Kitobni o'qish: «Ворон»

По благословению

Митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского ВЛАДИМИРА

Ворон

Холодный осенний день подходил к концу, я возвращался из соседнего поселка и шел глубоким руслом давно исчезнувшей речки. В том месте, где оно делало поворот, я увидел женщину, собиравшую валежник, – это была Аннета, худая, сгорбленная эстонка. Мы поздоровались, и я спросил ее о здоровье.

– Плохо, – отвечала она, – да какое может быть здоровье, если за плечами 75 лет, заработать не можешь, а кормить некому.

– Но у вас, кажется, есть сын? – осторожно спросил я.

– Сын? Он живет в 60 километрах отсюда, у него больная жена и трое детей, а зарабатывает он так мало, что если иногда навестит меня, то просит дать несколько копеек на пиво. И когда они у меня бывают, я даю… Мне посоветовали пойти в сельсовет и просить там пенсию, но в сельсовете сказали: «У тебя есть сын, и он должен тебя обеспечить, а если он не хочет этого делать, подай на него в суд, и его заставят платить деньги». Это чтобы я жаловалась на своего ребенка? – Аннета дрожащими пальцами полезла в карман старой куртки и, вынув ветхую тряпочку, вытерла слезы.

– Никогда этого не будет, – прошептала она.

Мы молчали, потом Аннета смущенно усмехнулась и сказала:

– В позапрошлое воскресенье в нашу кирху приезжал из города пастор. После службы он сказал очень красивое слово. Все его слушали, и многие плакали. Пастор рассказал о человеке, который ничего не имел и не мог заработать. Но у него была крепкая вера, и он так усердно молился Богу, что Господь услышал его и каждый день посылал ворона, который приносил ему в клюве хлеб.

Когда все люди разошлись, я подошла к пастору и спросила: «Может ли Господь и в наши дни прислать ворона, или так могло быть только в старое время?»

Пастор сказал, что если молиться очень усердно, то Господь услышит и теперь.

Аннета вновь смущенно усмехнулась.

– Я после этого очень молилась и очень просила Господа послать мне своего ворона, но Он не посылает.

Мы опять помолчали, потом я помог Аннете перевязать хворост и, взвалив ей на плечи вязанку, пошел своей дорогой.

На другой день я только было собрался сесть за завтрак, как раздался стук в дверь и на пороге появился маленький согнутый старичок с худым, добрым лицом и молодыми карими глазами. Он весело смотрел на меня и протянул для объятия руки.

Это был мой большой друг, профессор Тартуского университета, мы обнялись, и я долго не мог выпустить его из своих объятий. Потом я помог ему снять вытертую кожаную куртку, и мы сели за стол.

Приезд друга очень обрадовал меня. Мы проговорили весь день, а потом я вспомнил свою вчерашнюю встречу с Аннетой и рассказал о ней.

Он внимательно меня выслушал, подумал, а потом сказал: «Давайте сделаем так: вы узнаете почтовый адрес Аннеты, а я от имени своей домработницы (т. к. мне хочется сохранить инкогнито) буду ежемесячно посылать ей по 10 рублей. Это немного, но все же подспорье. Посылку денег прекратит только смерть – моя или Аннеты. А пока что вручите аванс». И он протянул мне розовую бумажку.

В тот же вечер я объяснил Аннете, что один человек будет каждый месяц высылать ей по 10 рублей. Она слушала меня со вниманием, но никак не могла взять в толк, за что и почему какой-то незнакомец будет оказывать ей такую услугу.

Наконец, поняв, она сильно разволновалась, веки ее покраснели, она долго ничего не могла сказать, а потом прошептала: «Теперь я вижу, что пастор был прав, когда сказал, что если сильно молиться, то и в наши дни Господь может прислать своего ворона».

После этого Аннета прожила 4 года, и каждый месяц почтальон ей приносил перевод из университетского города Тарту.

Свет
(80-е годы XIX столетия)

Небольшой провинциальный городок на берегу Донца. Тихие, широкие улицы, а на одной из них просторный деревянный дом с зелеными ставнями.

Живет в нем небогатый человек Порфирий Васильевич с большой семьей и вдовым братом, известным всему городу протоиереем о. Александром. Вначале он священствовал в губернском городе, но после смерти жены заскучал и переехал к брату. Это он ему и дом помог поставить, а без его помощи Порфирию Васильевичу своего дома вовек бы не видать. Да и как увидишь, если малых детей 6 человек, а он один добытчик.

Как-то летним вечером семья сидела под старой грушей и ужинала. Вдруг яркая вспышка озарила сад. «Горит где-то близко», – сказал Порфирий Васильевич и поспешил со своим старшим сыном на улицу.

