Kitobni o'qish: «Все произведения школьной программы в кратком изложении. 7 класс»

От авторов

Данное учебное пособие уникально и не похоже на те, которые уже существуют. В первую очередь, это касается огромного охвата материала, который вошел в это издание. Помимо краткого содержания произведений (но вместе с тем достаточно подробного, чтобы ответить на любой вопрос), в книге содержатся интересные биографические сведения об авторах, об истории создания того или иного художественного произведения.

В книгу включены все произведения, составляющие школьную программу 7 класса, а также те, которые изучаются факультативно («по выбору учащихся», «по выбору учителя») и в курсе внеклассного чтения. Есть раздел, посвященный фольклору, произведениям зарубежных авторов. У данной книги имеется и еще одна цель: сориентировать учеников в мире литературы для детей и юношества, указать лучшие образцы в разных жанрах: от классической литературы до приключений и фантастики.

Успехов Вам на поприще изучения литературы!

И. О. Родин

Фольклор

Общие сведения:

Слово «фольклор» обозначает всю совокупность устного народного творчества (в том числе и мифы), и в буквальном переводе с английского означает «народная мудрость», «народное знание» (folk lore). В фольклоре различают огромное множество жанров. Это и сказки, и мифы, и так называемые «суеверные рассказы» («бывальщины» и «былички»), и обрядовая поэзия, и былины.

Одной из важных составных частей фольклора всех стран является героический эпос (например, для англичан это «Беовульф», для немцев – «Песнь о Нибелунгах», для финнов – «Калевала», для французов – «Песнь о Роланде», для американцев – «Песнь о Гайавате»). Героический эпос, как правило, представляет собой цикл поэтических произведений, объединенных сквозным героем и повествующий о его (их) великих деяниях, причем герой, стоящий в центре повествования, является воплощением чаяний всего народа, защитником его интересов. Для русского народа таким героическим эпосом стали былины. Русские былины (называвшиеся ранее «старинами») писались специальным ритмическим стихом и предназначались для публичного исполнения под музыкальный аккомпанемент (как правило, гуслей). Этим объясняются особенности построения былин, наличие в них рефренов (повторов), постоянных эпитетов и возвышенной лексики. Центральный персонаж былин – это богатырь, стоящий на страже Русской земли, ее чести и независимости. Деятельность богатырей лежит в основе ее могущества и славы. Например, Добрыня Никитич устраняет постоянную угрозу Киеву со стороны чудовищазмея, совершавшего набеги на город и уводившего в плен множество людей, Алеша Попович освобождает город от бесчинствующего в нем Тугарина, Илья Муромец расправляется с Идолищем поганым и Соловьем-разбойником.

Былины, как жанр, развивались на протяжении достаточно длительного времени, пока не приняли своего нынешнего вида. Большинство былин образуют циклы. Наиболее известным является Киевский цикл. Действие былин этого цикла приурочено к Киеву, ко времени княжения князя Владимира. Часто былины имеют реальные прототипы своих героев: например, прототипом былинного Добрыни Никитича был дядя Владимира Святославича по матери, его сподвижник в военных и политических предприятиях. Кроме того, в основе былин могут лежать реальные исторические события: например, былины «Добрыня и змей» и «Женитьба Владимира» связаны с конкретными историческими событиями – введением христианства на Руси (988 год) и женитьбой киевского князя на полоцкой княжне Рогнеде (980 год).

Другой известный цикл – Новгородский. Новгород, наряду с Киевом, был колыбелью русской государственности. Наиболее популярная былина из этого цикла – «Садко».

Достаточно длительное время на Руси существовала традиция рукописных сборников, в которые вносились произведения литературного и устного творчества. Самые ранние записи былин дошли до нас в списках второй половины XVII века. В середине XVIII века на Урале или в Западной Сибири сложился получивший впоследствии мировую известность сборник Кирши Данилова. Это имя стояло на первой странице рукописи и, возможно, указывало на имя составителя. Сборник был опубликован в 1804 году.

В середине XIX века (1861—1867 года) выходят «Песни, собранные П. Н. Рыбниковым», представлявшие собой сборник былин, собранных в ряде местностей, прилегающих к Онежскому озеру и реке Онеге. В тех же краях собирал былины и А. Ф. Гильфердинг. За два месяца им было собрано 247 былин, вышедших впоследствии под заглавием «Онежские былины, записанные А. Ф. Гильфердингом летом 1871 года».

Эти сборники положили начало пристальному изучению и собиранию героических эпических сказаний русского народа. Впоследствии были опубликованы былины, собранные в Поволжье, в Сибири, на Алтае и в особенности на Европейском Севере (Беломорье, Печора).

Святогор и Микула Селянинович

Поехал Святогор путем-дорогою широкою, и по пути встретился ему прохожий. Припустил богатырь своего добра коня к тому прохожему, никак не может догнать его: поедет во всю рысь, прохожий идет впереди; ступою едет, прохожий идет впереди. Проговорит богатырь таковы слова:

– Ай же ты, прохожий человек, приостановись немножечко, не могу тебя догнать на добром коне.

Приостановился прохожий, снимал с плеч сумочку и кладывал сумочку на сыру землю. Говорит Святогор-богатырь:

– Что у тебя в сумочке?

– А вот подыми с земли, так увидишь.

Сошел Святогор с добра копя, захватил сумочку рукою, – не мог и пошевелить; стал здымать обеими руками, только дух под сумочку мог подпустить, а сам по колена в землю угряз. Говорит богатырь таковы слова:

– Что это у тебя в сумочку накладено? Силы мне не занимать стать, а я и здынуть сумочку не могу.

– В сумочке у меня тяга земная.

– Да кто ж ты есть и как тебя именем зовут, звеличают как по изотчины?

– Я есть Микулушка Селянинович.

Илья и Соловей-разбойник

 
Из того ли то из города из Мурома,
Из того села да с Карачарова
Выезжал удаленький дородный добрый
                                      молодец.
Он стоял заутреню во Муроме.
А и к обеденке поспеть хотел он в
                   стольный Киев-град.
Да и подъехал он ко славному ко городу
                                      к Чернигову.
У того ли города Чернигова
Нагнано-то силушки черным-черно,
А и черным-черно, как черна ворона.
Так пехотою никто тут не прохаживат,
На добром коне никто тут не проезживат,
Птица черный ворон не пролетыват,
Серый зверь да не прорыскиват.
А подъехал как ко силушке великоей.
Он как стал-то эту силу великую,
Стал конем топтать да стал копьем колоть,
А и побил он эту силу всю великую,
Он подъехал-то под славный
                            под Чернигов-град.
Выходили мужички да тут черниговски
И отворяли-то ворота во Чернигов-град,
А и зовут его в Чернигов воеводою.
Говорит-то им Илья да таковы слова:
«Ай же мужички да вы черниговски!
Я нейду к вам во Чернигов воеводою.
Укажите мне дорожку прямоезжую,
Прямоезжую да в стольный Киев-град».
Говорили мужички ему черниговски:
«Ты удаленький дородный добрый молодец,
Ай ты славный богатырь да святорусский!
Прямоезжая дорожка заколодела,
Заколодела дорожка, замуравела,
А и по той по дорожке прямоезжею
Да и пехотою никто да не прохаживал,
На добром коне никто да не проезживал.
Как у той ли-то у Грязи-то у Черноей,
Да у той ли у березы у покляпыя,
Да у той ли речки у Смородины,
У того креста у Леванидова
Сидит Соловей-разбойник во сыром дубу,
Сидит Соловей-разбойник Одихмантьев сын.
А то свищет Соловей да по-соловьему,
Он кричит, злодей-разбойник, по-звериному.
И от его ли-то от посвиста соловьего,
И от его ли-то от покрика звериного
То все травушки-муравы уплетаются,
Все лазоревы цветочки осыпаются,
Темны лесушки к земле все приклоняются,
А что есть людей – то все мертвы лежат.
Прямозжею дороженькой – пятьсот
                                      есть верст,
Ай окольноей дорожкой – цела тысяча».
Он спустил добра коня да и богатырского,
Он поехал-то дорожкой прямоезжею.
Его добрый конь да богатырский
С горы на гору стал перескакивать,
С холмы на холму стал перемахивать,
Мелки реченьки, озерка промеж ног спущал.
Подъезжает он ко речке ко Смородинке,
Да ко тоей он ко Грязи он ко Черноей,
Да ко той ли ко березе ко покляпыя,
К тому славному кресту ко Леванидову.
Засвистал-то Соловей да по-соловьему,
Закричал злодей-разбойник по-звериному,
Так все травушки-муравы уплеталися,
Да лазоревы цветочки осыпалися,
Темны лесушки к земле все приклонялися.
Его добрый конь да богатырский
А он на корзни да спотыкается.
А и как старый-то казак да Илья Муромец
Берет плеточку шелковую в белу руку,
А он бил коня да по крутым ребрам,
Говорил-то он, Илья, да таковы слова:
«Ах ты, волчья сыть да травяной мешок!
Али ты идти не хошь, али нести не можь?
Что ты на корзни, собака, спотыкаешься?
Не слыхал ли посвиста соловьего,
Не слыхал ли покрика звериного,
Не видал ли ты ударов богатырскиих?»
А и тут старый казак да Илья Муромец,
Да берет-то он свой тугой лук разрывчатый,
Во свои берет во белы он во ручушки,
Он тетивочку шелковую натягивал,
А он стрелочку каленую накладывал.
Он стрелил в того-то Соловья-разбойника,
Ему выбил право око со косицею,
Он спустил-то Соловья да на сыру землю,
Пристегнул его ко правому кo стремечку
                                      булатному.
Он повез его по славну по чисту полю,
Мимо гнездышка повез да соловьиного.
Во том гнездышке да соловьиноем
А случилось быть да и три дочери,
А и три дочери его любимые.
Больша дочка – эта смотрит во окошечко
                                      косящато,
Говорит она да таковы слова:
«Едет-то наш батюшка чистым полем,
А сидит-то на добром коне,
И везет он мужичища-деревенщину
Да ко правому ко стремени прикована».
Поглядела его друга дочь любимая,
Говорила-то она да таковы слова:
«Едет батюшка раздольицем чистым полем,
Да и везет он мужичища-деревенщину
Да и ко правому ко стремени прикована».
Поглядела его меньша дочь любимая,
Говорила-то она да таковы слова:
«Едет мужичище-деревенщина,
Да и сидит мужик он на добром коне,
Да и везет-то наша батюшка у стремени,
У булатного у стремени прикована —
Ему выбито-то право око со косицею».
Говорила-то она да таковы слова:
«Ай же мужевья наши любимые!
Вы берите-ка рогатины звериные
Да бегите-ка в раздольице чисто поле,
Да вы бейте мужичища-деревенщину!»
Эти мужевья да их любимые,
Зятевья-то есть да соловьиные,
Похватали как рогатины звериные,
Бежали-то они да во чисто поле
Ко тому ли к мужичищу-деревенщине
Да хотят убить-то мужичища-деревенщину.
Говорит им Соловей-разбойник
                            Одихмантьев сын:
«Ай же зятевья мои любимые!
Побросайте-ка рогатины звериные,
Вы зовите мужика да деревенщину,
В свое гнездышко зовите соловьиное,
Накормите его ествушкой сахарною,
Да вы пойте его питьицем медвяныим,
Да и дарите ему дары драгоценные!»
Эти зятевья да соловьиные
Побросали-то рогатины звериные,
Ай зовут-то мужика да деревенщину
Во то гнездышко да соловьиное.
Да мужик-то деревенщина не слушался,
А он едет-то по славному чисту полю
Прямоезжею дорожкой в стольный Киев-град.
Он приехал-то во славный стольный Киев-град
А ко славному ко князю на широкий двор.
Ай Владимир-князь он вышел
                            из божьей церкви,
Он пришел в палату белокаменну,
Во столовую свою во горенку,
Они сели есть да пить да хлеба кушати,
Хлеба кушати да пообедати.
Ай тут старый казак да Илья Муромец
Становил коня да посередь двора,
Сам идет он во палаты белокаменны.
Приходил он во столовую во горенку,
На пяту он дверь-то поразмахивал,
Крест-то клал он по-писаному,
Вел поклоны по-ученому,
На все три, на четыре на сторонки низко
                                      кланялся,
Самому князю Владимиру в особину,
Еще всем его князьям он подколенныим.
Тут Владимир-князь стал молодца
                            выспрашивать:
«Ты скажи-ко, ты откулешний, дородный
                            добрый молодец,
Тебя как-то, молодца, да именем зовут,
Величают, удалого, по отечеству?»
Говорил-то старый казак да
                            Илья Муромец:
«Есть я с славного из города из Мурома,
Из того села да с Карачарова,
Есть я старый казак да Илья Муромец,
Илья Муромец да сын Иванович».
Говорит ему Владимир таковы слова:
«Ай же старый казак да Илья Муромец!
Да и давно ли ты повыехал из Мурома
И которою дороженькой ты ехал
                   в стольный Киев-град?»
Говорил Илья да таковы слова:
«Ай ты, славный Владимир стольнокиевский!
Я стоял заутреню христовскую во Муроме,
Ай к обеденке поспеть хотел я в стольный
                                      Киев-град,
То моя дорожка призамешкалась.
А я ехал-то дорожкой прямоезжею,
Прямоезжею дороженькой я ехал мимо-то
                                      Чернигов-град,
Ехал мимо эту Грязь да мимо Черную.
Мимо славну реченьку Смородину,
Мимо славную березу ту покляпую,
Мимо славный ехал Леванидов крест».
Говорил ему Владимир таковы слова:
«Ай же мужичище-деревенщина,
Во глазах, мужик, да подлыгаешься,
Во глазах, мужик, да насмехаешься.
Как у славного у города Чернигова
Нагнано тут силы много-множество —
То пехотою никто да не прохаживал
И на добром коне никто да не проезживал,
Туда серый зверь да не прорыскивал,
Птица черный ворон не пролетывал.
А у той ли-то у Грязи-то у Черноей,
Да у славноей у речки у Смородины,
Ай у той ли у березы у покляпои,
У того креста у Леванидова
Соловей сидит разбойник Одихмантьев сын.
То как свищет Соловей да по-соловьему,
Как кричит злодей-разбойник по-звериному.
То все травушки-муравы уплетаются,
А лазоревы цветки прочь осыпаются,
Темны лесушки к земле все приклоняются,
А что есть людей, то все мертвы лежат».
Говорил ему Илья да таковы слова:
«Ты Владимир-князь да стольнокиевский!
Соловей-разбойник на твоем дворе.
Ему выбито ведь право око со косицею,
И он ко стремени булатному прикованный».
Тут Владимир-князь да стольнокиевский
Он скорошенько вставал да на резвы ножки,
Кунью шубоньку накинул на одно плечко,
Тут он шапочку соболью на одно ушко,
Выходил-то он на свой широкий двор
Посмотреть на Соловья-разбойника.
Говорил Владимир-князь да таковы слова:
«Засвищи-ко, Соловей, ты по-соловьему,
Закричи-ко, собака, по-звериному!»
Говорил Соловей-разбойник Одихмантьев сын:
«Не у вас-то я сегодня, князь, обедаю,
А не вас-то я хочу да и послушати.
Я обедал-то у старого казака Ильи Муромца,
Да его хочу-то я послушати».
Говорил Владимир-князь да стольнокиевский:
«Ай же старый казак ты Илья Муромец!
Прикажи-ко засвистать ты Соловью
                            да по-соловьему,
Прикажи-ко закричать да по-звериному».
Говорил Илья да таковы слова:
«Ай же Соловей-разбойник Одихмантьев сын!
Засвищи-ко ты во полсвиста соловьего,
Закричи-ко ты во полкрика звериного».
Говорил-то ему Соловей-разбойник
                            Одихмантьев сын:
«Ай же старый казак ты Илья Муромец!
Мои раночки кровавы запечатались,
Да не ходят-то мои уста сахарные,
Не могу я засвистать да по-соловьему,
Закричать-то не могу я по-звериному.
А и вели-ка князю ты Владимиру
Налить чару мне да зелена вина.
Я повыпью-то как чару зелена вина, —
Мои раночки кровавы поразойдутся,
Да и уста мои сахарны порасходятся,
Да тогда я засвищу да по-соловьему,
Да тогда я закричу да но-звериному».
Говорил Илья-то князю он Владимиру:
«Ты Владимир князь да стольнокиевский,
Ты поди в свою столовую во горенку,
Наливай-ка чару зелена вина.
Ты не малую стопу – да полтора ведра,
Поднеси-ка Соловью-разбойнику».
Тут Владимир князь да стольнокиевский
Он скоренько шел в столову свою горенку,
Наливал он чару зелена вина,
Да не малу он стопу – да полтора ведра,
Разводил медами он стоялыми,
Приносил-то он ко Соловью-разбойнику.
Соловей-разбойник Одихмантьев сын
Принял чарочку от князя он одной ручкой,
Выпил чарочку ту Соловей одним духом.
Засвистал как Соловей тут по-соловьему,
Закричал разбойник по-звериному, —
Маковки на теремах покривились,
А околенки во теремах рассыпались.
От него, от посвиста соловьего,
Что есть людюшек, так все мертвы лежат,
А Владимир князь стольнокиевский
Куньей шубонькой он укрывается.
А и тут старый казак да Илья Муромец
Он скорешенько садился на добра коня,
И он вез-то Соловья да во чисто поле,
И он срубил ему да буйну голову.
Говорил Илья да таковы слова:
«Тебе полно-тко свистать да по-соловьему,
Тебе полно-тко слезить да отцов-матерей,
Тебе полно-тко вдовить да жен молодыих.
Тебе полно-тко спущать сиротать
                            малых детушек!»
А тут Соловью ему и славу поют,
А и славу поют ему век по веку!
 

Из литературы XIX века

А. С. Пушкин

Сведения об авторе:

Александр Сергеевич Пушкин, величайший русский поэт, родился 6 июня 1799 года в Москве в семье офицера гвардии Сергея Львовича Пушкина и Надежды Осиповны Ганнибал, которая была внучкой А. П. Ганнибала, сына эфиопского князя. Пушкин окончил Царскосельский лицей, где вместе с ним учились многие из ставших потом знаменитыми поэтов. Уже в лицее Пушкин выделялся среди учеников. Его произведения высоко оценивали Г. Державин и В. Жуковский.

