномоченными в 1978 году привели архиепископа к инсульту, от последствий которого ему пришлось восстанавливаться несколько месяцев.

«Летом 1978 года он жил на даче, на станции Научной под Харьковом, поправлялся после инсульта, – вспоминает игумения Мария (Воробьева). – Мы с Ниной Комаровой находились при нем как врачи. Интеллект у него сохранился полностью, но некоторое время была затрудненной речь. Господь помогал нам его понимать, и мы подолгу разговаривали в маленькой открытой беседке. Делились мы с владыкой своими переживаниями, он сочувствовал нам, понимал, как непросто верующему человеку жить в современном богоборческом мире, и говорил нам в утешение:

– Чтобы приобрести человеку хотя бы каплю доброго для души, надо пролить ведро слез.

Архиепископ Иоасаф сам был высокого духа и в людях разбирался. Уже сорокалетнего иеромонаха Наума он называл старцем. Он смиренно говорил, что его духовный сын стал ему духовным наставником. Владыку Иоасафа отличала исключительная простота. На даче он ходил в черных сатиновых шароварах и белой рубашке навыпуск, подпоясанной кушаком. Однажды Нина Комарова полушутя сказала:

– Владыка, вы совсем как дедушка.

– И все-таки я – архиерей, – возразил он.

В эти слова было вложено много достоинства.

Господь восстановил здоровье владыки Иоасафа, и он успел еще немало потрудиться для Православной Церкви»⁸⁶.

Жизнь доброго пастыря была тогда продлена еще на четыре года. И хотя Юрий Андреевич Жданов сумел добиться выделения для владыки удобной квартиры поблизости от кафедрального собора, чтобы облегчить ему доступ на богослужения, однако здоровье архиепископа Иоасафа было уже основательно подорвано заболеваниями сосудов и сердца, а главным образом понесенными трудами и страданиями.

Преемник владыки Иоасафа на Ростовской кафедре владыка Владимир (Сабодан), впоследствии блаженнейший митрополит всей Украины, писал о своем предшественнике и царившей во время его архиерейства атмосфере в епархии:

«Там не клеились отношения между уполномоченными и епископом. Посылали туда всяких архиереев, они очень быстро оттуда должны были уехать. Наконец послали старенького, действительно святого человека, архиепископа Иоасафа, которому ничего не дали делать. Так, его вызвал уполномоченный и сказал:

– Не идите сегодня в собор, нечего там собирать людей. Я тут выкопал из ваших же книг, что освящение воды не полагается на этот день, поэтому не смейте этого делать в соборе.

Владыка смирялся. Так, бедный, и умер от сердечного приступа в алтаре во время богослужения».

Блаженная кончина архиепископа Иоасафа застигла его за тем, чему он посвятил свою жизнь, – за богослужением и восхвалением Пресвятой Богородицы, предстательство и помощь Которой он так ясно и глубоко чувствовал во всей своей жизни. Совершилась она 2 апреля 1982 года на утрене Субботы акафиста, в день Похвалы Богородицы на пятой седмице Великого поста. «Во время утрени владыка Иоасаф чувствовал себя бодро, был в приподнятом настроении, – вспоминал один из очевидцев. – Он прочитал первую часть акафиста Божией Матери. Войдя в алтарь, он приложился к престолу. Обменявшись с настоятелем собора несколькими словами о дальнейшем порядке службы, владыка в полном облачении мирно предал душу Господу и Его Пречистой Матери, Которую он так любил и почитал».

Для погребения владыки в Ростов прибыл архиепископ Харьковский и Богодуховский Никодим (Руснак), которому было поручено совершить отпевание и взять на себя временное попечение над осиротевшей кафедрой до тех пор, пока на нее не будет назначен другой архиерей. В свое время владыка Никодим участвовал в архиерейской хиротонии почившего, теперь же провожал его в последний путь. Вечером 4 апреля архиепископ Никодим совершил панихиду по собрату, а утром следующего дня при большом собрании верующих провел отпевание в сослужении епископа Омского и Тюменского Максима (Крохи) и многих клириков епархии.

Похоронили владыку Иоасафа у восточной стены ростовского кафедрального собора Рождества Пресвятой Богородицы. Так в своем успении святой и многоскорбный владыка, прошедший трудный жизненный путь под Покровом Пресвятой Богородицы, Ее молитвами присоединился к Небесному Воинству, в рядах которого ожидали его и земные наставники в вере и благочестии, которых так щедро посылал ему Господь. На земле же продолжалось молитвенное общение усопшего владыки с его духовным сыном архимандритом Наумом, которому он помог вступить в духовную рать Воинствующей Церкви, совершающей свою непрестанную битву за душу каждого человека.

Глава 6. Возрастание под кровом преподобного

Одна из редких фотографий о. Наума времен его молодости

Поступление в Московскую духовную семинарию

Благодаря опыту воцерковления, приобретенному Николаем Байбородиным за те несколько месяцев, в которые он посещал Воскресенский собор города Фрунзе, перед ним открылись жизненные перспективы, о которых раньше казалось невозможным даже мечтать. Для молодого человека, выросшего на Дальнем Востоке и в Средней Азии, где на всю округу в тысячи километров не было ни одного действующего храма, а затем восемь лет проведшего в рядах Советской Армии, было настоящим чудом узнать, что в стране открываются не только храмы, но и православные монастыри и духовные школы.

Благодаря «Журналу Московской Патриархии», экземпляр которого попадал в библиотеку Воскресенского собора по подписке, Николай узнал адрес Московской духовной семинарии, в то время уже находившейся в стенах знаменитой Свято-Троицкой Сергиевой Лавры. Окрыленный открывшейся возможностью получить духовное образование и, возможно, даже вступить на путь монашеского служения, он посылает письмо ректору семинарии, в котором излагает свою мечту скорее оказаться в Лавре.

Письмо, отправленное Н. Байбородиным ректору Московских духовных школ. Лето 1957 г.

«Уважаемый ректор! – несколько сбивчиво от волнения пишет искренний молодой человек, еще не искушенный в правилах церковного этикета. – Прошу Вас сообщить мне, можно ли мне в настоящее время ехать в Лавру, не дожидаясь конца лета, когда у вас будут вступительные экзамены? Пишет Вам из г. Фрунзе Байбородин Николай Александрович. Я вчера, в день Божественного Вознесения Христова, закончил курсы счетных работников по специальности бухгалтера, получил свидетельство и, чтобы, не поступая на малое время на работу, и чтобы подготовиться к поступлению в семинарию, имею желание выезжать немедленно, если это угодно Богу, к вам в Лавру. Если будет угодно Богу призвать меня в монашество, то я готов исполнить волю Божию». Изложив затем краткие сведения своей биографии, он заканчивает письмо трогательным обращением: «Прошу Вас, укажите мне, что нужно делать. Буду ждать весть от Вас, как голоса Христа»⁸⁷.

Это порывистое письмо было получено в семинарии 8 июня, накануне праздника Святой Троицы. А спустя десять дней по поручению отца ректора МДАиС протоиерея Константина Ружицкого будущему абитуриенту был направлен машинописный ответ, лаконичный и взвешенный, в котором сообщалось, что, чтобы поступить в семинарию, сначала требуется прислать в ее канцелярию «прошение и требуемые документы (правила приема прилагаются)». «И лишь по получении вызова от семинарии следует выезжать на экзамены», – заключает заведующий канцелярией С. Волков, добавляя напоследок предупреждение о том, что «семинария не обеспечивает средствами на возвращение домой в случае непринятия»⁸⁸.

Свидетельство о крещении Н. Байбородина. Здесь же приводится и точная дата его рождения

Пришлось отложить на время столь ожидаемый отъезд в Лавру и заняться сбором необходимых документов, что принесло немало хлопот и волнений. Больше всего возникло осложнений со справкой о крещении. В 1927 году в далекой сибирской Мало-Ирменке таких не выдавали и никаких «исповедских книг», конечно, не вели. Пришлось обратиться к свидетельствам близких людей. В канцелярию семинарии была отправлена бумага от имени Пелагеи Максимовны, где она свидетельствовала пред Господом Богом, что «мой сын, рожденный в с. М.-Ирменке Ордынского района Новосибирской области в день праздника угодника Божия Николая Чудотворца, крещен младенцем св. крещением в первое воскресенье после 6 декабря (ст. ст.) в церкви этого же села, Малоирменка». Для верности обратились и к крестной, Марии Максимовне, и та с Дальнего Востока отправила в Загорск телеграмму с подтверждением того, что была восприемницей своего родного племянника⁸⁹.

Большое участие в судьбе своего прихожанина проявил настоятель Воскресенского собора протоиерей Александр Васильевич Рябцовский, бывший к тому же благочинным Фрунзенского округа Ташкентской епархии. Отец Александр, которому в то время было уже семьдесят шесть лет, прошел трудный и извилистый жизненный путь, на котором оставили свой след тяжкие искушения XX века. Потомственный костромской священник из-под Нерехты, в 1922 году он примкнул к обновленческому расколу и в 1930 году даже сделался там «епископом», оставаясь женатым. В 1937 году он публично через журнал «Безбожник» объявил о снятии с себя сана, что, однако, не спасло его от репрессий. В том же году заседанием «тройки» НКВД он был приговорен к десяти годам исправительно-трудовых лагерей.

Прот. Александр Рябцовский

Здесь бывшего обновленческого «епископа» коснулось покаяние – видимо, вера, в которой отец Александр был воспитан и которой двадцать лет служил до искушения расколом, все же жила в его сердце. В годы войны, находясь в ссылке в Средней Азии после досрочного освобождения из лагерей, он обратился с покаянием к владыке Кириллу (Поспелову), и тот принял его в церковное общение в сане священника. Назначенный настоятелем строившегося Воскресенского собора Фрунзе, отец Александр до самой своей смерти в 1968 году ревностно заботился о его внешнем и внутреннем благоустройстве. Именно при нем в соборе служили добрые пастыри, в числе которых оказался и отец Иоасаф.

Телеграмма о. Александра Рябцовского о материальной поддержке абитуриента Н. Байбородина

К Николаю Байбородину, в котором тогда уже был виден будущий служитель Святой Церкви, отец Александр отнесся со всем вниманием и заботой. Для поступления в семинарию он дал Николаю прекрасную характеристику, в которой отмечал, что это человек «поведения благонравного, религиозно-настроенный, неопустительно посещает богослужения, принимает участие в клиросном чтении и пении». Он же выслал ректору семинарии телеграмму, в которой просил допустить Николая до приемных испытаний и обязался взять на себя содержание абитуриента в размере трехсот рублей ежемесячно – довольно существенная по тем небогатым временам помощь, даже при учете цен до их индексации при денежной реформе 1961 года⁹⁰.

Наконец 12 августа 1957 года на имя Николая Байбородина был выслан долгожданный вызов в семинарию, куда он должен был явиться не раньше 30 и не позже 31 августа, поскольку с 1 сентября начинались вступительные экзамены. К назначенному времени Николай с Пелагеей Максимовной были уже в древнем Сергиевом Посаде. Тогда этот город носил советское имя Загорск, данное ему в 1930 году с целью «увековечить» память революционера В. М. Загорского, соратника Я. М. Свердлова, убитого взрывом бомбы в Москве в 1919 году. Впрочем, этот Загорский никогда не входил в пантеон знаменитых «пламенных революционеров», так что большинство посетителей города и в советское время полагали, что название Загорск связано с живописными холмами Московской возвышенности, так вдохновенно изображенными кистью жившего здесь М. В. Нестерова.

Для тысяч и тысяч русских людей город навсегда был связан с именем преподобного Сергия Радонежского – величайшего святого Русской Церкви, заступника и молитвенника Святой Руси. И никакие переименования не могли поколебать духовной мощи созданной им здесь Лавры, более шести столетий высящейся твердыни Русского Православия на вершине холма Маковец. Ведь отсюда все эти годы сиял свет Превечной и Пресвятой Троицы, укреплявший и просвещавший русских людей в самые трудные времена – от монголо-татарского ига до польского нашествия Смутного времени и от разорения Москвы Наполеоном до бедствий кровавой революции и подступа полчищ Гитлера к столице.

Троице-Сергиева Лавра. 1950–1960 гг.

Осененные этим небесным светом, уходили отсюда на свой подвиг Пересвет и Ослябя, отсюда уносил сокрушающее Мамая благословение святой князь Димитрий Донской. Здесь творили в монастырской тиши свои шедевры гениальные иконописцы Андрей Рублев и Даниил Черный, здесь были сломлены силы осаждавших Лавру поляков, и отсюда двигались к занятой ими Москве полки Пожарского и Минина.