Горело через дом, все растерялись, не зная, что делать, за что хвататься. Первой спохватилась жена Порфирия Васильевича и бросилась в детскую выносить младших детей из кроваток. И их, и ценные вещи понесли к дальним соседям, а тем временем о. Александр вышел на середину двора и, торжественно подняв руки к небу, возгласил: «Господи, сохрани от огня дом брата моего, а я даю обет поехать в Иерусалим на поклонение Твоему Святому Гробу».

Горело у соседей долго, но все-таки дома отстояли, и к середине ночи на улице уже было все тихо, спокойно.

О. Александр несколько дней оживленно толковал о поездке, даже железнодорожный справочник у городского головы взял, но потом разговоры прекратились, все забылось, и он никуда не поехал.

Прошло 2 года, и вот загорелось рядом с домом Порфирия Васильевича, только огромный сад отделял его от пожара. На этот раз о. Александр не давал никаких клятв, а, всклокоченный, осунувшийся, ходил по двору и, ударяя себя в грудь, шептал: «За грех мой, за то, что обет не исполнил, сгорит братний дом».

Но дом не сгорел, хотя полыхало сильно, – сад спас. Опять возобновились разговоры о поездке в Иерусалим, был намечен маршрут, и опять о. Александр остался дома.

Минул год, и от молнии загорелся купеческий особняк напротив Порфирия Васильевича, пожар был огромный. Дом Порфирия Васильевича уцелел чудом – у него уже и ставни дымились, и угол начал тлеть.

Всей семьей таскали воду, поливали крышу и фасад. Что делал в это время о. Александр? Неизвестно, не до него было.

Утром вся семья собралась за чаем, не было только о. Александра. Вдруг за окном раздался колокольчик, и дорожная тройка остановилась у ворот.

– Кто заказывал лошадей? – забеспокоился Порфирий Васильевич.

– Лошадей заказывал я, – отозвался о. Александр, появившись в дверях в дорожной рясе и со шляпой в руке. – Я сейчас еду на железнодорожную станцию, оттуда в Одессу, а потом в Иерусалим.

Все стояли ошеломленные, а о. Александр подошел к большому образу, висевшему в углу, земно поклонился и проникновенно сказал: «Слава долготерпению Твоему, Господи».

Ночной звонок

Был июнь 1924-го года. Моя единственная дочь Леля лежала в спальне с крупозным воспалением легких. Кризис еще не наступил, температура нарастала, и врач предупредил, чтобы я была ко всему готова.

В кабинете умирал муж. Уже 3 недели он ничего не ел, а только пил ледяную воду, у него был рак желудка. Он лежал в полном сознании, но был так слаб, что не мог уже пошевельнуться, и я переворачивала его с боку на бок. Все мои дни проходили в том, что я, как маятник, переходила от одного больного к другому, не зная ни минуты покоя. На ночь приходила Фаиночка, опытная медсестра, и сменяла меня возле больных, тогда я бросалась на диван и моментально засыпала.

Сегодня, как обычно, я поджидала ее прихода и поглядывала на стрелки часов, которые приближались к 12-ти часам ночи.

Вдруг муж сильно застонал, я бросилась к нему, у него начались сильные боли и поднялась рвота. Она меня очень испугала, такой никогда раньше не было. Держа голову мужа, я старалась ему помочь, и в это время у входной двери раздался сильный звонок. Кто-то, не отпуская, держал кнопку звонка, и резкий звук наполнил всю нашу огромную комнату. Кроме меня подойти было некому, так как все соседи разъехались: кто на дачу, а кто в отпуск. Оставить мужа я не могла, он был так изнурен, что лежал передо мной как мертвый, и только черная струйка безостановочно стекала из уголка его рта.

Я с отчаянием смотрела на его лицо, вытирала липкую струйку, а звонок все звонил и звонил.

Наконец мне показалось, что лицо мужа стало спокойнее, и, оставив его, я пошла длинным широким коридором в переднюю.

Звонок продолжал звонить, но, когда я приблизилась к входной двери, он умолк. Совершенно не анализируя свои действия, я широко распахнула дверь и, не выпуская ручки, стала у порога. Никого не было, я уже хотела ее закрыть, как увидела человека, собиравшегося звонить в соседнюю квартиру. Он быстро обернулся в мою сторону. Я разглядела клетчатую кепку на его голове, худое лицо и сверкающие, полные дикой злобы глаза. Он не сводил с меня гипнотизирующего взгляда. Медленно, приседающей походкой, не шел, а как будто полз ко мне. Я стояла не шевелясь, вся во власти его страшных глаз. А он подходил все ближе и ближе, его рука уже коснулась двери, я почувствовала его дыхание и вдруг, сама не зная как, с силой захлопнула дверь и упала на пол.