В 20-е годы XIX века Пушкин участвует в деятельности кружка «Арзамас», знакомится с русским философом П. Я. Чаадаевым, будущими декабристами. За распространение в списках политических антирелигиозных стихов и эпиграмм в 1820 г. Пушкин был сослан по приказу Александра I на юг России, а затем в имение родителей Михайловское. Лишь через год Пушкину было позволено вернуться из ссылки.

В 1830 году Пушкин женится на Н. Н. Гончаровой, а в 1937 году, вступаясь за честь жены, он был смертельно ранен на дуэли французским эмигрантом Жоржем Дантесом. 29 января поэт скончался в Петербурге. Тело Пушкина по распоряжению правительства было перевезено в Святые Горы (ныне Пушкинские Горы) близ села Михайловское, где поэт похоронен у Святогорского монастыря.

За те 37 лет, которые Пушкин прожил на свете, он создал множество произведений, которые позже легли в основу русского литературного классического наследия. Это и роман в стихах «Евгений Онегин», и такие поэмы, как «Руслан и Людмила», «Полтава», «Медный всадник», и повесть «Дубровский», и трагедия «Борис Годунов», и роман «Капитанская дочка», и «Повести Белкина», и сказки, и лирические стихотворения.

Полтава

Эпиграф к поэме взят из Байрона, в нем говорится о великом царе, на чью сторону переходят все и перед чьей силой склоняют голову. В Посвящении Пушкин говорит о своей бывшей возлюбленной, о своем чувстве к ней (мотив «Я вас любил…»).

Песнь первая

 
Богат и славен Кочубей.
Его луга необозримы;
Там табуны его коней
Пасутся вольны, нехранимы.
…
Кочубей богат и горд
Не долгогривыми конями,
Не златом, данью крымских орд,
Не родовыми хуторами,
Прекрасной дочерью своей
Гордится старый Кочубей.
И то сказать: в Полтаве нет
Красавицы, Марии равной.
 

Однако Мария славится не только своей красотой, но скромностью и умом. К Марии сватаются женихи из России и из Украины, но всем им отказывают. Тогда к ней сватов шлет сам гетман.

 
Он стар. Он удручен годами,
Войной, заботами, трудами;
Но чувства в нем кипят, и вновь
Мазепа ведает любовь.
…
Не столь мгновенными страстями
Пылает сердце старика,
Окаменелое годами.
Упорно, медленно оно
В огне страстей раскалено;
Но поздний жар уж не остынет
И с жизнью лишь его покинет.
 

Узнав о сватовстве старика, которому впору быть ей крестником, Мария лишается чувств. Два дня Мария не пьет, не ест, а на третий ее покои пустеют.

 
Никто не знал, когда и как
Она сокрылась. Лишь рыбак
Той ночью слышал конской топот,
Казачью речь и женской шопот,
И утром след осьми подков
Был виден на росе лугов.
 

Вскоре Кочубей узнает, что Мария бежала с гетманом. Всем становится ясно, почему она отказывала женихам, почему внимала речам гетмана, пела песни, им сложенные. Кочубей богат и знатен, он вполне в состоянии посвятить себя мщению за поруганную честь своей дочери:

 
Довольно у него друзей.
Свою омыть он может славу.
Он может возмутить Полтаву;
Внезапно средь его дворца
Он может мщением отца
Постигнуть гордого злодея;
Он может верною рукой
Вонзить… но замысел иной
Волнует сердце Кочубея.
 
 
Была та смутная пора,
Когда Россия молодая,
В бореньях силы напрягая,
Мужала с гением Петра.
Суровый был в науке славы
Ей дан учитель: не один
Урок нежданый и кровавый
Задал ей шведской паладин.
Но в искушеньях долгой кары
Перетерпев судеб удары,
Окрепла Русь. Так тяжкой млат,
Дробя стекло, кует булат.
 

Шведы идут на Москву. На Украине тоже неспокойно:

 
Украйна глухо волновалась,
Давно в ней искра разгоралась.
Друзья кровавой старины
Народной чаяли войны,
Роптали, требуя кичливо,
Чтоб гетман узы их расторг,
И Карла ждал нетерпеливо
Их легкомысленный восторг.
Вокруг Мазепы раздавался
Мятежный крик: пора, пора!
Но старый гетман оставался
Послушным подданным Петра.
Храня суровость обычайну,
Спокойно ведал он Украйну,
Молве, казалось, не внимал
И равнодушно пировал.
 

Юные горячие головы упрекают гетмана в бессилии, говорят, что теперь самое время ударить по ненавистной Москве. Однако умудренный годами гетман не поддается на эти призывы, он понимает, что подобные шаги должны быть хорошо обдуманы. Мазепа вынужден для того, чтобы сохранить согласие в обществе, поддерживать отношения и с теми, кто стремится к войне, и со стариками, которые вспоминают о былой славе оружия:

 
Свободу славит с своевольным,
Поносит власти с недовольным,
С ожесточенным слезы льет,
С глупцом разумну речь ведет!
Не многим, может быть, известно,
Что дух его неукротим,
Что рад и честно и бесчестно
Вредить он недругам своим;
Что ни единой он обиды
С тех пор как жив не забывал,
Что далеко преступны виды
Старик надменный простирал;
Что он не ведает святыни,
Что он не помнит благостыни,
Что он не любит ничего,
Что кровь готов он лить как воду,
Что презирает он свободу,
Что нет отчизны для него.
 

Кочубей решает отомстить Мазепе, но не лично, а при помощи московских войск. Когда-то Мазепа и Кочубей были друзьями, вместе воевали, вели беседы.

 
Пред Кочубеем гетман скрытный
Души мятежной ненасытной
Отчасти бездну открывал
И о грядущих измененьях,
Переговорах, возмущеньях
В речах неясных намекал.
 

В то время Кочубей был предан гетману, теперь же думает об отмщеньи. Он обвиняет и дочь, хотя в сердце простил ее. Но семья покрыта позором, и Кочубей собирает «товарищей отважных», жена торопит его, призывает к мести. Заодно с Кочубеем оказывается Искра. Они решают на гетмана донести Петру, ищут того, кто доставит их бумагу.

Среди казаков, получивших от Марии отказ, был один, особо влюбленный в нее, который и после ее бегства не утратил своих чувств. Его-то и отправляют к Петру с доносом. Бумагу зашивают в шапку.

Между тем Мазепа, не чуя беды, подготавливает с «полномощным езуитом» (т. е. представителем католической церкви) «мятеж народный», который ему должен принести трон. Гетман плетет интриги, к нему приходят какие-то подозрительные личности, которых приводит и уводит «Орлик, гетманов делец», он подстрекает к выступлению против Москвы донское казачество (во главе с Булавиным), Бахчисарай, входит в переписку с Карлом. Но тут грянул гром: гетману…

 
Вельможи русские послали
В Полтаве писанный донос
И вместо праведных угроз,
Как жертве, ласки расточали;
И озабоченный войной,
Гнушаясь мнимой клеветой,
Донос оставя без вниманья,
Сам царь Иуду утешал
И злобу шумом наказанья
Смирить надолго обещал!
 

Мазепа прикидывается покорным, оправдывается, говорит, что издавна друг и покорный слуга русского царя. Заверяет, что никаких интриг не плетет, а напротив, всячески противится и с возмущением отвергает любые предложения врагов России. Одновременно Мазепа требует казни «клеветников» – Кочубея и Искры.

 
Мария, бедная Мария,
Краса черкасских дочерей!
Не знаешь ты, какого змия
Ласкаешь на груди своей.
Какой же властью непонятной
К душе свирепой и развратной
Так сильно ты привлечена?
Кому ты в жертву отдана?
Его кудрявые седины,
Его глубокие морщины,
Его блестящий, впалый взор,
Его лукавый разговор
Тебе всего, всего дороже:
Ты мать забыть для них могла,
Соблазном постланное ложе
Ты отчей сени предпочла.
…
Что стыд Марии? что молва?
Что для нее мирские пени,
Когда склоняется в колени
К ней старца гордая глава,
Когда с ней гетман забывает
Судьбы своей и труд и шум,
Иль тайны смелых, грозных дум
Ей, деве робкой, открывает?
И дней невинных ей не жаль,
И душу ей одна печаль
Порой, как туча, затмевает:
Она унылых пред собой
Отца и мать воображает;
Она, сквозь слезы, видит их
В бездетной старости, одних,
И, мнится, пеням их внимает....
О, если б ведала она,
Что уж узнала вся Украйна!
Но от нее сохранена
Еще убийственная тайна.
 

Песнь вторая

Мазепа отягощен думами. Мария приходит к нему с ласками, он не отвечает на них. Тогда Мария начинает упрекать его в том, что он ее не любит.

Мазепа пытается разуверить ее. Но Мария не верит. Говорит, что он совсем ее позабыл – то в разъездах, то с военачальниками, то с иезуитом. Подозревает, что причиной тому – какая-то женщина. Отговорки гетмана не действуют, и Мария настаивает на том, чтобы Мазепа открыл причину своей озабоченности. Мазепа признается, что в настоящий момент «кипит дело», которое давно он и его сторонники замыслили. Дело это в завоевании независимости Украины – и от Варшавы, и от Москвы. Княгиня Дульская (к которой ревнует Мария) и «оба короля» – союзники Мазепы в этом замысле и готовы выступить против Петра. Мария одобряет его стремление к трону – трону независимого государства. Мазепа говорит, что все может кончиться и плахой. Мария отвечает, что пойдет с ним на плаху. Клянется ему в любви. Тогда Мазепа спрашивает, кто ей дороже – супруг или отец. Мария недоумевает, Мазепа настаивает на ответе. Мария говорит, что для него готова пожертвовать всем. Мазепа просит ее запомнить эти слова.

 
Тиха украинская ночь.
Прозрачно небо. Звезды блещут.
Своей дремоты превозмочь
Не хочет воздух. Чуть трепещут
Сребристых тополей листы.
Луна спокойно с высоты
Над Белой-Церковью сияет
И пышных гетманов сады
И старый замок озаряет.
И тихо, тихо все кругом…
 

В замке, однако, смятенье, так как утром должна состояться казнь «доносчиков».

Кочубей сидит в тяжком раздумье в темнице. Смерть ему не страшна, ему лишь невыносима мысль, что он умрет неотомщенным. Он вспоминает свою прошлую жизнь, Полтаву, дочь…

В замке гремит ключ, Кочубей ожидает увидеть исповедника, но к нему входит «свирепый Орлик». На вопрос, что им еще от него надо, Орлик говорит, что гетман требует «еще признанья» – где именно зарыты клады, которые Кочубей, по их сведениям, схоронил в Диканьке, так как кроме имения, которое теперь поступит в казну, гетман хочет получить и эти деньги. Кочубей отвечает:

 
Так, не ошиблись вы: три клада
В сей жизни были мне отрада.
И первый клад мой честь была,
Клад этот пытка отняла;
Другой был клад невозвратимый
Честь дочери моей любимой.
Я день и ночь над ним дрожал:
Мазепа этот клад украл.
Но сохранил я клад последний,
Мой третий клад: святую месть.
Ее готовлюсь богу снесть.
 

Орлик говорит, чтобы Кочубей прекратил свои «бредни», угрожает пыткой. Кочубей просит оставить его в покое, говорит, чтобы о кладах спросили его дочь. Орлик зовет палача.

Тем временем Мазепа не спит. Он смотрит на спящую Марию, думает, что ее отец будет казнен, что чем ближе цель (трон), тем тверже должен он быть. Однако он опасается, как поведет себя Мария, когда узнает о казни своего отца. Жалеет, что связал себя любовью, ужасается, каким ударом будет для Марии, пожертвовавшей всем для него, весть о казни отца. Мазепа выходит в сад, ему не спится.

Наступает утро. Мария просыпается, ожидает увидеть рядом Мазепу, но перед ней стоит мать. Мать тайно проникла к дочери, чтобы та попросила о смягчении участи своего отца – чтобы казнь была отменена. Мария не понимает, какая казнь, мать ей все рассказывает. Мария падает без чувств.

Народ собирается в поле возле помоста, на котором должна состояться казнь. Приезжает гетман. Затем появляется телега с Кочубеем и Искрой. Люди молятся, осужденные всходят на помост.

 
Крестясь, ложится Кочубей.
Как будто в гробе, тьмы людей
Молчат. Топор блеснул с размаху,
И отскочила голова.
Все поле охнуло. Другая
Катится вслед за ней, мигая.
Зарделась кровию трава —
И сердцем радуясь во злобе
Палач за чуб поймал их обе
И напряженною рукой
Потряс их обе над толпой.
 

После казни «народ беспечный» идет домой, говоря о своих повседневных делах и заботах. На телегу поднимают трупы. В это время прибегают две женщины – Мария и ее мать. Им говорят, что «поздно».

Мазепа приезжает домой, спрашивает Марию, но ее нигде нет. Ее начинают искать. Идет время, но Мария не появляется. Гетман запирается в своих покоях, проводит ночь без сна. Утром возвращаются слуги на уставших взмыленных конях: их поиски окончились безрезультатно.

Песнь третья

Несмотря на душевную печаль, гетман продолжает свои сношенья со шведским королем. Но чтобы скрыть свою активность, он прикидывается больным, жалуется на старость, немощь, даже призывает духовника. Время шло.

 
И день настал. Встает с одра
Мазепа, сей страдалец хилый,
Сей труп живой, еще вчера
Стонавший слабо над могилой.
Теперь он мощный враг Петра.
Теперь он, бодрый, пред полками
Сверкает гордыми очами
И саблей машет – и к Десне
Проворно мчится на коне.
 

Украина встревоженно зашумела, народ начинает подниматься на войну.

Узнав о предательстве Мазепы, Петр приходит в ярость. В соборах его предают анафеме. Петр призывает семейства Искры, Кочубея, осыпает их милостями. Из ссылки призван и враг Мазепы Палей.

Войска Петра подходят к Полтаве. С другой стороны – войска Карла и Мазепы. Наутро должен состояться бой. Шведы спят, готовясь к битве. Только Мазепа не спит, беседует с Орликом. Он сетует, что они слишком поторопились, предвидит поражение. О Карле Мазепа говорит:

 
Что делать? Дал я промах важный:
Ошибся в этом Карле я.
Он мальчик бойкой и отважный;
Два-три сраженья разыграть,
Конечно, может он с успехом,
К врагу на ужин прискакать,
Ответствовать на бомбу смехом;
Не хуже русского стрелка
Прокрасться в ночь ко вражью стану;
Свалить как нынче казака
И обменять на рану рану;
Но не ему вести борьбу
С самодержавным великаном:
Как полк, вертеться он судьбу
Принудить хочет барабаном;
Он слеп, упрям, нетерпелив,
И легкомыслен, и кичлив,
Бог весть какому счастью верит;
Он силы новые врага
Успехом прошлым только мерит —
Сломить ему свои рога.
Стыжусь: воинственным бродягой
Увлекся я на старость лет;
Был ослеплен его отвагой
И беглым счастием побед,
Как дева робкая.
 

Орлик говорит, что еще не поздно переметнуться на сторону Петра. Мазепа отвечает, что примирение невозможно. Признается, что еще под Азовом, во время пира сказал смелое слово царю, а тот оттаскал его за усы. Смирившись тогда с унижением, Мазепа дал сам себе клятву отомстить Петру. С тех пор он носил в себе злобу «как мать во чреве младенца носит». Мазепа считает, что послан Петру в наказанье, называет себя «терном в листах его венца». Добавляет, что унижений больше не потерпит ни за какие посулы и что кому кого держать за усы, решит заря.

 
Горит восток зарею новой.
Уж на равнине, по холмам
Грохочут пушки. Дым багровый
Кругами всходит к небесам
Навстречу утренним лучам.
Полки ряды свои сомкнули.
В кустах рассыпались стрелки.
Катятся ядра, свищут пули;
Нависли хладные штыки.
Сыны любимые победы,
Сквозь огнь окопов рвутся шведы;
Волнуясь, конница летит;
Пехота движется за нею
И тяжкой твердостью своею
Ее стремление крепит.
И битвы поле роковое
Гремит, пылает здесь и там,
Но явно счастье боевое
Служить уж начинает нам.
Пальбой отбитые дружины,
Мешаясь, падают во прах.
Уходит Розен сквозь теснины;
Сдается пылкой Шлипенбах.
Тесним мы шведов рать за ратью;
Темнеет слава их знамен,
И бога браней благодатью
Наш каждый шаг запечатлен.
Тогда-то свыше вдохновенный
Раздался звучный глас Петра:
«За дело, с богом!» Из шатра,
Толпой любимцев окруженный,
Выходит Петр. Его глаза
Сияют. Лик его ужасен.
Движенья быстры. Он прекрасен,
Он весь, как божия гроза.
Идет. Ему коня подводят.
Ретив и смирен верный конь.
Почуя роковой огонь,
Дрожит. Глазами косо водит
И мчится в прахе боевом,
Гордясь могущим седоком.
 
 
Уж близок полдень. Жар пылает.
Как пахарь, битва отдыхает.
Кой-где гарцуют казаки.
Ровняясь строятся полки.
Молчит музыка боевая.
На холмах пушки присмирев
Прервали свой голодный рев.
И се – равнину оглашая
Далече грянуло ура:
Полки увидели Петра.
 
 
И он промчался пред полками,
Могущ и радостен как бой.
Он поле пожирал очами.
За ним вослед неслись толпой
Сии птенцы гнезда Петрова —
В пременах жребия земного
В трудах державства и войны
Его товарищи, сыны:
И Шереметев благородный,
И Брюс, и Боур, и Репнин,
И, счастья баловень безродный,
Полудержавный властелин.
 
 
И перед синими рядами
Своих воинственных дружин,
Несомый верными слугами,
В качалке, бледен, недвижим,
Страдая раной, Карл явился.
Вожди героя шли за ним.
Он в думу тихо погрузился.
Смущенный взор изобразил
Необычайное волненье.
Казалось, Карла приводил
Желанный бой в недоуменье…
Вдруг слабым манием руки
На русских двинул он полки.
 