О крепость молитв Преподобного разбились заносчивые замыслы самозванцев Лжедмитриев и гордого покорителя Европы Наполеона, были сокрушены планы «молниеносной войны» бесноватого фюрера и втуне расточились атеистические усилия «безбожных пятилеток» и их вождей. Ведь здесь, в древних стенах Лавры, всегда билось и продолжает биться духовное сердце нашего Отечества, наполняющее благодатными силами все его пределы. Лишь на два десятка лет, казалось, дало оно перебой, когда в 1920 году были изгнаны отсюда монахи, сброшены с колоколен и разбиты колокола, а храмы и монастырские корпуса оказались заняты светскими учреждениями. Но уже в год Великой Победы вернулись на свое место промыслительно сокрытые от уничтожения мощи преподобного Сергия, а спустя еще год, на Святую Пасху 1946-го, вновь стали совершаться богослужения и начала собираться отовсюду новая монашеская дружина.

Н. Байбородин накануне поступления в МДАиС. 1957 г.

Вскоре, а именно в 1949 году, под кровом Преподобного нашли приют и учащиеся Московских духовных школ – семинарии и Академии, пополняя число птенцов, возраставших под сенью его духовных крыл. В 1957 году в их числе оказался и Николай Байбородин, успешно сдавший экзамены для поступления на первый курс Московской духовной семинарии. Отныне его судьба на всю жизнь оказалась связана с преподобным Сергием и созданной им Лаврой.

Семинарские наставники

Уже само по себе пребывание в стенах этой знаменитой монашеской обители могло принести немалую духовную пользу и приводило к духовному росту, поскольку она была (и остается) средоточием всего русского Православия. Особенно велико было это ее значение в те годы. Сюда во множестве, невзирая на негласный надзор властей, стремились истосковавшиеся по святыням люди. Здесь можно было встретить подлинных подвижников и исповедников Православия, а у раки с мощами преподобного аввы Сергия совершались и видимые, и незримые глазу чудеса заступления Божия в ответ на молитвы к Его угоднику.

Вера приезжавших сюда отовсюду людей, их любовь к богослужению были таковы, что, как вспоминал впоследствии легендарный регент Троице-Сергиевой Лавры архимандрит Матфей (Мормыль), в те послевоенные годы на праздник Пасхи весь храм до последнего человека пел Воскресный канон наизусть. Поэтому, конечно же, не случайно открытые в 1946 году в помещениях Новодевичьего монастыря в Москве духовные школы оказались переведены именно в обитель преподобного Сергия.

Среди студентов духовных школ встречались самые разные по возрасту и жизненному опыту люди со всех концов огромной страны и даже из-за границы. На одних и тех же ученических скамьях оказывались вчерашние школьники и зрелые вдовцы, решившие посвятить остаток жизни служению Церкви, прошедшие войну фронтовики и отсидевшие в лагерях и тюрьмах исповедники, познавшие тяжесть оккупации или вернувшиеся из германской неволи дети войны и выпускники еще дореволюционных гимназий. Но всех объединяло общее желание – послужить Богу и Православной Церкви.

Не менее разнообразным был и преподавательский состав, в который также входили люди разных поколений и происхождения. Так, протоиерей Константин Иванович Ружицкий, бывший ректором Московских духовных школ как раз в те годы, когда там учился Батюшка, успел окончить Московскую академию еще в 1916 году. Господь судил ему возглавить свою альма-матер уже после ее нового открытия спустя три десятилетия, и он сумел привнести в жизнь новой Академии черты памятной ему прежней дореволюционной школы.

Прот. Константин Ружицкий, ректор МДАиС

Кроме него были и другие преподаватели, успевшие получить еще дореволюционное богословское образование и теперь передававшие его традиции молодым семинаристам уже советского времени. Так, протоиерей Александр Андреевич Ветелев, профессор гомилетики и нравственного богословия, еще в 1917 году окончил курс Казанской духовной академии. Своим ученикам он преподавал не только уроки школьного богословия, но и духовной жизни и сердечной веры, которую пронес через все годы атеистического режима. Десятью годами раньше окончил ту же Академию и Николай Петрович Доктусов, годы преподавания и инспекторства которого с глубоким уважением вспоминали все, кто успел его застать. Но ко времени поступления в семинарию студента Байбородина Николай Петрович уже отошел от преподавания, а вскоре он скончался.

Выпускником Киевской духовной академии 1915 года был профессор церковной истории Николай Иванович Муравьев. Вместе с отцом Константином Ружицким и профессором Н. П. Доктусовым они составляли «начальственную тройку», заложившую основу всей научной и воспитательной деятельности Московских духовных школ.

Несколько младше их, но тоже еще с дореволюционным образованием был профессор русского и церковнославянского языков Алексей Иванович Георгиевский, которого учащиеся прозвали «Радость моя» и «Целую вас» за его обычное к ним обращение. Профессор Георгиевский буквально лучился доброжелательностью и любовью к своим студентам, и те платили ему тем же. Он никогда не ставил никому отметок ниже «четверки» – но в этом и не было нужды, поскольку по любви к педагогу ученики всегда старались усердно выполнять все задания по его дисциплине. Батюшка впоследствии нередко давал обращавшимся к нему педагогам совет не ставить плохих отметок учащимся, следуя доброму примеру профессора Георгиевского.

Прот. Александр Ветелев, профессор гомилетики и нравственного богословия

Зато его коллега профессор Анатолий Васильевич Ушков, также преподававший церковнославянский язык, напротив, отличался большой строгостью, утверждая, что на «пять» знает только Сам Бог, а на «четыре» – преподаватель. Получить у него хорошую оценку было нелегко, но Батюшка имел по его предмету «четыре» – что, учитывая своеобразные взгляды Анатолия Васильевича, вполне могло означать «отлично». Батюшка вспоминал, что перед экзаменами у известных подобной строгостью педагогов весь его класс обычно покупал учителю букет цветов, который ставили вместе с графином воды ему на стол, а на доске писали мелом заповедь Блаженств: «Блаженни милостивии» – намекая на то, что милость к студентам во время экзамена будет зачтена педагогу как евангельская добродетель.

Проф. А. И. Георгиевский, преподаватель русского и церковнославянского языков

Проф. А. В. Ушков, преподаватель церковнославянского языка

Инспектором в первые годы учебы Батюшки в семинарии был человек яркой судьбы и глубокой веры – архимандрит Леонид (Поляков), впоследствии ставший епископом и митрополитом. Петербуржец, участник войны, трудившийся военным врачом в госпиталях блокадного Ленинграда, он делил свой паек с митрополитом Алексием (Симанским), будущим Патриархом, в годы войны и блокады оставшимся со своей паствой и умиравшим от голода. Вскоре после окончания войны бывший врач был рукоположен в священный сан, в 1952 году экстерном окончил Ленинградскую духовную академию, а в 1957-м переведен на должность инспектора Московских духовных школ. Здесь состоялось его первое знакомство с будущим архимандритом Наумом, тогда как раз поступившим в семинарию.

Впоследствии, когда митрополита Леонида назначили на Рижскую кафедру, владыка и лаврский духовник много потрудились вместе для спасения монашеских обителей его епархии и воспитания будущих игумений, монахинь и священнослужителей Русской Церкви. Отец Наум еще с семинарской скамьи знал владыку как глубоко духовного и благоговейного человека, а митрополит Леонид, в свою очередь, почитал старческие дарования своего бывшего ученика, и оба они сотрудничали друг с другом в едином духе.

Митр. Рижский и Латвийский Леонид (Поляков). С 1957 по 1959 г. инспектор МДАиС

Многие преподаватели того времени сами были вчерашними студентами, выпускниками первых наборов Московских богословских курсов и Академии. Тем не менее среди них было много таких одаренных и знающих педагогов, как, например, будущий митрополит Питирим (Нечаев), протоиерей Алексей Данилович Остапов, преподаватель Священной истории Ветхого Завета Константин Михайлович Комаров, многолетний руководитель хора Академии и преподаватель церковного пения Марк Харитонович Трофимчук и доныне здравствующий заслуженный преподаватель катехизиса, патрологии и церковной истории Константин Ефимович Скурат.

С большим уважением Батюшка вспоминал преподавателя догматики профессора Василия Дмитриевича Сарычева, в конце жизни принявшего монашеский постриг. В случае появления каких-либо сложных догматических вопросов отец Наум нередко советовал обращаться к его трудам, составленному им конспекту лекций по догматическому богословию. Общепризнанной звездой среди преподавателей был выпускник второго набора учащихся Богословских курсов игумен Тихон (Агриков), духовник Академии и семинарии, подвижник святой жизни. Впоследствии он был рецензентом кандидатской работы, написанной Батюшкой при окончании Академии, так что о нем можно упомянуть несколько подробнее.

Проф. В. Д. Сарычев, преподаватель догматического богословия

В миру отца Тихона звали Василием Петровичем Агриковым. Он родился в 1916 году в семье крестьян Саратовской губернии, в начале тридцатых годов переселившейся под Астрахань. Семья была очень религиозной, под влиянием чего и родной брат отца Тихона принял священный сан. В 1938 году Василия призвали на срочную службу в армию, демобилизоваться из которой он смог только по окончании Великой Отечественной войны.

Всю войну отец Тихон прошел фронтовым водителем и, по собственным словам, нередко был на волосок от гибели. Испытания военного времени укрепили его веру, научили искренней и горячей молитве, так что он принял решение после окончания войны стать священнослужителем и монахом. Закончив воинскую службу, он лишь на самое краткое время навестил родителей, а затем прямо в солдатской форме отправился поступать на Богословские курсы в Москву. Он оказался в числе второго набора слушателей, проходя учебу вместе с будущим архимандритом Кириллом (Павловым) – тоже фронтовиком, как и он, а впоследствии знаменитым старцем и духовником Троице-Сергиевой Лавры.

Учеба, по собственному признанию отца Тихона, давалась ему очень нелегко, особенно по русскому языку, – сказывалось то, что в юности ему удалось окончить лишь четыре класса школы, и с того времени прошло уже два десятка лет. Но настойчивость и труд помогли ему преодолеть все сложности обучения.

Архим. Тихон (Агриков)

Вскоре Богословско-пастырские курсы были реформированы в духовные семинарию и Академию и переведены в стены Троице-Сергиевой Лавры, на долгие годы ставшие родными для отца Тихона. Имя Тихон ему дали при постриге в монашество в 1953 году, во время учебы на последнем курсе Академии. Вскоре он был рукоположен в сан иеродиакона, а затем иеромонаха и ревностно проходил возложенное на него высокое священническое служение.

В Лавре открылись те яркие духовные дарования, которыми обладал пастырь, сменивший земное воинство на духовную брань. Отец Тихон готов был биться за каждую человеческую душу, драгоценность которой в его глазах придавала любовь Христова, глубоко переживаемая им в своем сердце. Нередко исповедь, которую он проводил, продолжалась с десяти вечера до четырех часов утра, так что для отдыха перед служением ранней Литургии у него оставался всего час. Отец Тихон умел своими наставлениями расположить человека к подлинному покаянию, сопереживая кающемуся грешнику от всей души. Поэтому очереди к аналою, за которым он совершал Таинство исповеди, выстраивались через весь храм, от самых дверей.

Каждый раз началу совершения Таинства покаяния предшествовала произносимая отцом Тихоном проповедь, которой он помогал пришедшим обрести необходимый настрой, раскрыть свое сердце пред Богом и принимающим исповедь духовником. Слово, с которым он обращался к людям, было проникнуто силой его собственного покаяния и смирения, с которыми он проходил подвижническую жизнь в монастыре. По воспоминаниям слышавших эти проповеди, слово отца Тихона трогало слушателей до слез, совершая благодатное изменение в душе и подвигая к подлинному покаянию и перемене всей жизни.

Эта же благодатная сила слова была свойственна и проповедям, произносившимся отцом Тихоном за богослужениями в Троице-Сергиевой Лавре. Его талант проповедника очень ценил Святейший Патриарх Пимен и в свою бытность наместником Лавры доверял ему проповеди за Литургиями на великие праздники. Проповеди были полны тем же духом любви и покаяния, которым жила душа проповедника. В том же духе, будучи преподавателем пастырского богословия, наставлял отец Тихон и своих студентов семинарии и Академии, уча их: «Пастырю нужно любить, что дышать воздухом. И любить, не делая различия, без расчета, без выбора».

И студенты, и преподаватели духовных школ тянулись к полному деятельной любви наставнику. Вскоре отец Тихон сделался негласным духовником Академии и семинарии. Многие из числа братии Лавры также обращались к нему за духовным руководством, не говоря уже о мирянах, среди которых отец Тихон стал широко известен. К нему на исповедь приезжали в Лавру из ближних и дальних мест, приходило много молодежи, родители привозили к доброму батюшке своих детей. Можно сказать, что в те годы жизни в Лавре отец Тихон нес подвиг старчества, на который его подвигла жившая в его сердце любовь Христова.

