Kitobni o'qish: «Человек, который умирал семь раз»

Shinsouban Nanakai Shinda Otoko

© 2017 Yasuhiko Nishizawa. All rights reserved. Published in Japan in 2017 by KODANSHA LTD., Tokyo.

Publication rights for this Russian edition arranged through KODANSHA LTD., Tokyo

© Логачев С., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательство Эксмо», 2026

* * *

Краткое сообщение о случившемся

Дед лежал на чердаке. Это комнатушка на шесть татами¹, темноватая даже днем, с единственным окошком размером с лист из ученической тетради. Посередине комнаты под свисавшей с потолка голой электрической лампочкой был расстелен футон².

Мой дед, Рэйдзиро Футигами, лежал на футоне лицом вниз в такой позе, будто пытался задержать кого-то, спасавшегося от него бегством: левая рука подвернута под живот, правая – вцепилась в соломенный мат. Рядом валялась большая бутылка из-под саке. Перед тем как она опрокинулась, в ней, похоже, оставалось немного содержимого – на татами проступило темноватое пятно.

Сохранившиеся на затылке редкие седые волосы, торчавшие как пучки сахарной ваты, были будто выпачканы бордовой краской. Возле головы, закрывая лицо, валялась медная цветочная ваза. По татами разбросаны десяток выпавших из нее мотыльковых орхидей, сезон которых еще не наступил. Томори купила их для моей тетки Котоно. Орхидеи-мотыльки – любимые тетины цветы. По идее, место вазы было в комнате Котоно, не на чердаке.

Должно быть, деда ударили по голове этой вазой… Наверняка так подумал не только я. Однако никто даже не дернулся. Ни мать, ни Фудзитака, ни Ёсио, ни тетя Котоно, ни Киёко, ни тетя Харуна, ни Маи, ни Руна. Даже Цутия и Томори словно застыли перед лицом случившегося. Все просто толпились в дверях, затаив дыхание.

Сколько мы так простояли? Наконец я сделал шаг и вошел в чердачную комнату. Получилось это как-то само собой. Наверное, потому, что когда я приезжал в отчий дом, меня всегда селили на чердаке, и мною теперь двигало странное чувство долга. Так или иначе, никто не пытался меня остановить, и я опустился на колени возле деда.

Взял его за запястье. Будто прикоснулся к куску подсохшей ветчины. Пульс отсутствовал. Мертв. Это было понятно, как только я увидел деда лежащим на полу. Тем не менее, окончательно убедившись в его смерти, я испытал потрясение. Нет, не потрясение, а скорее замешательство. Это слово, пожалуй, точнее передает мои ощущения.

Я обернулся на мать и братьев, стоявших в дверях и смотревших на меня и на мертвого деда. Я понятия не имел о том, что говорят и делают в таких ситуациях. Выражение лица у меня в этот момент, по-видимому, было довольно идиотское, однако никто не смеялся. Все стояли с пустыми, без эмоций, лицами, как бы стертыми. Я же, наоборот, глядел на них и чувствовал, что во мне поднимается истерический смех. Дело в том, что все, за исключением Киёко, обрядились в разноцветные тренировочные костюмы, к которым прилагались особые теплые безрукавки – «форма», обязательная для ношения в фамильном доме Футигами. В данной ситуации их наряды выглядели в высшей степени комично, если не сказать гротескно.

Первой опомнилась Томори. Она словно уловила мое бессловесное послание, повернулась на пятках и громко затопала вниз по лестнице. Видимо, побежала звонить в полицию.

Предпринятый Томори маневр словно снял с людей заклятие, и все дружно вздохнули. Потом мать и обе тетки как по сигналу разыграли трагическую сцену. «Отец! Отец! О нет! Как это случилось! Какой кошмар!» И все в таком духе. Последовали рыдания и завывания, которые, видимо, должны были компенсировать то время, какое они пребывали в онемении.

Когда мать хотела вцепиться в тело деда, Ёсио с трудом удержал ее и воскликнул:

– Не трогай!

– Мы должны оставить все как есть на месте преступления, пока не приедет полиция, – поддержала его Руна, обращаясь к своей матери, пытавшейся обнять деда.

– Что ты такое говоришь?!

Не могу сказать, кто прокричал эти слова – мать или тетка Харуна. Тесный чердак превратился в юдоль горьких стенаний и воплей отчаяния.

– Неужели вы не видите? – отчаянно пытался достучаться до присутствующих Ёсио. – Посмотрите на него. Просто взгляните. Его же убили.

«Убили…» Одно это слово, произнесенное Ёсио, опять заставило всех замереть. «Убили… – говорили их испуганные глаза. – Как убили?! Почему?! Как такое совершенно невероятное событие могло произойти с нами?! Не может быть! Мы же добропорядочные граждане! И вдруг убийство! Невероятно!»

Убийство… У меня, однако, это вызвало шок совсем не в том смысле, в каком у других членов нашего семейства. Такого не могло быть. Не должно было случиться. Что? Только не надо думать, что мои мысли в точности совпадали с их. Говоря, что этого не должно было случиться, я выражаюсь не риторически, а буквально. Я хотел знать, как это произошло.

В тот день – назовем его «сегодня», – второго января, убийства в доме Футигами не должно было произойти. Никакого убийства. Для меня это был установленный факт. «Вчера», или, выражаясь точнее, в первое второе января, ничего не произошло. День окончился мирно и без происшествий. Но несмотря на это, «сегодня», то есть в то же самое второе января, деда убили. Как такое могло получиться?

Мысли в беспорядке крутились в моей голове, когда наши с Руной взгляды случайно встретились. Она, похоже, этого даже не заметила, потому что почти не сводила с тела деда испуганных глаз.

Даже в такой момент я смог заметить, что у Руны из ушей исчезли сережки. Когда она их сняла? Ведь вчера, в настоящее вчера, то есть первого января, они точно были. Приехав в отчий дом на Новый год, она, как и все остальные, должна была переодеться в «форму». Она носила желтый тренировочный костюм, поверх него синюю жилетку без рукавов. В сочетании с таким нарядом сережки совершенно не смотрелись, но Руна никогда их не снимала. Это был ее стиль. Поэтому я сразу заметил отсутствие сережек…

Диспозиция от главного героя

О своей особенности я узнал в первых классах начальной школы³. Но это не значит, что именно тогда она у меня открылась. Думаю, я наделен ею от рождения. Воспоминания о том времени у меня самые смутные, но такое, вероятно, происходило со мной даже когда я был совсем маленьким. Просто я этого не осознавал. Вот и все.

Мое имя – Хисатаро, фамилия – Оба, однако Хисатаро меня мало кто зовет. Для большинства я – Кютаро. Первый иероглиф в моем имени можно прочитать и как «хиса», и как «кю». А если перед «кю» поставить фамилию – получится «Обакю». Это очень забавляло взрослых. Потому что Обакю – это имя главного героя серии манги, очень популярной в шестидесятые годы. Из моего поколения мало кто его знает, а люди постарше, конечно, хорошо помнили этого персонажа. В любом случае я против насмешек над именами. Не надо этого делать.

Сейчас мне шестнадцать. Учусь в городе Ацуки, в частной школе «Кайсэй», в которой объединены средняя школа и вышка. Я в вышке, первый год обучения. Это одна из самых продвинутых школ в нашей префектуре. Когда идешь по улице в форме «Кайсэй», многие прохожие взрослые посматривают на тебя с таким выражением: «Ого!» До «Кайсэй» я девять лет ходил в обычную муниципальную школу, но, когда пришло время переходить в вышку по просьбе матери – а правильнее сказать, по ее распоряжению, – успешно сдал экзамены и перевелся в «Кайсэй». Когда рассказываешь людям про переход в «Кайсэй», девять из десяти человек с восхищением заявляют, что у меня хорошо варит котелок, но это не совсем так. На самом деле с соображалкой у меня плоховато. Свидетельство тому – мои оценки в школе. Я прочно занимаю место среди учеников с самой низкой успеваемостью.

Часто можно слышать рассказы о ребятах, которые, поступив в элитную школу, расслабляются, начинают халтурить и в итоге скатываются в неуспевающие. Но это не мой случай. Я с самого начала не отличался большими способностями, и голова у меня работает не очень здорово. Но как же все-таки мне удалось попасть в такую престижную школу? Все дело в той самой моей особенности.

Когда меня спрашивают, какой я, я часто произношу одну фразу: «Я слишком взрослый для своего возраста». Видимо, разговор со мной напомнил бы вам беседу со стариком, греющимся на веранде на солнышке и прихлебывающим чай. Сидите с ним лицом к лицу, и вас так и подмывает откусить кусочек поданной к чаю маринованной редьки. Очень точное описание ситуации, потому что, несмотря на мой нежный биологический возраст – шестнадцать лет, – сознание у меня тридцатилетнего человека, а то и постарше. И это не пустые слова, поймите. Факт, который доказывается цифрами.

Впервые я обратил внимание на свою особенность из-за еды. С детства все время думал, что бы такое съесть. Недоумевал по поводу того, почему мы каждый день питаемся одним и тем же, и недовольно бормотал: «Опять тамагояки⁴ и картофельный салат?» Мать укоряла меня в ответ: «Ну как же? Ведь только вчера были гамбургеры».

Но я помнил, что уже несколько дней никаких гамбургеров не ел. «Странно», – подумал я, но есть хотелось, и я все смел, а на следующий день было опять то же самое – тамагояки и картофельный салат. «Что? Опять?» – так и тянуло спросить. Мать снова подняла на меня глаза: «Ну как же? Ведь только вчера были гамбургеры».

Тогда, кроме еды, меня ничего не интересовало (что возьмешь с недавно пошедшего в школу малолетки), но постепенно я стал замечать, что непонятные и подозрительные события происходят не только с моим меню. До меня дошло, что за обеденным столом родители и братья говорят ровно о том же, о чем говорили накануне. Почему иностранцы так придирчиво относятся к тому, что едят другие люди? Какая кому разница, что мы едим: китовое мясо или тунца? И все в таком роде. Может, я обратил внимание на их слова, потому что речь шла о еде, но, так или иначе, отец с братьями говорили о том же самом и на следующий день, и в дни, что шли за ним. Почему иностранцы так придирчиво относятся к тому, что едят другие люди? Какая кому разница, что мы едим: китовое мясо или тунца? И так далее. Повторяли слово в слово, ничего не меняя.

Я заметил эту странность не только за своей семьей. Учителя и мои приятели в школе, все говорили и вели себя так же, как день назад.

– Теперь послушайте меня, – говорила учительница с квадратным лицом, строго глядя на учеников сквозь очки в черной оправе. – Ни в коем случае не ходите к храму на горе, что за нашей школой. Договорились?

– А почему? – недоуменно поинтересовался ученик по фамилии Ода, который тогда соперничал со мной за звание первого раздолбая в классе. – Там привидения водятся, что ли?

– Не надо молоть ненаучную чепуху.

– Ненаучную… это что значит?

– Это значит, что ты глупый мальчишка. Так вот, в том храме водится кое-кто пострашнее привидений.

– Монстры?

– В нашем мире монстры не водятся. Ода-кун⁵, перестань говорить глупости. Не надо столько смотреть ваше странное аниме. Это человек, поняли? Человек. Там бродит о-очень плохой старик-извращенец и охотится на людей. Он очень опасный и страшный. Поняли меня? Все? Не ходите к тому храму. Это может плохо кончиться.

– А извращенец – это кто? Что он делает?

– Э… м-м… Ну… так вот. Недавно одна девушка пошла туда погулять, и ее схватил этот старик. Какой ужас!

– Зачем?

Чтобы было понятно: Ода вовсе не валял дурака и не дразнил учительницу. Он задавал вопросы, потому что в самом деле не понимал, о чем речь. Думаю, тогда в нашем классе для загадок, которые загадывала учительница, созрело меньше половины учеников. Я тоже по наивности ничего не понимал, хотя сейчас это представляется мне полной нелепостью. Немного отступлю от темы, но состоявшийся в то утро на первом уроке обмен мнениями в точности повторился на следующий день.