 
И с ними царские дружины
Сошлись в дыму среди равнины:
И грянул бой, Полтавской бой!
В огне, под градом раскаленным,
Стеной живою отраженным,
Над падшим строем свежий строй
Штыки смыкает. Тяжкой тучей
Отряды конницы летучей,
Браздами, саблями звуча,
Сшибаясь, рубятся с плеча.
Бросая груды тел на груду,
Шары чугунные повсюду
Меж ними прыгают, разят,
Прах роют и в крови шипят.
Швед, русский – колет, рубит, режет.
Бой барабанный, клики, скрежет,
Гром пушек, топот, ржанье, стон,
И смерть и ад со всех сторон.
 

Внезапно какой-то казак пытается из вражеского стана прорваться сквозь битву к Мазепе. Его останавливает лишь выстрел Войнаровского (сподвижника Мазепы). Гетман подходит к нему, пытаясь понять, почему молодой казак так стремился к нему «сквозь битву с саблею в руках, с безумной яростью в очах». Но «был мрачен помертвелый лик, и имя нежное Марии чуть лепетал еще язык».

 
Но близок, близок миг победы.
Ура! мы ломим; гнутся шведы.
О славный час! о славный вид!
Еще напор – и враг бежит.
И следом конница пустилась,
Убийством тупятся мечи,
И падшими вся степь покрылась
Как роем черной саранчи.
 
 
Пирует Петр. И горд и ясен
И славы полон взор его.
И царской пир его прекрасен.
При кликах войска своего,
В шатре своем он угощает
Своих вождей, вождей чужих,
И славных пленников ласкает,
И за учителей своих
Заздравный кубок подымает.
…
Верхом, в глуши степей нагих,
Король и гетман мчатся оба.
Бегут. Судьба связала их.
 

Внезапно, осмотревшись, Мазепа замечает хутор и узнает дом, в котором жила Мария. Он пришпоривает коня и, далеко объезжая хутор, несется прочь во весь опор. Беглецы ночуют у берега Днепра. Внезапно чуткий сон Мазепы прерывается – его кто-то зовет.

 
Глядит: над ним, грозя перстом,
Тихонько кто-то наклонился.
Он вздрогнул как под топором…
Пред ним с развитыми власами,
Сверкая впалыми глазами,
Вся в рубище, худа, бледна,
Стоит, луной освещена…
«Иль это сон?… Мария… ты ли?»
 

У Марии помутился рассудок. Она говорит, чтобы Мазепа говорил тише, иначе его услышат ее родители. Добавляет, что мать отговаривает ее бежать с ним: говорит, что отец умер, и даже показала какую-то голову, которая, по словам Марии, была вовсе не человечья, а волчья. Она вспоминает о том, как они с Мазепой в ночи вместе гуляли. Внезапно она заявляет, что

 
Я принимала за другого
Тебя, старик. Оставь меня.
Твой взор насмешлив и ужасен.
Ты безобразен. Он прекрасен:
В его глазах блестит любовь,
В его речах такая нега!
Его усы белее снега,
А на твоих засохла кровь!…»
И с диким смехом завизжала,
И легче серны молодой
Она вспрыгнула, побежала
И скрылась в темноте ночной.
 

Утром Карл и Мазепа продолжают свой путь – Карл к себе на родину, Мазепа – в изгнание.

 
Прошло сто лет – и что ж осталось
От сильных, гордых сих мужей,
Столь полных волею страстей?
Их поколенье миновалось —
И с ним исчез кровавый след
Усилий, бедствий и побед.
В гражданстве северной державы,
В ее воинственной судьбе,
Лишь ты воздвиг, герой Полтавы,
Огромный памятник себе.
В стране – где мельниц ряд крылатый
Оградой мирной обступил
Бендер пустынные раскаты,
Где бродят буйволы рогаты
Вокруг воинственных могил, —
Останки разоренной сени,
Три углубленные в земле
И мхом поросшие ступени
Гласят о шведском короле.
С них отражал герой безумный,
Один в толпе домашних слуг,
Турецкой рати приступ шумный,
И бросил шпагу под бунчук;
И тщетно там пришлец унылый
Искал бы гетманской могилы:
Забыт Мазепа с давних пор!
Лишь в торжествующей святыне
Раз в год анафемой доныне,
Грозя, гремит о нем собор.
Но сохранилася могила,
Где двух страдальцев прах почил:
Меж древних праведных могил
Их мирно церковь приютила.
Цветет в Диканьке древний ряд
Дубов, друзьями насажденных;
Они о праотцах казненных
Доныне внукам говорят.
Но дочь преступница… преданья
Об ней молчат. Ее страданья,
Ее судьба, ее конец
Непроницаемою тьмою
От нас закрыты. Лишь порою
Слепой украинский певец,
Когда в селе перед народом
Он песни гетмана бренчит,
О грешной деве мимоходом
Казачкам юным говорит.
 

Медный Всадник

Вступление

 
На берегу пустынных волн
Стоял он, дум великих полн,
И в даль глядел. Пред ним широко
Река неслася; бедный челн
По ней стремился одиноко.
По мшистым, топким берегам
Чернели избы здесь и там,
Приют убогого чухонца;
И лес, неведомый лучам
В тумане спрятанного солнца,
Кругом шумел. И думал он:
«Отсель грозить мы будем шведу.
Здесь будет город заложен
На зло надменному соседу.
Природой здесь нам суждено
В Европу прорубить окно,
Ногою твердой стать при море.
Сюда по новым им волнам
Все флаги в гости будут к нам —
И запируем на просторе».
Прошло сто лет – и юный град,
Полнощных стран краса и диво,
Из тьмы лесов, из топи блат
Воснесся пышно, горделиво;
Где прежде финский рыболов,
Печальный пасынок природы,
Один у низких берегов
Бросал в неведомые воды
Свой ветхий невод, ныне там,
По оживленным берегам,
Громады стройные теснятся
Дворцов и башен; корабли
Толпой со всех концов земли
К богатым пристаням стремятся;
В гранит оделася Нева;
Мосты повисли над водами;
Темно-зелеными садами
Ее покрылись острова,
И перед младшею столицей
Померкла старая Москва,
Как перед новою царицей
Порфироносная вдова.
Люблю тебя, Петра творенье,
Люблю твой строгий, стройный вид,
Невы державное теченье,
Береговой ее гранит,
Твоих оград узор чугунный,
Твоих задумчивых ночей
Прозрачный сумрак, блеск безлунный,
Когда я в комнате моей
Пишу, читаю без лампады,
И ясны спящие громады
Пустынных улиц, и светла
Адмиралтейская игла,
И, не пуская тьму ночную
На золотые небеса,
Одна заря сменить другую
Спешит, дав ночи полчаса.
Люблю зимы твоей жестокой
Недвижный воздух и мороз,
Бег санок вдоль Невы широкой,
Девичьи лица ярче роз,
И блеск, и шум, и говор балов,
А в час пирушки холостой —
Шипенье пенистых бокалов
И пунша пламень голубой;
Люблю воинственную живость
Потешных Марсовых полей,
Пехотных ратей и коней
Однообразную красивость;
В их стройно зыблемом строю
Лоскутья сих знамен победных,
Сиянье шапок этих медных,
Насквозь простреленных в бою;
Люблю, военная столица,
Твоей твердыни дым и гром,
Когда полнощная царица
Дарует сына в царский дом,
Или победу над врагом
Россия снова торжествует,
Или, взломав свой синий лед,
Нева к морям его несет
И, чуя вешни дни, ликует.
Красуйся, град Петров, и стой
Неколебимо, как Россия,
Да умирится же с тобой
И побежденная стихия;
Вражду и плен старинный свой
Пусть волны финские забудут
И тщетной злобою не будут
Тревожить вечный сон Петра!
Была ужасная пора:
Об ней свежо воспоминанье…
Об ней друзья мои, для вас
Начну свое повествованье.
Печален будет мой рассказ.
 

Часть 1

В Петрограде осень, Нева «металась, как больной в своей постеле беспокойной», молодой человек, Евгений, возвращается из гостей домой. Он «живет в Коломне, где-то служит, дичится знатных и не тужит ни о покойнице родне, ни о забытой старине».

Прийдя домой, Евгений раздевается, ложится, но долго не может заснуть. Он думает о том, что беден, что трудом должен себе «доставить и независимость и честь»;

 
Что мог бы Бог ему прибавить
Ума и денег; что ведь есть
Такие праздные счастливцы,
Ума недальнего, ленивцы,
Которым жизнь куда легка!
Что служит он всего два года…
Он также думал, что погода
Не унималась; что река
Все прибывала; что едва ли
С Невы мостов уже не сняли,
И что с Парашей будет он
Дня на два, на три разлучен.
 

Наконец он засыпает. Утром он видит, что начинается наводнение:

 
Нева вздувалась и ревела,
Котлом клокоча и клубясь —
И вдруг, как зверь остервенясь,
На город кинулась. Пред нею
Все побежало; все вокруг
Вдруг опустело – воды вдруг
Втекли в подземные подвалы,
К решеткам хлынули каналы,
И всплыл Петрополь, как Тритон,
По пояс в воду погружен.
 

В городе начинается паника и неразбериха. Все оказывается в воде: «товар запасливой торговли, пожитки бедной нищеты, грозой снесенные мосты, гроба с размытого кладбища плывут по улицам!..»

Власти бессильны перед случившимся:

 
             …В тот грозный год
Покойный царь еще Россией
Со славой правил. На балкон
Печален, смутен вышел он
И молвил: «С Божией стихией
Царям не совладеть». Он сел
И в думе скорбными очами
На злое бедствие глядел.
 

Евгений спасается: «на площади Петровой – где дом в углу вознесся новый, где над возвышенным крыльцом с подъятой лапой, как живые, стоят два льва сторожевые, на звере мраморном верхом, без шляпы, руки сжав крестом, сидел недвижный, страшно бледный Евгений…» Он боится за свою возлюбленную, так как:

 
Почти у самого залива —
Забор накрашеный да ива
И ветхий домик: там оне,
Вдова и дочь, его Параша,
Его мечта… Или во сне
Он это видит? Иль вся наша
И жизнь ничто, как сон пустой,
Насмешка бога над землей?
И он как будто околдаван,
Как будто к мрамору прикован,
Сойти не может! Вкруг него
Вода и больше ничего!
И обращен к нему спиною
В неколебимой вышине
Над возмущенною Невою
Сидит с простертою рукою
Гигант на бронзовом коне».
 

Часть 2

Через некоторое время наводнение кончается:

 
Вода сбыла, и мостовая
Открылась. И Евгений мой
Спешит, душою замирая,
В надежде, страхе и тоске
К едва смирившейся реке.
 

Евгений находит лодку и перевозчика – «И перевозчик беззаботно его за гривенник охотно чрез волны страшные везет». Наконец —

 
Достиг он берега. Несчастный
Знакомой улицей бежит
В места знакомые. Глядит,
Узнать не может. Вид ужасный!
Все перед ним завалено;
Что сброшено, что снесено;
Скривились домики; другие
Совсем обрушились; иные
Волнами сдвинуты; кругом,
Как будто в поле боевом,
Тела валяются…
 

Евгений бежит к дому возлюбленной:

 
Что ж это? Он остановился.
Пошел назад и воротился.
Глядит… идет… еще глядит.
Вот место, где их дом стоит;
Вот ива. Были здесь ворота,
Снесло их, видно. Где же дом?
И полон сумрачной заботы,
Все ходит, ходит он кругом,
Толкует громко сам с собою —
И вдруг, ударя в лоб рукою.
Захохотал…
 

Наступает ночь, затем утро, последствия наводнения начинают исчезать:

 
В порядок прежний все вошло
Уже по улицам свободным,
С своим безчувствием холодным,
Ходил народ. Чиновный люд,
Покинув свой ночной приют,
На службу шел. Торгаш отважный,
Не унывая, открывал
Невой ограбленный подвал,
Сбираясь свой убыток важный
На ближнем выместить. С дворов
Свозили лодки. Граф Хвостов,
Поэт, любимый небесами,
Уж пел бессмертными стихами
Несчастье невских берегов…
 

Но Евгений не оправился от потрясения:

 
…Мятежный шум
Невы и ветров раздавался
В его ушах. Ужасных дум
Безмолвно полон, он скитался.
Его терзал какой-то сон.
Прошла неделя, месяц – он
К себе домой не возвращался.
Его пустынный уголок
Отдал внаймы, как вышел срок,
Хозяин бедному поэту.
Евгений за своим добром
Не приходил. Он скоро свету
Стал чужд. Весь день бродил пешком,
А спал не пристани; питался
В окошко поданным куском;
Одежда ветхая на нем
Рвалась и тлела. Злые дети
Бросали камни вслед ему…
 
 
И так он свой несчастный век
Влачил, ни зверь ни человек,
Ни то ни се, ни житель света
Ни призрак мертвый… Раз он спал
У невской пристани. Дни лета
Клонились к осени. Дышал
Ненастный ветер. Мрачный вал
Плескал на пристань, ропща пени
И бьясь о гладкие ступени,
Как челобитчик у дверей
Ему не внемлющих судей.
Бедняк проснулся. Мрачно было;
Дождь капал, ветер выл уныло,
И с ним вдали, во тьме ночной
Перекликался часовой…
Вскочил Евгений; вспомнил живо
Он прошлый ужас; торопливо
Он встал; пошел бродить и вдруг
Остановился – и вокруг
Тихонько стал водить очами
С боязнью дикой на лице.
Он очутился под столбами
Большого дома. На крыльце
С подъятой лапой, как живые,
Стояли львы сторожевые,
И прямо в темной вышине,
Над огражденною скалою,
Кумир с простертою рукою
Сидел на бронзовом коне.
Евгений вздрогнул. Прояснились
В нем страшно мысли. Он узнал
И место, где потоп играл,
Где волны хищные толпились,
Бунтуя злобно вкруг него,
И львов, и площадь, и того,
Кто неподвижно возвышался
Во мраке медною главой,
Того, чьей волей роковой
Над морем город основался…
Ужасен он в окрестной мгле!
Какая дума на челе!
Какая сила в нем сокрыта!
А в сем коне какой огонь!
Куда ты скачешь, гордый конь,
И где опустишь ты копыта?
О мощный властелин судьбы!
Не так ли ты над самой бездной,
На высоте, уздой железной
Россию поднял на дыбы?
 
 
Кругом подножия кумира
Безумец бедный обошел
И взоры дикие навел
На лик державца полумира.
Стеснилась грудь его. Чело
К решетке хладной прилегло,
Глаза подернулись туманом,
По сердцу пламень пробежал,
Вскипела кровь; он мрачен стал
Пред горделивым истуканом,
И, зубы стиснув, пальцы сжав,
Как обуянный силой черной,
«Добро, строитель чудотворный! —
Шепнул он, злобно задрожав, —
Ужо тебе!..» И вдруг стремглав
Бежать пустился. Показалось
Ему, что грозного царя,
Мгновенно гневом возгоря,
Лицо тихонько обращалось…
И он по площади пустой
Бежит и слышит за собой —
Как будто грома грохотанье —
Тяжело-звонкое скаканье
По потрясенной мостовой.
И, озарен луною бледной,
Простерши руку в вышине,
За ним несется Всадник Медный
На звонко-скачущем коне;
И во всю ночь безумец бедный
Куда стопы ни обращал,
За ним повсюду Всадник Медный
С тяжелым топотом скакал.
И с той поры, когда случалось
Идти той площадью ему,
В его лице изображалось
Смятенье; к сердцу своему
Он прижимал поспешно руку,
Как бы его смиряя муку;
Картуз изношенный снимал,
Смущенных глаз не подымал
И шел сторонкой. Остров малый
На взморье виден. Иногда
Причалит с неводом туда
Рыбак, на ловле запоздалый
И бедный ужин свой варит;
Или чиновник посетит,
Гуляя в лодке в воскресенье,
Пустынный остров. Не взросло
Там не былинки. Наводненье
Туда, играя, занесло
Домишко ветхий. Над водою
Остался он как черный куст.
Его прошедшею весною
Свезли на барке. У порога
Нашли безумца моего,
И тут же хладный труп его
Похоронили ради Бога.
 

Повести Белкина

Всего в «Повести покойного Ивана Петровича Белкина» входит 5 повестей: «Выстрел», «Метель», «Гробовщик», «Станционный смотритель», «Барышня-крестьянка».

В предисловии «от издателя» приводятся сведения об Иване Петровиче Белкине, которые «с большим трудом» были собраны у его знакомых. Для особо «дотошных» исследователей в сноске дается «пояснение», от кого именно Белкин слышал свои истории: «Смотритель» рассказан был ему титулярным советником А. Г. Н., «Выстрел» подполковником И. Л. П., «Гробовщик» приказчиком Б. В., «Метель» и «Барышня» девицею К. И. Т. Описывая нрав покойного Ивана Петровича Белкина, автор показывает жизнь человека ничем не примечательного, прожившего свою жизнь в своем имении. Белкин родился в селе Горюхине от «честных и благородных» родителей. Первоначальное образование получил от деревенского дьячка. Как отмечает автор устами знакомого покойного Белкина, «сему-то почтенному мужу был он, кажется, обязан охотою к чтению и занятиям по части русской словесности» (снова нарочитое снижение тона повествования). Восемь лет покойный служил в пехотном егерском полку (с 1815 по 1823 г., т. е. не принимая участия в военных действиях), после же смерти родителей вернулся в имение. Хозяйство он вел плохо, любые дела его вгоняли в сон, староста его воровал, дела были пущены «на волю Господа». Иными словами, Белкин был «добрый малый», чьей добротой пользовались все, кому не лень. Совершенно ничем не примечательный человек, как оказывается, оставил после себя большое количество произведений, которые столь же бесхитростны и просты, как и он сам. С этими бесхитростными произведениями столь же бесхитростно и обходятся: «… Иван Петрович оставил множество рукописей, которые частию у меня находятся, частию употреблены его ключницею на разные домашние потребы. Таким образом прошлою зимою все окна ее флигеля заклеены были первою частию романа, которого он не кончил». Смерть Белкина также заурядна: «Иван Петрович осенью 1828 года занемог простудною лихорадкою, обратившеюся в горячку, и умер, несмотря на неусыпные старания уездного нашего лекаря, человека весьма искусного, особенно в лечении закоренелых болезней, как то мозолей, и тому подобного». Напоследок сосед Ивана Петровича сообщает его внешние, «особые» приметы, основная особенность которых состоит как раз в том, что в них нет ничего особенного: «Иван Петрович был росту среднего, глаза имел серые, волоса русые, нос прямой; лицом был бел и худощав». В конце письма сосед призывает автора напечатать эти бесхитростные произведения, считая, что публика должна оценить по достоинству доброту и искренность покойного Ивана Петровича.