Но такая известность, конечно же, не могла не остаться незамеченной. С одной стороны, ревностные труды отца Тихона были отмечены наградами от священноначалия. Уже в 1958 году отец Тихон был возведен в сан игумена, а спустя десять лет – архимандрита. Ему доверялись высокие должности в родной обители: он проходил в ней послушания эконома, а затем и казначея. С другой стороны, его деятельность не могла не вызвать соответствующей реакции со стороны атеистических властей. Не сумев склонить его к сотрудничеству, они пытались всячески скомпрометировать и дискредитировать его, лишить возможности открытого служения народу Божию. С этой целью писались всевозможные доносы, возводилась клевета, подсылались провокаторы и даже использовалось физическое воздействие.

Архим. Тихон за богослужением

Наконец в семидесятые годы властям удалось добиться удаления из Лавры неугодного им архимандрита, вынужденного покинуть ее стены в предписанный срок – в течение двадцати четырех часов. Последующие годы старец провел в отшельничестве и затворе, подвизаясь в горах Кавказа и в Закарпатье, вынужденный переселяться с места на место. Но и оттуда он продолжал свое служение молитвы и слова, вознося моления о страждущих в этом мире людях. А его духовные сочинения, распространяясь в самиздате, продолжали питать верующих словом истины. Среди написанных отцом Тихоном книг, поставивших его в первый ряд духовных писателей Русской Церкви XX столетия, были также и воспоминания о Троице-Сергиевой Лавре и ее насельниках «У Троицы окрыленные» – подлинный Троицкий патерик ушедшего века, благодаря которому мы теперь знаем многих лаврских подвижников того времени.

Отцу Тихону было суждено пережить гнавшую его советскую власть. За девять лет до блаженной кончины он принял постриг в великую схиму с именем Пантелеимон в честь милостивого великомученика и целителя Пантелеимона. А незадолго до своего успения он переселился на станцию Тайнинская близ Москвы, где подвизался при храме Благовещения Пресвятой Богородицы. Там же он был погребен после своего преставления, случившегося 15 ноября 2000 года в конце всенощного бдения. Говорят, что последними его словами на этой земле был возглас перед началом Великого славословия: «Слава Тебе, показавшему нам Свет!», как нельзя лучше передающий весь духовный путь усопшего подвижника.

Среди духовных чад отца Тихона осталось немало архиереев, священнослужителей и монашествующих, до сих пор сохраняющих благодарную память о духовном наставнике своей молодости и юности. Отца Наума с отцом Тихоном связали и годы, когда один из них был студентом, а другой – его наставником, и время общих братских и духовнических трудов и послушаний, которые они совместно несли в стенах святой обители преподобного Сергия.

Будни семинариста

Учеба в семинарии была сопряжена с немалым трудом. Помимо собственно лекций, учащиеся должны были принимать участие в богослужениях, проводившихся в недавно переданном Академии Покровском храме и других храмах Лавры, а кроме того, нести различные хозяйственные послушания и труды, вдобавок к которым еще надо было выделять время на самоподготовку и личную молитву. Несмотря на такую большую загруженность, студенты, бо́льшую часть которых составляла молодежь, находили силы на всевозможные шутки и розыгрыши, которыми скрашивали годы ученичества.

Архимандрит Матфей (Мормыль), учившийся в семинарии практически одновременно с будущим Старцем, охотно вспоминал подобные забавные случаи времен своей студенческой молодости. Так, однажды их класс решил пошутить над одной из женщин-преподавателей, которая должна была вести у них урок. Перед самым ее приходом ученики спрятались кто куда – кто забрался в шкаф и сидел там как можно тише, кто выпрыгнул в окно первого этажа и притаился снаружи – так что за партами никого не осталось. Войдя в класс, преподаватель обескураженно осмотрела его пустое пространство и отправилась обратно в преподавательскую – еще раз свериться с расписанием. Стоило ей выйти, как все до единого ученики покинули свои укрытия и чинно расселись по местам. Когда преподаватель вернулась, перед ней предстал готовый к занятиям класс, взирающий на нее совершенно невинными глазами.

– В чем дело? – грозно вопросила их педагог. – Где все вы были в начале занятия? Почему вы опоздали?

Лица учащихся сделались еще более невинными, на них отразилось «чистосердечное» изумление.

– Что вы, уважаемая, – здесь ученики назвали имя и отчество преподавателя. – Мы все были здесь, когда вы заходили сюда прошлый раз.

Иерод. Матфей (Мормыль) во время обучения в МДА. 1963 г.

– Когда я заходила прошлый раз? – удивленно переспросила преподаватель. – Но тогда в классе никого не было, только пустые парты!

Ученики «недоуменно» переглянулись между собой и возразили:

– Нет, мы все были здесь. Вы вошли, посмотрели на нас, а потом отчего-то развернулись и снова вышли из класса.

Потрясенная услышанным, педагог тихо опустилась на свой стул:

– Наверное, все-таки старость!

Самым сложным при этом было выдержать свою роль до конца и не рассмеяться. Заканчивая эту историю, отец Матфей с улыбкой говорил, вспоминая одного знаменитого богослова, бывшего в то время его однокашником: «Вы поинтересуйтесь у А.И. – как ему тогда в шкафу сиделось?»

В другой раз занятие в их классе должен был вести уже очень пожилой и подслеповатый профессор. В то время в классах стояли доски, на которых мелом писались задания. В отличие от современных они не висели на стенах, а были установлены на ножках-подпорках, так что при необходимости их можно было передвигать с места на место.

Занятие в МДАиС. 1950-е гг.

Именно такую доску несколько учеников вытащили из класса, поставив ее снаружи прямо у входной двери. Придя к месту, где, как он помнил, должен был быть нужный ему класс, профессор не смог найти входную дверь. Потоптавшись у стоявшей перед ней доски, принятой им за глухую стену, он вернулся в преподавательскую, где тихо ждал звонка. Сказать кому-нибудь о своей неудаче он стыдился – ведь другие могли решить, что он стал совсем бесполезен по причине старости и слепоты, раз даже не смог отыскать нужную аудиторию. Класс же в отсутствие учителя предавался безмятежному сну, которого всем хронически не хватало среди постоянных уроков и трудов.

Учащиеся за молитвой в Свято-Покровском храме Духовной академии. 1950-е гг.

В числе педагогов, не пользовавшихся особенной любовью студентов, был уже довольно пожилой архимандрит А., преподававший пение и устав и относившийся к ученикам сурово и резко. Весь год учащиеся сносили его грубость, вынашивая план «мести» нелюбимому преподавателю. Для ее исполнения нужен был только что рукоположенный диакон из числа тех, что проходили учебную практику в храме Академии. Обычно такие недавние ставленники еще совсем не разбираются в богослужении и послушно выполняют то, что им говорят. Одному из таких диаконов весельчаки-семинаристы однажды подсунули записку в то время, когда тот шел возглашать ектению. Развернув ее, неопытный, но старательный диакон громко возгласил:

– О здравии рабов Божиих, – и начал перечисление написанных в столбик имен: – Тита, Тита, Тита, Тита, Тита, Тита, Тита-Та!

Приглушенный смех присутствующих венчал эту семинарскую проказу.

В этот же раз среди прочих имен для поминовения в записках значилось заботливо приписанное рукой семинариста прошение о здравии «заблудшего архимандрита А.», которое и было во всеуслышание возглашено новопоставленным отцом диаконом. А тот, о здравии которого это прошение возносилось, внезапно покраснел и бросился на своих благодетелей-хористов с гневными упреками:

– Это ты сделал, Мишка! Нет, это ты, Петька, я знаю! – направляя палец то в одного, то в другого предполагаемого виновника своего «всецерковного прославления».

Кто-нибудь, должно быть, справедливо сочтет подобные выходки недопустимою дерзостью – но студенты есть студенты. Даже если они изучают богословские предметы, свойственные молодости легкомысленность и веселость берут свое, что, впрочем, не помешало участникам тех событий стать в свое время маститыми пастырями, монахами, архиереями и даже всемирно известными профессорами богословия.

Студент Николай Байбородин, пришедший в семинарию уже зрелым человеком, за плечами которого была многолетняя служба в армии, держался в стороне от этих студенческих развлечений, хотя со своими соучениками всегда поддерживал отношения ровные и дружеские. Но с самых первых дней своего обучения все остававшееся от учебы и чтения время он отдавал молитве, занимаясь ею при любой возможности. Протоиерей Прокопий Харитошкин, учившийся вместе с будущим старцем, вспоминал, что уже тогда в нем был виден «по-настоящему монах и человек духовный».

«Он всегда молился, – передает рассказы своего отца о Батюшке сын отца Прокопия протоиерей Константин. – Мы балуемся на переменах, а он встанет у окошка и четки перебирает, молится. Это производило большое впечатление на нас, озорников, подавая нам пример. И я теперь знаю, чем Старец отличается от нас, – он всегда сосредоточен». «Папа был старостой и много переживал, а ведь он был сердечник и гипертоник, – продолжает вспоминать семинарскую молодость своего папы отец Константин Харитошкин. – Он много нервничал, потому что кто-то нахулиганит, а отвечать ему. Даже отец Владимир Диваков (нынешний протопресвитер) такой шустрый был, что всегда отвечал за шпаргалки. И папа с детства нам говорил:

– Учитесь жить своим умом, как отец Наум.

Экзамен в МДАиС

Он был со всеми и никого не осуждал. Он также передавал шпаргалки – их привязывали за веревочку и тянули под столом, – но сам ими не пользовался, а объяснял:

– Я не могу. Что знаю, то и напишу.

Ему говорят:

– А что ж ты-то?

– Нет-нет.

Совесть ему не позволяла пользоваться шпаргалкой. Но другим помогал – и веревочку подтянет, и шпаргалочку передаст»⁹¹.

Об этой честности и строгости к себе будущего Старца вспоминает и упоминавшийся выше протопресвитер Владимир Диваков:

«Я помню отца Наума еще Николаем. Мы вместе с ним учились в семинарии и в академии. Он во время учебы в семинарии принял постриг. По нему уже с самого начала было видно, что это будет монах. Так что все его пострижение восприняли как должное. Когда мы учились, я обычно за первой партой сидел – старался всем подсказывать. Но Николай – будущий отец Наум – был принципиален:

– Мне не надо ничего подсказывать. Что смогу – то и отвечу.

Всегда был очень строг к себе и к окружающим»⁹².

Студенты в саду Академии

Митрополит Вениамин (Пушкарь), также учившийся в семинарии в те годы, вспоминал свои первые впечатления от знакомства с Батюшкой:

«Я поступил в семинарию в 1959 году. Время летело быстро, но скоро я стал присматриваться к окружавшей нас монастырской жизни. Тогда я и познакомился с отцом Наумом. Он был еще студентом, и я его часто видел. Перед зданием Академии был небольшой садик с крестообразными дорожками. Когда не было почему-то занятий или на переменах он в этом садике наедине прогуливался, ходил взад и вперед. Мы тогда уже сдружились с отцом Матфеем (Мормылем), который обладал чувством юмора и о всех с юмором отзывался, придумывал какие-то прозвища. Увидев отца Наума, он указал мне на него и говорит:

– О, смотри: это Наум! Он себе на уме!

Я только плечами пожал: “Ну, на уме так на уме!” А потом я уже узнал, что он все время творил Иисусову молитву – уединялся, как только время было, и читал ее про себя».

Спальня семинаристов

Такая склонность к молитве требовала большего уединения, чем могло предоставить студенческое общежитие с комнатами на двадцать пять человек. Поэтому спустя всего месяц после поступления в семинарию воспитанник Николай Байбородин уже пишет Совету семинарии и Академии прошение о переводе в братство Троице-Сергиевой Лавры, причиной чему было, как сам он писал, его «желание послужить Господу в иноческом звании»⁹³. Со стороны отца наместника Лавры архимандрита Пимена (Хмелевского) возражений к этому не было, и уже в октябре 1957 года Николай Александрович Байбородин был зачислен в братию Лавры послушником.

Келейник отца Феодора

Одной из первых обязанностей только что принятого в монастырь послушника было келейничать у игумена Феодора (Андрющенко). И если по возрасту они были практически ровесниками, то опыт монастырской жизни отца Феодора был более богатым, чем у его нового келейника. Юношей пережив тяжелые годы гитлеровской оккупации родной Сумской области, Борис Данилович Андрющенко, как звали в миру будущего отца Феодора, с благословения своей глубоко верующей матери после войны приехал в Москву для поступления на Богословско-пастырские курсы. Здесь он на всю жизнь сдружился со своими однокурсниками Василием Агриковым и Иваном Павловым, будущими отцом Тихоном и отцом Кириллом.

Особенно близкие, поистине братские отношения сложились у него с отцом Тихоном, так что в годы учебы они были почти неразлучны, во всем будучи откровенны друг с другом. Вслед за своим духовным другом и братом вступил из выпускников Академии в число братии Лавры и Борис Андрющенко, принявший здесь постриг с именем Феодора. В 1954 году он был рукоположен в сан иеромонаха, а в 1959-м уже стал игуменом, как и отец Тихон.