– Теперь послушайте меня, – с серьезным видом проговорила учительница. Нос ее, как и накануне, раздувался как у зверя, преследующего добычу. – Ни в коем случае не ходите к храму на горе, что за нашей школой. Договорились?

– А почему? – таким же тоном и с такой же, нисколько не изменившейся интонацией, как «вчера», спросил Ода. – Там привидения водятся, что ли?

– Не надо молоть ненаучную чепуху.

– Ненаучную… это что значит?

– Это значит, что ты глупый мальчишка. Так вот, в том храме водится кое-кто пострашнее привидений.

– Монстры?

– В нашем мире монстры не водятся. Ода-кун, перестань говорить глупости. Не надо столько смотреть ваше странное аниме. Это человек, поняли? Человек. Там бродит о-очень плохой старик-извращенец и охотится за симпатичными мальчиками и девочками. Он очень опасный и страшный. Поняли меня? Все? Не ходите к тому храму. Это может плохо кончиться.

И на следующий день, и через день первый урок обязательно начинался словами учительницы о том, что нельзя ходить к храму на горе, и продолжался диалогом с Одой. Причем повторялся с точностью не только этот эпизод, но и все происходившее днем ранее – от еды на завтрак до каждого слова учительницы, до результатов игры в вышибалы, до того, кто с кем подрался и кто после драки плакал, кто наступил на собачьи какашки по дороге из школы, до того, что было на ужин, до программы телепередач.

Потом вдруг иголка на заевшей пластинке перескакивала и наступал настоящий следующий день. На столе уже не было тамагояки и картофельного салата, родители переставали негодовать по поводу проявляемого иностранцами нездорового интереса к поеданию китового мяса и тунца, а в классе вспоминали, как глупо Ода вел себя вчера. Понимаете, о чем я? Получается, что один и тот же день повторяется несколько раз. Но, вероятно, это осознаю только я, и никто вокруг ничего не замечает. Сцены, когда повторяются вчерашние слова и поступки, выглядят совершенно естественно и напоминают хорошо сделанную механическую куклу, но для всех остальных это всего лишь обычный день, как любой другой. Они совершенно без понятия, что все повторяется, как запись на видеомагнитофоне. Об этом знаю только я.

Про себя я называю эти чудеса дырой во времени. Как только я в нее попадаю, один и тот же день повторяется снова и снова, пока не удается из нее выбраться. Это действительно похоже на то, когда на поцарапанной пластинке проскакивает игла и один и тот же отрывок повторяется раз за разом.

Эта дыра может открыться совершенно неожиданно, в любой день. Как показывает опыт, никакой закономерности не существует. Бывает, я проваливаюсь в дыру по десять с лишним раз в месяц, а иногда – всего раз в два месяца.

Зато есть четкая закономерность во времени открытия дыры и продолжительности моего пребывания в ней. Она открывается ровно в полночь, покрывает полные сутки и охватывает девять дней. Разумеется, эти девять суток касаются лично меня, ведь на самом-то деле проходит всего один день. Так что точнее, наверное, будет сказать, не девять дней, а девять раз. Если время, пока я нахожусь в дыре, описывать как «вчера» или «сегодня», то может возникнуть путаница: как тогда называть настоящие вчера и сегодня? Поэтому я предпочитаю мерить эти события кругами – первый, второй и так далее.

Понятно, что, пока я сижу в дыре, все люди, кроме меня, в основном повторяют те же слова и действия, что в первый и во второй раз. Я говорю «в основном», потому что можно заставить людей действовать в первый и во второй раз совершенно по-разному. Кто же заставляет их так поступать? Конечно, я.

Как только мир попадает в дыру, я единственный, кто может по собственной воле сделать что-то не так, как в «прошлый раз». Ведь только мне известно, что время в данный момент идет по кругу. Предположим, во второй раз я говорю кому-то не то, что было сказано в первый раз, а нечто другое. Естественно, что реакция этого человека неизбежно будет иной. Например, я не жалуюсь, что на столе опять тамагояки и картофельный салат, и матери нет нужды повторять навязшие в зубах оправдания, что, мол, вчера были гамбургеры. В способности изменять конечный результат, собственно, и заключается главная сила моей особенности. Иными словами, я по своей воле могу изменять реальность, события, которые должны были произойти.

Впервые я осознал, какие преимущества может принести мой дар, когда с отцом и братьями смотрел по телевизору ночную игру «Гигантов» и «Тигров»⁶. «Гиганты» победили с разгромным счетом. Все ждали, что матч станет дуэлью питчеров⁷, но в конце пятого иннинга⁸ «Гиганты» сделали неслыханное: девять хоумранов⁹ подряд. После этого им оставалось только удержать победу. Отец – фанат «Гигантов» – чуть с ума не сошел от радости, Ёсио, который терпеть не может «Гигантов», катался по полу, а Фудзитака, болеющий за «Морпехов», выдергивал волоски из носа и зевал. Нескучная ночка получилась.

В бейсболе я особо ни за кого не болею, поэтому ограничился тем, что почесал голову, пукнул и отправился спать. Ночью ничего необычного не произошло. Но проснувшись на следующее утро, я обнаружил, что вчерашний беспокойный день провалился в дыру во времени.

Как и накануне, началась ночная прямая трансляция со стадиона. Отец в предвкушении зрелища поставил перед собой пиво и эдамамэ¹⁰ на закуску. Ёсио, который тогда учился в средней школе, тайком нахлебался пивка. Фудзитака ковырял в ушах ухочисткой. В общем, перед телевизором царила довольно оживленная обстановка, и только мне было до смерти скучно. А разве могло быть иначе? Я уже знал результат игры. Девять – ноль в пользу «Гигантов». Девять хоумранов кряду.

И тут у меня невольно вырвалось: «„Гиганты” их сделают». Отец был в восторге, а Ёсио разозлился: «Откуда ты знаешь? Игра только началась». Она так и кончилась: девять – ноль. Горе вперемешку с радостью в целом повторяли то, что я видел в «прошлый раз». Однако Фудзитака не стал выдергивать волоски из носа, ограничился зевком. То есть слова, соскользнувшие с моего языка, немного изменили реальность.

В следующий раз мне вдруг захотелось подшутить над отцом и братьями. Как только игра началась, я взял и ляпнул: «Мне кажется, в конце пятого иннинга начнется какая-нибудь заваруха». Они посмеялись и посоветовали не строить из себя Нострадамуса. Результат известен.

Но мои предсказания подействовали недостаточно, что меня, конечно, разозлило, и в следующий раз я заявил, что во второй половине пятого иннинга будет несколько хоумранов. Их получилось девять, отец ликовал, а Ёсио недобро уставился на меня, словно в чем-то подозревая. Фудзитака, видимо, тоже был удивлен. Во всяком случае, волосков из носа не выдергивал и больше не зевал.

Я вошел во вкус и в следующий раз объявил всем, что заколдую всех игроков «Гигантов» и заставлю сделать хоумран. Отец и братья осыпали меня насмешками, но, увидев, что получилось, затихли. Отец радовался уже как бы только половиной лица, братья смотрели на меня как на какого-то оборотня. Я немного занервничал и отменил свой традиционный пук.

Поняв, что немного перегнул палку, я спокойно наблюдал за игрой в шестом, седьмом и восьмом иннингах, а когда начался девятый, предложил отцу поспорить: если «Гиганты» обыграют «Тигров» всухую, он выдаст мне денег на карманные расходы. Недельную порцию. А Ёсио, видно, подумал, что я вконец обнаглел, и решил сгоряча укоротить младшего брата: «Придурок! Если «Гиганты» не уступят ни одного очка, я тебе все свои комиксы отдам».

В итоге мне достался дополнительный доход и коллекция комиксов от Ёсио. Если бы шел еще только третий или, скажем, пятый круг, пришлось бы опять возвращаться к началу и я лишился бы и карманных денег, и манги, но это был последний, девятый раз, и он стал окончательной версией того дня, когда играли «Гиганты» и «Тигры».

В общем, в дыре события повторяются девять раз. Первый день можно назвать оригинальной версией. За ним следует второй, третий, четвертый, пятый, шестой, седьмой, восьмой круги и, наконец, заключительный. Со второго по восьмой круг, что бы я ни делал, реальность всегда возвращается обратно к оригиналу, но то, что происходит на заключительном круге, для всех людей, кроме меня, суть единственные «события того дня», а для меня – финальная версия событий.

Содержание дня, естественно, может значительно отличаться от оригинала в зависимости от моих действий на заключительном круге. Конечно, при желании я могу сделать и так, что финальная версия дня ничем не будет отличаться от оригинала. Это я и имею в виду, говоря, что способен сознательно изменять возможную реальность.

Теперь, наверное, понятно, как мне удалось сдать экзамены и перевестись в «Кайсэй», куда просто так не попадешь. Да, у меня получилось. На школьных экзаменах можно максимально использовать преимущества, которые дает дыра во времени. День экзаменов случайно совпал с открытием этой дыры. По окончании тестирования я знал список вопросов, и оставалось только запомнить ответы для следующего круга. До заключительного круга я имел целых восемь попыток, чтобы попрактиковаться, так что провалиться было просто невозможно.

Я получил отличные оценки по всем предметам, хоть делать этого и не следовало. Надо было подстраховаться, но я понятия не имел, сколько баллов нужно получить, чтобы пройти, а в итоге еще захотелось и выпендриться. В результате вышел большой переполох. «Кайсэй» – знаменитая школа, стоит на одном из первых мест в стране по сложности вступительных экзаменов. Неудивительно, что возник ажиотаж – в школе появился гений, набравший сто баллов по всем предметам. Таких там не было с момента основания «Кайсэй» и, возможно, никогда уже не будет.

Здесь есть одно но. Явление дыры во времени – моя особенность, но не способность. Будь это способность, я мог бы входить в дыру когда мне захочется. Тогда, наверное, я сохранил бы за собой звание гения, если бы захотел. Но поскольку это всего лишь особенность, я не имею представления, когда дыра откроется. Поэтому я не могу в нее попасть точно в те дни, когда проводится семестровая сессия, и даже если повезет и дыра случайно совпадет по времени с экзаменом, я смогу использовать только один день в экзаменационном расписании, растянутом на несколько дней.

Мои акции в школе сразу пошли вниз, невиданный гений превратился в полного болвана. Разрыв между результатами вступительных экзаменов и последующими отметками был настолько разительным, что некоторое время в школе кипели споры о том, не произошло ли на экзамене какое-то жульничество. Дошло до того, что затеяли проверку, не слил ли кто-то из учителей экзаменационные вопросы. Так что, получается, наделал я дел со своей хитростью.

Дело касается не только экзаменов, которые я сдавал при переводе в школу «Кайсэй». Мои оценки всегда – и в начальной школе, и в средней – метались между крайностями: от блестящих до настолько плохих, что учителя терялись и не знали, как относиться к моим художествам. Само собой разумеется, что успехами я был обязан дырам во времени. В моих дневниках учителя писали в таком роде: «Способности есть, но успеваемость нестабильная. Не хватает широты и глубины».

Преимущества пользования дырой не ограничиваются школьными тестами и экзаменами. Как я уже объяснял, в кругах со второго по восьмой, находящихся между оригинальной и финальной версией дня, что бы я ни делал, все можно вернуть к начальному состоянию. Это похоже на нажатие кнопки «Сброс» в видеоигре: раз! – и делай дальше все что хочешь. Приведу такой пример: у нас в классе есть девчонка, нормальная такая, есть на что посмотреть; и я решил попробовать взять у нее интервью. На протяжении восьми кругов расспрашивал ее обо всем: когда она родилась, какая у нее семья, чем увлекается, вплоть до того, когда она в первый раз влюбилась. А на заключительном круге предложил ей погадать. Большинству девчонок нравятся разные гадания, поэтому когда я выкладывал все, что узнал о ней за эти дни, у нее глаза на лоб полезли от изумления. Конечно, всю эту информацию я постепенно вытянул из нее заранее, но из-за сброса она ничего не помнила.