Выстрел

I

Эпиграфом к «повести» взята фраза, состоящая всего из двух слов «Стрелялись мы», далее следует пояснение, что это Баратынский. Эпиграф носит ярко выраженный пародийный характер (гротеск: пустая фраза, которая лишь внешне соответствует теме повести; ниже, как и положено, дается имя известного писателя, хотя и не уточняется, где именно он это говорил).

Второй эпиграф строится по тем же канонам (взят из произведения А. Бестужева-Марлинского «Вечер на бивуаке»):

 
Я поклялся застрелить его по праву дуэли
(за ним остался еще мой выстрел).
 

Повествование начинается с сообщения рассказчика, что в ту пору они стояли в некоем местечке. Жизнь армейских офицеров скучна: «утром ученье, манеж; обед у полкового командира или в жидовском трактире; вечером пунш и карты».

«Один только человек принадлежал нашему обществу, не будучи военным. Ему было около тридцати пяти лет, и мы за то почитали его стариком. Опытность давала ему перед нами многие преимущества; к тому же его обыкновенная угрюмость, крутой нрав и злой язык имели сильное влияние на молодые наши умы. Какая-то таинственность окружала его судьбу; он казался русским, а носил иностранное имя. Некогда он служил в гусарах, и даже счастливо; никто не знал причины, побудившей его выдти в отставку и поселиться в бедном местечке, где жил он вместе и бедно и расточительно: ходил вечно пешком, в изношенном черном сюртуке, а держал открытый стол для всех офицеров нашего полка. Правда, обед его состоял из двух или трех блюд, изготовленных отставным солдатом, но шампанское лилось при том рекою. Никто не знал ни его состояния, ни его доходов, и никто не осмеливался о том его спрашивать. У него водились книги, большею частию военные, да романы. Он охотно давал их читать, никогда не требуя их назад; за то никто никогда не возвращал хозяину книги, им занятой. Главное упражнение его состояло в стрельбе из пистолета. Стены его комнаты были все источены пулями, все в скважинах, как соты пчелиные. Богатое собрание пистолетов было единственной роскошью бедной мазанки, где он жил. Искусство, до коего достиг он, было неимоверно, и если б он вызвался пулей сбить грушу с фуражки кого б то ни было, никто б в нашем полку не усумнился подставить ему своей головы. Разговор между нами касался часто поединков; Сильвио (так назову его) никогда в него не вмешивался. На вопрос, случалось ли ему драться, отвечал он сухо, что случалось, но в подробности не входил, и видно было, что таковые вопросы были ему неприятны. Мы полагали, что на совести его лежала какая-нибудь несчастная жертва его ужасного искусства».

Однажды человек десять офицеров обедали у Сильвио. Пили, после обеда сели играть в карты, уговорив и Сильвио. Во время игры один из недавно переведенных в часть офицеров обсчитался. Сильвио его поправляет, возникает перепалка, офицер в конце концов, в бешенстве схватив со стола медный шандал, кидает его в Сильвио, который едва успевает отклониться от удара. Он просит офицера удалиться. Все присутствующие не сомневались в последствиях и уже «хоронили» своего товарища.

Однако на следующий день вызова не следует. Сильвио по-прежнему упражняется в стрельбе, «сажая пулю на пулю в туза». Проходит три дня, офицер жив, а Сильвио удовлетворяется невразумительными объяснениями.

Все мало-помалу забывается, но рассказчик, в силу своего «романтического» склада характера, полагал, что честь Сильвио была замарана и не омыта по его собственной вине. «Казалось, это огорчало его; по крайней мере я заметил раза два в нем желание со мною объясниться; но я избегал таких случаев, и Сильвио от меня отступился».

Однажды Сильвио получает пакет и, прочитав письмо, сообщает, что ночью ему надо отбыть по неотложным делам, затем приглашает офицеров в последний раз у него отобедать.

Во время обеда Сильвио намекает рассказчику, что им следует поговорить. Сильвио объясняет, что «перед разлукой хотел бы объясниться». «Вы могли заметить, что я мало уважаю постороннее мнение; но я вас люблю, и чувствую: мне было бы тягостно оставить в вашем ума несправедливое впечатление».

Сильвио объясняет свое «прощение» тем, что не имеет права подвергать свою жизнь даже малейшему риску. «Шесть лет тому назад я получил пощечину, и враг мой еще жив». Сильвио сообщает, что они дрались на дуэли и показывает «памятник» этого поединка – простреленную фуражку. Ранее Сильвио служил в гусарском полку и «был первым буяном по армии». Дуэли в полку случались поминутно, Сильвио на всех бывал или свидетелем, или действующим лицом. Он спокойно наслаждался своей славой, как в полку появился молодой человек богатой и знатной фамилии. «Отроду не встречал счастливца столь блистательного! Вообразите себе молодость, ум, красоту, веселость самую бешеную, храбрость самую беспечную, громкое имя, деньги, которым не знал он счета и которые никогда у него не переводились, и представьте себе, какое действие должен был он произвести между нами. Первенство мое поколебалось. Обольщенный моею славою, он стал было искать моего дружества; но я принял его холодно, и он безо всякого сожаления от меня удалился».

Неприязнь все возрастает. Наконец однажды на бале у польского помещика, Сильвио, «видя его предметом внимания всех дам, и особенно самой хозяйки», бывшей с Сильвио в связи, затевает с соперником ссору. В результате назначается дуэль. Противник Сильвио приходит на рассвете, в назначенный час, «держа фуражку, наполненную черешнями». Секундаты отмеряют двенадцать шагов. Сильвио должен был стрелять первым, но: «волнение злобы во мне было столь сильно, что я не понадеялся на верность руки, и, чтобы дать себе время остыть, уступал ему первый выстрел; противник мой не соглашался. Положили бросить жребий: первый нумер достался ему, вечному любимцу счастия. Он прицелился и прострелил мне фуражку. Очередь была за мною. Жизнь его наконец была в моих руках; я глядел на него жадно, стараясь уловить хотя одну тень беспокойства… Он стоял под пистолетом, выбирая из фуражки спелые черешни и выплевывая косточки, которые долетали до меня. Его равнодушие взбесило меня. Что пользы мне, подумал я, лишить его жизни, когда он ею вовсе не дорожит? Злобная мысль мелькнула в уме моем. Я опустил пистолет. – Вам, кажется, теперь не до смерти, сказал я ему, вы изволите завтракать; мне не хочется вам помешать… – «Вы ничуть не мешаете мне, возразил он, извольте себе стрелять, а впрочем как вам угодно: выстрел ваш остается за вами; я всегда готов к вашим услугам». Я обратился к секундантам, объявив, что нынче стрелять не намерен, и поединок тем и кончился».

Позднее Сильвио вышел в отставку, но с тех пор не прошло ни одного дня, чтобы он не думал о мщении. Но теперь час настал, так как поверенный по делам сообщал из Москвы, что «известная особа скоро должна вступить в законный брак с молодой и прекрасной девушкой». Сильвио добавляет: «Посмотрим, так ли равнодушно примет он смерть перед своей свадьбой, как некогда ждал ее за черешнями!»

Простившись, Сильвио уезжает.

II

Проходит несколько лет, и рассказчик поселяется в деревне, где отчаянно скучает.

«В четырех верстах от меня находилось богатое поместье, принадлежащее графине Б***; но в нем жил только управитель, а графиня посетила свое поместье только однажды, в первый год своего замужества, и то прожила там не более месяца. Однако ж во вторую весну моего затворничества разнесся слух, что графиня с мужем приедет на лето в свою деревню».

Когда графиня приезжает, рассказчик отправляется отрекомендоваться ей.

Гость попадает в прекрасный интерьер, хозяин оказывается умным, образованным, а хозяйка красавицей. Пытаясь освоиться в новом обществе, «я стал ходить взад и вперед, осматривая книги и картины. В картинах я не знаток, но одна привлекла мое внимание. Она изображала какой-то вид из Швейцарии; но поразила меня в ней не живопись, а то, что картина была прострелена двумя пулями, всаженными одна на другую». Разговор заходит о стрельбе и о необходимости каждодневной тренировки для поддержания формы.

Гость упоминает о Сильвио, граф приходит в волнение, и выясняется, что он и есть тот самый противник Сильвио, «а простреленная картина есть памятник последней нашей встречи». Граф рассказывает, что пять лет назад он женился. Первый месяц провел здесь, в этой деревне. Однажды вечером, возвратившись с верховой прогулки, он застает у себя в кабинете человека, который не захотел объявить своего имени слугам. Войдя в комнату, граф узнает Сильвио. Тот явился произвести «свой» выстрел. Граф отмеряет двенадцать шагов и просит его стрелять скорее, пока жена не воротилась. «Он медлил – он спросил огня. Подали свечи. – Я запер двери, не велел никому входить, и снова просил его выстрелить. Он вынул пистолет и прицелился… Я считал секунды… я думал о ней… Ужасная прошла минута! Сильвио опустил руку. – «Жалею, сказал он, что пистолет заряжен не черешневыми косточками… пуля тяжела. Мне все кажется, что у нас не дуэль, а убийство: я не привык целить в безоружного. Начнем сызнова; кинем жеребий, кому стрелять первому». Голова моя шла кругом… Кажется, я не соглашался.... Наконец мы зарядили еще пистолет; свернули два билета; он положил их в фуражку, некогда мною простреленную; я вынул опять первый нумер. – «Ты, граф, дьявольски счастлив», сказал он с усмешкою, которой никогда не забуду. Не понимаю, что со мною было, и каким образом мог он меня к тому принудить… но – я выстрелил, и попал вот в эту картину».

«…Сильвио стал в меня прицеливаться. Вдруг двери отворились, Маша вбегает, и с визгом кидается мне на шею. Ее присутствие возвратило мне всю бодрость. – Милая, сказал я ей, разве ты не видишь, что мы шутим? Как же ты перепугалась! Поди, выпей стакан воды и приди к нам; я представлю тебе старинного друга и товарища. – Маше все еще не верилось. – «Скажите, правду ли муж говорит? – сказала она, обращаясь к грозному Сильвио; – правда ли, что вы оба шутите?» – «Он всегда шутит, графиня, отвечал ей Сильвио; однажды дал он мне, шутя, пощечину, шутя прострелил мне вот эту фуражку, шутя дал сейчас по мне промах; теперь и мне пришла охота пошутить…» С этим словом он хотел в меня прицелиться… при ней! Маша бросилась к его ногам. – Встань, Маша, стыдно! – закричал я в бешенстве; а вы, сударь, перестанете ли издеваться над бедной женщиной? Будете ли вы стрелять, или нет? – «Не буду, – отвечал Сильвио, – я доволен: я видел твое смятение, твою робость; я заставил тебя выстрелить по мне, с меня довольно. Будешь меня помнить. Предаю тебя твоей совести». Тут он было вышел, но остановился в дверях, оглянулся на простреленную мною картину, выстрелил в нее, почти не целясь, и скрылся. Жена лежала в обмороке; люди не смели его остановить и с ужасом на него глядели; он вышел на крыльцо, кликнул ямщика, и уехал, прежде чем успел я опомниться».

В завершение рассказчик прибавляет слух о том, что Сильвио, во время возмущения Александра Ипсиланти, предводительствовал отрядом этеристов и был убит в сражении под Скулянами.

Метель

Эпиграф взят из Жуковского:

 
Кони мчатся по буграм,
Топчут снег глубокой…
Вот, в сторонке божий храм
Виден одинокой.
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
Вдруг метелица кругом;
Снег валит клоками;
Черный вран, свистя крылом,
Вьется над санями;
Вещий стон гласит печаль!
Кони торопливы
Чутко смотрят в темну даль,
Воздымая гривы…
 

Гаврила Гаврилович Р** жил в своем поместье Ненарадове, славясь во всей округе гостеприимством и радушием; соседи «поминутно ездили к нему поесть, попить, поиграть по пяти копеек в бостон с его женою, а некоторые для того, чтоб поглядеть на дочку их, Марью Гавриловну, стройную, бледную и семнадцатилетнюю девицу. Она считалась богатой невестою, и многие прочили ее за себя или за сыновей».

«Марья Гавриловна была воспитана на французских романах, и следственно была влюблена. Предмет, избранный ею, был бедный армейский прапорщик, находившийся в отпуску в своей деревне. Само по себе разумеется, что молодой человек пылал равною страстию, и что родители его любезной, заметя их взаимную склонность, запретили дочери о нем и думать, а его принимали хуже, нежели отставного заседателя».

Влюбленные писали друг другу письма, время от времени встречались в роще. Наконец они решили все обустроить без родительского благословения.

Наступает зима. Влюбленные окончательно утверждаются в мысли венчаться тайно, скрываться несколько времени, потом броситься к ногам родителей, которые конечно будут тронуты героическим постоянством и несчастием любовников.

Наконец план был готов. В назначенный день Марья Гавриловна должна была не ужинать и удалиться в свою комнату под предлогом головной боли. «Девушка ее была в заговоре; обе они должны были выдти в сад через заднее крыльцо, за садом найти готовые сани, садиться в них и ехать за пять верст от Ненарадова в село Жадрино, прямо в церковь, где уж Владимир должен был их ожидать».

Накануне Марья Гавриловна не спит, волнуется, собирает вещи, пишет длинное письмо к «одной чувствительной барышне, ее подруге, другое к своим родителям». Во сне ее мучат кошмары.

На следующий день Марья Гавриловна приступает к осуществлению плана. «На дворе была метель; ветер выл, ставни тряслись и стучали; все казалось ей угрозой и печальным предзнаменованием».

Владимир весь день был в разъезде: уговаривал жадринского священника, искал свидетелей между соседними помещиками. Первый был отставной сорокалетний корнет Дравин, второй – землемер Шмит «в усах и шпорах», третий – сын капитан-исправника, мальчик лет шестнадцати, недавно поступивший в уланы. «Они не только приняли предложение Владимира, но даже клялись ему в готовности жертвовать для него жизнию».

Смеркается. Владимир отправляет «своего надежного Терешку в Ненарадово с своею тройкою и с подробным, обстоятельным наказом, а для себя велел заложить маленькие сани в одну лошадь, и один без кучера отправился в Жадрино, куда часа через два должна была приехать и Марья Гавриловна. Дорога была ему знакома, а езды всего двадцать минут».

Но едва Владимир выезжает за околицу, поднимается жуткая метель. Он сбивается с дороги. «Уже более часа был он в дороге. Жадрино должно было быть недалеко. Но он ехал, ехал, а полю не было конца. Все сугробы, да овраги; поминутно сани опрокидывались, поминутно он их подымал». Владимир заезжает в какой-то незнакомый лес. Наткнувшись на какую-то деревушку, он спрашивает, далеко ли Жадрино, ему отвечают, что «недалече; верст десяток будет». Старик, с которым говорит Владимир, приглашает его погреться, обещая выделить на подмогу сына.

С сыном старика Владимир лишь к утру добирается до Жадрина. На дворе тройки его не было.

Тем временем родители Марьи Гавриловны (утром) узнают, что их дочь занемогла. Марья Гавриловна выходит к чаю, здоровается с «папенькой и с маменькой». День проходит благополучно, «но в ночь Маша занемогла. Послали в город за лекарем. Он приехал к вечеру и нашел больную в бреду. Открылась сильная горячка, и бедная больная две недели находилась у края гроба».

«Никто в доме не знал о предположенном побеге. Письма, накануне ею написанные, были сожжены; ее горничная никому ни о чем не говорила, опасаясь гнева господ. Священник, отставной корнет, усатый землемер и маленькой улан были скромны, и недаром Терешка кучер никогда ничего лишнего не высказывал, даже и во хмелю. Таким образом тайна была сохранена более, чем полудюжиною заговорщиков. Но Марья Гавриловна сама, в беспрестанном бреду, высказывала свою тайну. Однако ж ее слова были столь несообразны ни с чем, что мать, не отходившая от ее постели, могла понять из них только то, что дочь ее была смертельно влюблена во Владимира Николаевича, и что, вероятно, любовь была причиною ее болезни. Она советовалась со своим мужем, с некоторыми соседями, и наконец единогласно все решили, что видно такова была судьба Марьи Гавриловны, что суженого конем не объедешь, что бедность не порок, что жить не с богатством, а с человеком, и тому подобное».

«Между тем барышня стала выздоравливать». Родители посылают за Владимиром, чтобы сообщить ему «неожиданное счастие: согласие на брак. Но каково было изумление ненарадовских помещиков, когда в ответ на их приглашение получили они от него полусумасшедшее письмо! Он объявлял им, что нога его не будет никогда в их доме, и просил забыть о несчастном, для которого смерть остается единою надеждою. Через несколько дней узнали они, что Владимир уехал в армию. Это было в 1812 году».

«Долго не смели объявить об этом выздоравливающей Маше. Она никогда не упоминала о Владимире. Несколько месяцев уже спустя, нашед имя его в числе отличившихся и тяжело раненых под Бородиным, она упала в обморок, и боялись, чтоб горячка ее не возвратилась. Однако, слава богу, обморок не имел последствия.

Другая печаль ее посетила: Гаврила Гаврилович скончался, оставя ее наследницей всего имения».