Отца Феодора отличала некоторая склонность к юродству, особенно усилившаяся с годами. По его словам, впервые его благословил на подвиг юродства лаврский старец схиигумен Алексий (Федоров), скончавшийся еще в 1954 году. Отец Алексий и сам вел жизнь поистине иноческую, отличную не только от мирян, но и от собратий, непонимание со стороны которых ему нередко приходилось встречать. Старец предсказал молодому монаху, что, юродствуя, он понесет много скорбей, но спасется. Видимо, этот редкий и опасный подвиг был доступен отцу Феодору по той простоте, которая была свойственна его душевному устроению от природы и сама по себе порою производила несколько «юродивое» впечатление.

Слева направо: архимм. Феодор (Андрющенко), Тихон (Агриков) и Кирилл (Павлов)

Так, еще при постриге в монашество, который совершил архимандрит Иоанн (Разумов), бывший наместником Троице-Сергиевой Лавры в те годы, отец Феодор повел себя с граничившей с юродством простотой. По обычаю, новопостриженные монахи должны были провести всю ночь после пострига в бдении и чтении Псалтири. Монах Феодор, не чувствуя в себе в то время сил на такой подвиг, откровенно признался своим собратьям:

– Вы, братья, как хотите, а я буду спать. Господи, прости меня, я – немощный!

С этими словами он завернулся в мантию и действительно лег спать прямо у алтаря.

В 1954 году архимандрита Иоанна (Разумова) на посту наместника Лавры сменил архимандрит Пимен (Извеков), впоследствии ставший Патриархом всея Руси. Новый наместник пожелал навести порядок и дисциплину среди братии, и с этой целью на иеромонаха Феодора было возложено ответственное послушание – ежедневно составлять список пропустивших братский молебен у раки преподобного Сергия, совершаемый в 5.30 утра. В первый же день нового послушания отца Феодора наместник получил листок бумаги с именами, первым в ряду которых значился архимандрит Пимен. Точно такой же список был получен им и на второй день, и на третий – после чего отец Феодор от этого послушания был освобожден.

Таким же «юродивым» было и поставление отца Феодора в сан архимандрита. Однажды, посещая Лавру, уже престарелый Патриарх Алексий I (Симанский) увидел отца Феодора, шествующего через двор. Он подозвал его к себе и спросил:

– А ты что это, отец Феодор, разве до сих пор не архимандрит? Иди-ка на службу, будем тебя в архимандриты поставлять!

За Литургией Святейший возвел отца Феодора в этот высокий сан. Выйдя из храма после служения с Патриархом, отец Феодор громко возгласил:

– Ну-ка, бабки! Бегите скорее у архимандрита благословение брать!

И начал с видимой важностью раздавать всем благословение. Святейший, смотря на это, лишь улыбался, зная склонность отца Феодора к юродству. Никаких документов об этом «импровизированном» награждении отца Феодора саном архимандрита, конечно же, не сохранилось даже в его личном деле, хотя сам факт совершившегося никогда не оспаривался. Отец Феодор с тех пор поминался в списках братии как архимандрит и совершал богослужения в соответствии с этим саном. После упокоения Святейшего Алексия, как говорил сам отец Феодор, в начальственных сферах о «неудобном» монахе «забыли» и никаких наград больше не давали, о чем он, конечно, нимало не сожалел.

Послушник Николай Байбородин был не первым келейником отца Феодора. До него на этом поприще подвизались поочередно двое других, однако срок их послушания оказался недолог. Первый, по воспоминаниям отца Феодора, самовольно решил наложить на себя сорокадневный пост. Напрасно батюшка пытался внушить своему келейнику, что в монастыре главная добродетель – послушание. Неразумный своевольник вскоре разрушил свое здоровье и вынужден был уйти из монастыря. Второго келейника враг подловил на другом, внешне благом помысле – тот решил ежедневно прочитывать целиком одно Евангелие, подражая преподобному Серафиму Саровскому. То, что этот подвиг нес опытный пустынник, а не молодой послушник общежительного монастыря, безрассудный «подвижник» принять во внимание не удосужился.

Архим. Феодор во время Пасхального крестного хода. 11 мая 1956 г.

– В монастыре на первом месте послушание! – вразумлял своего подопечного отец Феодор.

Но вновь без результата. Вскоре и этот самовольный аскет покинул обитель. Ясно, что к третьему своему келейнику отец игумен присматривался с известным подозрением – не повторит ли тот судьбу двух своих предшественников? Но проведшего восемь лет в армии послушника Николая отличали не только исполнительность и дисциплинированность – светские добродетели, которые уже сами по себе были сродни послушанию, – но и привычка к организованности. Весь ежедневный ход его жизни подчинялся строгому распорядку, в котором все было на своих местах и для каждого занятия отводилось четко определенное время.

С самого начала он никогда не пропускал ни братского молебна, ни общей трапезы. Определенное время занимали труды послушания, другое – учеба, в назначенный срок он спешил на богослужение, а в свое время читал правило и занимался умной молитвой. Ложился спать он тоже всегда в одно и то же положенное уставом время. Такая организованность вызывала у отца Феодора даже нечто вроде зависти.

– Сам я в молодости был не такой, – вспоминал батюшка, принадлежавший к людям более свободного склада. – То сплю, а то до трех ночи все гуляю. Не спится – вот я и хожу, думаю о чем-нибудь.

Но и внешний порядок, несмотря на всю его пользу, не должен ставиться выше, чем добродетель смирения.

«Дай-ка я его испытаю! – решил как-то про себя отец Феодор, чтобы посмотреть, не стал ли порядок для молодого послушника самоцелью. – Вечером, перед его уходом я, как бы невзначай, опрокинул ведро с водой. Вода растеклась, залила всю прихожую. И вот, слышу, он там пыхтит, все убирает так старательно. Закончил – стучится:

– Батюшка, я все сделал, в келье прибрался, воду вытер. Благословите к себе идти!

И ни слова ропота, никакого недовольства!»

Уже тогда, как вспоминал отец Феодор, послушник Николай серьезно занимался Иисусовой молитвой: «Он себе сделал скамеечку, как в “Добротолюбии”, невысокую. Окончит все дела – сидит и молится по четкам. Однажды прихожу к себе в келью – и не могу будильник найти. Смотрю – а мой будильник стоит за окном, на подоконнике. Это Николай, когда прибирался в келье, выставил его за окно, чтобы тиканьем не мешал молитве. Больше у меня таких послушников не было, которые бы часы за окно убирали, чтобы молиться не мешали. Великий человек отец Наум!»

Дальнейшая судьба этого первого наставника Батюшки в монастырской жизни сложилась довольно трагично и была, как ему и предсказывалось, полна многих скорбей. Долгие годы отца Феодора борол тяжелый дух уныния, особенно усилившийся после вынужденного ухода из Лавры отца Тихона.

– Я пошел к духовнику и спросил, что мне делать, – рассказывал отец Феодор. – Духовник сказал: «Твори молитву Иисусову!» Я послушался, пришел в келью и стал читать четки. День читаю, другой – пропал сон, спать не хочу. Еще день читаю, другой – аппетит пропал, есть не хочу, перестал на трапезу ходить. Через неделю слышу – шаги на лестнице. Приехали санитары, выломали дверь и отвезли меня в лечебницу.

Так отец Феодор впервые оказался в психиатрической больнице. После лечения его «странности» только усилились. Второй раз он оказался в больнице после того, как ударил Евангелием по голове женщину, которая под видом исповеди стала клеветать ему на его духовного друга отца Тихона. Нельзя сказать, что удар был настолько сильным, чтобы мог угрожать здоровью клеветницы, однако этот юродивый призыв иметь ум Христов (1 Кор. 2, 16) оказался истолкован как обычная агрессия душевнобольного человека – рецидив опасной болезни, и в Лавру на вызов опять поехала бригада санитаров. Их не слишком занимал философский вопрос о том, чья душа в действительности больна – женщины, которая поливает грязью духовника, или духовника, который обличает этот недуг. С точки зрения санитаров, как и советских властей, душевнобольным являлся, конечно же, отец Феодор. Всего же за свою жизнь он подвергался вынужденной госпитализации четырнадцать раз, причем однажды его «лечение» продолжалось больше года.

Для отца Феодора это стало тяжелейшим жизненным испытанием и крестом, возложенным на него с попущения Божия. Конечно, пребывание монаха в советских психиатрических клиниках было не столько лечением, сколько постепенным уничтожением. В той обстановке и совершенно здоровый человек достаточно быстро мог оказаться не просто признанным, а фактически больным умственным и душевным расстройством. Многие годы спустя отец Феодор в разговоре с одним послушником вспоминал перенесенные им испытания и указывал на их причину.

– Я был такой же, как ты, – совсем не мог смиряться! – говорил старец юноше, отличавшемуся крайне строптивым и вздорным характером. – Но в больнице меня смирили. Не хочешь смиряться перед старшими – будешь смиряться перед младшими. Попробуй-ка там не послушаться – могут палец отрубить или полпятки!

О тех испытаниях, которые ему там довелось перенести, отец Феодор в старости немного рассказывал.

– Мне там кололи разные уколы, – говорил он. – Может быть, какие-то лекарства новые испытывали, я не знаю. Сделают такой укол – и все тело горит, так больно! Или лежишь, как мешок, и даже пошевелиться не можешь.

Но были и случаи чудесного заступничества за страждущего, которые укрепляли его, показывая, что Господь не оставляет его одного в этом психиатрическом аду.

– Однажды был великий праздник, и меня приехали причастить Святых Христовых Таин, – вспоминал отец Феодор. – А в тот же день врачи мне опять собрались делать эти мучительные уколы. Я взмолился: «Господи, только не в день причастия!» И мне тогда не смогли сделать ни одного укола! Вены стали словно медные – никто не мог их проткнуть, иглы гнулись. Так и оставили меня в покое.

Находясь на «излечении» в психиатрических клиниках, отец Феодор словно бы переживал свое собственное «схождение во ад». Там он приобретал такой опыт познания самых худших сторон человеческой природы, с которыми, наверное, не встретился бы даже на исповеди.

– Там я понял, что такое женщина, кем она может стать! – говорил он по прошествии тех лет. – До этого мне еще приходили на их счет какие-то мысли, а тут я узнал всю их сущность! Не зря говорил Златоуст, что «никакая злоба не может быть сравнена со злобою женщины»⁹⁴!

Конечно, отец Феодор, как и святитель Иоанн Златоуст, не имел при этом в виду всех женщин вообще, но указывал на свой опыт познания того, какие «глубины сатанинские» могут открываться в человеческой душе и как опыт знакомства с ними помог ему преодолеть остатки плотских движений в себе самом.

Надо сказать, что и в лечебницах ему встречались врачи необыкновенной доброты и сочувствия к больным, которые с большим теплом относились к батюшке и поддерживали с ним отношения и многие годы спустя. С другой стороны, пребывание отца Феодора в советских психиатрических заведениях было, наверное, промыслительным и в пастырском отношении. Оказавшись там, он старался помочь тем, кто годами находился в этом тяжелом состоянии, не имея возможности обратиться к помощи Церкви. В клиниках отец Феодор с любовью и заботой беседовал с больными, совершал над ними Таинства и приводил к Богу. Это делание он не оставлял и после того, как сам перестал быть вынужденным пациентом лечебниц. Несколько раз в году он собирал мешки с подарками и на праздники объезжал больницы, в которых сам когда-то лежал, раздавая гостинцы больным и персоналу, а попутно оказывая нуждавшимся и духовную помощь.

Отец Феодор старался творить в первую очередь духовную милостыню. Он много читал и понравившиеся ему книги и брошюры духовного содержания покупал в большом количестве, раздавая затем встречавшимся ему людям. Его часто можно было встретить в книжной лавке, где он внимательно знакомился с содержанием вновь поступившей литературы. Покидал он обычно магазин с полными пакетами книг, предназначавшихся для подарков, которые он нередко делал совершенно незнакомым ему людям.

Другой формой такой милостыни была раздача иконок, что было особенно востребовано в конце восьмидесятых – начале девяностых годов, когда недорогие иконы на любой выбор и вкус появились в изобилии. А до тех пор старец сам мастерил в своей келье небольшие иконки, выпиливал для них дощечки, покрывал краской или морилкой, наклеивал бумажные репродукции и наносил сверху лак. Его келья превратилась в настоящую мастерскую, и для отца Феодора это делание стало одновременно и его монашеским рукоделием, и духовной милостыней. Многие люди потом радовались, получив из его рук иконку собственного изготовления.