До меня донеслось проклятие, а я лежала и тряслась в страшном ознобе. Не знаю, сколько длился мой припадок, но потом я встала и, шатаясь, подошла к мужу.

Войдя в кабинет, я застыла от удивления: мой умирающий муж сидел на кровати, свесив на пол ноги, и лицо его было полно дикого ужаса. Увидев меня, он протянул мне руку: «Нина, ты жива? Сейчас смерть твоя за тобой приходила».

Я подбежала к нему, уложила и принялась успокаивать.

Но он не слушал, а что-то тихо, взволнованно шептал.

Опять раздался звонок, но осторожный, негромкий. Я подошла к двери. «Кто?» – «Откройте, Нина Владимировна!» – услышала я голос нашего управдома. Открыла. На пороге двое штатских, управдом и милиционер. «Скажите, к вам кто-нибудь приходил недавно?» – спросил штатский. Я рассказала, как все было.

«В нашем доме прячется опасный преступник, – объяснил он мне, – который сейчас бежит по этажам и звонит во все квартиры в надежде, что его кто-нибудь пустит, но мы идем по пятам, и дом весь оцеплен».

Вскоре пришла Фаичка. Мужу сделалось хуже, он потерял сознание, и к утру его не стало.

Один очень духовный человек объяснил мне много лет спустя, когда я рассказала ему эту историю, что умирающим открывается духовное видение, они прозревают духовно и видят то, что скрыто от простых окружающих.

Отвергнутая молитва

Старый рыбак с Чудского озера с двумя сыновьями и зятем поехал на рыбалку.

После удачного лова они сели выпить и закусить. Старик всегда выпивал крепко, а тут, видимо, перебрал. Улегся на берегу поспать после выпивки и не проснулся, умер.

Привезли покойника домой, потужили, отпели и похоронили. Все честь по чести сделали – и столы были, и сорокоуст заказали, но на душе у родных тяжелый осадок остался. Нехорошо старик умер – пьяный. Думали, думали родные и, собрав сто рублей, послали их вместе с письмом на Старый Афон. Просили монахов молиться о новопреставленном.

Минул год, и пришло письмо, пишут монахи, что вот молились за вашего покойника, а молитва наша Господом не принята. Погоревали родные и послали еще сто рублей и слезную просьбу: «Помолитесь, отцы, поусерднее, может быть, Господь смилостивится над старичком».

Пошел второй год, с Афона письмо получают родные и перевод на 200 рублей. В письме отцы пишут: «Молились 2 года о вашем усопшем, но, видимо, очень большой грех на нем, и потому одной нашей молитвы за него недостаточно, возвращаем вам деньги и советуем: купите на них корма для птиц небесных и еды для всяких зверей и разбросайте по полям и лесам. Может быть, звери и птицы сумеют умолить Господа, и Он смилостивится над грешником».

Старичок

Этот рассказ я слышала от покойной Олимпиады Ивановны.

Передавая его, она волновалась, а сын, о котором шла речь, сидел рядом с ней и утвердительно качал головой, когда в некоторых местах рассказа она обращалась к нему за подтверждением.

Вот что я от нее услыхала:

«Ване было только 7 лет, шустрый он был, понятливый и большой шалун. Жили мы в Москве, на Земляном валу, а Ванин крестный – наискось от нас в пятиэтажном доме. Как-то вечером я послала Ванюшу к крестному пригласить на чай. Перебежал Ваня дорогу, поднялся на 3 этаж, а так как до звонка у двери достать не мог, то он стал на лестничные перила и только хотел протянуть к звонку руку, как ноги соскользнули, и он упал в пролет лестницы.

Старый швейцар, сидевший внизу, видел, как Ваня мешком упал на цементный пол. Старик хорошо знал нашу семью и, увидев такое несчастье, поспешил к нам с криком: “Ваш сынок убился!”

Мы все, кто был в доме, бросились на помощь Ване, но, когда подбежали к нему, увидели, что он сам медленно идет нам навстречу.

– Ванечка, голубчик, ты жив? – схватила я его на руки. – Где у тебя болит?

– Нигде не болит, просто я побежал к крестному и хотел позвонить, но упал вниз. Лежу на полу и не могу встать. Тут ко мне подошел старичок, тот, что у нас в спальне на картине нарисован. Он меня поднял, поставил на ноги, да так крепко, и сказал: “Ну, ходи хорошо, не падай”. Я пошел, вот только никак не могу вспомнить, зачем вы меня к крестному посылали.

После этого Ваня сутки спал и встал совершенно здоровым. В спальне же у меня висела икона прп. Серафима».

Нечаянная Радость

1921 год. Константинополь. Я и Надя живем в полутемной комнате, окна которой обращены на уборную. Мы эмигранты, бежали из России. У Нади маленький сын, которого ей удалось устроить в приют, а у меня никого: муж убит на бронепоезде, и я одна во всем мире.