Женихи кружились и тут около милой и богатой невесты; но она никому не подавала и малейшей надежды. Владимир умер в Москве, накануне вступления французов. «Память его казалась священною для Маши; по крайней мере она берегла все, что могло его напомнить: книги, им некогда прочитанные, его рисунки, ноты и стихи, им переписанные для нее».

Война тем временем кончилась, полки возвращались из-за границы. Все вокруг были счастливы.

«В это блистательное время Марья Гавриловна жила с матерью в *** губернии, и не видала, как обе столицы праздновали возвращение войск. Но в уездах и деревнях общий восторг, может быть, был еще сильнее. Появление в сих местах офицера было для него настоящим торжеством, и любовнику во фраке плохо было в его соседстве».

«Мы уже сказывали, что, несмотря на ее холодность, Марья Гавриловна все по-прежнему окружена была искателями. Но все должны были отступить, когда явился в ее замке раненый гусарской полковник Бурмин, с Георгием в петлице и с интересной бледностию, как говорили тамошние барышни. Ему было около двадцати шести лет. Он приехал в отпуск в свои поместья, находившиеся по соседству деревни Марьи Гавриловны. Марья Гавриловна очень его отличала».

Бурмин был веселым, беспечным, насмешливым и умным молодым человеком. Однако, несмотря на взаимную симпатию, Бурмин не делает предложения Марье Гавриловне. Она приписывает это робости молодого человека. Тем не менее близится решающее объяснение: Бурмин впадает в характерную задумчивость, чем-то терзается.

Наконец однажды Бурмин, прийдя к Марье Гавриловне и застав ее в саду, признается ей в любви. Однако тут же излагает причину своих терзаний: он женат. «Я женат уже четвертый год и не знаю, кто моя жена, и где она, и должен ли свидеться с нею когда-нибудь!» Далее Бурмин рассказывает, как в начале 1812 года по пути в Вильну, где находился их полк, он во время метели сбился с дороги. Увидев огонек, он велел ямщику ехать туда. Они приехали в деревню. «Церковь была отворена, за оградой стояло несколько саней; по паперти ходили люди. «Сюда! сюда!» закричало несколько голосов. Я велел ямщику подъехать. «Помилуй, где ты замешкался?» сказал мне кто-то; «невеста в обмороке; поп не знает, что делать; мы готовы были ехать назад. Выходи же скорее». Я молча выпрыгнул из саней и вошел в церковь, слабо освещенную двумя или тремя свечами. Девушка сидела на лавочке в темном углу церкви; другая терла ей виски. «Слава богу», сказала эта, «насилу вы приехали. Чуть было вы барышню не уморили». Старый священник подошел ко мне с вопросом: «Прикажете начинать?» – «Начинайте, начинайте, батюшка», отвечал я рассеянно. Девушку подняли. Она показалась мне не дурна… Непонятная, непростительная ветренность… я стал подле нее перед налоем; священник торопился; трое мужчин и горничная поддерживали невесту и заняты были только ею. Нас обвенчали. «Поцелуйтесь», сказали нам. Жена моя обратила ко мне бледное свое лицо. Я хотел было ее поцеловать… Она вскрикнула: «Ай, не он! не он!» и упала без памяти. Свидетели устремили на меня испуганные глаза. Я повернулся, вышел из церкви безо всякого препятствия, бросился в кибитку и закричал: пошел!»

Марья Гавриловна вскрикивает после этого рассказа и говорит, что той «невестой» была она.

«Бурмин побледнел… и бросился к ее ногам…»

Гробовщик

Эпиграфом взяты строки Державина:

 
         Не зрим ли каждый день гробов,
         Седин дряхлеющей вселенной?
 

Гробовщик Адриан Прохоров переселяется «всем своим домом» с Басманной на Никитскую. Скоро на новой квартире «порядок установился; кивот с образами, шкап с посудою, стол, диван и кровать заняли им определенные углы в задней комнате; в кухне и гостиной поместились изделия хозяина: гробы всех цветов и всякого размера, также шкапы с траурными шляпами, мантиями и факелами. Над воротами возвысилась вывеска, изображающая дородного Амура с опрокинутым факелом в руке, с подписью: «здесь продаются и обиваются гробы простые и крашеные, также отдаются напрокат и починяются старые».

«Просвещенный читатель ведает, что Шекспир и Вальтер Скотт оба представили своих гробокопателей людьми веселыми и шутливыми, дабы сей противоположностию сильнее поразить наше воображение. Из уважения к истине мы не можем следовать их примеру, и принуждены признаться, что нрав нашего гробовщика совершенно соответствовал мрачному его ремеслу. Адриан Прохоров обыкновенно был угрюм и задумчив. Он разрешал молчание разве только для того, чтобы журить своих дочерей, когда заставал их без дела глазеющих в окно на прохожих, или чтоб запрашивать за свои произведения преувеличенную цену у тех, которые имели несчастие (а иногда и удовольствие) в них нуждаться».

Адриан сидит, погруженшый в печальные размышления. «Он думал о проливном дожде, который, за неделю тому назад, встретил у самой заставы похороны отставного бригадира. Многие мантии от того сузились, многие шляпы покоробились. Он предвидел неминуемые расходы, ибо давний запас гробовых нарядов приходил у него в жалкое состояние. Он надеялся выместить убыток на старой купчихе Трюхиной, которая уже около года находилась при смерти. Но Трюхина умирала на Разгуляе, и Прохоров боялся, чтоб ее наследники, несмотря на свое обещание, не поленились послать за ним в такую даль, и не сторговались бы с ближайшим подрядчиком».

Внезапно к гробовщику приходит его новый сосед немец Шульц и приглашает к себе в гости. Семейство, принарядившись, на следующий день отправляется в гости к немцу-сапожнику. «Тесная квартирка сапожника была наполнена гостями, большею частию немцами-ремесленниками, с их женами и подмастерьями. Из русских чиновников был один буточник, чухонец Юрко, умевший приобрести, несмотря на свое смиренное звание, особенную благосклонность хозяина… Адриан тотчас познакомился с ним, как с человеком, в котором рано или поздно может случиться иметь нужду». Гости пируют на славу. То и дело провозглашаются тосты, рекой льется пиво и «полушампанское». Когда было уже выпито и за хозяев, и за гостей, один из немцев провозглашает тост «3а здоровье тех, на которых мы работаем!» Предложение, как и все, было принято радостно и единодушно. Гости начали друг другу кланяться, портной сапожнику, сапожник портному, булочник им обоим, все булочнику и так далее. Юрко, посреди сих взаимных поклонов, закричал, обратясь к своему соседу: «Что же? пей, батюшка, за здоровье своих мертвецов». Все захохотали, но гробовщик почел себя обиженным и нахмурился. Никто того не заметил, гости продолжали пить, и уже благовестили к вечерне, когда встали изо стола».

«Гробовщик пришел домой пьян и сердит. «Что ж это, в самом деле», рассуждал он вслух, «чем ремесло мое нечестнее прочих?.. Хотелось было мне позвать их на новоселье, задать им пир горой: ин не бывать же тому! А созову я тех, на которых работаю: мертвецов православных». – «Что ты, батюшка?» – сказала работница, которая в это время разувала его; «что ты это городишь? Перекрестись! Созывать мертвых на новоселие! Экая страсть!» – «Ей-богу, созову», продолжал Адриан, «и на завтрашний же день. Милости просим, мои благодетели, завтра вечером у меня попировать; угощу, чем бог послал». С этим словом гробовщик отправился на кровать и вскоре захрапел».

Среди ночи Адриана будят и сообщают, что скончалась купчиха Трюхина. Адриан едет на Разгуляй, договаривается с наследниками, обустраивает все дела, проводя в хлопотах весь следующий день.

Домой он возвращается позно, внезапно замечает, что «кто-то подошел к его воротам, отворил калитку, и в нее скрылся». «Что бы это значило?» – подумал Адриан. Кому опять до меня нужда? Уж не вор ли ко мне забрался? Не ходят ли любовники к моим дурам? Чего доброго!» И гробовщик думал уже кликнуть на помощь приятеля своего Юрку. В эту минуту кто-то еще приближился к калитке и собирался войти, но увидя бегущего хозяина, остановился и снял треугольную шляпу». Незнакомец здоровается, и они с Адрианом проходят в дом. Войдя, Адриан видит, что комната полна мертвецами, а его провожатый – тот самый бригадир, которого хоронили во время проливного дождя. «Гости» чествуют хозяина, извиняются за то, что пришли не все, так как многие уже развалились, кое у кого остались одни кости без кожи. «Но и тут один не утерпел – так хотелось ему побывать у тебя…» – добавляют они. К Адриану подходит скелет и представляется отставным сержантом гвардии Петром Петровичем Курилкиным, тем самым, которому в 1799 году он продал первый свой гроб (сосновый за дубовый). Мертвец простирает объятия, но Адриан кричит, отталкивает его, тот падает и рассыпается. Мертвецы негодуют, приступают к Адриану с бранью и угрозами, и «бедный хозяин, оглушенный их криком и почти задавленный, потерял присутствие духа, сам упал на кости отставного сержанта гвардии и лишился чувств».

Гробовщик открывает глаза. Вокруг солнце, так как наступило утро. Он интересуется у работницы, не приходили ли от покойницы Трюхиной. Работница изумляется: разве Трюхина умерла? На возражения хозяина, что он вчера сам устраивал похороны, работница отвечает, что это, вероятно хмель у него еще из головы не выветрился после вчерашней пьянки у немца.

Станционный смотритель

Повесть открывается авторским отступлением о судьбе станционных смотрителей – достойных сострадания чиновников 14-го класса, на которых каждый проезжающий считает своим долгом выместить раздражение. Сам повествователь изъездил всю Россию и знал многих станционных смотрителей. В память об одном из них, Самсоне Вырине, «смотрителе почтенного сословия, написана эта повесть».

В мае 1816 г. повествователь проезжает через небольшую станцию. На станции Дуня, красавица-дочь смотрителя, подает чай. На стенах комнаты висят картинки, изображающие историю блудного сына. Повествователь и смотритель с дочерью вместе пьют чай, перед отъездом проезжающий целует Дуню в сенях (с ее согласия).

Через несколько лет повествователь снова попадает на ту же станцию. Смотритель очень постарел. На вопросы о дочери он не отвечает, но после стакана пунша становится разговорчивее. Рассказывает, что 3 года назад молодой гусар (ротмистр Минский) провел несколько дней на станции, притворяясь больным и подкупив лекаря. Дуня за ним ухаживала. Выздоровев, ротмистр собирается в дорогу, вызывается подвезти Дуню до церкви и увозит ее с собой. Потеряв дочь, старик-отец заболевает от горя. Оправившись, он отправляется в Петербург искать Дуню. Минский отказывается отдать девушку, подсовывает старику деньги, тот выбрасывает ассигнации. Вечером смотритель видит дрожки Минского, следует за ними и таким образом выясняет, где живет Дуня. Отец украдкой пробирается к дочери, Дуня падает в обморок, Минский прогоняет старика. Смотритель возвращается на станцию и больше уже не пытается искать и возвращать дочь.

Повествователь третий раз проезжает через эту станцию. Узнает, что старый смотритель спился и умер. Просит показать ему могилу. Мальчишка-проводник рассказывает, что однажды на могилу приезжала красивая барыня с тремя детьми, заказала молебен и раздавала щедро чаевые.

Барышня-крестьянка

Иван Петрович Берестов и Григорий Иванович Муромцев, помещики, не ладят между собой. Берестов вдовец, преуспевает, любим соседями, имеет сына Алексея. Муромский «настоящий русский барин», вдовец, англоман, хозяйство ведет неумело, воспитывает дочь Лизу. Алексей Берестов хочет делать военную карьеру, отец не соглашается, и пока Алексей живет в деревне «барином», производя неизгладимое впечатление на романтических уездных барышень, в том числе на Лизу, дочь Муромского. «Ей было 17 лет. Черные глаза оживляли ее смуглое и очень приятное лицо».

Однажды горничная Лизы Настя идет в гости к служанке Берестова, видит Алексея. Лиза представляла его себе «романтическим идеалом»: бледным, печальным, задумчивым, но, по рассказам Насти, молодой барин весел, красив, жизнерадостен. Несмотря на то, что в деревне распространяется слух о несчастной любви Алексея, он «баловник», любит гоняться за девушками. Лиза мечтает с ним встретиться. Она решает нарядиться в крестьянское платье и вести себя как простая девушка. В роще встречает Алексея, который едет на охоту. Молодой человек вызывается ее проводить. Лиза представляется Акулиной, дочерью кузнеца. Назначает Алексею следующее свидание. Целый день молодые люди думают только друг о друге. Увидев Алексея вновь, Лиза-Акулина говорит, что это свидание будет последним. Алексей «уверяет ее в невинности своих желаний», говорит «языком истинной страсти». Условием следующей встречи Лиза ставит обещание не пытаться ничего о ней узнать. Алексей решает держать слово. Через 2 месяца между Алексеем и девушкой возникает взаимная страсть. Однажды Берестов и Муромский случайно встречаются в лесу на охоте. От испуга лошадь Муромского понесла. Он падает, Берестов приходит к нему на помощь, а затем приглашает к себе в гости. После обеда Муромский, в свою очередь, приглашает Берестова приехать с сыном в свое имение. «Таким образом вражда старинная и глубоко укоренившаяся, казалось, готова была прекратиться от пугливости куцей кобылки».

Когда Берестов с Алексеем приезжают, Лиза, чтобы Алексей не узнал ее, появляется набеленная, насурьмленная, с фальшивыми локонами. За обедом Алексей играет роль «рассеянного и задумчивого», а Лиза «жеманится, говорит сквозь зубы и только по-французски».

На другое утро Лиза-Акулина встречается с Алексеем в роще. Тот признается, что во время визита к Муромским даже не обратил внимания на барышню. Начинает обучать девушку грамоте. Та «быстро учится». Через неделю между ними завязывается переписка. Почтовым ящиком служит дупло старого дуба.

Помирившиеся отцы подумывают о свадьбе детей (Алексею достанется богатое имение, у Муромских большие связи). Алексею же приходит в голову «романтическая мысль жениться на крестьянке и жить своими трудами». Он делает Лизе-Акулине предложение в письме и едет объясниться с Берестовым. Застает дома Лизу, читающую его письмо, узнает в ней свою возлюбленную.

Борис Годунов

Посвящается памяти Н. М. Карамзина

Действие начинается в кремлевских палатах 20 февраля 1598 года. Князья Шуйский и Воротынский обсуждают состояние дел в государстве. Борис удалился в монастырь вместе с сестрой и не желает продолжать царствовать. До сих пор его не уговорили «ни патриарх, ни думные бояре». Поэтому весь народ московский отправился просить Бориса идти на царство. Бояре считают, что Борис «поморщится немного, что пьяница пред чаркою вина, и, наконец, по милости своей принять венец смиренно согласится». Тем не менее Воротынский спрашивает, что будет, если Борис и впрямь не пойдет дальше царствовать. Шуйский отвечает:

 
Скажу, что понапрасну
Лилася кровь царевича-младенца;
Что если так, Димитрий мог бы жить.
 

Воротынский возражает, что доподлинно не известно, кто убил Дмитрия.

 
Шуйский:
  А кто же?
Кто подкупил напрасно Чепчугова?
Кто подослал обоих Битяговских
С Качаловым? Я в Углич послан был
Исследовать на месте это дело:
Наехал я на свежие следы;
Весь город был свидетель злодеянья;
Все граждане согласно показали;
И возвратясь я мог единым словом
Изобличить сокрытого злодея.
 
 
Воротынский:
Зачем же ты его не уничтожил?
 
 
Шуйский:
Он, признаюсь, тогда меня смутил
Спокойствием, бесстыдностью нежданой,
Он мне в глаза смотрел, как будто правый:
Расспрашивал, в подробности входил —
И перед ним я повторил нелепость,
Которую мне сам он нашептал.
 

Шуйский добавляет, что кроме того, испугался опалы, а то и мщения Бориса.

Воротынский предполагает, что «верно, губителя раскаянье тревожит: конечно, кровь невинного младенца ему ступить мешает на престол».

 
Шуйский:
Перешагнет; Борис не так-то робок!
Какая честь для нас, для всей Руси!
Вчерашний раб, татарин, зять Малюты,
Зять палача и сам в душе палач,
Возьмет венец и бармы Мономаха…
 

Шуйский с Воротынским сетуют на то, что они родом гораздо знатнее Бориса, а будут вынуждены ему подчиняться. Шуйский предлагает «народ искусно волновать», чтобы он отрекся от Годунова и бояре могли бы спокойно предложить «своего» царя. Воротынский сетует на то, что хотя «не мало нас наследников Варяга (т. е. Рюриковичей), да трудно нам тягаться с Годуновым: народ отвык в нас видеть древню отрасль воинственных властителей своих. Уже давно лишились мы уделов, давно царям подручниками служим, а он умел и страхом и любовью и славою народ очаровать».

В это время на Красной площади собирается народ. Все ждут, что решат бояре и духовенство. Народ переговаривается, судит и рядит. Наконец появляется «верховный дьяк» и объявляет решение Думы: завтра решено еще раз просить Бориса идти на царство, а до тех пор усердно молиться. Народ расходится.

«Народная» сцена продолжается у стен Новодевичьего монастыря, куда пришел московский люд просить Бориса идти на царство.

Люди разговаривают о происходящем, впрочем, слабо понимая его смысл. Наконец до них доносятся плач и вой:

 
Ах, смилуйся, отец наш! властвуй нами!
Будь наш отец, наш царь!
 
 
Один (тихо):
О чем там плачут?
 
 
Другой:
А как нам знать? то ведают бояре,
Не вам чета.
 
 
Баба (с ребенком):
Ну, что ж? как надо плакать,
Так и затих! вот я тебя! вот бука!
Плачь, баловень!
(Бросает его об земь. Ребенок пищит.)
     Ну, то-то же.
 
 
Один:
Все плачут,
            Заплачем, брат, и мы.
 
 
Другой:
Я силюсь, брат,
     Да не могу.
Первый: Я также. Нет ли луку?
     Потрем глаза.
 
 
Второй:
Нет, я слюней помажу.
Что там еще?
 