В средних классах с помощью этого шулерского приема я добился, что на меня запали сразу несколько девчонок. Но постепенно мне надоело. Долго это не продолжилось. Я привлекал их гаданиями и таинственностью, которую на себя напускал, но проходило какое-то время, и они теряли ко мне интерес. Я не могу винить их за это. Даже если кто-то из них и пытался под воздействием первичного импульса развить свой интерес ко мне во что-то большее, то скоро они понимали, что выбранный ими объект, то есть я, ничего больше предложить не может, и их энтузиазм рано или поздно сходил на нет.

То же самое с тестами в школе. Даже если во время сессии открывается дыра и мне удается показать хороший результат, то это не мое достижение. Это обман. Своего рода мошенничество. Отхватить сто баллов, конечно, можно, но удовлетворения никакого не получишь. Поначалу я относился к преимуществам, которые дает моя особенность, как к простой забаве, но со временем стал понимать, что радости они не приносят. Что бы я ни делал, все впустую.

Но, осознав сей факт, я тем не менее продолжаю пользоваться получаемыми от дыры выгодами, когда возникает необходимость и дело касается экзаменов и девчонок, как это, например, было при переходе в «Кайсэй». Я знал, что, если провалюсь на экзаменах, у матери на лице тут же появится маска демона из театра но, поэтому был вне себя от радости, когда день экзаменов по чистой случайности угодил в дыру. Угодил прямо в точку.

Когда люди говорят, что я кажусь старше своего возраста, и называют меня пофигистом, на это есть причины. Я смотрю на вещи философски, и мне кажется, что, в принципе, что ни делай – все пустышка. Есть проблема: у меня нет амбиций – совершенно не тянет попробовать проверить свои способности самому, не полагаясь на дыру.

Как я уже говорил, дыра во времени может открываться десять или чуть более раз в месяц. Это предел. Я не веду точного счета, но в среднем получается раза три-четыре. Каждый раз я прохожу через восемь кругов до финального раунда. Иными словами, каждый раз я проживаю на восемь дней больше, чем окружающие. Ежемесячно в среднем получается еще месяц жизни, и мой биологический возраст надо умножить приблизительно на два. То есть в ментальном плане мне уже за тридцать. Так что разговоры вокруг моего возраста – не пустая риторика.

Если бы меня не забавляли преимущества, которые дают дыры во времени, они превратились бы для меня в пытку. Скажете нет? Тогда попробуйте повторить один день восемь раз. Быстро устанете. Являются ли события того дня приятными или нет, особого значения не имеет. Пытка заключается в их повторяемости. Вот почему вместо тупого повторения событий оригинальной версии дня я предпочитаю, начиная со второго круга, вносить в нее изменения. И далее, чем тупо повторять второй круг, кое-что изменяю в третьем, потом в четвертом и так далее. В конце концов эта круговерть надоедает, поэтому часто на заключительном круге я возвращаюсь к оригиналу, который и становится финальной версией. Всякий раз, когда это происходит, я испытываю чувство усталости и пустоты и задаюсь вопросом: чем вообще я занимаюсь?

Не в этом ли заключается причина, почему я кажусь людям взрослее своих лет? Будь это в моих силах, я бы ушел на покой, дремал бы целыми днями на веранде, а в перерывах давил бы блох на кошке. То есть делал бы изо дня в день одно и то же, раз мне суждено раз за разом проваливаться в дыру во времени.

Однако пока я учусь первый год в школе высшей ступени. В моем возрасте на покой не уходят. Остается лишь смириться и подчиниться судьбе.

У повторяющихся дыр во времени есть, наверное, только одно универсальное достоинство – они позволяют избегать непредвиденных неприятностей. Конечно, при условии, что по случайному совпадению неприятность придется на день, когда я попаду в дыру.

Помните, кто-то по дороге домой из школы наступил на собачьи какашки? Это был я. У меня стало вызывать недоумение, что я каждый день на одном и том же месте вляпываюсь в это дерьмо. Эта мысль пришла мне в голову в то же время, когда я вдруг заметил, что блюда на столе и разговор с матерью раз за разом повторяются. Но в тот момент я еще полностью не осознал действующие в дыре правила – сколько кругов должно пройти, пока не наступит настоящее «завтра», и то, что завершающий круг становится финальной версией дня, из-за чего на моих новеньких кроссовках из-за моих постоянных попыток их отмыть образовалось бурое пятно.

Итак, я вляпался, избежать этого не удалось, зато теперь я хорошо понимаю правила игры. Поэтому даже если со мной случится что-то серьезное и оно произойдет в день, когда я провалюсь в дыру, я смогу в буквальном смысле изменить судьбу и спасти себе жизнь. Допустим, меня собьет грузовик. Тогда, начиная со второго круга, я буду держаться подальше от места, где попадаю под колеса, и повторять свой маневр до заключительного круга. И это касается не только меня. Таким же образом я могу спасти других людей.

Однако до сих пор у меня почти не было возможности воспользоваться своим универсальным преимуществом. После того случая с собачьим дерьмом в жизни больше ничего такого неожиданного не происходило. И с людьми вокруг меня тоже. Похоже, не судьба мне стать свидетелем чего-то чрезвычайного, думал я.

Конечно, в мире каждый день происходит масса происшествий. Достаточно открыть газету. Просто мне не приходится с ними сталкиваться напрямую. Так вот, когда газеты сообщают о несчастном случае, выпавшем на день, совпавший с открытием дыры, во мне возникает чувство ответственности за происходящее. Я говорю себе: а вдруг особенность, с которой я появился на свет, – это Божья воля, призывающая меня помогать окружающим и сделать мир лучше?

Но скоро я понял, что эта миссия мне не по силам. Возьмем, например, дорожные происшествия. Хорошо, если газета сообщает только об одной аварии. Здесь все просто. А если аварий несколько, сразу встает вопрос: какой из них отдать приоритет? Не имея времени в запасе, физически невозможно предотвратить происшествия одновременно сразу в нескольких местах, удаленных друг от друга. То есть поневоле придется ограничиться одним, максимум двумя-тремя случаями.

Естественно, возникает мысль о том, что лучше помочь хотя бы одному человеку, чем сидеть в стороне и ничего не делать. Но вопрос в том, чем руководствоваться при выборе. Сначала я думал, что на первое место надо поставить аварии со смертельным исходом, но потом мне пришло в голову: не станет ли еще большей трагедий, если человек выживет, но превратится в растение? Это ведь как посмотреть. А когда возникают сомнения, не знаешь, что и думать. Тем более что в газетах пишут не только о дорожных происшествиях. А как насчет тех, кто пропадает в море или горах? Горит в пожарах? Погибает от взрыва газа? Жертв тайфунов, землетрясений, других природных бедствий? Наконец, убийств? Или такие случаи изначально не входят в список приоритетов, потому что их нельзя контролировать?

Измучив себя вопросами и сомнениями, я наконец сдался. Мои возможности ограниченны. Что я могу сделать один? Поэтому я решил ограничиться теми случаями, которые касаются меня, моих родных и близких или чему я непосредственный свидетель. Короче, универсальное преимущество оказалось совсем не универсальным. Правильнее называть его преимуществом не для всех. Есть в этом определенный эгоизм. Я живо осознаю это, просматривая газетные заметки за те дни, которые приходятся на открытие дыры, и меня охватывает чувство вины перед теми, кому позволил умереть, но мог спасти, если бы захотел помочь им. Все происходящее происходит потому, что должно произойти, и мы мобилизуем весь свой фатализм и агностицизм во имя того, чтобы убедить себя, что людям не понять причин этой неизбежности. В результате я все больше смотрю на жизнь по-философски.

Моя особенность привела меня к следующему заключению: люди обязаны своим существованием эгоцентризму. Кому-то это утверждение может показаться попыткой самооправдания. Но это же очевидно. Тот факт, что оно звучит как самооправдание, доказывает и поддерживает мое утверждение. Так что вынужден заявить, как это ни прискорбно, что я могу спасти только самого себя. Максимум членов своей семьи и близких знакомых. Но в любом случае факт остается фактом: себя я ставлю на первое место.

По счастью – не знаю, можно так сказать или нет – за шестнадцать лет жизни мне не довелось быть свидетелем каких-то серьезных происшествий, ни со мной, ни с моими близкими. Соответственно, я ни разу не использовал дыру для чего-то серьезного, чтобы она сработала эффективно. Конечно, были переходные экзамены в школу «Кайсэй», однако с точки зрения перспективы в этом «успехе» больше недостатков, чем преимуществ.

А может быть, я ошибаюсь, ломая голову над тем, как получше использовать эту мою особенность, доставляющую столько хлопот? Я уже говорил, что это не способность, а именно особенность, похожая на болезнь, с которой мне придется мучиться всю жизнь. Пытаться использовать ее эффективно – это полная нелепица, все равно что винить в простуде поход во французский ресторан.

Не надо заблуждаться на сей счет. Надо просто жить и не думать о том, как бы использовать это качество. Такова была моя философия. До новогодних праздников в первый год учебы в школе «Кайсэй».

На сцене появляются действующие лица

– С Новым годом! – Рюити Цутия, личный помощник и водитель деда, поклонился и одарил всех приветливой улыбкой, которая еще какое-то время витала в воздухе. – С Новым годом, мадам!

– С Новым годом! Поздравляем! Вы так много сделали для нас в прошлом году. – Мать пустилась в поздравления и чуть ли не подобострастно стала раскланиваться с Цутией, который был почти одного возраста с ее сыновьями. – Спасибо, очень рассчитываем на вас и в новом году. – С каждым нашим визитом к деду в новогодние праздники она, казалось, кланялась все ниже и ниже.

– Буду рад…

– Пожалуйста, пожалуйста. О-о!.. Э-э… Что ж это я… – Понизив голос, мать сунула в руки Цутии специальный подарочный конверт. Видимо, с деньгами. Ведь детям принято дарить на Новый год отосидама¹¹. – Вот, примите, пожалуйста…

– Ну что вы! – отвечал Цутия, делая смущенное лицо и одновременно совершая движения руками, озабоченный, куда бы засунуть полученное вознаграждение. Он оказался в затруднительном положении – у него не было карманов. – Не надо бы этого…

– Ну это же такой пустяк, – настаивала мать, хотя я бы не удивился, если Цутия получил от нее столько, сколько она никогда не дарила сыновьям. – Так, а где?..

– Мадам Харуна? – поспешил вставить вопрос Цутия, понявший по тому, как мать заглядывает в дом, что та высматривает свою младшую сестру. Несмотря на молодость, мозги у этого человека работали здорово, реакция была что надо. Очевидно поэтому его и называли дедовой правой рукой. – О-о, она уже приехала. Вместе с дочками. – Цутия бросил взгляд на меня и братьев. Мы стояли у матери за спиной. – А ваш супруг сегодня…

– М-м… ну да… Он немного… – Мать раздраженно замахала руками и задела по руке стоявшего за ней Фудзитаку. Тот скривился от боли, но она, похоже, даже не заметила. – Сказал, неважно себя чувствует. О-хо-хо! Не в себе он немного.

– То есть заболел?

– Ну не то чтобы заболел. Ничего серьезного. Так… Правда-правда. С возрастом, возможно, связано. О-хо-хо!

– Какое совпадение. – Услышав неестественно резкий смешок матери, Цутия слегка поморщился. – Мужа вашей сестры ведь тоже в этом году не будет.

– Неужели и Канагаэ-сан тоже? – Мать поиграла глазами, подняв их кверху, будто пыталась быстро оценить, хорошую новость она услышала или плохую. – А с ним что случилось? Тоже плохое самочувствие? Или еще что-то?