Между отцом Феодором и отцом Наумом на всю их последующую жизнь установились близкие и уважительные отношения. Отец Феодор смирялся перед своим бывшим келейником, нередко говоря, что вот «из него вышел раб Божий, а я – никуда не гожий». В 1990 году, когда при Лавре вновь открылся Черниговско-Гефсиманский скит, первым его настоятелем был поставлен архимандрит Венедикт (Пеньков), многолетний духовный друг и чадо отца Наума. В помощь ему Батюшка собрал в скиту общину православной молодежи, а к совершению богослужения привлек опытных священнослужителей: игумена Бориса (Храмцова), протодиакона Сергия Боскина и архимандрита Феодора.

Отец Феодор и здесь оставался верен своему обычному юродству. По ночам он мастерил в своей келье иконки, а утром, приходя служить, садился в алтаре на стул и начинал громко храпеть. Алтарнику и певчим приходилось будить его, когда надо было сделать очередной возглас полунощницы или часов. Но Литургию отец Феодор всегда совершал с большим благоговением, которого требовал и от всех, кто принимал в ней участие.

Для подвизавшейся в скиту молодежи, в основном состоявшей из совсем недавно начавших воцерковляться, общение с отцом Феодором давало уникальную возможность соприкоснуться с опытом настоящих подвижников, заставших Лавру еще в ее прежние времена. Двери кельи отца Феодора были для них всегда открыты, причем батюшка старался уделить особенное внимание наиболее «тяжелым» из них. Так, он постоянно привечал у себя совсем юного Е., отличавшегося немирным духом и строптивостью. Тот, в свою очередь, тоже очень привязался к старцу. Ему очень нравилось, как благоговейно батюшка служит Литургию, и в эти дни он всегда приходил пономарить в алтаре, чтобы быть ближе к старцу. Ради этого он жертвовал даже пением на клиросе, хотя очень любил это занятие, обладая красивым от природы голосом и прекрасным слухом.

Нередко Е. приходил к отцу Феодору в келью и помогал ему делать иконки. При этом он совершенно не мог молчать, его «боевой» дух то и дело искал своего выражения. Так, он постоянно возмущался какими-либо отступлениями от истины среди католиков или протестантов, о которых ему довелось прочесть или услышать. Поэтому он то и дело принимался распаляться, пытаясь пересказывать старцу очередную смутившую его новость.

– А вот эти католики… – начинал возмущаться Е., излагая какую-то очередную их неправоту и тем нарушая молитвенное молчание, в котором трудился старец.

Но это его возмущение отец Феодор довольно быстро угашал кротким замечанием:

– Да они это в неведении совершают. Прости их, Господи!

Не находя поддержки своему обличительному пылу, Е. на время замолкал и тоже погружался в работу. Однако надолго его снисходительности к явным еретикам не хватало, и он вновь пытался обрушить на них свой праведный гнев.

– А вот протестанты… – начинал он, разворачивая очередной свиток с обличением западного суемудрия.

– Не ведают, что творят! – снова кротко вступался за осуждаемых старец. – Дай им, Господи, вразумления!

Этим пожеланием на время вновь удавалось настроить Е. на более мирный лад, однако опять ненадолго.

– А этот вот папа Римский… – снова пытался зайти с «козырного туза» неугомонный Е., правоверной душе которого западные заблуждения своим существованием не оставляли решительно никакого покоя.

– Да, может, Господь его помилует! – с неизменной кротостью пресекал и это пламенное обличение отец Феодор и в сокрушении сердца тихо произносил: – Все спасутся, один я погибну!

Другого «трудного больного» – В., бывшего эстрадного музыканта и наркомана, отец Феодор, принимая у себя в келье, просил читать вслух «Добротолюбие». Сам он при этом ложился на кровать и начинал громко храпеть. Однако стоило В. подумать, что батюшка все равно спит, и прекратить чтение, как отец Феодор тут же «просыпался» и говорил:

– Ты чего перестал? Читай дальше!

И при этом точно указывал место, на котором В. остановился. Продолжение чтения вновь сопровождал громкий храп.

Не всегда люди понимали смысл юродивых поступков отца Феодора, скрытые в них любовь и сострадание даже к самому заблудшему человеку. Бывший уголовник К. однажды стоял на вечерней службе в Черниговском скиту среди таких же, как и он, богомольцев. Проходивший по храму отец Феодор вдруг остановился прямо перед ним, вгляделся в его лицо и молча поцеловал в лоб. Затем, не сказав ни слова и никак не объяснив оторопевшему К. своего поступка, вновь пошел своим путем. Рассказывая потом о случившемся, К. не мог скрыть чувства некоторого тщеславия, с которым он воспринял непонятное действие старца. Мысль, что старец остановился и поцеловал в лоб совсем незнакомого ему прежде человека, рождала в неопытной душе К. ощущение некой собственной избранности. К сожалению, рядом с ним не было никого, кто смог бы возразить что-либо на эти тщеславные помыслы, – хотя, возможно, тот все равно не стал бы никого слушать. Самому же ему не приходило в голову, что таким образом, например, прощаются с дорогими усопшими, лежащими во гробе. Вскоре К. покинул монастырь, в котором пытался начать новую жизнь, впал в тяжкие плотские грехи, затем в тяжелое беснование, оказавшись в психиатрической лечебнице. Выйдя из нее, он через некоторое время попал в пьяном виде под поезд и стал инвалидом, лишившись обеих ног. Так что, целуя К. в «бедовую» голову, старец выражал глубокое сострадание к одержимой страстями душе, которая, как и он когда-то, «совсем не умеет смиряться» и многими скорбями должна научиться этому жизненно необходимому качеству.

Архим. Феодор на крестном ходе в поселке Лоза

Приобретя за месяцы и годы заточения в психиатрических лечебницах необыкновенное терпение в пастырском делании, отец Феодор брался за самые исковерканные и поруганные врагом души, которым, кроме него, помочь больше уже никто не взялся бы. Поэтому в середине и конце девяностых годов, когда отец Феодор служил на подворье Лавры в храме святой Марии Магдалины в поселке Лоза, отец Наум нередко посылал к нему тех, кого невозможно было отправить ни в какой монастырь и ни на какой другой приход. Зачастую отец Феодор и сам приходил к приемной отца Наума, беседовал там с собравшимся народом, а затем приглашал тех, кто составлял его обычный «контингент», ехать с ним в Лозу. На прощание, уводя с собой одного-двух таких «тяжелых пациентов», он лишь кричал отцу Науму:

– Батюшка! Я тут взял себе своих!

На что тот лишь согласно качал головой, понимая, какой подвиг несет на себе его первый монастырский наставник.

С этими «сливками общества» отец Феодор потом терпеливо занимался на подворье в Лозе, снося всевозможные их выходки и стараясь молитвой и трудом пробудить в каждом что-то доброе и здоровое. Старец любил заниматься вместе с ними каким-либо простым трудом – например, пилить дрова двуручной пилой, незаметно врачуя при этом души тихим наставлением, беседой или же просто собственным примером и молитвой за человека. Зачастую после такого «курса реабилитации» его очередной «пациент» был готов вернуться в мир с новыми силами и взглядами на жизнь или же продолжить подвизаться уже в каком-нибудь монастыре.

Сколько хватало сил старец не оставлял и своего обычного попечения о душевнобольных людях, настоящих пациентах психиатрических клиник, которых понимал, как никто другой, и которым продолжал сопереживать всей душой. В свои поездки к ним он иногда просил у отца Наума дать ему помощников, способных носить тяжелые сумки с подарками и духовными книгами. Покойный Игорь Бобров, бывший регент хора Черниговского скита, вспоминал однажды об одной из таких поездок, в которой ему довелось принимать участие и которая несколько приоткрыла ему сокровенное делание старцев, их внутренний духовный мир.

«Дело было на каких-то зимних праздниках. Однажды утром я зашел к Батюшке⁹⁵, чтобы взять благословение перед занятиями, – рассказывал Игорь, в то время бывший студентом регентских классов при МДА. – А он меня вдруг спрашивает:

– Ты как сейчас – свободен? А то вот тут отец Феодор просит дать ему помощника, сумки носить.

Я, конечно же, ответил согласием. Отца Феодора мы все знали и любили еще по Черниговскому скиту.

– Ну, вот и хорошо! – обрадовался Батюшка и благословил меня.

От этого благословения во мне произошла какая-то удивительная перемена. Ум мой вдруг словно стронулся со своего обычного места в голове и спустился куда-то внутрь, в сердце. Мне стало так легко молиться, ни один помысел не смущал меня, и душа внутри словно бы сама пела. Я таскал за отцом Феодором тяжелые сумки из электрички в электричку и из автобуса в автобус, пока мы с ним ездили от одной больницы к другой. Но при этом я словно и не ощущал ни тяжести, ни холода. Внутри меня было так светло и чисто, и я думал про себя: “Вот, значит, как они живут – отец Наум и отец Феодор? Вот какое у них состояние в душе?”

Архим. Феодор в пожилом возрасте

Отец Феодор время от времени на меня посматривал, и я чувствовал, что он понимает, что́ со мной сейчас происходит, хотя и не говорит ни слова. В каждой больнице отца Феодора встречали как старого знакомого. Он открывал сумки, раздавал всем подарки, книги, и люди радовались как дети. У него была с собой епитрахиль, он кого-то исповедовал потихоньку, с кем-то просто беседовал. В одной больнице он хотел исповедать девушку, сошедшую с ума после изнасилования. Но тут вдруг открылась дверь, и ворвалась какая-то врач или сестра в белом халате и подняла страшный крик, стала на батюшку ругаться. Я невольно вспомнил его слова о “женской злобе”, которые он нам когда-то говорил. Пришлось нам скорее оттуда уходить. А в других местах врачи встречали приветливо и сами просили с кем-то из больных побеседовать.

Я думал, что состояние этой внутренней сердечной молитвы, в котором я пребывал весь день, так теперь и останется со мной. Но нет, вечером вдруг все закончилось так же неожиданно, как и началось. Все вернулось на свои места, из меня будто вышел воздух, как из спущенного шарика. Я сидел в электричке и почувствовал, что в мою душу или тело, не знаю точно, вновь возвращаются бесы, изгнанные утром благодатью. Словно какой-то темный поток начал вливаться в меня через затылок, в том месте, на которое обычно священник кладет епитрахиль и крестит его, совершая Таинство исповеди.

И снова все стало, как прежде. Но после той чистоты и радости, которые я испытал, мне все вокруг казалось каким-то серым. И вновь отец Феодор посматривал на меня, и я чувствовал, что он и сейчас понимает то, что́ со мной происходит, хотя мы с ним так этого и не обсуждали. Ездили мы по больницам еще один день и часть следующего, так что в Лавру я вернулся лишь на третий».

Другая раба Божия, неоднократно сопровождавшая отца Феодора в его пастырских посещениях психиатрических клиник, как-то вспоминала случай, бывший на ее глазах в одну из таких поездок. В очередной посещаемой им клинике отец Феодор вдруг попросил показать ему самого буйного пациента. Ему ответили, что у них действительно содержится такой больной, однако посетить его невозможно, поскольку его состояние крайне опасно для окружающих и он нуждается в постоянной строгой изоляции. Однако отца Феодора это не остановило, и он настоятельно просил отвести его к этому буйному больному.

Архимм. Феодор (в центре) и Наум за богослужением

По причине уважения, которым батюшка пользовался у персонала, ему разрешили пройти в изолятор. Здесь отец Феодор попросил всех выйти и остался с этим страждущим человеком наедине. Некоторое время спустя они оба вышли оттуда, и бывший прежде совершенно невменяемым человек, с которым едва могли справиться санитары, шел рядом с батюшкой в полном сознании, спокойно и здраво беседуя с ним.

– Этот человек совершенно здоров! – сказал отец Феодор его лечащим врачам. – Вам совсем нет нужды держать его здесь, его можно выписать!

Вероятно, человек этот являлся не психиатрическим больным, а тяжело одержимым бесом, который оставил его по молитвам старца.

Скончался смиренный труженик и многоскорбный пастырь отец Феодор 18 июня 2012 года. Прощаясь с ним во время отпевания, отец Наум не мог сдержать слез скорби и обращался к усопшему, как к живому:

– Отец Феодор! Помнишь? Я ведь у тебя келейником был!

Начало иноческих подвигов

Конечно, в первые годы жизни в Троице-Сергиевой Лавре послушника Николая, а затем отца Наума (Байбородина) здесь было много монахов высокой жизни и помимо отца Феодора, которые могли дать новоначальному иноку добрый урок и наставление в духовном делании. Среди них были и те, кто помнил Лавру еще до ее закрытия большевиками, и те, кто подвизался в Оптиной пустыни или других славных обителях дореволюционной России, и те, кто жил на Святой Горе Афон. Богатство монашеского опыта, живое свидетельство церковной истории были собраны в стенах Сергиевой Лавры после ее открытия в лице братии этого вновь возрожденного монастыря.