Вещи все прожиты, да у меня их и не было, а жила на Надины средства, но сейчас и у нее ничего нет, и мы с ней вот уже 3 дня, как ничего не ели. Только сунем палец в соль, пососем и ляжем на нашу широкую общую кровать.

Что делать? Надя иногда находит себе работу, потому что знает иностранный язык, а я не знаю, и меня никто не берет. Зато купить нас стараются многие, и мы так напуганы наглостью окружающих людей, что боимся всех и упросили нашу хозяйку, старую толстую турчанку, никого не впускать к нам. Даже адреса своего никому не даем, так боимся. Ведь нас недавно чуть не продали в публичный дом свои же соотечественники, и случайно спас нас французский офицер.

Как мне хочется умереть. Надя верит в Бога и в то, что наша жизнь изменится к лучшему.

Я в Бога верю тоже, но Он забыл нас.

Мне надоело лежать, опротивели грязные стены, и я, хоть и боюсь Константинополя, встаю, надеваю свой единственный костюм и выхожу на улицу.

Иду и пошатываюсь от слабости, но на улице мне легче.

Вдруг кто-то схватил меня за руку. Коля! Товарищ мужа по бронепоезду. Здороваемся. Рассказываем о своих печалях. Он предлагает отвезти меня к знакомому купцу Н-у, который открыл ресторан для эмигрантов, и попросить меня принять на работу.

– Эх, пока работа найдется, мы с Надей умрем с голоду, ведь мы ничего не ели, – вырывается у меня.

– Мария Николаевна, и Вы молчите?! Вот, возьмите, – волнуется Коля и сует мне лиру.

– А еще есть? – спрашиваю я.

Коля мнется:

– Ну, допустим, нет.

– Тогда я не возьму.

Мы долго препираемся и наконец делаем так: мы с Колей покупаем на все деньги хлеба, одну треть он берет себе, а с двумя я бегу домой.

– Надя! – кричу я в дверях. – Хлеб!

Мы едим мягкую душистую булку и не можем насытиться.

– Ангельский хлеб, – проговорила Надя, набивая себе полный рот.

Она довольна и уже полна бодрости. А у меня опять тяжело на душе, и я не хочу идти к Колиному купцу: мне так не везет в жизни, что, конечно, и теперь постигнет неудача.

Все-таки Наде удается уговорить меня, и я иду к Н-у.

Как я и думала, получила холодный отказ: «Все места заняты». Ах, к чему стоило унижаться!

Лежу и плачу. Наде опять посчастливилось найти работу, а я снова должна висеть у нее на шее. Сколько же может тянуться такое существование? Хватит! Мне остается только один выход – Босфор. На дне его уже много таких.

Эту ночь я сплю почему-то очень крепко, а под утро вижу сон: темная комната, в углу сияющий образ Царицы Небесной, и от него голос: «В эту пятницу пойди в церковь».

Просыпаюсь, на душе радостно, святость. Долго лежу и переживаю увиденное. Потом поднимаюсь и принимаюсь тормошить Надю.

– Послушай, какой я необыкновенный сон видела, проснись, пожалуйста!

Надя трет глаза и ничего не понимает, но мой рассказ быстро приводит ее в себя.

– Какой дивный сон, – восторженно шепчет она, – это Царица Небесная предвещает тебе что-то хорошее. Подожди, а нет ли в эту пятницу праздника?!

Надя хватает единственную книгу, вывезенную из дома, – «Жизнь Пресвятой Богородицы» – и начинает ее читать. Сегодня вторник, значит, в пятницу будет праздник в честь иконы «Нечаянная Радость». Первое мая.

Весь день я хожу окрыленная надеждой, но к вечеру снова приходит тоска. Что такое сон и разве ему нужно верить? Только чтобы не расстраивать Надю, иду в пятницу в нашу посольскую церковь.

Отошла литургия. Где же чудо? Чуда не было.

Иду домой и ничего не вижу от слез, вдруг над ухом голос Коли:

– Мария Николаевна! Я ищу Вас по всему городу. Что за манера такая – не давать никому своего адреса? Я ведь с ног сбился, а сегодня пришел сюда, думаю: вдруг Вы в церкви. Идемте скорее к Н-у, он меня за Вами послал.

– Опять идти к этому толстосуму? Ни за что!

– Но у него произошла какая-то перемена, он сам приходил ко мне и умолял найти Вас.

Наконец я согласилась, хотя прекрасно понимала, что из этого ничего не выйдет.