 
Первый:
            Да кто их разберет?
 
 
Народ:
Венец за ним! он царь! он согласился!
Борис наш царь! да здравствует Борис!
 

В кремлевских палатах Годунов держит речь перед боярами и патриархом. Он призывает служить ему так же, как те служили Иоанну (Грозному). Приняв заверения в верности, Борис зовет всех «поклониться гробам почиющих властителей России», а затем приказывает «сзывать весь наш народ на пир, всех от вельмож до нищего слепца; Всем вольный вход, все гости дорогие».

Воротынский останавливает Шуйского и говорит, что тот угадал. Тот притворяется, что не понимает, о чем идет речь:

 
Теперь не время помнить,
Советую порой и забывать.
А впрочем я злословием притворным
Тогда желал тебя лишь испытать,
Верней узнать твой тайный образ мыслей;
Но вот – народ приветствует царя —
Отсутствие мое заметить могут —
Иду за ним.
 
 
Воротынский:
            Лукавый царедворец!
 

Следующая сцена относится уже к 1603 году.

Ночь. Келья в Чудовом монастыре.

Отец Пимен завершает летопись, думает о том значении, которое имеет этот труд для потомков – ведь именно из него «потомки православных» узнают «земли родной минувшую судьбу».

Внезапно просыпается Григорий, до того спавший здесь же, в келье. Ему в третий раз снится один и тот же сон. Он смотрит на Пимена, пытаясь понять, о чем он пишет и что его тревожит:

 
О темном ли владычестве татар?
О казнях ли свирепых Иоанна?
О бурном ли новогородском Вече?
О славе ли отечества? напрасно.
Ни на челе высоком, ни во взорах
Нельзя прочесть его сокрытых дум;
Все тот же вид смиренный, величавый.
Так точно дьяк в приказах поседелый
Спокойно зрит на правых и виновных,
Добру и злу внимая равнодушно,
Не ведая ни жалости, ни гнева.
 

Григорий просит Пимена благословить его и рассказывает свой повторяющийся сон:

 
Мне снилося, что лестница крутая
Меня вела на башню; с высоты
Мне виделась Москва, что муравейник;
Внизу народ на площади кипел
И на меня указывал со смехом,
И стыдно мне и страшно становилось —
И, падая стремглав, я пробуждался…
 

Пимен советует ему смирять «младую кровь» молитвой и постом, как делает он, а то ему тоже периодически «чудятся то шумные пиры, то ратный стан, то схватки боевые, безумные потехи юных лет». Григорий с тоской говорит:

 
Как весело провел свою ты младость!
Ты воевал под башнями Казани,
Ты рать Литвы при Шуйском отражал,
Ты видел двор и роскошь Иоанна!
Счастлив! а я, от отроческих лет
По келиям скитаюсь, бедный инок!
Зачем и мне не тешиться в боях,
Не пировать за царскою трапезой?
Успел бы я, как ты, на старость лет
От суеты, от мира отложиться,
Произнести монашества обет
И в тихую обитель затвориться.
 

Пимен призывает его не сетовать, что

 
…рано грешный свет
Покинул ты, что мало искушений
Послал тебе всевышний. Верь ты мне:
Нас издали пленяет слава, роскошь
И женская лукавая любовь.
 

Пимен говорит, что счастлив стал лишь тогда, когда попал в монастырь, напоминает Григорию, что и царям «златый венец тяжел становился: они его меняли на клобук». Пимен говорит, что видел в монастыре Иоанна Грозного, который приходил сюда на покаяние и говорил им:

 
Отцы мои, желанный день придет,
Предстану здесь алкающий спасенья.
Ты Никодим, ты Сергий, ты Кирилл,
Вы все – обет примите мой духовный:
Прииду к вам преступник окаянный
И схиму здесь честную восприму,
К стопам твоим, святый отец, припадши.
…
А сын его Феодор? На престоле
Он воздыхал о мирном житие
Молчальника. Он царские чертоги
Преобратил в молитвенную келью;
 

Пимен рассказывает «предание» о том, как Федору являлся какой-то «светлый образ», наставлявший его на путь истинный, а также о том, что после смерти праведника комнаты наполнялись благоуханием и т. д. Затем монах сокрушается, что «прогневали мы бога, согрешили: владыкою себе цареубийцу мы нарекли».

Григорий распрашивает старца об убитом царевиче Дмитрии. Пимен в то время как раз был в Угличе. Он рассказывает обстоятельства «злодейства»: о том, как народ растерзал Битяговского, одного из убийц; трех других убийц схватили, и те «под топором» покаялись – и назвали Бориса.

Григорий интересуется возрастом убитого царевича, Пимен отвечает, что если бы тот был жив, то был бы с Григорием одного возраста. Старец передает Григорию свой труд, наказывает ему продолжить его дело – объективно описывать события и дела государей.

Оставшись один, Григорий говорит:

 
Борис, Борис! все пред тобой трепещет,
Никто тебе не смеет и напомнить
О жребии несчастного младенца —
А между тем отшельник в темной келье
Здесь на тебя донос ужасный пишет:
И не уйдешь ты от суда мирского,
Как не уйдешь от божьего суда.
 

Через некоторое время выясняется, что Григорий (рода Отрепьевых) бежал из монастыря. Патриарх спрашивает о нем игумена, узнает, что Григорий обещал, что будет «царем на Москве», объявляет его слова ересью, но тем не менее считает излишним докладывать царю об этом, достаточно «объявить о побеге дьяку Смирнову али дьяку Ефимьеву, чтобы приказали поймать врагоугодника и сослать в Соловецкий на вечное покаяние».

В царских палатах тем временем Борис «заперся с каким-то колдуном» (как говорят два стольника, охраняющие царские покои). Появляется царь. Он угрюм.

 
Царь:
Достиг я высшей власти;
Шестой уж год я царствую спокойно.
Но счастья нет моей душе. Не так ли
Мы с молоду влюбляемся и алчем
Утех любви, но только утолим
Сердечный глад мгновенным обладаньем,
Уж охладев, скучаем и томимся?..
Напрасно мне кудесники сулят
Дни долгие, дни власти безмятежной—
Ни власть, ни жизнь меня не веселят;
Предчувствую небесный гром и горе.
Мне счастья нет. Я думал свой народ
В довольствии, во славе успокоить,
Щедротами любовь его снискать —
Но отложил пустое попеченье:
Живая власть для черни ненавистна.
Они любить умеют только мертвых —
Безумны мы, когда народный плеск
Иль ярый вопль тревожит сердце наше!
Бог насылал на землю нашу глад,
Народ завыл, в мученьях погибая;
Я отворил им житницы, я злато
Рассыпал им, я им сыскал работы —
Они ж меня, беснуясь, проклинали!
Пожарный огнь их домы истребил,
Я выстроил им новые жилища.
Они ж меня пожаром упрекали!
Вот черни суд: ищи ж ее любви.
В семье моей я мнил найти отраду,
Я дочь мою мнил осчастливить браком —
Как буря, смерть уносит жениха…
И тут молва лукаво нарекает
Виновником дочернего вдовства —
Меня, меня, несчастного отца!..
Кто ни умрет, я всех убийца тайный:
Я ускорил Феодора кончину,
Я отравил свою сестру царицу —
Монахиню смиренную… все я!
Ах! чувствую: ничто не может нас
Среди мирских печалей успокоить;
Ничто, ничто… едина разве совесть.
Так, здравая, она восторжествует
Над злобою, над темной клеветою —
Но если в ней единое пятно,
Единое, случайно завелося;
Тогда – беда! как язвой моровой
Душа сгорит, нальется сердце ядом,
Как молотком стучит в ушах упрек,
И все тошнит, и голова кружится,
И мальчики кровавые в глазах…
И рад бежать, да некуда… ужасно!
Да, жалок тот, в ком совесть нечиста.
 

В корчме на литовской границе сидят Григорий Отрепьев (переодетый в мирское платье) и с ним два бродяги-чернеца Мисаил и Варлам.

Варлам недоумевает, на что Григорию нужна Литва – им с Мисаилом и так хорошо: было бы вино да что поесть. Он пытается заставить пить Григория, но тот отказывается. Хозяйка корчмы сообщает, что на границе усиленные заставы и большое число сторожевых приставов. Добавляет, что это совершенно бесполезно, так как все заставы можно легко обойти (называет один из возможных путей). Затем хозяйка говорит, что это все из-за того, что кто-то бежал из Москвы, поэтому велено всех задерживать и осматривать.

Неожиданно в корчму приходят два пристава. Они осматривают присутствующих, говорят, что из Москвы бежал «злой еретик» Гришка Отрепьев. У них с собой есть его описание, но они неграмотные и прочитать не могут. Один из приставов подозревает Мисаила, и, узнав, что один из присутствующих (Отрепьев) грамотный, просит прочитать приметы беглого еретика. Григорий берет бумагу и «читает» приметы Мисаила. Тот настолько поражен, что даже вспоминает основы грамоты, которым его когда-то учили в монастыре, и по слогам читает то, что в действительности написано в грамоте. Приставы узнают Григория, тот выхватывает из-за пазухи нож, потом выпрыгивает в окно.

В доме Шуйского за ужином хозяин разговаривает с боярином Пушкиным, который сообщает ему о том, что в Кракове объявился убиенный царевич Дмитрий. Шуйский сразу понимает, что даже если это самозванец, то все равно «быть грозе великой». Пушкин добавляет, что бояре и знатные роды недовольны правлением Бориса, так как он пытается продолжать править так же, как это делал Иван Грозный. т. е. самодержавно и не считаясь ни с чьим мнением. Борис отменил Юрьев день (один день в году, когда крепостной мог уйти от барина или перейти к другому): «Не властны мы в поместиях своих, не смей согнать ленивца!» Пушкин и Шуйский решают «помолчать до поры».

В царских палатах Борис Годунов в окружении своего семейства. Дочь Ксения по-прежнему печальна из-за безвременной кончины мужа. Сын Федор чертит карту земли московской. Годунов одобрительно замечает, что «все области, которые ты ныне изобразил так хитро на бумаге, все под руку достанется твою – учись, мой сын, и легче и яснее державный труд ты будешь постигать».

Входит Семен Годунов и докладывает, что от Пушкина приходил слуга с доносом: у хозяина был гонец из Кракова. У Шуйского тоже были гости, Пушкин в числе прочих, и именно с ним потом хозяин, оставшись наедине, долго о чем-то говорил.

Годунов со словами «Противен мне род Пушкиных мятежный, а Шуйскому не должно доверять» приказывает привести Шуйского. Но Шуйский уже сам входит в палаты и «докладывает» о ненадежных настроениях в народе: «бессмысленная чернь изменчива, мятежна, суеверна, легко пустой надежде предана, мгновенному внушению послушна, для истины глуха и равнодушна, а баснями питается она». Годунов требует от Шуйского, который в свое время расследовал убийство царевича Дмитрия, ответа на вопрос, действительно ли царевич был убит. Шуйский клянется, что смерть была засвидетельствована надежно и добавляет, что нынешний «царевич», без сомнения, самозванец.

После ухода Шуйского Годунов пребывает в беспокойстве:

 
Так вот зачем тринадцать лет мне сряду
Все снилося убитое дитя!..
Ужели тень сорвет с меня порфиру,
Иль звук лишит детей моих наследства?
Безумец я! чего ж я испугался?
На призрак сей подуй – и нет его.
Так решено: не окажу я страха,
Но презирать не должно ничего…
Ох, тяжела ты, шапка Мономаха!
 

В Кракове, в доме Вишневецкого, Самозванец собирает вокруг себя тех, кто готов встать под его знамена. Григорий в разговоре с католическим священником ручается, что «весь мой народ, вся северная церковь признают власть наместника Петра». Здесь же Гаврила Пушкин, боярин Хрущов, бежавший из Москвы, а также сын князя Курбского, «казанского героя», который в свое время переметнулся к врагам Ивана Грозного и позже умер в изгнании, казаки с Дона, которым Самозванец обещает привилегии. Поэт подносит Лжедмитрию поэму, восхваляющую его, тот благосклонно ее принимает и дарит ему перстень, сняв со своего пальца. Все полны воодушевления и рвутся в поход на Москву.

Самозванец и Вишневецкий (чьим слугой он был раньше) останавливаются в доме воеводы Мнишека. Дается бал. Мнишек и Вишневецкий с удовольствием отмечают, что Лжедмитрий говорит и танцует только с Мариной, дочерью Мнишека. Мнишек радуется: «Ну – думал ты, признайся, Вишневецкий, что дочь моя царицей будет? а?», затем добавляет, что наказал дочери ни за что не упускать Дмитрия. Тем временем Самозванец назначает Марине свидние у фонтана. Окружающие обсуждают увлечение Дмитрия, один из кавалеров удивляется, что Дмитрий в ней нашел: «Да, мраморная нимфа: глаза, уста без жизни, без улыбки…»

Самозванец ждет у фонтана появления Марины. Самозванец волнуется, он влюблен: «День целый ожидал я тайного свидания с Мариной, обдумывал все то, что ей скажу, как обольщу ее надменный ум, как назову московскою царицей – но час настал – и ничего не помню».

Появляется Марина, Отрепьев принимается объясняться ей в любви, но та прерывает его:

 
Я здесь тебе назначила свиданье
Не для того, чтоб слушать нежны речи
Любовника. Слова не нужны. Верю…
 

Затем требует, чтобы Григорий ей «тайные открыл надежды, намеренья и даже опасенья»,

 
Чтоб об руку с тобой могла я смело
Пуститься в жизнь – не с детской слепотой,
Не как раба желаний легких мужа,
Наложница безмолвная твоя —
Но как тебя достойная супруга
Помощница московского царя.
 

Самозванец пытается снова говорить о любви, просит выслушать его, говорит, что для него жизнь, «славы блеск и русская держава» – ничто в сравнении с ее любовью. Марина одергивает его, говоря, что ему «сан дороже должен быть всех радостей, всех обольщений жизни» и напоминает, что руку отдает «наследнику московского престола». Отрепьеву не нравится, что Марина избирает сан, а не его самого. Он признается Марине в том, кто он на самом деле:

 
Изволь, скажу: я бедный черноризец;
Монашеской неволию скучая,
Под клобуком свой замысел отважный
Обдумал я, готовил миру чудо —
И наконец из келии бежал
К украинцам, в их буйные курени,
Владеть конем и саблей научился;
Явился к вам; Димитрием назвался
И поляков безмозглых обманул.
Что скажешь ты, надменная Марина?
Довольна ль ты признанием моим?
 

Затем Отрепьев добавляет, что в ее руках его судьба. Марина отвечает, что видела у своих ног графов и рыцарей благородных, поэтому коленопреклоненный самозванец не поражает ее воображения.

 
Уж если ты, бродяга безымянный,
Мог ослепить чудесно два народа,
Так должен уж по крайней мере ты
Достоин быть успеха своего.
 

Она с презрением отзывается о том, что Отрепьев открылся ей из-за любви, она удивляется, как тот не проболтался еще ее отцу «из дружбы» или Вишневецкому «из верного усердия слуги». Самозванец клянется, что только одна Марина «вымучить могла признанье».

Марина отвечает еще более презрительно, спрашивает, чем он клянется, ведь он никто, и не может поклясться ни именем бога, так как перешел из православия в католичество, предав веру отцов, ни как благородный рыцарь – честью, так как он не знатного происхождения, ни царским словом, так как готов променять царский скипетр на женскую любовь.

Отрепьев, опомнившись, гордо говорит, что он Дмитрий, что «стыдно мне пред гордою полячкой унижаться», добавляет, что Марина пожалеет о своем отказе, собирается уходить. Марина спрашивает, а что если она расскажет о его «дерзостном обмане». Самозванец надменно отвечает:

 
Не мнишь ли ты, что я тебя боюсь?
Что более поверят польской деве,
Чем русскому царевичу? Но знай,
Что ни король, ни папа, ни вельможи—
Не думают о правде слов моих.
Димитрий я иль нет – что им за дело?
Но я предлог раздоров и войны.
Им это лишь и нужно, и тебя,
Мятежница! поверь, молчать заставят.
Прощай.
 

Марина останавливает его, говорит, что теперь слышит «речи не мальчика, но мужа», что теперь перед ней снова Дмитрий, что она забывает его безумный порыв и готова стать его женой, но

 
Пока тобой не свержен Годунов,
Любви речей не буду слушать я.
 

Самозванец, оставшись один, с ужасом думает, что эта женщина его чуть не погубила, что легче «сражаться с Годуновым или хитрить с придворным езуитом», сравнивает Марину со змеей.

Через некоторое время войска Самозванца переходят границу Русского государства. На границе Курбский спрашивает, почему царевич «не веселится духом». Самозванец отвечает:

 
Кровь русская, о Курбский, потечет!
Вы за царя подъяли меч, вы чисты.
Я ж вас веду на братьев; я Литву
Позвал на Русь, я в красную Москву
Кажу врагам заветную дорогу!..
Но пусть мой грех падет не на меня,
А на тебя, Борис-цареубийца!
 

Годунов в это время собирает дополнительные войска: рассылает гонцов к воеводам. В народе заметно брожение. Годунов говорит, что «предупредить желал бы казни», но в сложившейся ситуации не видит иного выхода.

Патриарх призывает Бориса к «духу милости и кроткого смиренья», говорит, что стоит развеять слух о том, что «расстрига» – царевич, как от него все отвернутся. Он рассказывает, как к нему приходил старец, который, ослепнув, долго лечился, но бесполезно. Однажды во сне к нему явился царевич Дмитрий и сказал, чтобы он пришел к нему на могилу. Старец так и поступил: с огромными трудностями добрался до Углича, и лишь предстал пред гробом, как прозрел. В продолжение рассказа Годунов сидит бледный, несколько раз отирает платком с лица пот. Патриарх предлагает «святые мощи» Дмитрия привезти в Москву и установить в Архангельском соборе Кремля – тогда обман самозванца станет очевиден. Все неловко молчат. Наконец берет слово Шуйский. Он говорит, что не стоит волновать людей «нежданною, столь важной новизною», обещает сам на площади народной засвидетельствовать, что Дмитрий действительно погиб. Царь соглашается с ним. Бояре расходятся, перешептываясь о реакции Бориса на слова патриарха, хвалят Шуйского, который спас положение.