По воспоминаниям Батюшки, некоторые из этих прошедших многолетние лагеря и ссылки старцев жили так, словно им в любой момент продолжает угрожать новое заключение. Под монашеским облачением у них скрывалась теплая одежда – на случай, если «заберут» в том, что на них есть, а наготове всегда ждали собранные лагерные вещевые мешки – «сидоры». Общение с этими людьми способно было обогащать познаниями самого разного рода, поскольку и жизненный, и духовный опыт старшей братии Лавры того времени был необычайно разнообразен и ценен для новоначальных иноков. Потому, насколько нам известно, у Батюшки в его молодые годы не было одного определенного наставника – зато было много тех, кто мог поддержать и научить благочестию и словом, и примером собственной жизни. Это благодатное сожительство помогало ему сохранить и приумножить тот благоговейный настрой, с которым он вступал в братию монастыря.

Братия Лавры. 1949 г.

Многие из тех, кто поступал на учебу в семинарию, по причине молодости лет или некоторой духовной незрелости зачастую далеко не сразу могли определиться с выбором собственного жизненного пути. Посвятить ли себя жизни иноческой, искать ли спутницу жизни, принимать ли священный сан или, оставаясь мирским человеком, заняться преподавательской деятельностью либо каким-то иным церковным служением? Нередко для того, чтобы принять такое важное для всей жизни решение, ученику не хватало четырех лет семинарского курса, и он поступал в Духовную академию, получая отсрочку еще на четыре года. В случае же с послушником Николаем никаких сомнений или неопределенности не было.

Его первоначальное искание монашества, выраженное в письме на имя ректора Московских духовных школ, было решением зрелого и опытного человека, прошедшего свой иноческий искус еще за годы целомудренной и благочестивой жизни, проведенные на военной службе и в миру. Поэтому после окончания им первого же учебного года в семинарии и спустя менее года после его вступления в число братии Лавры, 14 августа 1958 года, послушник Николай был пострижен в монашество с именем Наум в честь преподобного Наума Радонежского, одного из учеников великого аввы Сергия. Отныне день своих именин он стал отмечать 19 (6 по старому стилю) июля, в празднование Собора всех Радонежских святых.

Пострижение совершил наместник Лавры архимандрит Пимен (Хмелевский). Вместе с отцом Наумом малую схиму приняли еще двое послушников Лавры: Иоанн (Москалионов, в монашестве Максим, впоследствии служивший на приходах Московской области в сане игумена) и Степан Уляшкин (бывший фронтовик, скончавшийся в Лавре в 1971 году иеромонахом Саввой).

Обычно «искус», как называют в монастырях время подготовки послушника к принятию им монашеского пострига, продолжается около трех лет. Однако серьезность настроя будущего Старца была столь очевидной, что в его случае обычный срок был значительно сокращен. Насельник Троице-Сергиевой Лавры архимандрит Никодим (Деев, в схиме Никон) вспоминал об этом событии так: «С отцом Наумом мы вместе поступали в семинарию в 1957 году – это было наше первое знакомство – и учились в одном классе. После первого класса я на каникулы уехал домой. Приезжаю – а он уже в подряснике и в монастыре».

Свое бесповоротное желание принять монашество послушник Николай выразил в прошении на имя наместника Лавры 1 августа 1958 года: «Прошу Вашего благословения на постриг меня в монашеский чин, так как я имею желание послужить Господу нашему Иисусу Христу в иноческом звании во вверенной Вам обители преподобного Сергия»⁹⁶.

После совершения над ним пострига монах Наум наложил на себя подвиг, состоявший в исполнении древнего иноческого правила для новоначального монаха, которым тому запрещалось выходить куда-либо за стены своей обители в первые семь лет иноческой жизни. Это правило помогало целиком сосредоточиться на духовной жизни, подчинить монастырскому укладу не только тело, но и ум.

Такое безвыходное пребывание в монастыре, впрочем, совсем не означало для отца Наума необходимости проводить жизнь, в которой нашлось бы место скуке или бездеятельности. Напротив, она была весьма и весьма напряженной и наполненной. Основу ее, помимо обычных и необходимых для каждого монаха трудов послушания, составляло для отца Наума глубокое и сосредоточенное погружение в молитву и учебу. Ведь сделавшись монахом Троице-Сергиевой Лавры, он продолжал оставаться учащимся Московской духовной семинарии, а к обучению в ней он относился очень ответственно, используя любую возможность насыщать свой ум знаниями.

В этом Батюшка походил на преподобного авву Дорофея, знаменитого наставника монашества и автора книги «Поучений», считающейся с VI века и поныне своего рода первым учебником иноческой жизни. Авва Дорофей вспоминал о себе, что во время учебы он буквально не выпускал книги из рук, продолжая чтение даже во время трапезы или других дел и обычных занятий. В этом отец Наум был похож на авву Дорофея. Батюшка рассказывал, что одним из его первых послушаний было стоять за свечным ящиком в храме, куда его назначили как человека, умеющего хорошо считать. Здесь его обязанностью было отпускать прихожанам Лавры свечи и просфоры и принимать у них записки для поминовения. При этом в глубине свечного ящика у него всегда лежала очередная укрытая от посторонних глаз книга, к чтению которой он обращался в любую свободную минуту, как только иссякал людской поток у прилавка.

Такое усердие к учебе позволило ему за лето подготовиться к сдаче экзаменов за второй класс семинарии, которые он выдержал без единой тройки, и на следующий учебный год перешел сразу в третий класс. По причине этого он уже летом 1960 года смог досрочно окончить семинарию по второй категории первого разряда, что давало ему право быть принятым в число студентов первого курса Духовной академии без вступительных экзаменов.

В своем рапорте на имя Святейшего Патриарха Алексия ректор Академии отец протоиерей Константин Ружицкий так характеризовал своего воспитанника: «Иеромонах Наум (Байбородин) отличается скромностью, выдержкой, хорошим товарищеским отношением и дисциплинированностью. Способности хорошие. Общее развитие удовлетворительное. Прилежен и аккуратен в исполнении ученического долга. Религиозность искренняя. Находясь в числе братии Троице-Сергиевой Лавры, о. Наум, по имеющимся отзывам, выполняет все возлагаемые на него послушания»⁹⁷.

Отличаясь большой физической крепостью и силой, отец Наум был способен нести телесный подвиг, необходимый для его здорового тела. При этом он никогда не смотрел на него как на цель монашеской жизни, но лишь как на средство духовного преуспеяния. Согласно с учением святых отцов, считавших потерянной любую добродетель, которая стала известна другим, он всегда старался по возможности утаить свои подвиги от посторонних. Поэтому он, зачастую незаметно для других, налагал на свое тело какой-либо труд: выбирал более трудный путь, если надо было куда-нибудь идти, или просто шагал не по ровной дороге, а по грязной и вязкой обочине, преодолевая на каждом шагу тяжесть налипавших на монашеские сапоги комьев земли.

Ночью же, когда никто не мог этого видеть, он мог возлагать на себя телесный подвиг более открыто. Покойный игумен Виссарион (Великий-Остапенко), поступивший в братию Лавры в том же году, что и отец Наум, вспоминал о проведенных с ним совместных годах первоначальной монашеской жизни. Одно время они жили в соседних кельях, располагавшихся под колокольней. Чтобы не клонило в сон зимними ночами, отец Наум открывал настежь окно, запуская внутрь морозный воздух, надевал теплый свитер и почти всю ночь напролет с молитвой клал поклоны. Об этом его подвиге молодых лет знал лишь его сосед по келье, уже в старости поведавший о нем своим духовным чадам. И в более поздние годы жизни отец Наум нередко заставлял себя вставать за час или два до общего подъема, посвящая это время келейной молитве, чтению Священного Писания или творений святых отцов, из которых он делал выписки.

Удостоверение об окончании о. Наумом семинарии по «первому разряду». 1960 г.

Сама жизнь в Троице-Сергиевой Лавре, наполненная трудами и послушанием, уже была подвигом, если соблюдать все ее установления. Долгие годы жизни Батюшки в монастыре запомнились тем, кто его знал, неукоснительным соблюдением им всего монастырского устава. За шестьдесят лет монашества отец Наум не позволил себе ни разу пропустить братский молебен в Троицком соборе у раки с мощами преподобного аввы Сергия, совершаемый ежедневно в 5.30 утра. Для него это было важнейшим проявлением любви и благодарности к святому основателю Лавры, являющемуся милостивым отцом и помощником для каждого брата его монастыря со времен земной жизни и вплоть до сегодняшнего дня.

Отец архимандрит Никодим (Деев) по этому поводу вспоминал:

«Вот что мне запомнилось на всю жизнь. Послушания у меня были разные – редко стал ходить на братский молебен, пропускать стал иногда. Отец Наум говорит мне:

– Отец Никодим, нужно обязательно ходить на братский молебен. Обязательно, потому что любовь к преподобному Сергию как раз проявляется и через братский молебен тоже.

Этот его совет я исполняю и по сей день».

Подобным же образом отец Наум старался всегда без опозданий приходить на общую братскую трапезу, которая в монастыре считается как бы продолжением богослужения. Столь же ответственным было его отношение ко всем возлагавшимся на него послушаниям, которые он принимал как бы от руки Самого Бога и небесного игумена монастыря преподобного Сергия. Только тяжелая болезнь могла помешать ему не выйти на послушание или пропустить утреннее правило. Знавшие Батюшку помнят, что он и с температурой под сорок градусов, превозмогая болезнь, упорно стремился на свои труды.

Выпуск МДС 1960 г. Иером. Наум – в третьем ряду снизу, в центре

Зная на собственном опыте, что в монастыре недуги нередко возникают по действию на тело монаха козней нечистых духов, стремящихся помешать делам благочестия, Старец очень недоверчиво относился к приключавшимся болезням. А потому он зачастую противостоял им терпением и молитвой до тех пор, пока явное нездоровье в буквальном смысле не сваливало его с ног. Лишь тогда он начинал всерьез врачевать развившуюся болезнь медицинскими средствами. Даже совсем в преклонном возрасте нередко лишь прямое благословение наместника могло заставить его отдаться в руки врачей или хотя бы просто перейти на необходимый утружденному недугом телу постельный режим.

Образ поведения отца Наума, начиная с первых лет монашества и до старости, всегда отличали скромность и смирение. Он никогда не прекословил не только монастырскому начальству, но и просто старшей братии и даже своим ровесникам. В любом случае он всегда стремился избежать конфликта, ссоры, никогда не позволял себе грубых и резких слов, а, напротив, готов был всегда смириться и попросить прощения даже у младшего. Мнение свое он никогда никому не навязывал и, даже будучи уже духовником, обычно не вступал в споры с человеком, который с ним не соглашался, но лишь скорбел о его непослушании. Тем более никогда не высказывал он чего-либо, если его совета не спрашивали.

Прошение иером. Наума о зачислении его на 1-й курс МДА. 1960 г.

Как вспоминал отец архимандрит Никодим (Деев), молодые монахи, среди которых был тогда и отец Наум, старались придерживаться в своей жизни святоотеческих правил: «Мы жили в монастыре, как и все. У нас было такое правило: не начинай разговаривать, не будучи спрошенным. Так, что-то спросишь – ответит, или начнет спрашивать – ответишь». Это правило, которым руководствовались иноки Лавры, сходным образом было выражено в патериках (сборниках изречений святых отцов первых веков монашества). Так, об авве Евпрепии сохранилось предание, как он, еще в начале своего подвижничества, «пришел к одному старцу и говорит ему:

– Авва! Дай наставление: как мне спастись?

Старец отвечал ему:

– Если ты хочешь спастись, то, когда придешь к кому, не начинай говорить, пока не спросят тебя.

Авва Евпрепий, пораженный сим словом, поклонился старцу и сказал:

– Много читал я книг, но такого наставления я еще не знал.

И пошел, получив большую пользу»⁹⁸.

Так, сохраняя древнюю монашескую традицию, братия Сергиевой Лавры общим настроем всей своей жизни помогала молодым инокам перенять многовековой опыт православного подвижничества.

Делатель непрестанной молитвы

Но самым важным подвигом отца Наума было внутреннее совершение умно-сердечной Иисусовой молитвы. Этот подвиг по праву считается жемчужиной и вершиной всего монашеского делания. Святые отцы видели в нем выполнение первейшей заповеди Божией: Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всею крепостию твоею, и всем разумением твоим (Лк. 10, 27; см. Мф. 22, 37; Мк. 12, 30; Втор. 6, 5) – и завета святого апостола Павла: Непрестанно молитесь (1 Фес. 5, 17). Этот образ молитвы, по свидетельству Священного Предания и святоотеческих писаний, был известен еще со времен святых апостолов и их преемников.