– М-м… – протянул Цутия, склонив голову набок, но Фудзитака вдруг пробормотал:

– Еще что-то…

– Что?! Ты о чем это, Фудзитака?! – В глазах матери вспыхнул гнев. Весь ее вид как бы говорил, что она не позволит сыну, которого считала своей собственностью, скрывать что-то от родительницы.

– Что ты знаешь? Говори немедленно! Не молчи!

– Пройдемте, – предложил Цутия. Ему показалось, что тучи сгущаются, и он решил бросить спасательный круг. – Председатель правления и президент ждут.

– Хорошо, но… – Мать бесцеремонно оглядела Цутию с головы до ног. На нем был свободный тренировочный костюм черного цвета и темно-синяя безрукавка. Наряд, что ни говори, довольно комичный и глупый, чтобы встречать в нем семью своего босса. – Если мы так не вырядимся, он нас не пустит? Ну сколько можно! Хватит уже. Неужели нельзя что-нибудь с этим сделать?

– Я очень извиняюсь, но у меня строгие инструкции от председателя: не впускать тех, кто не переоденется.

– Черт знает что такое! Отец, конечно, любит чудить, но все же… – Несмотря на все свое нытье, мать заранее надела на себя что попроще, чтобы легче было переодеваться. – Ну хорошо.

– Спасибо. Вам туда, пожалуйста. – Цутия жестом указал на главный дом. – Томори вам поможет.

– Ладно, пошли, – приказала мать, оборачиваясь к нам. Она явно хотела отыграться на нас за то, что ей пришлось раболепствовать перед Цутией. – Быстро переодевайтесь, слышите? Не тяните кота за хвост.

Громко отдав распоряжения тоном главаря шайки, обвиняющего своих подручных в нерасторопности, мать быстрым шагом направилась к входу в главный дом, а Цутия повел меня с братьями за собой в стоявшую в стороне пристройку с мужской раздевалкой.

– Фу ты! – вздохнул Ёсио, натягивая приготовленный для него желтый тренировочный костюм. – Год за годом одно и то же уродство. Новый год все-таки. Могли бы всех как-нибудь принарядить. А, Цутия-сан?

– Может, и надо было, – сказал Цутия, неуверенно кивая. Он не знал, стоит ли ему соглашаться с высказанным мнением. – Для мужчин – одно, для женщин…

– Да, точно. Это ж раз в год бывает. Неужели им самим не хочется видеть более привлекательный прикид? Ну посмотри, что это такое? – Натягивая на себя голубую безрукавку, Ёсио издал тяжелый вздох. – Почему я должен сидеть в этих вонючих трениках и с идиотским видом накачиваться выпивкой? Я что, сам не могу сходить в комбини¹² и купить что мне нужно? Я же не студент-одиночка, который еле концы с концами сводит. Получается, я Руну в кимоно не увижу.

При последних словах Ёсио в раздевалке воцарилось странное напряжение. «Ого!» – подумал я. Руна – вторая дочь тети Харуны, наша двоюродная сестра. Я хорошо знал, что Ёсио по ней с ума сходит, и он этого не скрывал, но и Фудзитака, похоже, поддался ее чарам, хоть ни словом себя не выдал. Мало того, судя по тому, как Цутия вместе с Фудзитакой недобро взглянули на Ёсио, секретарь деда вроде тоже был тайным воздыхателем Руны.

– Тебе еще повезло. У тебя хотя бы желтый, – сказал я, не желая погружаться в странную напряженную обстановку и пробуя ее смягчить. – А у меня вообще красный. К красному костюмчику еще безрукавку. Это же полный финиш.

Мы – семейство Оба – ездили на Новый год к деду, Рэйдзиро Футигами, только последние несколько лет. До этого по определенным причинам у нас с ним тесной связи не было. Это касалось не только нас. Семья Канагаэ, в которую после замужества вошла моя тетка Харуна, третья дочь деда, тоже никаких контактов с ним не поддерживала. Так же как и мы, они стали навещать деда на Новый год, чтобы справиться о его самочувствии, не так давно.

Расскажу вкратце о деде и его бизнесе – компании Edge Up Restaurant Chain Group. Когда-то он вместе с женой Фукаэ держал европейский ресторанчик где-то в пригороде Ацуки. Он был классным поваром и при этом любителем развлечений со страстью к выпивке, азартным играм и женскому полу. Было время, когда в азарте он запросто мог поставить на кон и спустить месячную выручку своего ресторана, причиняя жене много горя.

Дедушка и бабушка родили троих детей. Старшая дочь – Камидзи, наша мать. Средняя – Котоно. И младшая – Харуна. Вероятно, все трое вместе с матерью, каждая по-своему, ненавидели отца, подвергавшего их лишениям и доводившего чуть ли не до нищеты. Понятно, что невозможно было требовать от них уважения к человеку (а отец его требовал), который не только не покупает своим детям одежду и другие нужные вещи, но даже деньги, отложенные на еду, ставит на игру. Кроме того, Рэйдзиро настаивал, чтобы хотя бы одна из дочерей вышла замуж за человека, готового войти в их семью и взять фамилию Футигами¹³. Сама мысль о том, что после перенесенных мучений еще придется взять на себя дом, за которым, кроме долгов и фамилии, ничего не числилось, была непереносима. Можно понять дочерей, что они только и думали, как бы поскорее вырваться из такого дома и освободиться от такого отца.

Наша мать была просто идеальной дочерью в том, что касалось учебы. Не поддавшись упрекам и сарказму Рэйдзиро, говорившему, что учиться дальше для девушки – пустая трата времени и лучше бы она помогала в ресторане, Камидзи с отличием окончила муниципальную высшую школу и получила стипендию для обучения в государственном университете Ацуки.

Если заглянуть глубже, то для матери успехи в учебе были единственным средством спасения, которое давало возможность покинуть отчий дом. Просто убежать из дома значило лишь сменить одну форму нищенского существования на другую. И мать решила: независимо от того, будет она дальше работать или найдет мужчину с хорошим доходом, надо сначала поступить в университет. По-другому не получится. Думаю, именно эта мысль и поддерживала мать.

Словно подталкивая дочь к скорейшему исполнению задуманного, скоропостижно скончалась от инсульта бабушка. Это произошло перед самым окончанием университета. После похорон мать больше не возвращалась домой, вышла замуж за ровесника, с которым познакомилась в университете. Этот человек, Мития Оба, стал нашим отцом. Мать не пригласила на свадьбу даже младших сестер, что уж говорить о Рэйдзиро. Видимо, хотела показать, что больше не имеет с семьей Футигами ничего общего, что этот разрыв навсегда.

Младших сестер охватило смятение. Мать, которая хоть как-то защищала их, умерла, старшая сестра ушла из дома, предоставив им разбираться с багажом в виде Рэйдзиро по собственному усмотрению.

Они поняли: дело нешуточное. Младшая, Харуна, только что поступила в муниципальную высшую школу для девочек, где экзамены были несложными. Собиралась ли она последовать примеру старшей сестры, чтобы получить стипендию и учиться дальше в университете, не знаю. Так или иначе, никуда она не поступила и переехала к молодому учителю из той самой школы. Его зовут Хитоси Канагаэ, теперь он теткин муж. Не знаю, что у нее тогда было в голове. Наверное, посчитала, что жизнь со сверстником, у которого нет нормального дохода, ничего хорошего в будущем не сулит. Официально они оформили отношения после рождения первой дочери – Маи. Естественно, Рэйдзиро на церемонию бракосочетания не пригласили.

Получилось так, что с Рэйдзиро осталась только вторая дочь – Котоно, брошенная всеми. Тогда ей было девятнадцать. После средней школы она не стала учиться дальше и решила помогать в семейном ресторане. Она по легкомыслию привыкла считать, что ей вряд ли суждено унаследовать семейный бизнес. Ведь она только средняя дочь и хуже сестер разбиралась в делах.

Котоно всегда считалась самой мягкой и доброй из трех сестер, но, поняв, что Камидзи и Харуна предали ее, навязав отца-дармоеда, она стала эмоционально неустойчивой и ожесточилась. Люди начали замечать за ней странное поведение, и какое-то время ей пришлось наблюдаться у психиатра.

А Рэйдзиро после смерти бабушки погрузился в депрессию. Можно было предположить, что, лишившись жены, надоедавшей ему своими упреками, он пустится во все тяжкие, но случилось обратное: он начисто утратил тягу к развлечениям. Всякое бывает с мужчинами. Двум дочерям он надоел до того, что они сбежали из дома с любовниками, оставшаяся дочь впала в отчаяние и стала неврастеничкой. Рэйдзиро чувствовал себя покинутым всеми, а когда осознал, что винить во всем должен самого себя, было уже поздно.

Рэйдзиро продал все что мог и вместе с Котоно отправился в путешествие. Впрочем, «путешествие» – громко сказано, они всего лишь поехали туда, где он родился. Уехали ночью, сбежав от кредиторов. Он был в отчаянии и подумывал о самоубийстве. Дед решил искупить перед Котоно грехи – на небольшие деньги, полученные от распродажи имущества, он какое-то время кормил ее деликатесами, покупал модную одежду. Когда все должно было закончиться, он собирался вместе с дочерью броситься в океан.

Однако судьба неожиданно сделала резкий поворот. До того как умереть, Рэйдзиро решил спустить все, что у него было, до последней иены. Ему пришла идея сделать ставку на скачках. Конечно, он уже потерял вкус к игре и даже не надеялся на выигрыш. Просто думал потратить деньги. Поэтому сделал целую серию ставок наугад, против фаворитов, игнорируя ожидания и прогнозы букмекеров.

Однако… Однако в жизни всякое бывает. Рэйдзиро выиграл. По всем ставкам до одной. Поставленные на кон деньги он не проиграл, а приумножил – некоторые ставки окупились десятки раз. Дед чуть не упал в обморок. Что это?! Все эти годы он столько раз пытался сорвать большой куш, и все напрасно. Не повезло ни разу.

«Поистине, дьявол меня искушает», – думал Рэйдзиро. «В жизни еще столько удовольствий. С такими деньгами ты еще раз сможешь пуститься во все тяжкие и уж точно уничтожишь себя окончательно». – Деду казалось, что он слышит этот зловредный шепот.

Разозлившись, он на этот раз выбрал покупку акций с намерением спустить деньги в унитаз и принялся без разбора скупать бумаги, у которых, казалось, не было никаких шансов. Но судьба продолжала насмехаться над ним. Как только он совершал сделку с какими-нибудь бумагами, они тут же взлетали вверх, и в итоге в руках Рэйдзиро оказалось целое состояние.

Поговорив с Котоно, у которой под влиянием неожиданного проявления отцовской любви с божьей помощью восстановилась психика, Рэйдзиро решил вернуться в Ацуки. На заработанные на бирже деньги он погасил оставшиеся долги, открыл вместе с дочерью ресторан международной кухни. Видимо, в нем взыграла кровь шеф-повара, оказавшегося на время забытым. С помощью Котоно он смог не погрязнуть в прежних пороках и целиком отдался работе.

Ресторан раз за разом обновлял меню и завоевал сердца молодых женщин аппетитными блюдами и чувством стиля. Каждый день там яблоку было негде упасть. Открыв свое заведение в арендованном помещении на городских задворках, Рэйдзиро со временем обосновался на бойком месте – в кирпичном здании возле национального шоссе.

Дальше все пошло как по маслу. Бизнес стал быстро развиваться – новые точки открывались одна за другой – и в итоге превратился в крупную компанию, владеющую тридцатью семью ресторанами по всей стране. На это ушло десять лет.

Мать и тетка Харуна не могли безучастно наблюдать за всем этим. Рэйдзиро исполнилось восемьдесят два. Он отошел от непосредственного управления компанией, оставив за собой пост председателя правления Edge Up Restaurant Chain Group. Он – обладатель огромного состояния, ему принадлежит управляющая компания и вся недвижимость. И после его смерти огромное наследство, похоже, целиком перейдет к тетке Котоно, которая являлась президентом, руководившим компанией.