Н-к встречает нас, как самых дорогих гостей, приглашает в комнату, знакомит с женой, а потом говорит:

– Выслушайте меня, многоуважаемая Мария Николаевна, а затем судите, как хотите. Я Вам отказал в работе потому, что все места официанток у меня были заняты, а другой работы у меня не было. Отказал и успокоился, ведь формально я был прав. Однако настала ночь, и снится мне, что стою я перед образом Царицы Небесной и слышу от нее голос, да такой грозный, что я затрепетал весь: «Ты, слышу, не дал работы пришедшей к тебе женщине, она может погибнуть, и ты будешь виновен».

Проснулся я ни жив ни мертв. Сама Царица Небесная на Вашу защиту встала. Едва утра дождался и скорее к Николаю Петровичу пошел.

– Приведи, – прошу его, – Марию Николаевну, а он отказывается. Не знает, где Вас искать. Уж мы с женой волновались, сказать не могу, но, слава Богу, Вы пришли.

А я уж присмотрел, что столы можно немного потеснить в зале и еще один поставить, а два вынесем на улицу у входа, так что работа Вам найдется, и очень прошу завтра же приступить к ней. Я Вас поставлю старшей официанткой.

Я слушаю и не все понимаю, а в душе растет что-то ликующее, недоступное разуму – Нечаянная Радость.

Рассказ о. Георгия

Чтобы тебе был понятен мой рассказ, я должен сделать небольшое отступление.

Когда-то я был игуменом Мценского монастыря, который находился в Калужской губернии, по монастырским делам мне часто приходилось бывать в Калуге.

В один из таких приездов иду я по улице и вижу: возле дома стоит женщина в небрежно накинутом теплом платке и кого-то поджидает. Увидев меня, быстро подошла и поклонилась. Лицо бледное, и такая скорбь на нем, что я сразу со вниманием воззрел на нее, а она мне говорит:

– Батюшка, муж умирает, отойти от него далеко не могу, а его напутствовать скорее надо. Не откажите, пожалуйста, прошу Вас, зайдите к нам.

На счастье, у меня были с собой Святые Дары.

Ввела она меня в дом, посмотрел я на ее мужа. Совсем плох, недолго протянет, исповедовал его и причастил. Он в полной памяти благодарил меня и со слезами потом сказал: «Горе у меня большое, я ведь купец, но подошло ведь такое дело, что дом пришлось заложить, а выкупить не на что. И его через 2 дня с аукциона продавать будут. Вот теперь умираю, а семья неустроенной остается».

Жаль мне его стало. «Не горюйте, – говорю, – может быть, Господь даст, и вам я как-нибудь помочь сумею».

А сам скорее вышел от купца да на телеграф, и вызвал к себе в гостиницу одного духовного сына, тоже купца.

Тот вечером уже у меня в номере сидел, смекнул, в чем дело, и, когда был аукцион по продаже дома, сумел нагнать на него цену до 25 тысяч. Дом купил город. Из полученных денег 7 тысяч пошло на погашение залога, а 18 тысяч внесли в банк на имя умирающего купца.

Тут уже я с отъездом в монастырь подзадержался и после всех денежных операций пошел к больному рассказывать об удачном окончании дела. Он был еще жив. Благодарил меня, что я спас его семью от бедности, и к вечеру умер. Хоронить его я не остался, а поспешил в обитель и за разными событиями про него и забыл.

Прошло много лет, я был арестован, и пришлось мне сидеть в камере смертников. Почти каждую ночь к нам приходили и забирали на расстрел 5–6 человек, таким путем осталось нас семеро. Как-то ночью подошел ко мне сторож тюремный и шепнул: «Готовьтесь, батюшка, сегодня на всех я получил список, ночью увезут». Я передал своим сокамерникам слова сторожа. Нужно ли говорить, что поднялось в голове каждого из нас. Хотя мы знали, что осуждены на смерть, но она все стояла за порогом, а теперь собралась его переступить. Не имея сил оставаться в камере, я надел епитрахиль и вышел в глухой, без окон, коридор помолиться. Я молился и плакал так, как никогда в жизни, слезы были до того обильны, что насквозь смочили шелковую вышивку на епитрахили. Она полиняла и растекалась разноцветными потоками.

Вдруг я увидел возле себя незнакомого человека, он участливо смотрел на меня, а потом сказал: «Не плачьте, батюшка, вас не расстреляют».

– А кто Вы? – удивился я.

– Вы, батюшка, меня забыли, а у нас здесь добрые дела не забываются, – ответил человек, – я тот самый купец, которого Вы перед смертью в Калуге напутствовали.

И только этот купец скрылся с моих глаз, как вижу, что в каменной стене коридора образовалась брешь, и я через нее увидел опушку леса, а над ней в воздухе свою покойную мать. Она кивнула и сказала:

– Да, Егорушка, вас не расстреляют, а через 10 лет мы с тобой увидимся.

Видение кончилось, и опять я очутился возле глухой стены, но в душе моей была Пасха.