Преподобные отцы времен расцвета монашества придали учению о внутренней молитве самый подробный и стройный вид. Согласно опыту их молитвенного делания, самым правильным из видов молитвы является тот, при котором ум молящегося соединяется с сердцем и совершает моление из его глубины. В этом случае ум может чувствовать приближение помысла прежде, чем тот успевает отобразиться в нем, и остается чистым и сосредоточенным на молитве, не рассеиваясь и не отвлекаясь на посторонние размышления, воспоминания и бесовские прилоги. Такая молитва, очищая ум и сердце человека, способна привести его к бесстрастию и содействует получению духовных дарований, сама уже являясь одним из них.

Иером. Наум (Байбородин). С семинарской выпускной фотографии

В помощь к достижению необходимого состояния соединения в молитве ума и сердца святые отцы предлагают некоторые внешние и внутренние условия и приемы, как, например, уединение и сумрак, способствующие большему сосредоточению, использование невысокой скамеечки и четок, сочетание молитвы с ритмом дыхания, позволяющее уму опуститься в сердце. Но все они имеют вторичное значение, поскольку наиболее важным для преуспеяния в молитве являются чистосердечное покаяние и смирение, выражением которых она и должна быть.

«Напряги, человек, помыслы свои, и войди к этому пленнику и рабу греха – уму твоему, и рассмотри этого на самом дне твоего ума, во глубине помыслов, в так называемых тайниках души твоей пресмыкающегося и гнездящегося змия, который убил тебя, поразив главнейшие члены души твоей; потому что сердце есть необъятная бездна. И если убьешь сего змия, то хвались чистотою пред Богом. А если нет, то, смирившись, как нуждающийся и грешный, умоляй Бога о тайных твоих»⁹⁹, – пишет об умно-сердечной молитве и ее действии на душу человека преподобный Макарий Великий, знаменитый египетский подвижник IV века.

Подобно ему, спустя десять веков пишут о том же византийские подвижники-исихасты Каллист и Игнатий Ксанфопулы: «Имя Господа Иисуса Христа, сходя в глубину сердца, смирит владеющего пажитями его змея, а душу спасет и оживотворит. Непрестанно пребывай в имени Господа Иисуса, да поглотят сердце Господа и Господь сердце, и да будут сии два воедино»¹⁰⁰.

Все святые отцы, полагавшие непрестанную и умносердечную молитву главнейшим из монашеских деланий, были едины в своем суждении о ее значении в деле спасения человеческой души. При этом каждый из них своим опытом и писаниями вносил в учение о ней свой собственный вклад, раскрывая новые грани и особенности этого подвига. Богатство их наставлений за десять столетий развития православных монашеских традиций было собрано в сборнике святоотеческих творений, получившем название «Добротолюбие» (по-гречески «Филокалия»), бывшем особенно распространенным и почитаемым среди русского монашества.

С содержанием и учением «Добротолюбия» наши иноки были ознакомлены благодаря переводу с греческого языка на славянский, сделанному в XVIII веке преподобным Паисием Величковским, и переводу на русский язык XIX столетия святителя Феофана Затворника. Обширные цитаты из этого сборника приводил в своих трудах и другой великий наставник русского иночества – святитель Игнатий (Брянчанинов), делавший собственные переводы аскетических писаний святых отцов.

Для отца Наума эти сочинения, и в особенности «Добротолюбие», сделались самым насущным чтением, позволявшим ему направлять собственный монашеский подвиг в соответствии с наставлениями великих основателей и продолжателей тысячелетних иноческих традиций. Вслед за ними он шаг за шагом проходил по пути духовного совершенствования, занимаясь деланием умно-сердечной молитвы под руководством тех, кто веками преуспевал в этом благодатном труде. Не случаен поэтому был и сделанный им выбор темы для сочинения на степень кандидата богословия, которое он защитил при окончании Московской духовной академии в 1964 году. Его работа получила название «Степени совершенствования молитвенного состояния по учению святых отцов (“Добротолюбию”)».

Для отца Наума эта работа, конечно же, носила не столько научно-теоретический, сколько духовно-практический характер. Он не просто излагал в ней опыт святых отцов, но и сам глубоко погружался в него, следуя ему всей своей жизнью. Это было отмечено и рецензентами его кандидатского сочинения, в качестве которых выступили сам ректор МДАиС профессор протоиерей Констанстин Ружицкий и доцент архимандрит Тихон (Агриков).

Так, отец Константин в своей рецензии пишет, что «работа над курсовым сочинением о. Наума… была начата им еще на 3-м курсе, а если принять во внимание его всегдашний интерес к святоотеческим творениям, то подготовка к освоению тем аскетических давно была свойственна о. Науму. Поэтому и его сочинение было плодом всегдашней любви и исключительного старания в изучении “Добротолюбия”».

Отец ректор очень высоко оценивает рецензируемый им труд. Так, он пишет, что отец Наум «приложил все усилия к тому, чтобы представить свое сочинение в наилучшем виде». «С особым удовлетворением читается сочинение о. Наума и даже с чувством гордости о нашем питомце Академии и лаврском сподвижнике», – несколько дальше отмечает он, кратко изложив содержание работы и дав ей доброжелательную, исполненную уважения оценку. Не скрывая удивления глубиной погружения своего выпускника в молитвенное делание отцов «Добротолюбия», многоопытный и ученый протоиерей признает, что «в своей курсовой работе о. Наум, используя богатство святоотеческих творений, их глубочайший опыт и личные таинственные состояния, знакомит нас с такими высшими достижениями в области молитвы, о которых, не скрывая, следует сказать: “Мы о сем не слышали и не читали”».

Чтобы заслужить такой отзыв маститого ученого и священнослужителя, представителя еще дореволюционной академической школы, надо было действительно жить и писать, как «един от древних»! Завершая свою рецензию, отец Константин заключает: «Каких-либо недопустимых неясностей и неверной передачи учения свв. отцов в сочинении о. Наума нет. Язык правильный, ошибок очень мало. Тема раскрыта очень хорошо… О[тец] иеромонах Наум вполне заслуживает присуждения ему ученой степени кандидата богословия с пожеланием ему в дальнейшем не прерывать всестороннего изучения “Добротолюбия”»¹⁰¹.

Московская духовная академия. Выпуск 1964 г. Иером. Наум – третий слева в предпоследнем ряду

О том, что труд отца Наума сочетает в себе не только теоретическое, но и деятельное изучение опыта святых отцов, говорит и второй рецензент – архимандрит Тихон (Агриков). «Следует отметить, что вопрос развития греха через помысл раскрывается автором неплохо, – пишет он. – С удовлетворением можно сказать, что о. Наум не только сумел основательно осветить этот вопрос, но и его глубоко пережить, т. е. на опыте испытать сущность внутренней борьбы с греховным помыслом». «Чувствуется, что автор был духом связан со святыми отцами, – отмечает он чуть далее, – отчего некоторые страницы его сочинения носят характер особой благодатной живости и духовного подъема».

Отец Тихон, знавший отца Наума как своего собрата по монашескому подвигу в Лавре, мог, конечно же, судить о его труде и лежавшем в его основе опыте не только по впечатлению от одного лишь текста, но и благодаря личному знакомству с автором и его духовным устроением. Оттого он может с такой уверенностью утверждать: «Заметно, что автор с особой любовью останавливается на раскрытии вопроса о Иисусовой молитве. Он, видимо, сам увлечен ее благодатным духом, живет, дышит ей, упражняется непрестанно в ее делании. Отчего эта часть работы о. Наума является особенно интересной, живой, увлекательной и благодатной». Признавая за трудом отца Наума основательность и ценность в особенности для делателей Иисусовой молитвы, архимандрит Тихон так же, как и предыдущий рецензент, удостаивает его сочинение оценки «5–», автора же считает достойным ученой степени кандидата богословия¹⁰².

1.См., например: Словарь русского языка XI–XVII веков. Вып. 1 (А – Б). М.: Наука, 1975. С. 83; Словарь церковно-славянского и русского языка, составленный вторым отделением Императорской Академии Наук. Т. 1. СПб., 1847. С. 26; Словарь русских народных говоров / Сост. Ф. П. Филинов. Вып. 2. М.; Л.: Наука, 1966. С. 52–53; Срезневскiй И.И. Матерiалы для словаря древне-русскаго языка по письменнымъ памятникамъ. Томъ первый. А – К. СПб., 1893. С. 46–47.

2.См.: Даль В.И. Толковый словарь живаго великорусскаго языка. Т. 1. М., 1863. С. 34.

3.См.: Псковская вторая летопись (6913–6915 гг.) // ПСРЛ. Т. 5. СПб., 1851. С. 19.

4.См.: Веселовский С.Б. Ономастикон. Древнерусские имена, прозвища и фамилии. М.: Наука, 1974. С. 20.

5.Сухих В.А. Воспоминания из недалекого прошлого Вилегодского народа. Котлас, 2010. С. 117.

6.См.: Лыков О.М. Звезда над Обью. Новосибирск: Новосибирское книж. изд-во, 2006. С. 83–91.

7.Рачинский С.А. Сельская школа: Сб. статей. М., 1891. С. 4–5.

8.Сухих В.А. Воспоминания из недалекого прошлого Вилегодского народа. Котлас, 2010. С. 32.

9.См.: Метрическая книга о рождении, браке и смерти по Томской Духовной Консистории Николаевской церкви села Ордынского за 1907 год // Государственный архив Новосибирской области (ГКУ НСО ГАНО). Ф. 156. Оп. 1. Д. 792. С. 135 об. – 136, запись № 66.

10.См. там же. Д. 334. С. 58 об. – 59, запись № 243; Д. 456. Л. 47–48 и 178, запись № 126; Д. 626; Д. 704. С. 86 об. – 87, запись № 29; Д. 792. С. 184 об. – 185, запись № 127.

11.См.: Метрическая книга о рождении, браке и смерти по Томской Духовной Консистории Николаевской церкви села Ордынского за 1901 год // Государственный архив Новосибирской области (ГКУ НСО ГАНО). Ф. 156. Оп. 1. Д. 334. С. 27, запись № 114.

12.Сеянка – хлеб из просеянной муки, без отрубей, который в то время на селе считался изысканной пищей.

13.Лыков О.М. Звезда над Обью. Новосибирск: Новосибирское книж. изд-во, 2006. С. 165.

14.Там же. С. 179.

15.См.: Лыков О.М. Звезда над Обью. Новосибирск: Новосибирское книж. изд-во, 2006. С. 173.

16.См.: Лыков О.М. Ордынская хроника. Книга вторая. Трагедия и подвиг Ордынской земли. Новосибирск: Сибирское книж. изд-во, 2010. С. 43–46.

17.Там же. С. 52.

18.Там же. С. 34–35.

19.См.: Лыков О.М. Звезда над Обью. С. 173–174.

20.См.: Лыков О.М. Ордынская хроника. Книга вторая. Трагедия и подвиг Ордынской земли. С. 57, 60–61.

21.Там же. С. 47–49.

22.Там же. С. 57.

23.Там же. С. 65.

24.Названия некоторых районов Владивостока происходят от небольших речушек, впадавших в воды Петровского залива. Имена эти звучат порою несколько необычно. Так, помимо Первой и Второй Речек, здесь есть еще река Объяснения и речка Седанка, также давшие названия городским районам. В советское время пять районов, на которые был разделен Владивосток, получили другие официальные имена, но и народные не забылись и продолжают широко использоваться в повседневной жизни. Вторая Речка теперь входит в состав Советского района города.

25.Гинзбург Е.С. Крутой маршрут: хроника времен культа личности. М.: Астрель; АСТ, 2008. С. 303.

26.Воспоминания матушки Серафимы (Булгаковой) // Надежда. Душеполезное чтение. Вып. 15. Цюрих: Мюлуз, 1991. С. 239–240.

27.То есть в Мало-Ирменке.

28.Ксения (Зайцева), игум. Блажен муж… Коломна: Изд-во Свято-Троицкого Ново-Голутвина женского монастыря, 2018. С. 75–76.

29.Поминайте наставников ваших. Архимандрит Троице-Сергиевой лавры Наум (Байбородин) в воспоминаниях современников. М.: Сибирская Благозвонница, 2019. С. 108.

30.См.: Петров В.Г. Пишпек исчезающий. 1825–1926. Бишкек, 2005. С. 7–8, 18.

31.См.: Петров В.Г. Фрунзе советский. 1926–1991. Бишкек, 2008. С. 5, 27, 46–47.

32.Успенский В. Д. Тайный советник вождя: Роман-исповедь: В 2 т. М.; СПб., 2017. Т. 2. С. 556–559.

33.Тимофеев А.В. Покрышкин. М.: Вече, 2013. С. 143–144.

34.Там же. С. 113.

35.Там же. С. 113–114.

36.Там же. С. 111.

37.Впоследствии это здание было снесено, а на его месте выстроено здание КГБ Киргизской ССР.