Тем временем близ Новгорода Северского происходит сражение, и русские оказываются разбиты. Русские полки бегут, Самозванец останавливает преследование со словами: «Ударить отбой! мы победили. Довольно: щадите русскую кровь. Отбой!»

«Народная сцена» перед собором в Кремле. Люди ждут появления царя из собора, откуда доносится «анафема» Гришке Отрепьеву. В народе нет единого мнения, жив ли царевич. На паперти стоит юродивый Николка в веригах и железной шапке. Мальчишки дразнят его. Какая-то старуха отгоняет детей, дает юродивому копеечку, чтобы помолился за нее. Один из мальчишек вырывает у Николки копеечку. Из собора выходит царь. Николка жалуется ему, что его дети обижают, говорит: «Вели их зарезать, как зарезал ты маленького царевича». Бояре хотят схватить юродивого, но Годунов останавливает их, просит юродивого за него молиться. Уходит. Николка ему вслед говорит: «Нельзя молиться за царя Ирода – богородица не велит».

К Самозванцу приводят пленного, у которого тот спрашивает, как обстоят дела в Москве. Пленный говорит, что Годунов «встревожен потерею сражения и раной Мстиславского, и Шуйского послал начальствовать над войском». Басманов «высоко поднялся», теперь заседает в Думе. В городе не прекращаются казни, тюрьмы битком набиты, и «государь досужною порою доносчиков допрашивает сам». Самозванец интересуется количеством московского войска, оказывается, его около пятидесяти тысяч. Несмотря на то, что у него самого лишь восемь тысяч, Самозванец назначает назавтра бой.

В бою Лжедмитрий оказывается наголову разбит. После сражения он жалеет своего раненого коня, который издыхает у него на глазах. Снимает с него седло («Пусть на воле издохнет он»). Лжедмитрий ругает «изменников-запорожцев», которые дрогнули под натиском неприятельских войск. Остановившись на ночлег с горсткой своих сподвижников, Самозванец засыпает. Пушкин говорит:

 
Разбитый в прах, спасается побегом.
Беспечен он, как глупое дитя;
Хранит его, конечно, провиденье;
И мы, друзья, не станем унывать.
 

В Москве, в царских палатах Годунов негодует на то, что Самозванец, несмотря на то, что был разбит, снова собрал войско «и нам со стен Путивля угрожает». Борис говорит, что командовать войском поставит тех, кто действительно умеет это делать, а не представителей знатных родов. Хочет назначить Басманова предводительствовать войском. Басманов одобрительно отзывается о намерении «презреть ропот знатной черни» и к словам царя, который заявляет:

 
Лишь строгостью мы можем неусыпной
Сдержать народ. Так думал Иоанн,
Смиритель бурь, разумный самодержец,
Так думал и его свирепый внук.
Нет, милости не чувствует народ:
Твори добро – не скажет он спасибо;
Грабь и казни – тебе не будет хуже.
 

Борис уходит, Басманов радуется открывающимся личным перспетивам. Внезапно вбегают слуги, крича, что «царь занемог»: «На троне он сидел и вдруг упал – кровь хлынула из уст и из ушей».

Борис умирает и просит оставить с ним наедине сына. Оставляя его на троне вместо себя, Борис дает ему советы:

 
… Я ныне должен был
Восстановить опалы, казни – можешь
Их отменить; тебя благословят,
Как твоего благословляли дядю,
Когда престол он Грозного принял.
Со временем и понемногу снова
Затягивай державные бразды.
Теперь ослабь, из рук не выпуская…
Будь милостив, доступен к иноземцам,
Доверчиво их службу принимай.
Со строгостью храни устав церковный;
Будь молчалив; не должен царский голос
На воздухе теряться по-пустому;
Как звон святой, он должен лишь вещать
Велику скорбь или великий праздник.
О, милый сын, ты входишь в те лета,
Когда нам кровь волнует женский лик.
Храни, храни святую чистоту
Невинности и гордую стыдливость:
Кто чувствами в порочных наслажденьях
В младые дни привыкнул утопать,
Тот, возмужав, угрюм и кровожаден,
И ум его безвременно темнеет.
В семье своей будь завсегда главою;
Мать почитай, но властвуй сам собою —
Ты муж и царь; люби свою сестру —
Ты ей один хранитель остаешься…
 

Борис готовится принять перед смертью постриг, заставляет бояр «целовать крест» своему сыну Федору. Те целуют.

В ставке разговаривают Басманов и Пушкин. Пушкин пытается щедрыми посулами переманить Басманова на сторону Самозванца. Басманов отвечает, что «и так Федором высоко уж вознесен», говорит, что войск у них достаточно, намного больше, чем поляков. Пушкин признается, что войско поляков «дрянь», «казаки лишь села грабят», поляки «лишь хвастают, да пьют», затем добавляет:

 
Но знаешь ли, чем сильны мы, Басманов?
Не войском, нет, не польскою помогой,
А мнением; да! мнением народным…
 

Пушкин призывает еще раз Басманова подумать, уходит. Басманов:

 
Он прав, он прав; везде измена зреет —
Что делать мне? Ужели буду ждать,
Чтоб и меня бунтовщики связали
И выдали Отрепьеву? Не лучше ль
Предупредить разрыв потока бурный,
И самому… Но изменить присяге!..
 

«Народная сцена» возле Лобного места. Московский люд собрался послушать, что скажет им «боярин», посланный «царевичем» (т. е. Лжедмитрием). Появляется Пушкин, сообщает, что «божий суд уж поразил Бориса. Димитрию Россия покорилась», добавляет, что Басманов «сам с раскаяньем усердным свои полки привел ему к присяге», затем спрашивает:

 
В угоду ли семейству Годуновых
Подымете вы руку на царя
Законного, на внука Мономаха?
 

Народ отвечает: «Вестимо, нет».

Пушкин обещает всевозможные милости народу от «царевича».

Народ кричит: «Да здравствует Димитрий, наш отец!», затем раздаются призывы идти в царские палаты и «вязать Борисова щенка». Народ бежит в Кремль с криками:

 
Вязать! топить! Да здравствует Димитрий!
Да гибнет род Бориса Годунова!
 

«Народная сцена» перед домом Бориса. Разговоры в народе: одни говорят, что нечего жалеть детей Бориса, что все племя Годуновых «проклятое». Другие возражают, что «отец был злодей, а детки невинны». Бояре входят в дом. В народе предполагают, что они хотят привести к присяге Федора. Из дома слышен визг. Затем появляется боярин Мосальский и объявляет, что «Мария Годунова и сын ее Феодор отравили себя ядом. Мы видели их мертвые трупы». Народ в ужасе молчит.

Мосальский спрашивает, почему присутствующие молчат, призывает их кричать «Да здравствует царь Димитрий Иванович!». Народ безмолвствует.

Лирика

«Во глубине сибирских руд…»

 
Во глубине сибирских руд
Храните гордое терпенье,
Не пропадет ваш скорбный труд
И дум высокое стремленье.
 
 
Несчастью верная сестра,
Надежда в мрачном подземелье
Разбудит бодрость и веселье,
Придет желанная пора:
 
 
Любовь и дружество до вас
Дойдут сквозь мрачные затворы,
Как в ваши каторжные норы
Доходит мой свободный глас.
 
 
Оковы тяжкие падут,
Темницы рухнут – и свобода
Вас примет радостно у входа,
И братья меч вам отдадут.
 

19 октября

 
Роняет лес багряный свой убор,
Сребрит мороз увянувшее поле,
Проглянет день, как будто поневоле,
И скроется за край окружных гор.
Пылай, камин, в моей пустынной келье;
А ты, вино, осенней стужи друг,
Пролей мне в грудь отрадное похмелье,
Минутное забвенье горьких мук.
 
 
Печален я: со мною друга нет,
С кем долгую запил бы я разлуку,
Кому бы мог пожать от сердца руку
И пожелать веселых много лет.
Я пью один; вотще воображенье
Вокруг меня товарищей зовет;
Знакомое не слышно приближенье,
И милого душа моя не ждет.
 
 
Я пью один, и на брегах Невы
Меня друзья сегодня именуют…
Но многие ль и там из вас пируют?
Еще кого не досчитались вы?
Кто изменил пленительной привычке?
Кого от вас увлек холодный свет?
Чей глас умолк на братской перекличке?
Кто не пришел? Кого меж вами нет?
 
 
Он не пришел, кудрявый наш певец,
С огнем в очах, с гитарой сладкогласной:
Под миртами Италии прекрасной
Он тихо спит, и дружеский резец
Не начертал над русскою могилой
Слов несколько на языке родном,
Чтоб некогда нашел привет унылый
Сын севера, бродя в краю чужом.
 
 
Сидишь ли ты в кругу своих друзей,
Чужих небес любовник беспокойный?
Иль снова ты проходишь тропик знойный
И вечный лед полунощных морей?
Счастливый путь!.. С лицейского порога
Ты на корабль перешагнул шутя,
И с той поры в морях твоя дорога,
О волн и бурь любимое дитя!
 
 
Ты сохранил в блуждающей судьбе
Прекрасных лет первоначальны нравы:
Лицейский шум, лицейские забавы
Средь бурных волн мечталися тебе;
Ты простирал из-за моря нам руку,
Ты нас одних в младой душе носил
И повторял: «На долгую разлуку
Нас тайный рок, быть может, осудил!»
 
 
Друзья мои, прекрасен наш союз!
Он, как душа, неразделим и вечен —
Неколебим, свободен и беспечен,
Срастался он под сенью дружных муз.
Куда бы нас ни бросила судьбина,
И счастие куда б ни повело,
Всё те же мы: нам целый мир чужбина;
Отечество нам Царское Село.
 
 
Из края в край преследуем грозой,
Запутанный в сетях судьбы суровой,
Я с трепетом на лоно дружбы новой,
Устав, приник ласкающей главой…
С мольбой моей печальной и мятежной,
С доверчивой надеждой первых лет,
Друзьям иным душой предался нежной;
Но горек был небратский их привет.
 
 
И ныне здесь, в забытой сей глуши,
В обители пустынных вьюг и хлада,
Мне сладкая готовилась отрада:
Троих из вас, друзей моей души,
Здесь обнял я. Поэта дом опальный,
О Пущин мой, ты первый посетил;
Ты усладил изгнанья день печальный,
Ты в день его Лицея превратил.
 
 
Ты, Горчаков, счастливец с первых дней,
Хвала тебе, – фортуны блеск холодный
Не изменил души твоей свободной:
Все тот же ты для чести и друзей.
Нам разный путь судьбой назначен строгой;
Ступая в жизнь, мы быстро разошлись:
Но невзначай проселочной дорогой
Мы встретились и братски обнялись.
 
 
Когда постиг меня судьбины гнев,
Для всех чужой, как сирота бездомный,
Под бурею главой поник я томной
И ждал тебя, вещун пермесских дев,
И ты пришел, сын лени вдохновенный,
О Дельвиг мой: твой голос пробудил
Сердечный жар, так долго усыпленный,
И бодро я судьбу благословил.
 
 
С младенчества дух песен в нас горел,
И дивное волненье мы познали;
С младенчества две музы к нам летали,
И сладок был их лаской наш удел:
Но я любил уже рукоплесканья,
Ты, гордый, пел для муз и для души;
Свой дар, как жизнь, я тратил без вниманья,
Ты гений свой воспитывал в тиши.
 
 
Служенье муз не терпит суеты;
Прекрасное должно быть величаво:
Но юность нам советует лукаво,
И шумные нас радуют мечты…
Опомнимся – но поздно! и уныло
Глядим назад, следов не видя там.
Скажи, Вильгельм, не то ль и с нами было,
Мой брат родной по музе, по судьбам?
 
 
Пора, пора! душевных наших мук
Не стоит мир; оставим заблужденья!
Сокроем жизнь под сень уединенья!
Я жду тебя, мой запоздалый друг —
Приди; огнем волшебного рассказа
Сердечные преданья оживи;
Поговорим о бурных днях Кавказа,
О Шиллере, о славе, о любви.
 
 
Пора и мне… пируйте, о друзья!
Предчувствую отрадное свиданье;
Запомните ж поэта предсказанье:
Промчится год, и с вами снова я,
Исполнится завет моих мечтаний;
Промчится год, и я явлюся к вам!
О, сколько слез и сколько восклицаний,
И сколько чаш, подъятых к небесам!
 
 
И первую полней, друзья, полней!
И всю до дна в честь нашего союза!
Благослови, ликующая муза,
Благослови: да здравствует Лицей!
Наставникам, хранившим юность нашу,
Всем честию, и мертвым и живым,
К устам подъяв признательную чашу,
Не помня зла, за благо воздадим.
 
 
Полней, полней! и, сердцем возгоря,
Опять до дна, до капли выпивайте!
Но за кого? о други, угадайте…
Ура, наш царь! так! выпьем за царя.
Он человек! им властвует мгновенье.
Он раб молвы, сомнений и страстей;
Простим ему неправое гоненье:
Он взял Париж, он основал Лицей.
 
 
Пируйте же, пока еще мы тут!
Увы, наш круг час от часу редеет;
Кто в гробе спит, кто дальный сиротеет;
Судьба глядит, мы вянем; дни бегут;
Невидимо склоняясь и хладея,
Мы близимся к началу своему…
Кому ж из нас под старость день Лицея
Торжествовать придется одному?
 
 
Несчастный друг! средь новых поколений
Докучный гость, и лишний, и чужой,
Он вспомнит нас и дни соединений,
Закрыв глаза дрожащею рукой…
Пускай же он с отрадой хоть печальной
Тогда сей день за чашей проведет,
Как ныне я, затворник ваш опальный,
Его провел без горя и забот.
 

«На холмах Грузии…»

 
На холмах Грузии лежит ночная мгла;
      Шумит Арагва предо мною.
Мне грустно и легко; печаль моя светла;
      Печаль моя полна тобою,
Тобой, одной тобой… Унынья моего
      Ничто не мучит, не тревожит,
И сердце вновь горит и любит – оттого,
      Что не любить оно не может.
 

Зимнее утро

 
Мороз и солнце; день чудесный!
Еще ты дремлешь, друг прелестный
Пора, красавица, проснись:
Открой сомкнуты негой взоры,
Навстречу северной Авроры
Звездою севера явись!
 
 
Вечор, ты помнишь, вьюга злилась,
На мутном небе мгла носилась;
Луна, как бледное пятно,
Сквозь тучи мрачные желтела,
И ты печальная сидела —
А нынче… погляди в окно:
 
 
Под голубыми небесами
Великолепными коврами,
Блестя на солнце, снег лежит,
Прозрачный лес один чернеет,
И ель сквозь иней зеленеет,
И речка подо льдом блестит.
 
 
Вся комната янтарным блеском
Озарена. Веселым треском
Трещит затопленная печь.
Приятно думать у лежанки.
Но знаешь: не велеть ли в санки
Кобылку бурую запречь?
 
 
Скользя по утреннему снегу,
Друг милый, предадимся бегу
Нетерпеливого коня
И навестим поля пустые,
Леса, недавно столь густые,
И берег, милый для меня.
 

М. Ю. Лермонтов

Сведения об авторе:

Михаил Юрьевич Лермонтов (1814—1841) родился в Москве. После смерти матери воспитывался в имении Тарханы Пензенской губернии у своей бабушки по матери – Е. А. Арсеньевой, которая дала ему разностороннее образование. Во время учебы в Благородном пансионе (при Московском университете), начал писать стихи, отмеченные подражанием А. С. Пушкину (Пушкин оставался для него кумиром на протяжении всей жизни). После окончания пансиона учится на нравственно-политическом отделении Московского университета, пишет лирические стихи, поэмы, драмы. Однако очень скоро, «разочаровавшись в учителях», оставляет университет и поступает в юнкерскую школу в Петербурге, в которой провел «два страшных года», заполненных военной муштрой. Урывками работает над романом «Вадим», рисующим эпизоды пугачевского восстания. После окончания школы (в чине корнета) служил в лейб-гвардии Гусарском полку, стоявшем в Царском селе.

После написания стихотворения «Смерть поэта» (на смерть Пушкина, где в гибели великого русского стихотворца обвинялось царское правительство) Лермонтов был арестован, а затем переведен в драгунский полк, расположенный в Грузии (там в это время шла война с горцами). Скоро, однако, в результате хлопот Арсеньевой и В. А. Жуковского Лермонтов был «прощен», переведен в Новгород, откуда смог вернуться а Петербург.

Но прошло всего два года, и за дуэль с Э. Брантом, сыном французского посла, Лермонтова предают военному суду и снова высылают на Кавказ, в действующую армию. За участие в тяжелых военных действиях в Чечне он дважды представлялся к наградам, но власти не утверждали представлений. В 1841 году Лермонтов был отправлен в отпуск. На обратном пути Лермонтов задержался в Пятигорске. Благодаря спровоцированной недоброжелателями ссоре, Лермонтов был вынужден драться на дуэли с офицером Н. С. Мартыновым. В результате дуэли Лермонтов был убит.

Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова

Песня поется от имени гусляров и начинается с зачина.

1

 
«За трапезой сидит во златом венце,
Сидит грозный царь Иван Васильевич…»
 

Лишь один из опричников на пиру не веселится и не пьет – Кирибеевич. Царь спрашивает Кирибеевича, отчего он грустен. Кирибеевич отвечает, что причина тому – Алена Дмитриевна («Как увижу ее, я и сам не свой: опускаются руки сильные, помрачаются очи бойкие»). Царь дарит Кирибеевичу перстень, советует найти сваху и заслать сватов к Алене Дмитриевне. Кирибеевич отвечает, что «…красавица в церкви божией перевенчана, перевенчана с молодым купцом по закону нашему христианскому».