Я поспешил в камеру и сказал:

– Дорогие мои, благодарите Бога, нас не расстреляют, верьте слову священника.

Я понял, что купец и матушка говорили про всех нас.

Великая скорбь нашей камеры сменилась неудержимой радостью. Мне поверили. Кто целовал руки, кто плечи, а кто и сапоги. Мы знали, что будем жить. Прошла ночь, и на рассвете нас перевели в пересыльную тюрьму. Оттуда я попал в Б-и, а вскоре по амнистии был освобожден и жил последние годы при Даниловском монастыре. Шестеро моих сокамерников стали моими духовными детьми. Через несколько лет меня опять арестовали и выслали в Каратюбу, где мы сейчас сидим с тобой и беседуем.

(Запись сделана духовным сыном Оптинского старца архимандрита Георгия, посетившим его в Каратюбской ссылке)

Книга

У меня есть жизнеописание прп. Серафима Саровского. Книга эта мной очень любима. Но до того истрепана, что я решила никому больше не давать ее для чтения.

Но пришел мой духовный знакомый, увидел на полке книгу и так неотступно принялся просить ее, что я не смогла ему отказать. «Даю с условием, – сказала я, – чтобы никому вы ее больше не давали, видите, какая истрепанная, и от переплета одни кусочки остались». – «Книгу буду читать сам и ни одному человеку ее не покажу», – заверил мой друг, но не сдержал данного слова.

Книгу увидела у него соседка и так просила дать прочитать о любимом святом, что он дал ей, свято наказав: «Ни одному человеку не давайте, а то, если книга пропадет, что я скажу своей знакомой».

Соседка и ее дочь с великой радостью ее читали и не спешили с ней расстаться. За дочкой соседки ухаживал молодой офицер и наконец сделал ей предложение. Девушке, видимо, он очень нравился, но она отказала. «Я верующая, а ты даже некрещеный: и венчаться со мной не пойдешь, и в церковь пускать не будешь. А когда родятся дети, ты не позволишь воспитывать так, как воспитывала меня мама. Не пойду за тебя, слишком взгляды у нас разные».

Получив отказ, молодой человек еще раз пробовал ее уговорить, а потом, улучив время, когда девушка была на работе, пришел к ее матери и стал просить, чтобы она повлияла на дочь, и та дала бы ему свое согласие. Мать девушки отнеслась к гостю хорошо, но уговаривать дочь не согласилась. Видя, что он очень расстроен, она пригласила его выпить чай и пошла на кухню приготовить все для этого нужное. Пока она хлопотала, молодой человек сидел за столом и перелистывал лежавшее там жизнеописание преподобного Серафима. Когда же хозяйка села с ним за стол, он стал просить дать ему прочесть эту книгу, но никакие уговоры не подействовали. Тогда, поблагодарив за чай и попрощавшись, он схватил книгу и выскочил за дверь. Пообещал на ходу, что скоро вернет ее.

Бедная женщина боялась попадаться на глаза моему другу, так как дни шли, а молодой человек не появлялся.

Наконец она созналась в том, что произошло. И оба они с тоской думали о том, что скажут мне. Прошел месяц, другой, настала пятая неделя Великого поста, и вдруг молодой человек совершенно неожиданно появился перед матерью дочери.

– Дорогие мои, – радостно крикнул он, – теперь я ваш, я вчера крестился, а сделал все это прп. Серафим, когда я у вас начал смотреть эту книгу, то она меня так заинтересовала, что я не мог уже от нее оторваться. Потом мне захотелось узнать еще что-нибудь о вере, о Христе. Я начал читать, поверил и, наконец, крестился. А книга цела, вот она вам – и он положил ее на стол.

Она была приведена в полный порядок и переплетена в дорогой и красивый переплет. В таком чудесном виде она была возвращена моему другу, а я думаю: следует подарить ее жениху и невесте, так как мне кажется, что они на нее имеют большое право.

(Рассказ моей хорошей знакомой, 1961 г.)

Чудо на тропинке

Одна моя молоденькая приятельница рассказала о себе такой случай.

Училась она и работала в Москве, а жила за городом, где-то возле Немчиновки. Домой приезжала поздно и возвращаться приходилось пустынной дорогой, а в одном месте надо было идти лесом. Самое страшное было то, что там пошаливали, раздевали, грабили и даже насиловали.