38.См.: Хороших В.А. Деятельность Я. И. Рапопорта по созданию учебных заведений Аэрофлота в послевоенное время // Журнал Национальной ассоциации ученых (НАУ). 2015. № 7/8 (12). С. 171.

39.См.: Книга учета рядового и сержантского состава 62-й отдельной роты ЗОС 3-й ВА за 1947–1948 годы // ЦА МО РФ. Оп. 990123с. Д. 1. Л. 9; Приказ командира 62-й отдельной роты ЗОС № 094 от 06.11.1946 // ЦА МО РФ. Оп. 236268с. Д. 1. Л. 33 об.

40.Цит. по: Анатолия (Баршай), игум. Он от нас не ушел. М.: Сибирская Благозвонница, 2018. С. 11.

41.Там же.

42.Поминайте наставников ваших. Архимандрит Троице-Сергиевой Лавры Наум (Байбородин) в воспоминаниях современников. М.: Сибирская Благозвонница, 2019. С. 158–159.

43.Цит. по: Тимофеев А.В. Покрышкин. С. 302–303.

44.См.: Приказ командира 62-й отдельной роты ЗОС № 022 от 11 марта 1948 г. // ЦА МО РФ. Оп. 236266с. Д. 2. Л. 12 об.

45.См.: Приказ командира войсковой части 49722 (г. Калининград) № 34 от 15 марта 1948 г. // ЦА МО РФ. Оп. 762529. Д. 1. Л. 72 об. – 73.

46.См.: Фарберов А.И. Спаси и сохрани: свидетельства о помощи Божией в Великую Отечественную войну. М.: Изд-во Московской Патриархии Русской Православной Церкви, 2015. С. 385–393. См. также: Бог и Победа: верующие в великих войнах за Россию / Сост. В. М. Зоберн. М.: Эксмо, 2014. С. 508–510.

47.См.: Приказ командира войсковой части 49722 № 21 от 21 февраля 1950 г. // ЦА МО РФ. Оп. 762524с. Д. 3. Л. 93.

48.См.: Книга учета рядового и сержантского состава войсковой части 53972 за 1950–1952 гг. // ЦА МО РФ. Оп. 708880с. Д. 11. Л. 8; Приказ командира войсковой части 53972 (Шяуляй) № 04 от 23 марта 1950 г. // ЦА МО РФ. Оп. 708880с. Д. 1. Л. 6.

49.Приказ командира войсковой части 53972 (Шяуляй) № 286 от 20 ноября 1952 г. // ЦА МО РФ. Оп. 852292. Д. 10. Л. 34.

50.См.: Выписка из приказа № 329 от 22 августа 1953 г. // Архив Киргизского национального университета имени Жусупа Баласагына (бывший Киргизский государственный университет г. Фрунзе). Д. 3398.

51.Петров В.Г. Фрунзе советский. 1926–1991. Бишкек, 2008. С. 41–42.

52.См.: Кадышев С.К. Кыргыз Улуттук Университетинин физика жана электроника факультети. Факультет физики и электроники Кыргызского национального университета. Бишкек: Турар, 2014. С. 27–39, 139–140, 260.

53.Приказ № 199 от 6 мая 1954 г. // Архив Киргизского национального университета имени Жусупа Баласагына (Киргизский государственный университет г. Фрунзе). Д. 3398. Док. 2, 14.

54.См.: Автобиография Байбородина Николая Александровича. Регистрационная анкета на служителя религиозного культа. С. 2. Личное дело архимандрита Наума (Байбородина) // Архив Канцелярии Свято-Троицкой Сергиевой Лавры.

55.Поминайте наставников ваших. Архимандрит Троице-Сергиевой лавры Наум (Байбородин) в воспоминаниях современников. М.: Сибирская Благозвонница, 2019. С. 76.

56.Наречение и хиротония архимандрита Иоасафа (Овсянникова) во епископа Пермского и Соликамского // Журнал Московской Патриархии. 1966. № 12. С. 27.

57.Владимир Русин, свящ. Алтарник священномученика Онуфрия // https://www.kavicom.ru/pages-view-507.html сектору в 1964 г., на тему: «Святитель Иоасаф Белгородский и его религиозно-нравственные воззрения» // Архив СПбПДА. Отзывы на курсовые работы студентов заочников ЛДА. Д. 1. Л. 416.

58.Архив СПбДА. Личное дело иеромонаха Иоасафа (Овсянникова). Д. 49. Л. 5.

59.Поминайте наставников ваших. Архимандрит Троице-Сергиевой лавры Наум (Байбородин) в воспоминаниях современников. С. 78–80.

60.Афанасий (Кудюк), архим. Торжество освящения Успенского кафедрального собора г. Ташкента // Журнал Московской Патриархии. 1958. № 11. С. 13–15.

61.Центральный государственный архив Киргизской Республики. Ф. 1631. Оп. 2. Ед. хр. 43. Л. 28.

62.Матфеев А. М., доц. Отзыв на курсовое сочинение действительного студента архимандрита Иоасафа (Овсянникова), окончившего Ленинградскую духовную академию по Заочному сектору в 1964 г., на тему: «Святитель Иоасаф Белгородский и его религиозно-нравственные воззрения» // Архив СПбПДА. Отзывы на курсовые работы студентов заочников ЛДА. Д. 1. Л. 416.

63.Наречение и хиротония архимандрита Иоасафа (Овсянникова) во епископа Пермского и Соликамского // Журнал Московской Патриархии. 1966. № 12. С. 28.

64.Характеристика на управляющего Пермской епархией епископа Иоасафа – Овсянникова Василия Семеновича, 1904 г.р. (28.VII.1967) // ГОУ «Государственный Архив Пермской области». Ф. 1204. Оп. 2. Д. 20. Л. 2. (Орфография и пунктуация источников сохраняется неизменной.)

65.Обращение в Совет по делам религий при Совете Министров СССР уполномоченного по Пермской области А. Сонько от 12 мая 1969 г. // ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 7. Д. 157. Л. 14.

66.Характеристика на управляющего Пермской епархией епископа Иоасафа – Овсянникова Василия Семеновича, 1904 г. р. (28.VII.1967) // ГОУ «Государственный Архив Пермской области». Ф. 1204. Оп. 2. Д. 20. Л. 2.

67.Характеристика на управляющего Ростовской епархией епископа Иоасафа (Овсянников Василий Семенович) уполномоченного Совета по делам религий по Ростовской области Колганова В. П. от 25.IV.1977 г. // ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 7. Д. 157. Л. 36.

68.Церковный совет – организация, созданная советской властью для осуществления контроля над церковными делами под видом помощи епископу или священнику в решении организационных вопросов.

69.Характеристика на управляющего Пермской епархией епископа Иоасафа – Овсянникова Василия Семеновича, 1904 г. р. (28. VII.1967) // ГОУ «Государственный Архив Пермской области». Ф. 1204. Оп. 2. Д. 20. Л. 1.

70.Там же.

71.Справка инспектора Совета по делам религий В. Шабловского // ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 7. Д. 157. Л. 27.

72.Запись беседы с управляющим Пермской епархией Иоасафом (Овсянниковым В. С.) уполномоченного Совета А. Сонько 18 февраля 1972 г. // ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 7. Д. 157. Л. 34–35.

73.Поминайте наставников ваших. Архимандрит Троице-Сергиевой Лавры Наум (Байбородин) в воспоминаниях современников. М.: Сибирская Благозвонница, 2019. С. 84.

74.Там же. С. 82.

75.Там же. С. 96.

76.Выписка из отчета уполномоченного Совета по Пермской области за 1969 г. // ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 7. Д. 157. Л. 17.

77.Характеристика на Управляющего Пермской епархией епископа Иоасафа – Овсянникова Василия Семеновича, 1904 г. р. (28.VII.1967) // ГОУ «Государственный Архив Пермской области». Ф. 1204. Оп. 2. Д. 20. Л. 2.

78.Выписка из отчета уполномоченного Совета по Пермской области за 1969 г. // ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 7. Д. 157. Л. 16.

79.Там же. Л. 13.

80.Там же. Л. 20.

81.См.: Справка инспектора Совета по делам религий В. Шабловского // Там же. Л. 26; Справка о посещении Совета по делам религий Иоасафом, епископом Пермским и Соликамским, 17 мая 1968 г. // Там же. Л. 9–10; Выписка из отчета уполномоченного Совета по Пермской области за 1968 г. // Там же. Л. 13.

82.«Горе мне, если я не благовествую» – эти слова написаны на могильном кресте пермского священника Александра Ватолина. Воспоминаниями о нем делится его духовный сын – вятский иерей Андрей Кононов // Вера-Эском: Газета. 2006. Ноябрь. № 527.

83.Поминайте наставников ваших. Архимандрит Троице-Сергиевой Лавры Наум (Байбородин) в воспоминаниях современников. С. 93.

84.Характеристика на управляющего Ростовской епархией епископа Иоасафа (Овсянников Василий Семенович) уполномоченного Совета по делам религий по Ростовской области Колганова В. П. от 25.IV.1977 г. // ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 7. Д. 157. Л. 36.

85.Речь идет об учебном пособии «Человек и биосфера», выпущенном Ростовским государственным университетом в 1973 г. под редакцией Ю. А. Жданова. Второе издание выпущено в 1977 г. – вероятно, именно в процессе работы над ним были написаны неопубликованные главы в соавторстве с владыкой Иоасафом. Помимо материалов самого Ю. А. Жданова в книгу вошли статьи М. М. Шолохова (сына знаменитого писателя, преподававшего философию в РГУ) и других ученых. Важное место в этом сборнике занимали вопросы экологии и ответственности человека за сохранение окружающего мира, которым Ю. А. Жданов придавал большое значение в своей научной и общественной деятельности.

86.Поминайте наставников ваших. Архимандрит Троице-Сергиевой Лавры Наум (Байбородин) в воспоминаниях современников. С. 94–96.

87.Письмо на имя ректора // Архив МДАиС. Личное дело воспитанника Байбородина Николая Александровича, 1927 г.р. С. 1.

88.Из МДС сообщение о необходимости высылки документов о приеме в МДС // Там же. С. 2–3.

89.См.: Архив МДАиС. Личное дело воспитанника Байбородина Николая Александровича, 1927 г.р. С. 14 и 16.

90.См. там же. С. 4, 19.

91.Ксения (Зайцева), игум. Блажен муж. Книга вторая. Коломна: Изд-во Свято-Троицкого Ново-Голутвина женского монастыря, 2020. С. 10–12.

92.Молитвами его живем: памяти архимандрита Свято-Троицкой Сергиевой Лавры Наума (Байбородина). М.: Сибирская Благозвонница, 2020. С. 134.

93.Личное дело воспитанника Байбородина Николая Александровича, 1927 г.р. // Архив МДАиС. С. 24.

94.Творения святого отца нашего Иоанна Златоуста, архиепископа Константинопольского, в русском переводе. СПб.: Изд-во СПб. Духовной Академии, 1902. Т. 8. Кн. 2. На усекновение главы Предтечи и Крестителя Иоанна и об Иродиаде. С. 607–612.

95.Отцу Науму.

96.Прошение о постриге послушника Николая Байбородина. Личное дело архимандрита Наума (Байбородина) // Архив Канцелярии Свято-Троицкой Сергиевой Лавры.

97.Архив МДАиС. Личное дело воспитанника Байбородина Николая Александровича, 1927 г.р. С. 34.

98.Алфавитный патерик, или Достопамятные сказания о подвижничестве святых и блаженных отцов. М.: Изд-во Сретенского монастыря, 2009. С. 120.

99.Преподобный Макарий Великий (Египетский). Духовные беседы. Слово 1. О хранении сердца. Раздел 1. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1904. С. 345.

100.Преподобные Каллист и Игнатий Ксанфопулы. Гл. 49. Добротолюбие. Ч. 2. Цит. по: Творения иже во святых отца нашего Святителя Игнатия епископа Ставропольского. Аскетические опыты. Т. II. СПб., 1904 (репр. изд.: М.: Изд-во Сретенского монастыря, 1998). С. 247.

101.Отзыв ректора, профессора протоиерея К. И. Ружицкого о курсовом сочинении студента IV курса Московской Духовной Академии иеромонаха Наума (Байбородина) по Нравственному Богословию на тему «Степени совершенствования молитвенного состояния» (по Добротолюбию) // Журнал заседания № 10 Совета МДА и МДС от 16–17 июля 1964 г. за 1963/64 учебный год с приложениями. Архив МДАиС. С. 97–100.

102.См.: Отзыв доцента архимандрита Тихона (Агрикова) на кандидатское сочинение студента IV курса Московской Духовной Академии иеромонаха Наума (Байбородина) на тему «Степени совершенствования молитвенного состояния» (по Добротолюбию) // Там же. С. 101–110.

Bepul matn qismi tugad.