Конечно, если бы Рэйдзиро умер без завещания, мать и тетка Харуна могли бы рассчитывать на свою долю. Но мне приходилось слышать их разговоры, из которых выходило, что надеяться на это смешно. Последние десять лет или около того дед имел обыкновение переписывать завещание на Новый год. Разумеется, это не обязательно означает, что все достанется одной только Котоно, но что ни говори, а мать и тетка Харуна сами разорвали отношения с отцом. Это факт. Они не смогут предъявлять претензии, даже если не получат ни иены.

Так мать и тетка дошли до того, что стали, каждая по-своему, активно обхаживать деда, желая с ним помириться. Какое-то время он твердо сопротивлялся этим попыткам, ведь дочери так легко бросили его и Котоно, а теперь говорят, что надо быть ближе друг к другу. И постепенно он смягчился. Причиной тому, как можно догадаться, мог быть тот факт, что у тетки Котоно нет детей.

Котоно так и не вышла замуж. Она помогала отцу расширять бизнес, и времени на личную жизнь у нее на оставалось. Поэтому, естественно, встает вопрос о преемнике. Что будет после смерти деда и тетки Котоно? Ей сорок восемь лет. Со здоровьем все в порядке, так что она не умрет ни сегодня, ни завтра, если, конечно, не случится какого-нибудь несчастья. Тем не менее проблему преемника надо как-то решать. И поскорее.

Мать и тетка решили воспользоваться моментом. Первая заявляла, что у нее трое сыновей, так что есть из кого выбрать наследника. Харуна уступать не собиралась. У меня две дочери, говорила она, и Котоно может принять в семью мужа одной из них и назначить своим преемником его. Одержимые алчностью, сестры не стесняясь поливали друг друга грязью.

Постыдная и жалкая торговля, затеянная родными дочерями, была противна деду. На какое-то время он закрыл перед ними двери своего дома. Даже когда они появлялись, чтобы попытаться подольститься к отцу, и отирались в прихожей, умоляюще складывая руки, им указывали дорогу восвояси.

Наконец, несколько лет назад дед позволил им посещать его, но только на Новый год, чтобы поздравить. При этом он поставил довольно замысловатое условие. Перед тем как войти в дом, все приехавшие должны переодеться в одежду, которая им будет предложена, и оставаться в ней в течение всего пребывания. Кого это условие не устраивает, попросту не пустят. Одежда, как я уже говорил, – разноцветные тренировочные костюмы и безрукавки.

– Тебе голубой, брат. С безрукавкой самое оно. Крутой прикид, – говорил я Фудзитаке, уныло одергивая рукава своего красного тренировочного костюма и складывая в корзину одежду, кошелек и часы. Хоть нам и не запрещали иметь при себе личные вещи, кошелек вряд ли понадобится, тем более что в выданном трико не было карманов. И еще у меня привычка такая – когда я переодеваюсь во что-то легкое, снимаю часы. – Только мне одному подсунули это красное убожество.

Нам было не положено самим выбирать цвета для костюма. Все решал дед. Сам он носил коричневый. Цутия – черный. Три сестры, включая тетку Котоно, – зеленые. Эми Томори, секретарша Котоно, – тоже черный, как и Цутия.

– Да ладно тебе, Кютаро! Это как посмотреть. Для кого-то красный – самый крутяк, – неожиданным для него назидательным тоном проговорил Ёсио. – В красное люди одеваются на шестидесятилетие. Для такого перца, как ты, в самый раз. А мне достался желтый. Представляешь? Желтый! Для баб – еще куда ни шло, но для нас…

– А чем плохо? У Руны-сан такой же… – сорвалось у меня с языка. Пытаясь перевести разговор на тему, у кого какого цвета костюм, я надеялся как-то разрядить напряженность между братьями и Цутией, причиной которой была Руна, а только разворошил клубок змей. Хотя Руна и доводилась мне двоюродной сестрой, я привык добавлять к ее имени «сан». То же самое касалось и Маи. – Э-э… я имел в виду… это ж просто треники, какая разница, какой цвет. Тут уж не до красоты.

– Знаете что? – сказал Фудзитака, не обращая внимания на мою неловкую попытку смягчить обстановку. – Иногда мне кажется: а вдруг дед и вправду малость того?..

– Что? – озадаченно поинтересовался Ёсио. Похоже, он опасался обсуждать такие вещи в присутствии Цутии. – Это ты к чему?

– Он уже и внуков своих не различает, – с раздражением продолжал бурчать Фудзитака, разговаривая как бы сам с собой и показывая, что до нас ему нет никакого дела. – Я как-то встретил его на улице случайно, и он меня с Ёсио перепутал.

– Да что ты?! Не шутишь? – Ёсио, напоминавший нашего отца в лучшую пору, такой же прямой и безбашенный, тут же забыл о своих страхах перед Цутией и не скрывал интереса к словам брата. – Хочешь сказать, что у деда склероз начинается, он не узнаёт нас в лицо и, чтобы различать, заставляет напяливать разноцветные тренировочные?

– Ну ты и скажешь, – решительно отверг предложенную версию Цутия, будто вспомнив о чувстве долга. Он как раз засовывал пакет с полученным от матери новогодним подарком во внутренний карман костюма, который лежал в его корзине. – Если так, какой смысл одевать в костюмы одинакового цвета сразу несколько человек?

– Кто его знает. Может, он еще способен различать мужчин и женщин. У Фудзитаки и Маи – голубые костюмы, у меня и Руны – желтые. Но чтоб один и тот же цвет у парней или девчонок дублировался, такого нет. Верно?

– А как же дамы? – Говоря о «дамах», Цутия имел в виду мать и ее сестру, к которым обращался не иначе как «мадам». – Они ведь все в зеленом.

– В том-то и дело, что он только внуков с внучками не различает. Но если бы он наряжал в цветные костюмы только нас, кто-то мог догадаться, что он нас путает, значит, у него не все в порядке с головой. Вот он и решил для маскировки всех одеть одинаково. В том числе Цутию и Томори. – Ёсио говорил и, похоже, с каждым словом все больше укреплялся в своей правоте. И вдруг громко хлопнул в ладоши. – О! А Киёко! Она одна здесь в нормальной одежде.

Киёко служила экономкой в семье Футигами. Вроде она была племянницей покойной бабушки, и, когда та умерла, родни у нее не осталось. Говорили, что лет десять назад отец взял ее в дом практически с улицы.

– Дед различает нас по цвету костюмов? Чушь какая! – Против моих ожиданий Фудзитака вдруг решил щелкнуть по носу раздувавшегося от самоуверенности Ёсио. – А вдруг он забудет, кого в какой цвет одел? Если он цвета путает, то лица-то наши наверняка помнит.

– Ну… предположим, цвета легче запомнить, чем лица, – возразил Ёсио и недоуменно тряхнул головой. – Вообще-то ты первый об этом заговорил.

– Я на цветах костюмов гадания не разводил. Только сказал, что у деда, возможно, проблемы с головой начались.

– То есть тебе просто поговорить захотелось? Так, что ли? Ну да ладно. – Ёсио быстро решил переключиться на другое. – Ты ведь что-то знаешь? Почему дядя Хитоси в этом году не приехал? Знаешь? Тогда расскажи.

Под водительством Цутии мы вышли из пристройки и направились к главному дому. Разговор прервался. Миновав просторное, как в гостинице, фойе, поднялись в приемную, соединенную с большим залом. Там уже была мать, успевшая облачиться в голубой тренировочный костюм и безрукавку. В своем наряде она напоминала утомленную жизнью домохозяйку из квартала социального жилья. Проводив глазами Цутию, она встретила меня и братьев взглядом, говорившим: «Сколько можно копаться?»

Приемная тоже впечатляла размерами. Минимум тридцать татами. На диване восседали Харуна и ее старшая дочь Маи. Младшая, Руна, стояла у окна.

– С Новым годом! – подала голос Эми Томори, помощница Котоно, склонив голову при виде вошедших. На ее лице застыла нейтральная улыбка, которую с равным успехом можно было принять как за радушную, так и за неприветливую. – Вот, пожалуйста. – Подталкивая тележку, она направилась в нашу сторону, чтобы предложить напитки. Киёко-сан тем временем помогала в подготовке парадного ужина, который должен был состояться в большом зале.

Томори, естественно, тоже надела черное, как Цутия. Судя по тому, что на ней не было ни грамма косметики, она не видела смысла что-то изображать из себя. Отсутствие косметики лишь подчеркивало правильные, благородные черты ее лица. При этом, как ни странно, вряд ли кто мог с уверенностью сказать, красива она или нет.

Я понятия не имел, что представляет собой Томори в обычной жизни. И это естественно, ведь я видел ее только на Новый год, когда все съезжались к деду. И она всегда была в черном костюме и безрукавке. А может, она своего рода хамелеон – только тот изменяет окрас в зависимости от окружающей обстановки, а она неосознанно меняется, когда имеет дело с разными людьми? При общении с такими, как мы, работа требовала от нее соблюдать дистанцию, она сохраняла нейтральную позу, размывавшую границы между радушием и безразличием и не позволявшую определить, красива она или нет. Но вполне могло быть так, что, например, с любимым человеком она преображалась в красавицу и расцветала как прекрасный беззащитный цветок. Так позволяла думать окружавшая ее особая аура.

Взяв у Томори стакан мидзувари¹⁴, Ёсио, легкомысленно посвистывая, сразу направился к Руне. Фудзитака, немного поколебавшись, решил присесть на пустой диван. Цутия, бросив в сторону Руны пристальный взгляд, скрылся в большом зале. Видимо, у него там были какие-то дела.

– А, вот и вы! – проговорила тетка Харуна, оглядывая меня и братьев и бросив косой взгляд на мать. Когда бы я ее ни видел, у нее на губах все время играла вялая небрежная улыбка. – А где же Мития-сан? Его не будет в этом году? С ним все в порядке?

Мать с трудом сдерживалась, но ее выдали недобро блеснувшие глаза. Они лучше всяких слов во весь голос кричали: «Не все».

– А Хитоси-сан что ж не приехал? Не иначе, простудился? – поинтересовалась она у сестры.

– Ну, знаешь…

– Ничего я не знаю. Простудился, значит? Или что-то срочное у него?

– Нет, он просто…

– Что просто? Ну же! – Голос матери вдруг сделался скрипучим. – Рассказывай, не стесняйся. Мы все-таки не чужие. Интересно же.

– Ничего серьезного. – На лице Харуны, контролировавшей себя гораздо лучше, появилась усталая улыбка, как бы призывавшая присутствующих обратить на нее внимание: «Смотрите, я все еще улыбаюсь, хотя и плачу в душе». – Пустяки.

– А-а! Не устраивай нам здесь спектакль. – Под взглядами окружающих мать лишь презрительно фыркнула. Было видно, что она изо всех сил подавляла в себе желание устроить настоящую разборку. – Странно. В самом деле странно. Неужели что-то серьезное?

– Да ничего такого.

Мать оказалась в глупом положении и покраснела как рак. Но она понимала, что если снова откроет рот, он может исторгнуть только поток оскорблений и ругательств. Ее лицо вытянулось, побледнело от гнева, и она умолкла.

Приемную заполнила колючая тишина. По сравнению с ней возникшая до того неловкость между моими братьями и Цутией из-за Руны казалась детской игрой. Мы стали свидетелями вспышки семейной вражды на почве открытой ненависти. От того, кто из детей двух сестер займет место наследника тетки Котоно, зависело будущее двух семей.

Когда Харуна переехала из отчего дома к человеку, который потом стал ее мужем, мать восприняла это как дурацкую шутку. Девчонка сошла с ума, подумала она тогда. Уйти к учителю из третьеразрядной женской школы?! Понятно, чем это дело кончится. Разве может какой-то учителишка сравниться с мужем, какого она себе отхватила.