Девушка очень чтила Царицу Небесную и особенно любила ее образ «Нечаянная Радость». Во всех своих бедах она молилась ему. Как-то зимой приехала она поздно. Идет одна, вошла в лес и спешит по узенькой тропинке, протоптанной в глубоком снегу. Вдруг видит: навстречу ей идет мужчина. Ночь была лунная, было все видно – что он смеется и протягивает руки, чтобы схватить ее. Ужас на нее напал непередаваемый и омерзение. «Царица Небесная, Нечаянная Радость, спаси меня», – прошептала она, и такое ею спокойствие овладело, что от страха ничего не осталось. А мужчина подходит ближе и рассматривает с изумлением, но не девушку, а того, кто позади нее. И вдруг сворачивает, и прямо в снег, и уходит очень быстро. Девушка не могла оглянуться, но она почувствовала за своей спиной Спутника, а подойдя к концу леса, все-таки оглянулась – никого не было. Только уже далеко темнела уходящая фигура того человека, который хотел на нее напасть.

Свиньи Царицы Небесной

Два гулявших и немного подвыпивших инока в самом безобразном виде возвращались в свой монастырь. Около самого монастыря им предстояло перейти через какую-то не то болотину, не то речонку, которая угрожала опасностью и вполне трезвым ногам. Переправиться надо было по жердочкам животрепещущего мостика, и, конечно, наши пьяненькие гуляки тотчас же оказались в воде. Беспомощно барахтаясь, они уже выбивались из сил. Казалось, тут им и гибель.

В своей келлии в вечерней тишине творивший вечернюю молитву перед отходом ко сну настоятель монастыря вдруг слышит от иконы Владычицы кроткий возглас: «Пошли поскорее на переправу людей, там надо спасти Моих свиней». Это приказание, исполненное в точности, спасло свиней Владычицы от уже близкой гибели.

Вексель

Девушку звали Сарой. Она была дочерью одного из богатых евреев, кроме нее было еще пять человек детей. Семья жила в провинции. Отец был крутого нрава, и дети его очень боялись. Боялась его и жена. Однажды отец вышел из дома, собираясь отправиться по очень важному делу, сунул руку в карман пиджака, вынул вчетверо сложенную бумажку.

– Эх, не хочется возвращаться, – сказал он. – Сара, возьми этот документ, он очень важный, и отнеси его в мой кабинет, – позвал он мимо пробегавшую дочь. – Положи на мой письменный стол и придави книгой. Да не теряй, а не то голову оторву, – крикнул он вдогонку.

Сара положила бумажку в карман платья, и только было направилась в кабинет, как ее позвала старшая сестра посмотреть, какую ей подарил жених шляпу. Посмотрев подарок, Сара увидела в окно, что во дворе собрались дети соседей и затеяли интересную игру. Забыв обо всем, она присоединилась к играющим.

Бумага лежала в ее кармане, а она прыгала и играла до позднего вечера. Сброшенное платье горничная отнесла в стирку, а утром принесла ей другое.

Садясь за чайный стол, отец спросил:

– Где та бумага, которую я тебе вчера дал?

Только сейчас Сара вспомнила о ней. Начались поиски, но Сара хорошо знала, что они бесполезны. Бумага была в кармане ее платья, и она ее не вынимала, а потом платье взяли в стирку. Несомненно, бумага была выброшена. Трясясь от страха, она во всем призналась отцу. Он посмотрел на нее и жестко сказал:

– Это был вексель на 10 тыс. рублей, через две недели я должен его опротестовать. Мне нет дела до того, что его нет, он должен быть, достань где угодно или…

Сара закрыла глаза от ужаса. Отец никогда не грозил зря. Начались дни поисков и мук. Вначале этими поисками были заняты все в доме. Но, поняв их бесполезность, оставили. Сара потеряла сон и аппетит. Она перестала играть с детьми. Пряталась во всех дальних углах огромного сада. Охотнее всего она сидела в том месте, где их участок граничил со двором пожилой русской женщины. Она жила в старой хибарке. Хозяйства у нее не было, бегала только пестрая кошка и зеленел огород. Качали ветками три яблони, и пышно раскинулись три куста смородины. Женщина постоянно была занята делом на своем убогом дворе, но часто оставляла работу и, встав во весь рост, молилась. Ее доброе лицо во время молитвы делалось еще добрее, часто слезы текли из ее глаз, но она не замечала их и только осеняла себя крестом. Сара в заборную щель наблюдала за ней, и, когда женщина молилась, Саре делалось вдруг тепло и радостно. Страх перед отцом уходил. Но вот женщина заканчивала молитву, и снова страшные силы одолевали Сару, и она шла на речку искать на берегах место, где она бросится в воду. Как-то, когда было особенно тяжело, Сара пошла к заветным углам сада и, повторяя движения женщины, попробовала молиться сама. Она не знала, как это делать, не умела креститься и твердила:

– Русский Бог, помоги мне.

Потом она начала Ему жаловаться на свое несчастье и снова просила помочь ей. Так она делала каждый день, что, однако, не мешало ей ходить на речку, где она предполагала окончить жизнь свою, так как расправа отца была для нее страшнее смерти. Прошло 2 недели, наступило утро рокового дня. Сара не спала ни одной минуты, и как только рассвело, она оделась, оглядела спавших с ней в одной комнате сестер и вышла тихо из дома. Солнце только поднималось на дворе, не было ни души, в такую рань все еще спали. В последний раз оглянулась Сара на родной богатый дом, на сад, на большой двор, весь в надворных постройках, и пошла к калитке. Отбросив засов, решительно взялась за ручку. Что это? В ручку продета вчетверо свернутая бумага. Сара вынула ее и машинально развернула. Вексель!.. Неужели это так? Тот, что отец дал ей две недели назад? Но ведь он размок в кармане платья, и его выбросили. Как же он мог попасть сюда?

Забыв про страх перед отцом, забыв все на свете, Сара с криком бросилась в спальню родителей. Всклокоченный, еще не очнувшийся отец выхватил из ее рук бумагу.

– Вексель, тот самый вексель, – закричал он на весь дом. – Где ты его взяла?

Трясясь всем телом, Сара рассказала. Отец опять принялся рассматривать документ, все правильно, ни к чему придраться нельзя, только он чем-то неуловимым отличается от пропавшего: как будто другая бумага, другой почерк.

В доме все проснулись и сбежались в спальню радостные, возбужденные, только Сара не радовалась со всеми, новое чувство чего-то великого и непонятного переполняло ее душу. Она опять ушла в свой уголок в саду.

– Это сделал Ты, русский Бог, – шептала она, и ей не хотелось идти домой, а хотелось сидеть здесь в тишине и думать об этом необыкновенном случае.

Днем отец Сары опротестовал вексель и получил деньги. В доме воцарились радость и веселье.

После этого события Сара очень изменилась: она стала серьезней, молчаливей. Мысль о русском Боге не давала ей покоя. Она была уверена, что для того, чтобы быть к Нему ближе, надо креститься. Набравшись смелости, она пошла к священнику и попросила окрестить ее, но он отказался.

– Вы, барышня, еще несовершеннолетняя, и без согласия родителей я не имею права этого делать.

Рассерженная Сара пошла к другому священнику и также получила отказ. Отказал и третий. Легко им было говорить – «согласие родителей»! Сара прекрасно понимала, что если она бы даже заговорила с ними об этом, то в ответ посыпались бы проклятия. Отец и мать были ревностными приверженцами иудаизма. Дед был раввином. Семья родителей была из самых богатых и уважаемых семей в городе. Отец постоянно жертвовал на синагогу, да и в доме у них всегда строго выполнялись все требования иудейской веры.

В волнениях и тайных молитвах к русскому Богу прошел год. От подруги Сара узнала, что недалеко от их города есть женский монастырь.

– Поезжай туда и проси игуменью, чтобы тебя окрестили, – советовала подруга.

Сара решилась на этот шаг, понимая, что придется порвать с семьей отношения. «Мне скоро будет 16 лет, я не ребенок, проживу как-нибудь. Бог поможет». Собрав все свои деньги, которые иногда давал ей отец, кое-какие вещи, Сара ночью убежала на вокзал и доехала до нужной станции. Монастырь находился в нескольких километрах от железной дороги, и она пошла пешком. Боялась, что если наймет извозчика, то обратит на себя внимание. Как пройти в монастырь, ей объяснила подруга, которая бывала в нем с бабушкой. По пути Саре повезло: попались богомолки, направлявшиеся туда же, и они объяснили ей, как пройти к игуменье.

С бьющимся сердцем она переступила порог игуменских покоев. Молодая послушница, с любопытством оглядев ее, пошла доложить матушке. От волнения Сара не могла стоять.

– Боже, помоги, Боже, помоги, – шептала она, обернувшись лицом к образу.

Не слыхала она за своей молитвой, как открылась дверь и вошла матушка, которая, остановившись, рассматривала пришедшую. Под пристальным ее взглядом Сара обернулась, протянула ей руки и с плачем упала на колени.

Долго разговаривала с ней игуменья. Рассказ Сары тронул ее чуткое сердце, и поэтому отказать ей она не могла. Оставив девушку в своих покоях, игуменья немедленно поехала к епископу. Епископ был горячий и решительный.

– Крестите, мать, девушку и оставляйте у себя, а то ее дома со света сживут. Делайте все без огласки. Если приедут родные, девушку не отдавайте. Грозить станут – посылайте ко мне.

Так и сделали, как сказал Владыка. Когда приехали родные, то ответили так, как и было велено.

Прошли годы. Сара никуда не уезжала из монастыря. Вступила в число сестер обители и пошла трудным монашеским путем. Умерла она схимонахиней, прожив в схиме много лет.

Этот рассказ передала она одному священнику, который рассказал его моему знакомому, а тот – мне.