Мития Оба, наш отец, относился к категории элитных «белых воротничков», и мать могла только гордиться своим выбором. Сразу после окончания университета его взяли на работу в крупную торговую фирму. Начав карьеру в плановом департаменте, он вскоре перешел в продажи. Там благодаря врожденной напористости он раз за разом добивался впечатляющих результатов на переговорах и уверенно поднимался по карьерной лестнице. Когда где-то после сорока его назначили директором департамента продаж, мать буквально плясала от радости. Да, у нее глаз на мужиков наметан. Ее муж еще всем покажет, на что он способен. И чем выше он будет подниматься, тем лучше будет ей. По-другому быть не может. Ведь она создана для счастья. Они с сестрой сделаны из разного теста. Она имеет все права на такое счастье. Она все сильнее чувствовала свое превосходство над Харуной.

В некотором смысле отец по характеру идеально подходил матери, в которой снобизм воплощался в классическом виде. В нем глубоко укоренилась привычка относиться к жизни как к большой игре с дальним прицелом, не обращая внимания на мелочи. Конечно, его карьерные амбиции и близко нельзя сравнить с честолюбием обычного человека, но, как мне кажется, движущей силой его продвижения вверх по служебной лестнице было удовольствие, которое он получал от этой игры, открывавшей для него всё новые ступени карьеры.

Отмечу в скобках, что в наибольшей мере характер отца унаследовал его второй сын, Ёсио. Сейчас он работает в компании, занимающейся разработкой программного обеспечения. Оказавшись поначалу на позиции сисадмина, он немного закис, но потом его перевели в отдел продаж, где он чувствовал себя как рыба в воде.

Но жизнь, она такая – хорошее не может продолжаться бесконечно. Следующей ступенькой, о которой мечтал отец, была позиция директора. Ни он, ни мать нисколько не сомневались, что эта мечта осуществится. Ведь неофициально все было решено – его назначение одобрили. Неудивительно, что отец и мать чувствовали себя на седьмом небе. Отец даже обзавелся новым костюмом. Но оказалось, что они переоценили себя и недооценили жестокие нравы, царящие в крупных коммерческих структурах.

Осенью совершенно неожиданно он получил новое назначение, но не на место директора. Его перевели в администраторы по инвентаризации товаров, то есть понизили. На новой должности он практически ни за что не отвечал. Экономика шла на спад, компанию заштормило, и было решено провести реструктуризацию, под которую отец и попал. Формально он относился к категории управляющих, но работы почти не было. И обращаться с ним стали как с рядовым сотрудником.

То, что произошло дальше с отцом, можно назвать настоящей трагедией. Раньше он почти не прикасался к алкоголю, разве что на приемах, общаясь с клиентами, а теперь пил каждый день. И еще он взял в обыкновение рыдать как ребенок перед своими сыновьями. Как они смеют так обращаться с ним, когда он столько сделал для компании? Он отдал ей всего себя, и это предательство потрясло самые основы его существования. Отец плакался не только перед близкими. Стоило ему выпить, и он запросто мог разрыдаться перед совершенно посторонними людьми. Это безобразие дошло до того, что мать, не в силах больше терпеть, повела его к психиатру. Тот вынес заключение – эмоциональный стресс. Пациент не мог оправиться от перенесенного шока и контролировать свои эмоции. Отец взял отпуск, но его увольнение – лишь вопрос времени. Реструктуризация прошла успешно.

Так закончился золотой век моего отца. Он перешел в состояние мумё¹⁵, сделался мрачным и стал напоминать брата Фудзитаку. Хотя не точнее ли будет сказать, что Фудзитака унаследовал от отца отрицательные качества, которым отец прежде не давал выхода? Может быть, поэтому до сих пор не нашел себе работы и просиживает штаны в аспирантуре, изучая квантовую физику.

Что касается Ёсио, то он перенял у отца мажорную сторону его личности. Если старший брат немного переживал из-за краха, который потерпел отец, то Ёсио нисколько не беспокоился о будущем, полагая, что с ним не может произойти ничего подобного. Он понимал случившееся так: отец оказался не в состоянии справиться с вспыхнувшим пожаром, вот и результат.

Короче, отец потерпел крах. Матери стало нечем гордиться. Муж был основой чувства превосходства, возносившего ее над теткой Харуной. И эта основа рухнула. Понятно, почему она так нервничала. Она решила, что единственный путь сохранить свое достоинство – добиться назначения кого-то из ее сыновей наследником тетки Котоно и фактическим владельцем Edge Up Restaurant Chain Group. Если же наследницей выберут одну из дочерей младшей сестры, та выплеснет на поверхность накопившиеся за много лет обиды и будет терзать мать своим обретенным превосходством всю оставшуюся жизнь. Мать предпочла бы умереть, чем терпеть унижения.

Последние несколько лет, приезжая к отцу на Новый год, она предпринимала всяческие попытки наладить отношения с дедом в расчете, что он расщедрится и выделит нашей семье какую-то толику своего состояния. Но в этом году ставки были совсем другими. Мать, чего бы ей это ни стоило, хотела «продать» деду одного из нас. Подумав, что муж в этом деле для нее лишь обуза, выпьет и того и гляди расплачется при всех, она решила, что ему на Новый год будет довольно общества свекрови.

Появившись теперь в доме Футигами полная решимости, мать узнала, что соперница-сестра предпочла в этом году впервые, как и она сама, появиться у отца без мужа. Понятно, что мать мучили подозрения и страх. Она отчаянно пыталась вообразить, что может происходить за кулисами, там, куда ей хода нет, и рассчитать, отвечает ли это ее выгоде или нет. А тут еще младшая сестра, которая крутилась и так и этак, уклоняясь от ее вопросов, что бесило мать еще больше.

– Кютаро-сан, а вы что будете?

Я не заметил, как Томори подкатила ко мне свою тележку. Она называла меня так, потому что не знала, как правильно читать иероглифы в моем имени – Хисатаро. Все называли меня Кютаро, вот она, наверное, и подумала, что меня и вправду так зовут.

– Чай, пожалуйста.

– Улун подойдет?

– Лучше просто зеленый. Только горячий.

– Ладно тебе, Кю-тян¹⁶! – вдруг заговорила Руна. Она передала Томори свой стакан, в котором оставались только кубики нерастаявшего льда, и попросила еще порцию виски. – Чего ты из себя строишь? Сейчас же Новый год. Выпей. Ничего с тобой не сделается.

– Давай, давай. – Ёсио, увивавшийся возле Руны как муха вокруг меда, уже хорошенько принял. Лицо его сияло от радости – появилась возможность хоть в чем-то выразить свое согласие с Руной. – Ну давай же, махни не глядя. Эми-тян! Плесни-ка мне еще мидзувари.

– Погоди-ка. Ты сказал: «Эми-тян»? – Руна резко обернулась к Ёсио. Глаза ее сверкнули, сережки в ушах закачались. Цилиндрики цвета бледной охры формой походили на инканы¹⁷ или маленькие ростки спаржи. Напялив на себя тренировочные костюмы, женщины семьи Футигами как бы лишались возможности помодничать и обычно оставляли украшения в раздевалке, и только Руна взяла себе за правило всегда появляться на людях в этих сережках, а также с кольцами и часами. – Она для тебя просто Эми? А не Томори-сан? Извините его, Томори-сан.

– Ну хватит уже, – сказал Ёсио. – Да не сердись ты, Руна-тян.

– Это что такое?! Какая я тебе тян? С какой стати? Это что такое? Я старшая сестра, на год старше тебя.

– Ага, Руна-тян! – Недовольный взгляд миндалевидных глаз сестры не остановил Ёсио. – Продолжай. У тебя такая прелестная мордочка, когда ты сердишься.

Руна работала моделью на разного рода мероприятиях. У нее красивый овал лица, и когда улыбка с лица исчезала, оно вдруг становилось совсем другим, даже пугающим. Пожалуй, кроме Ёсио, ни у кого бы не хватило смелости поступить как он – наклониться и потыкать ее в пухлую щечку.

Раздраженно оттолкнув его руку, Руна тем не менее не собиралась покидать нашу компанию. И понятно почему. Мать и тетка Харуна застыли как статуи, бросая друг на друга косые взгляды, Фудзитака сидел на диване, закинув ногу на ногу, и глядел в пространство, будто медитировал, Маи, отвернувшись от всех, слушала что-то в наушниках. Все вместе и каждый в отдельности вызывали ассоциацию с чем-то липким, темным и тяжелым, с приставшей к бумаге грязью. Руна, несмотря на назойливость Ёсио, видимо, все-таки посчитала, что будет лучше остаться и поболтать с Томори-сан и со мной.

Коленка Маи подрагивала в такт музыке, при этом она то и дело посматривала на нас, как бы намекая, что не прочь присоединиться к разговору. Но стоило кому-то встретиться с ней взглядом, как она тут же отворачивалась, говоря всем своими видом: «Еще чего! Оставьте меня в покое».

По правде сказать, Маи не слишком хороша собой. Утверждать, что она напрочь лишена привлекательности, нельзя, однако ей недостает присущего младшей сестре блеска, из-за чего она сильно комплексует и никак не может от этого избавиться: «Ладно, ладно! Все носятся с Руной, а на меня смотрят как на уродину. Тьфу на вас!» Окружающие невольно сравнивали ее с Руной, испытывали от этого неловкость и, чтобы как-то загладить свою вину, начинали, сами того не желая, лебезить перед ней. В результате получалось только хуже, обиднее.

– Кстати… – Ёсио вдруг понизил голос. Руна наклонилась, думая, что он хочет сказать что-то по секрету, и Ёсио ткнулся носом ей в голову, вдыхая запах волос. В ответ она тут же наступила ему на ногу. Вот такой у нее характер. – А что с дядюшкой Хитоси? Почему не приехал?

– То же самое я хочу спросить о дядюшке Митии. Где же он?

– О-о, он сейчас себя неважно чувствует.

Ёсио беззаботно, будто рассказывая что-то смешное, принялся описывать ситуацию, в которой оказался отец, как он попал под каток реструктуризации и стал на глазах превращаться в полуинвалида. Конечно, он старался говорить тише, чтобы не услышала мать и другие присутствовавшие в приемной люди.

– Так что дело такое. Он очень подавлен. Чуть что, сразу начинает плакать, прямо как ребенок.

– Ну надо же! Какое совпадение!

– Ты о чем? Что за совпадение?

– У моего папаши тоже не все в порядке с нервами, – не уступая брату в безмятежности тона, проговорила Руна. – Сам виноват. Связался со школьницей из старшего класса высшей школы. Поднялся шум, включился школьный совет. Директор пришел в ярость. В результате отца наказали.

– Уволили?

– Именно. Без выходного пособия.

– Да-а… Тяжелый случай.

– Не то слово. Такое было…

– Вот почему мать сейчас на взводе. Она думает, что теперь наш единственный шанс – уговорить тетю Котоно, чтобы компания по наследству перешла мне или Маи.

Получилось, что кормильцы обоих семейств – Оба и Канагаэ – умудрились в одно и то же время лишиться работы. Правда, наш отец, так сказать, еще находился в процессе, но фактически с ним произошло то же самое, что с мужем тетки Харуны. В общем, ситуация мрачная. Семейная склока между матерью и теткой, и без того ненавидевших друг друга, на глазах все больше обострялась. У меня возникло дурное предчувствие – этот Новый год может добром и не кончиться.

Мои раздумья прервал голос вошедшего в приемную Цутии:

– Все готово. Проходите, пожалуйста.

Все переместились в зал. Сколько же здесь, интересно, татами? Мне говорили, что Edge Up Group иногда проводила в этом зале встречи, на которых присутствовал весь высший менеджмент и главы филиалов компании. С десяток людей, собравшихся тут отметить наступление Нового года, явно робели в таких хоромах.

– Ну, все собрались. С Новым годом!

Средних лет женщина в очках, с доброжелательным лицом низко поклонилась каждому. Это была Котоно, наша тетка и президент компании. Она выглядела совершенно безмятежной и уверенной в себе. Трудно было поверить, что она родная сестра нашей матери, глаза которой потемнели от злости, и тетки Харуны с ее будто приклеившейся к лицу фальшивой улыбкой. Видимо, правильно говорят: человека делает среда, где он обитает.

– Госпожа! – проговорила Томори. В руках она держала тяжелую на вид медную вазу, повязанную лентой. В вазе стояло несколько орхидей. Их ровные белые круглые лепестки, напоминавшие кусочки теста для гёдза¹⁸, будто склонялись в вежливом поклоне. Мотыльковые орхидеи. Любимые цветы тетки Котоно. – Извините. Я совсем забыла их поставить.

– О-о, Томори-сан! Орхидеи! Как всегда? Какие замечательные!

– Отнести в вашу комнату?

– Нет, не надо. Нет нужды. Поставь где-нибудь здесь, я потом сама отнесу к себе. Присаживайся, Томори-сан. Ой! Кютаро-тян! Кютаро-тян! Совсем забыла.

Я уже было собрался сесть рядом с Ёсио, когда тетка жестом поманила меня к себе и со словами: «Вот, возьми» вручила конверт. «Отосидама!» – подумал я.

– Ого, Кютаро! Вот кому везет, – сказала Руна, приподнимаясь с места, на котором только что устроилась, и глядя на меня с непритворной завистью. – Тетушка, я тоже подарочек хочу.

– И я, и я, – потянулся вслед за Руной Ёсио. – Мне тоже, пожалуйста.

– Ну вы даете! – весело рассмеялась Котоно. У нее были манеры светской дамы, она вела себя так естественно, что мать и тетка Харуна белели от огорчения. – Вы же люди обеспеченные, свой доход имеете. Не староваты ли для отосидама?

– Уж вы скажете! Фудзитака – еще студент. Если Кютаро получил, значит, и ему полагается. А раз так, то и мне, я же младше… Ой!

– Кютаро! – Мать прервала демагогию Ёсио, шлепнув его по затылку, и многозначительно улыбнулась мне. – Поблагодари тетушку.

Мать, видно, подумала, что раз тетка выдала деньги на Новый год мне одному, значит, это очко в нашу пользу. А мне бы хотелось, чтобы она хотя бы мое имя называла правильно. Хисатаро.

– Большое вам спасибо, тетушка Котоно.

– Молодец, Кютаро-тян! – оценила она. – Очень приятно, когда человек вежлив. Такому племяннику не жалко.

Придя к выводу, что похвала тетки Котоно в мой адрес ставит ее в выигрышное положение, мать одарила тетку Харуну язвительным взглядом исподлобья, как бы говорившим: «Ну что, съела?» Харуна, не привыкшая проигрывать, ответила саркастически скучной усмешкой: «Выбирать наследника все равно будет отец, а не она». В точке пересечения их взглядов возникал ток высокого напряжения. Я бы не позавидовал тому, кто по рассеянности оказался бы в этой зоне. Сестры высосали бы из этого человека всю энергию.

И вот, когда повисшая в зале гнетущая атмосфера стала потихоньку разряжаться, открылась раздвижная дверь и появился дед, Рэйдзиро Футигами.

Морщины, будто вырезанные ножом на куске глины, придавали ему особый, упрямый и хмурый вид, который обычно накладывают на человека долгие годы физического труда. Круглые запавшие глаза пристально смотрели на собравшихся. Как только тетка Котоно провозгласила: «Счастливого Нового года!», все тут же, поеживаясь, принялись невпопад поздравлять деда.

– Перед тем как начать, хотелось бы сказать кое-что, – устраиваясь во главе стола, объявил дед высоким хриплым голосом. Наступила тишина. Сначала я не понял, в чем дело, но быстро сообразил: дед ждал, когда появится Киёко. Наконец она вошла в зал и села. С дедом случались такие странности, связанные с церемониями. В отличие от нас Киёко была не в спортивном костюме, а в блузке, юбке и фартуке. Все следили за происходящим, затаив дыхание. Убедившись, что Киёко заняла свое место, дед негромко кашлянул и, не затягивая, сразу перешел к сути:

– Так вот, перед тем как начать есть-пить. Речь о наследнике и преемнике Котоно.

Обстановка накаляется

Семейства Оба и Канагаэ встречали Новый год в дедовской усадьбе, а на следующий день разъезжались по домам. Сложилась такая традиция.

Усадьба Футигами воплощала смешение японского и западного стилей. Основной дом, двухэтажный, выстроен на западный манер, но в нем много японских комнат. Большой зал тоже был застелен татами. Нам с матерью и братьями, а также семейству Канагаэ обычно отводили небольшие отдельные комнаты в основном здании.

Дом, с которого все начиналось, представлял собой старое деревянное строение, выглядевшее немного несбалансированным, видимо, из-за крытой галереи, соединявшей старый дом с основным. Там помещалась кухня и кладовые, и обычно туда никого не селили.

Еще в старом доме было небольшое чердачное помещение площадью в шесть татами, с единственной голой лампочкой, свисавшей с потолка. Этот уголок никак не вязался с солидным видом усадьбы в целом. Над головой пролегала открытая балка, с боков нависали скошенные панели – то ли потолок, то ли стены. Посередине прорезано маленькое окошко.

Тесновато было на чердаке – это факт. В зависимости от состояния и настроения комнатушка могла вызвать и острую клаустрофобию. И все-таки мне в ней нравилось. Какой-нибудь психолог непременно сделал бы вывод, что в любви к тесноте выражается моя острая тоска по материнской утробе. Так или иначе, каждый раз, когда мы останавливались в доме Футигами, эта комнатушка резервировалась за мной.

Я достал из ящика на первом этаже футон, постелил наверху на полу и тут же улегся на него. Будильник, тоже позаимствованный внизу, показывал начало двенадцатого. Я изрядно выпил за ужином, но сон не шел. Настроение было скверное, глаза закрываться не хотели.

Растянувшись на спине, я мысленно повторял прошедший день. Как можно было догадаться, новогодний вечер пошел наперекосяк. Причина тому – бомбическое заявление деда на тему, кто станет наследником тетки Котоно и в конечном итоге всего имущества.

– Так вот, перед тем как начать есть-пить. Речь о наследнике и преемнике Котоно. – Как только дед произнес эти слова, у всех вырвался общий вздох и пронесся по залу, из конца в конец, как над рисовым полем.

– Как вы все знаете, тот, кто станет приемным наследником Котоно, автоматически примет на себя ответственность за будущее Edge Up Group как ее преемник. И мы должны будем уважать его волю и намерения.

– Намерения есть! – воскликнула мать, не в силах сдерживаться. Она пыталась уцепиться за открывающуюся возможность любой ценой. – Намерений у нас много. Для Фудзитаки аспирантура – это так просто: сегодня есть, а завтра нет. Ёсио тоже может сразу бросить свою фирму. Да и Кютаро вас не подведет, дайте ему только университет окончить.

Я думал, что после такой тирады тетка Харуна неминуемо постоит за своих дочек, но, к моему удивлению, она промолчала. Лишь улыбнулась краешком губ, как бы насмехаясь над матерью: «Это мы еще посмотрим. Поспешишь – людей насмешишь».

– Позволишь мне закончить? – упрекнул мать дед, глядя на нее с таким видом, будто говорил: «Может, хватит тут хвостом вилять, как собака?» – Про намерения я буду спрашивать сам, твои рассуждения мне ни к чему.

Мать с досады прикусила губу. Она понимала, что поспешила. Тетка Харуна не упустила это из виду, и ее улыбка превратилась в открытую усмешку.

Да, как, однако, время меняет людей, вдруг пришло мне в голову. Когда я думал над историей матери, которая, уйдя из дома Футигами, воспользовалась полученными в универе знаниями как оружием, чтобы найти подающего надежды мужчину, у меня складывалось впечатление, что она все делала продуманно и с дальним прицелом. Тетка Харуна, напротив, человек вспыльчивый и импульсивный: ухватилась за первого встречного – учителя из своей школы – и под этим предлогом сбежала из дома.

А теперь матерью овладели порывистость и вспыльчивость. Она постоянно была под воздействием эмоций, действовала исключительно по наитию и по одной и той же схеме – старалась разрулить ситуацию, полагаясь на собственные силы. В противоположность ей Харуне хватало ума внимательно изучить ситуацию и планировать свои действия. Из двух сестер именно она имела склонность к интригам. Когда только они успели поменяться характерами?

– Итак, о намерениях, – продолжал дед, засучивая рукава коричневого тренировочного костюма – в зале становилось жарковато из-за включенного отопления – и демонстрируя довольно полные для восьмидесятидвухлетнего старика руки. – Котоно сообщила мне, что не может сама выбрать преемника и хочет, чтобы ответственность за это решение я взял на себя. Так, Котоно?

– Я предложила отцу назначить наследника. – Тетушка кивнула, сохраняя на лице спокойную улыбку. – А значит, и преемника, который возьмет на себя бизнес. Но, отец, может, мы продолжим разговор за ужином? Такое угощение приготовлено. Что ж, так все и оставим?

– Твоя правда. Тогда за дело.

Увидев, как смиренно дед принял предложение Котоно, мать и Харуна, казалось, готовы были лопнуть от зависти.

– Кютаро!

– Да. – Я уже сам начинал думать, что Кютаро – мое настоящее имя. – Слушаю тебя, дедушка.

– Может, скажешь первый тост?

– Я?!

– А что? У тебя язык лучше всех подвешен.

– Ну что ты!

– Делай что говорят, – услышал я голос матери из-за плеч Фудзитаки и Ёсио. Она не говорила, а шипела, будто готовая меня укусить.

– Тогда, с вашего разрешения… – Пристроившийся рядом со мной Ёсио наполнил мой стакан пивом. Брат все никак не мог успокоиться. – За счастье всей нашей семьи!

Стол перед нами был заставлен блюдами, приготовленными Киёко. Кроме традиционного новогоднего набора, выглядевшего по-современному, аппетит возбуждали в буквальном смысле горы разнообразных деликатесов вроде приготовленных на японский манер мясных рулетов и копченого лосося. Однако палочками работали еле-еле, только пили. Всем было интересно узнать, что дальше скажет дед. Даже всегда жизнерадостный Ёсио почти ничего не ел.

– Итак, Котоно доверила мне выбрать того, кого она назначит своим преемником, – продолжал дед, потягивая саке из чашечки и еще раз обводя присутствующих взглядом. – В последние годы я стал приглашать семейства Камидзи и Харуны сюда на Новый год. Это решение как раз связано с поиском подходящей кандидатуры.

Глаза у матери и тетки Харуны засияли. Они были счастливы – после стольких попыток навязать деду кого-то из своих отпрысков в наследники бизнеса они убедились, что не зря бились головой о стену. Их старик отец действительно имел в виду кого-то из них.

– Так вот, каждый год я выбирал себе преемника. Причем, надо признаться, совершенно не интересовался мнением своего избранника насчет моего предложения. Кому-то из вас, видимо, известно, что в последние годы я взял за правило первого января переписывать свое завещание. А на следующий день, второго числа, приезжает мой адвокат, Мунаката-сан, и забирает его.

– То есть вы хотите сказать, – снова прервала его мать, не в силах сдерживаться. Она раз за разом повторяла одну и ту же ошибку, – что каждый год вписывали в завещание чье-то имя?..

– Именно так.

– А… не могли бы рассказать, кого вы назначали преемником?

– Тебе это зачем?

– Просто хотелось бы узнать.

– Ладно. Все равно сегодня ночью завещание будет переписано, прошлые имена не будут иметь значения, так что можно назвать. В первый год была Руна.

Возглас удивления, вырвавшийся разом у всех, прозвучал в унисон так громко, что я испугался, не обрушился бы потолок. Пронзительный вопль, который издала мать, выделялся даже на этом фоне.

– На следующий год – опять Руна.

При этих словах Руна, только что сделавшая глоток саке, исторгла его из себя, как кит фонтан воды, и громко, по-мужски, закашлялась.

– Еще через год – Цутия.

У матери и тетки Харуны одновременно вырвались звуки, слившиеся в нечто подобное предсмертному писку кошки, на которую наступил слон. Лицо матери потемнело и скривилось, глаза, казалось, вот-вот выскочат из орбит как шарики для пинг-понга.

– Н-но… н-но… почему, почему, отец?..

– Ну что ты суетишься? Прямо как угорелая обезьяна, честное слово.

– Н-но… н-но… при чем здесь Цутия-сан? Совсем чужой человек, в нем нет ни капли крови Футигами!

– А что такое мукоёси, помнишь? Сколько случаев, когда в семью принимают людей, не имеющих никаких кровных связей.

– Значит, вы хотите обойти Фудзитаку и Ёсио и передать Edge Up Group человеку сомнительного происхождения?

– Дура! Как ты смеешь так говорить об одном из моих людей? Попридержи язык.

– Но… но как же?.. – Мать прямо-таки разрывалась между расчетливостью – расстраивать деда было глупо – и бушевавшей в ней яростью, которая вырывалась вместе со словами. В уголках ее глаз показались слезы досады. – Но это уже чересчур. Чересчур. Я просто не могу…

– Цутия – способный парень. Для преемника у него всего хватает. Да, кстати. Вы не задумывались, почему на встречу Нового года в моем доме я все эти годы приглашал Цутию и Томори?

– Что?! То есть Томори-сан тоже кандидат?..

Совершенно ошарашенная услышанным, мать посмотрела на Цутию и Томори. Она так разозлилась, что была готова убить их взглядом. Главным объектом ее гнева стал, конечно, Цутия, которого она одарила новогодним подарком. Рассчитывала, что тот поможет ей в схватке за расположение деда, чтобы «продать» ему кого-то из сыновей, и вот – пожалуйста! Выясняется, что Цутия сам один из претендентов.

– Цу-цутия-сан! Как же? Как вы?..

Цутия, не зная, как реагировать, лишь переводил взгляд с деда на мать. Но судя по выражению его лица, он не впервые слышал о том, что дед рассматривает его как возможного преемника в Edge Up Group.

– Значит, первые два года – Руна, потом – Цутия? – Тетка Харуна, похоже, быстрее отошла от испытанного потрясения, чем наша мать. На ее лице снова заиграла саркастическая улыбка, говорившая: все эти разговоры – одна скука, но раз отец говорит, значит, надо слушать. – А за ним?

– За ним? Фудзитака. И в прошлом году была Томори-сан.

– Отец, можно спросить? – Мать вдруг заговорила гораздо спокойнее, не иначе, упоминание дедом имени одного из сыновей подействовало на нее умиротворяюще. – По каким критериям вы делаете выбор?

– Я выбираю того, кто мне больше всего понравился за год.

– То есть вы отдавали предпочтение Руне два года подряд только потому, что она вам нравилась? – Мать, видимо, пыталась понять, за счет чего пять лет назад Руна смогла завоевать симпатии деда. – Что вам больше всего в ней понравилось?

– А про Фудзитаку не хочешь то же самое спросить? – вздохнул дед, переводя взгляд на запинавшуюся на каждом слове мать. – Я тебе так скажу: нет никаких критериев. Все зависит от моего настроения.

Дед вдруг ни с того ни с сего рассмеялся странным смехом, похожим на уханье филина. Абсолютная власть, которой он обладал, казалось, пьянила его.

– Вот так. От настроения зависит. По-вашему, я чудак? А? Так думаете? Предположим. Пусть чудак. Да, я решаю такие вещи по наитию, как мне заблагорассудится. Как хочу, так и верчу. Есть возражения? А-ха-ха-ха!

Все словно остолбенели, а дед вдруг посерьезнел, сделал глоток саке и заработал палочками. Собравшиеся за столом тоже молча принялись за еду, словно испугавшись, что лишатся сил, если как следует не закусят.

– Так вот, – продолжал дед. – В этом году тоже будет новое завещание. Хочу заранее предупредить Камидзи и прочих, чтобы не возникали раньше времени: я понятия не имею, кого выберу в этот раз. Завещание буду писать сегодня вечером. Вечером, понятно? И еще: это будет последнее завещание. То есть больше переписывать не буду. Это моя последняя воля.

Мать и тетка Харуна тайком обменялись взглядами. Судя по их лицам, каждая поняла, что победителем в их соревновании станет тот, кто сможет добиться расположения деда перед тем, как тот сядет за завещание.

– Вернемся к тому, с чего начали. Я не могу назначить преемника, пока не буду знать его намерения. Что ни говори, а это будет окончательное решение. Что это будет за решение, если у того, кого я выберу, нет желания заниматься ресторанным бизнесом. Итак, Фудзитака. Начнем с тебя.

– Да? – Фудзитака беспокойно повел глазами. Он явно не ожидал, что его прямо сейчас станут расспрашивать о намерениях. – Что?

– Ну? Ты хочешь стать наследником Котоно и моим преемником?

– Э-э… м-м! – приглушенно пробормотал Фудзитака и вдруг резко повысил голос: – Ну да, в общем… – Это мать ущипнула его за спину.

– Понятно. А ты, Ёсио?

– Доверься мне, дедушка, – со смешком, выдающим волнение, проговорил Ёсио. – Я подниму Edge Up на новые высоты. Сам увидишь. И не только в Японии, мы по всему миру развернемся. Ха-ха! Ты же знаешь, я… с моей смекалкой…

– Так-так. Кютаро, что скажешь?

Я уж было собрался вежливо отказаться, но почувствовал злобные взгляды, которые бросала на меня мать из-за плеч Фудзитаки и Ёсио. Трудно представить, какая брань вылилась бы на мою голову, если бы я самоустранился. Я понимал, что ее ругательства нанесут моему психическому здоровью большой вред, поэтому ничего не оставалось, как попробовать извернуться в стиле второразрядных политиков:

– Извини, я боюсь, одному мне не справиться, но вместе со всеми я обязательно сделаю все возможное для решения поставленных задач. Вот так я сейчас думаю…

– Не пойму, о чем толкуешь. Так тебе это интересно или нет?

– Конечно, я не думаю, что мне неинтересно.

– Ладно, все понятно.

Понял ли он меня? Не знаю.

– Так, теперь Маи.

– Если тетя Котоно типа меня удочерит, – начала Маи, не переставая накручивать на палец волосы и даже не глядя на деда, – она что, и мужа мне выбирать будет?

– Нет, конечно. С чего ты взяла? – удивилась Котоно и, видно, подумав о чем-то, захихикала. – Считаешь, я втяну тебя в брак по расчету? Как в манге, в историях для девочек? Да выходи за кого хочешь.

– Все верно, – сказал дед. – Хотя, конечно, лучше, если это будет человек, умеющий работать. Кто-то вроде Цутии. Теперь Руна.

– Я бы хотела, – без малейшего сомнения сказала Руна. – Председатель правления! Круто! Суперкарьерная женщина.

– Карьерная женщина? Разве так говорят?

– Да, я от кого-то слышала. Кю-тян, что ли, говорил.

Вот зачем она это сказала?

– Так. Томори-сан?

– Извините, господин председатель, но я должна отказаться, – без малейших колебаний заявила Томори. Казалось, она хочет урезонить деда. – В последнее время появилась такая тенденция – не считаться с кровными узами, но мне кажется, что вашим преемником должен стать кто-то из внуков.

– Она правильно говорит, – снова решила вставить свое слово мать. Зачем это делать?! Похоже, она просто не в состоянии молчать. – Извините, отец, но, мне кажется, немного наивно думать, что можно назначить постороннего – мужчина это будет или женщина, без разницы – преемником только потому, что вы его или ее хорошо знаете и считаете хорошим работником. Мы понятия не имеем, на ком он или она женится или за кого выйдет замуж. Тогда в семью Футигами без всяких церемоний войдет еще кто-то абсолютно чужой. И станет всем по-хозяйски распоряжаться. Особенно надо быть начеку с молодыми женщинами. Они совершенно не разбираются в людях. Кроме секса, ни о чем не думают, что будет после – их совершенно не интересует. Не успеете глазом моргнуть, как какой-нибудь смазливый якудза с хорошо подвешенным языком обведет вашу избранницу вокруг пальца. Что вы будете делать, если такие паразиты приберут к рукам все, что вы с таким трудом создавали, чтобы семья Футигами достигла нынешнего положения? Дай в руки контроль двум помешанным на сексе пустышкам – и они все развалят. Можете не сомневаться. И ничего уже не исправите. Будет поздно.

Мой взгляд остановился на Томори. Всего за одно мгновение выражение ее лица, обычно нейтральное, сделалось совсем другим. Враждебным? Нет, этого слова недостаточно, чтобы передать чувство, которое я увидел у нее на лице. Ее очернили, изобразили умственно отсталой нимфоманкой, и это, похоже, ее по-настоящему взбесило. И без того большие глаза округлились и уставились на мать, которая, почувствовав на себе взгляд, прожигающий как луч лазерной пушки, нервно сглотнула и умолкла.

– Господин председатель! – Гнев в голосе Томори, заставивший мать замолчать, вдруг рассеялся без следа. На лице секретарши тетки Котоно вновь появилось непроницаемое нейтральное выражение, но произнесенные ею слова никак нельзя было назвать нейтральными. – Извините, но я передумала. Мне кажется, что сводить все к кровным узам – нелепый анахронизм. Для меня будет большой честью, если вы признаете меня достойной и включите в список кандидатов.

– Очень хорошо, – удовлетворенно проговорил дед, насмешливо взглянув на мать, чьи руки тряслись как осиновый лист. – Что касается Цутии, то я заранее выяснил, что он не против. – Мать бросила на Цутию язвительный взгляд, но тот ни капельки не смутился. В его глазах даже читался вызов: «Смотрите сколько хотите, но подарок я вам не верну». Он всегда производил впечатление мягкого, покладистого человека, но, уже судя по тому, что ему удалось завоевать доверие деда, он не такой, каким может казаться на первый взгляд.

– Что ж, как я понимаю, все согласны. Нет возражений? Отлично. Сегодня ночью я напишу завещание, завтра за ним приедет Мунаката-сан. Завещание будет храниться у него до моей смерти.

– То есть мы узнаем, кого вы официально назначили своим преемником, только когда вас не станет? – недовольно поинтересовалась тетка Харуна. Ее тон странно контрастировал с прилипшей к ее лицу улыбкой.

– Само собой. Если вы узнаете до того, какой смысл в завещании? Никакого удовольствия не будет. – Дед снова рассмеялся, на этот раз как-то визгливо-придушенно, напомнив мне цыпленка, которому свернули шею. – Ведь удовольствие от жизни – в ожидании предстоящего. Кого бы я ни выбрал, обид ведь не будет, правда?

– У меня вопрос. – Фудзитака сделался на удивление серьезен. Материнский пыл, что ли, ему передался. – Чисто гипотетический. Если сразу после твоей смерти человек, которого ты назначил преемником, умрет, ну, к примеру, от несчастного случая, что тогда будет?

– В таком случае все ляжет на Котоно. Когда меня не будет, все будет решать она.

– А вдруг и с тетушкой Котоно что-то случится? – Для новогоднего ужина Фудзитака выбрал не самую подходящую тему, хотя исключать такую ситуацию было нельзя. – У кого тогда будет право решать?

– Тогда всё. Семья Футигами будет обречена. Имущественные вопросы и судьбу компании будут решать юристы и директора. Если Котоно умрет, не оставив наследника, что-то получит Киёко-сан, оставшееся, видимо, будет передано на благотворительные цели. Что касается компании, то этими вопросами будут заниматься директора. Естественно, семья Футигами лишится всех прав на нее.

Из горла матери и тетки Харуны одновременно вырвались леденящие душу крики отчаяния.