2

Калашников сидит у себя в лавке, продает товары. Вечер. Калашников спрашивает старую работницу Еремеевну: «Куда девалась, затаилася в такой поздний час Алена Дмитриевна?» Еремеевна отвечает, что Алена Дмитриевна пошла в церковь, но до сих пор не вернулась. Скоро приходит Алена Дмитриевна – бледная, одежда порвана. На вопрос мужа Алена Дмитриевна отвечает, что по дороге ее нагнал Кирибеевич, сулил богатства, только «Полюби меня, обними меня хоть единый раз на прощание». «И ласкал он меня, цаловал он меня; на щеках моих и теперь горят, живым пламенем разливаются поцелуи его окаянные!..» Калашников зовет двух младших братьев, рассказывает им о случившемся, напоминает о том, что завтра на Москве-реке при царе будет кулачный бой. «И я выйду тогда на опричника, буду на смерть биться до последних сил. А побьет он меня – выходите вы…»

3

Кулачный бой на Москве-реке. Кирибеевич вызывает на бой желающих. Все боятся. Выходит Калашников, сообщает Кирибеевичу, кто он такой и что биться будет до конца. Кирибеевич бьет Калашникова в грудь, где крест «со святыми мощами из Киева». Калашников бьет Кирибеевича в висок, тот падает замертво. Царь гневается, спрашивает: «Вольной волею или нехотя ты убил на смерть мово верного слугу?..» Калашников: «Я убил его вольной волею, а за что про что, не скажу тебе, скажу только богу единому». Царю нравится, что Калашников «ответ держал по совести», он обещает, что «молодую жену и сирот твоих из казны моей я пожалую», братьям будет торговля «безданно», «беспошлинно». Калашников прощается с родными, его казнят.

Лирика

Три пальмы

(Восточное сказание)

 
В песчаных степях аравийской земли
Три гордые пальмы высоко росли.
Родник между ними из почвы бесплодной,
Журча, пробивался волною холодной,
Хранимый, под сенью зеленых листов,
От знойных лучей и летучих песков.
 
 
И многие годы неслышно прошли;
Но странник усталый из чуждой земли
Пылающей грудью ко влаге студеной
Еще не склонялся под кущей зеленой,
И стали уж сохнуть от знойных лучей
Роскошные листья и звучный ручей.
 
 
И стали три пальмы на бога роптать:
«На то ль мы родились, чтоб здесь увядать?
Без пользы в пустыне росли и цвели мы,
Колеблемы вихрем и зноем палимы,
Ничей благосклонный не радуя взор?..
Не прав твой, о небо, святой приговор!»
 
 
И только замолкли – в дали голубой
Столбом уж крутился песок золотой,
Звонков раздавались нестройные звуки,
Пестрели коврами покрытые вьюки,
И шел, колыхаясь, как в море челнок,
Верблюд за верблюдом, взрывая песок.
 
 
Мотаясь, висели меж твердых горбов
Узорные полы походных шатров;
Их смуглые ручки порой подымали,
И черные очи оттуда сверкали…
И, стан худощавый к луке наклоня,
Араб горячил вороного коня.
 
 
И конь на дыбы подымался порой,
И прыгал, как барс, пораженный стрелой:
И белой одежды красивые складки
По плечам фариса вились в беспорядке;
И, с криком и свистом несясь по песку,
Бросал и ловил он копье на скаку.
 
 
Вот к пальмам подходит, шумя, караван:
В тени их веселый раскинулся стан.
Кувшины звуча налилися водою,
И, гордо кивая махровой главою,
Приветствуют пальмы нежданных гостей,
И щедро поит их студеный ручей.
 
 
Но только что сумрак на землю упал,
По корням упругим топор застучал.
И пали без жизни питомцы столетий!
Одежду их сорвали малые дети,
Изрублены были тела их потом,
И медленно жгли их до утра огнем.
 
 
Когда же на запад умчался туман,
Урочный свой путь совершал караван;
И следом печальным на почве бесплодной
Виднелся лишь пепел седой и холодный;
И солнце остатки сухие дожгло,
А ветром их в степи потом разнесло.
 
 
И ныне все дико и пусто кругом —
Не шепчутся листья с гремучим ключом:
Напрасно пророка о тени он просит —
Его лишь песок раскаленный заносит
Да коршун хохлатый, степной нелюдим,
Добычу терзает и щиплет над ним.
 

Тучи

 
Тучки небесные, вечные странники!
Степью лазурною, цепью жемчужною
Мчитесь вы, будто, как я же, изгнанники,
С милого севера в сторону южную.
 
 
Кто же вас гонит: судьбы ли решение?
Зависть ли тайная? злоба ль открытая?
Или на вас тяготит преступление?
Или друзей клевета ядовитая?
 
 
Нет, вам наскучили нивы бесплодные…
Чужды вам страсти и чужды страдания;
Вечно холодные, вечно свободные,
Нет у вас родины, нет вам изгнания.
 

Н. В. Гоголь

Сведения об авторе:

Николай Васильевич Гоголь (1809—1852) родился 20 марта (1 апреля) в селе Сорочинцы Полтавской губернии в семье небогатого украинского помещика. Детство провел в семье родителей в имении Васильевка Миргородского уезда. После учебы в Полтавском уездном училище поступил в Нежинскую гимназию высших наук. Писать начал еще в гимназии (стихи). Окончив гимназию, переехал в Петербург, где три года служил чиновником до 1831 года.

В 1830 году Гоголь публикует в журнале «Отечественные записки» повесть «Вечер накануне Ивана Купала», первую из цикла «Вечера на хуторе близ Диканьки». В повестях этого цикла («Сорочинская ярмарка», «Майская ночь, или Утопленница», «Страшная месть» и др.) Гоголь создал поэтический образ Украины, на основе фольклорных мотивов обрисовал национальный характер. Публика восторженно приняла книгу. Среди почитателей таланта молодого автора был и А. С. Пушкин.

Гоголь написал множество произведений, ставших классикой отечественной литературы. В следующий сборник писателя («Миргород») вошли повести «Старосветские помещики», «Повесть о том, как поссорились Иван Иваныч с Иваном Никифоровичем», «Вий», историческая повесть «Тарас Бульба». «Петербургские повести» объединяют такие произведения, как «Невский проспект», «Портрет», «Записки сумасшедшего», «Нос» и другие. Комедия «Ревизор» – пьеса, которая вот уже на протяжении полутора веков не сходит со сцен театров. А поэма «Мертвые души» заслуженно считается шедевром не только русской, но и мировой классики.

Тарас Бульба

К запорожскому козаку Тарасу Бульбе приезжают двое его сыновей-бурсаков (учащихся киевской бурсы) – Остап и Андрий. Тарас встречает сыновей весело, подсмеивается над ними. Старший, Остап, задетый насмешками отца, обещает поколотить Тараса, если тот не прекратит смеяться. «И отец с сыном, вместо приветствия после давней отлучки, начали насаживать друг другу тумаки и в бока, и в поясницу, и в грудь, то отступая и оглядываясь, то вновь наступая». Тарас хвалит сына за хорошую борьбу, убеждает и младшего, Андрия, не нежиться с бабами, а биться, как подобает настоящему козаку.

Тарас решает через неделю отправиться вместе с сыновьями в Запорожскую Сечь, где они в постоянных ратных подвигах должны, по мнению отца, набраться, наконец, уму-разума.

Мать провожает сыновей в хату обедать. «Светлица была убрана во вкусе того времени, о котором живые намеки остались только в песнях да в народных думах… во вкусе того бранного, трудного времени, когда начались разыгрываться схватки и битвы на Украйне за унию. Все было чисто, вымазано цветной глиною. На стенах – сабли, нагайки, сетки для птиц, невода и ружья, хитро обделанный рог для пороху, золотая уздечка на коня и путы с серебряными бляхами. Окна в светлице были маленькие, с круглыми тусклыми стеклами, какие встречаются ныне только в старинных церквах, сквозь которые иначе нельзя было глядеть, как приподняв надвижное стекло. Вокруг окон и дверей были красные отводы. На полках по углам стояли кувшины, бутылки и фляжки зеленого и синего стекла, резные серебряные кубки, позолоченные чарки всякой работы: венецейской, турецкой, зашедшие в светлицу Бульбы всякими путями, через третьи и четвертые руки, что было весьма обыкновенно в те удалые времена. Берестовые скамьи вокруг всей комнаты; огромный стол под образами в парадном углу; широкая печь с запечьями, уступами и выступами, покрытая цветными пестрыми изразцами…»

По случаю приезда сыновей Бульба зовет гостей, поднимает чарки за здравие своих молодцев, желает им быть хорошими воинами, между прочим обнаруживает знание латинской поэзии (Гораций). За столом разгоряченный горилкой Бульба решает выехать с сыновьями в Сечь на другое утро, считая позором сеяние гречки, выпас овец и общение с женой.

«Бульба был упрям страшно. Это был один из тех характеров, которые могли возникнуть только в тяжелый XV век на полукочующем углу Европы, когда вся южная первобытная Россия, оставленная своими князьями, была опустошена, выжжена дотла неукротимыми набегами монгольских хищников; когда, лишившись дома и кровли, стал здесь отважен человек; когда на пожарищах, в виду грозных соседей и вечной опасности, селился он и привыкал глядеть им прямо в очи, разучившись знать, существует ли какая боязнь на свете; когда бранным пламенем объялся древле-мирный славянский дух и завелось козачество – широкая, разгульная замашка русской природы, – и когда все поречья, перевозы, прибрежные пологие и удобные места усеялись козаками, которым и счету никто не ведал, и смелые товарищи их были вправе отвечать султану, пожелавшему знать о числе их: «Кто их знает! у нас их раскидано по всему степу: что байрак, то козак» (что маленький пригорок, то козак). Это было, точно, необыкновенное явление русской силы: его вышибло из народной груди огниво бед. Вместо прежних уделов, мелких городков, наполненных псарями и ловчими, вместо враждующих и торгующих городами мелких князей возникли грозные селения, курени и околицы, связанные общей опасностью и ненавистью против нехристианских хищников. Уже известно всем из истории, как их вечная борьба и неспокойная жизнь спасли Европу от неукротимых набегов, грозивших ее опрокинуть… Это не было строевое собранное войско, его бы никто не увидал; но в случае войны и общего движенья в восемь дней, не больше, всякий являлся на коне, во всем своем вооружении, получа один только червонец платы от короля, – и в две недели набиралось такое войско, какого бы не в силах были набрать никакие рекрутские наборы. Кончился поход – воин уходил в луга и пашни, на днепровские перевозы, ловил рыбу, торговал, варил пиво и был вольный козак…»

«Тарас был один из числа коренных, старых полковников: весь он был создан для бранной тревоги и отличался грубой прямотой своего нрава… он любил простую жизнь козаков и перессорился с теми из своих товарищей, которые были наклонны к варшавской стороне, называя их холопами польских панов. Вечно неугомонный, он считал себя законным защитником православия… положил себе правилом, что в трех случаях всегда следует взяться за саблю, именно: когда комиссары не уважили в чем старшин и стояли пред ними в шапках, когда поглумились над православием и не почтили предковского закона и, наконец, когда враги были басурманы и турки, против которых он считал во всяком случае позволительным поднять оружие во славу христианства».

Мать Остапа и Андрия тяжело переживает неожиданное решение мужа отправиться срочно на Сечь. Суровая жизнь с Тарасом, которого она едва ли месяц в году видела возле себя (в промежутках между ратными подвигами и гульбой на Сечи), привела к тому, что «вся любовь, все чувства, все, что есть нежного и страстного в женщине, все обратилось в ней в одно материнское чувство». Однако спорить с Тарасом в семье не принято, и ей остается только молча покориться и благословить сыновей. Она горько плачет, молит сыновей хотя бы прислать весточку о себе. Когда все трое всадников уже выезжают со двора, мать в последнем порыве отчаяния кидается к младшему, Андрию, «у которого в чертах лица выражалось более какой-то нежности», приникает в его седлу. Ее уводят. Бульба с сыновьями уезжают.

В пути Остап и Андрий вспоминают годы учения в бурсе, куда они были отданы, чтобы получить «воспитание… с тем, чтобы после совершенно позабыть его». Остап убегал из бурсы, его ловили, возвращали, секли и усаживали за книги. Он закапывал четырежды свой букварь в землю, и никакие побои не могли заставить его изменить свое поведение, пока старый Тарас, отодрав сына самолично, не пообещал устроить так, что Остап вовек не увидит Запорожья. Остап принимается за учебу и вскоре становится одним из лучших.

«Остап считался всегда одним из лучших товарищей. Он редко предводительствовал другими в дерзких предприятиях – обобрать чужой сад или огород, но зато всегда он был одним из первых, приходивших под знамена предприимчивого бурсака и никогда ни в каком случае не выдавал своих товарищей. Он был суров к другим побуждениям, кроме войны и разгульной пирушки; по крайней мере никогда почти о другом не думал. Он был прямодушен с равными. Он имел доброту в таком виде, в каком она могла только существовать при таком характере и в тогдашнее время».

«Меньшой брат его, Андрий, имел чувства несколько живее и как-то более развитые. Он учился охотнее и без напряжения… Он был изобретательнее своего брата; чаще являлся предводителем довольно опасного предприятия и иногда с помощью изобретательного ума своего умел увертываться от наказания». Андрий питает ярко выраженную слабость к женщинам. Однажды, бродя в дворянском квартале Киева, Андрий, замечтавшись, налетает на повозку польского пана и падает в грязь. Рядом раздается звонкий смех. Обернувшись, Андрий видит в окне красавицу-полячку, дочь ковенского воеводы. В следующую ночь Андрий предпринимает попытку забраться в окно красавицы. Девушка принимается наряжать его, растерявшийся Андрий не в силах вымолвить ни слова. Служанка полячки, татарка, выводит Андрия через заднюю дверь, но проснувшийся сторож останавливает юношу, а набежавшая дворня колотит «ночного вора». Забыть эту девушку Андрий никак не может.

Тарас с сыновьями едут по степи к Сечи. «Вечером вся степь совершенно переменялась. Все пестрое пространство ее охватывалось последним ярким отблеском солнца и постепенно темнело, так что видно было, как тень пробегала по нем, и она становилась темно-зеленою, испарения поднимались гуще, каждый цветок, каждая травка испускала амбру, и вся степь курилась благовонием. По небу, изголуба-темному, как будто исполинскою кистью наляпаны были широкие полосы из розового золота; изредка белели клоками легкие и прозрачные облака, и самый свежий, обольстительный, как морские волны, ветерок едва колыхался по верхушкам травы и чуть дотрогивался до щек… Иногда слышался из какого-нибудь уединенного озера крик лебедя и, как серебро, отдавался в озере».

Тарас с сыновьями въезжает в Сечь. «Это было какое-то беспрестанное пиршество, бал, начавшийся шумно и потерявший конец свой». Сечь живет по особым законам. Запорожцы здесь все время веселятся и пьют, но не напиваются. Сюда стекаются люди самого разного происхождения и рода занятий – от приговоренных к повешению до разорившихся козаков, от бросивших учение бурсаков до заслуженных офицеров королевского войска. Единственные, кому категорически запрещено появляться в Сечи, – женщины, а также обожатели женщин. Это исключительно мужская республика, школа жизни, веселый кабак – словом, место, где только и мог настоящий козак проявить себя.

Остап и Андрий охотно принимаются за «обучение», и вскоре они уже на хорошем счету у товарищей отца. Но старый Тарас готовит им новое поприще: ему запала в душу мысль приохотить сыновей к настоящему ратному делу. Но, к сожалению, в тот момент нигде не идет никакая война. Он предлагает кошевому атаману пойти войной на турок, но тот отнекивается, объясняя, что с турками запорожцы заключили мир.

Тарас начинает уговаривать рядовых козаков «повоевать», т. е. найти повод к войне. Кошевого смещают, избирают нового (которого выдвигает Тарас), а новый сходится во мнении с большинством козаков о необходимости какой-нибудь справедливой войны. Новый кошевой придумывает способ, как бы не нарушая данных обязательств, направить молодых козаков «немного пошарпать берега Натолии».

Когда поход уже почти готов, приходит спасительная весть об угнетении православных на гетманщине, о засильи жидов, о самоуправстве польских ксендзов (запрягающих православных христиан в оглобли). Козаки моментально меняют направление будущего удара, собираются все встать на защиту православных, учиняют расправу с теми жидами, которые оказываются под руками (торговцами в самой Сечи). Тарас вступается за жида Янкеля, который кстати вспоминает, что знал брата Бульбы.

Вся Сечь быстро и очень рационально собирается, беря только самое необходимое в походе, кошевой умело командует сборами, дает полезные наставления молодым козакам, которые впервые выступают в поход.

Запорожцы движутся по деревням, внушая суеверный ужас жителям, которые пытаются уберечь хоть часть добра от безжалостных поборов, а больше – от пожаров, которыми сопровождается движение козацкого войска. «Дыбом стал бы ныне волос от тех страшных знаков свирепства полудикого века, которые пронесли везде запорожцы». «А старому Тарасу любо было видеть, как оба сына его были одни из первых. Остапу, казалось, был на роду написан битвенный путь и трудное знание вершить ратные дела. Ни разу не растерявшись и не смутившись ни от какого случая, с хладнокровием, почти неестественным для двадцатидвухлетнего, он в один миг мог вымерить, всю опасность и все положение дела, тут же мог найти средство, как уклониться от нее, но уклониться с тем, чтобы потом верней преодолеть ее. Уже испытанной уверенностью стали теперь означаться его движения, и в них не могли не быть заметны наклонности будущего вождя… Андрий весь погрузился в очаровательную музыку пуль и мечей. Он не знал, что такое значит обдумывать, или рассчитывать, или измерять заранее свои и чужие силы. Бешеную негу и упоенье он видел в битве… Не раз дивился отец также и Андрию, видя, как он, понуждаемый одним только запальчивым увлечением, устремлялся на то, на что бы никогда не отважился хладнокровный и разумный, и одним бешеным натиском своим производил такие чудеса, которым не могли не изумиться старые в боях».

Войско окружает город Дубно, берет его в долгую осаду, уничтожает городские запасы продовольствия и устраивается на продолжительную стоянку. Молодые, и особенно Андрий, скучают. «Терпи, козак, – атаман будешь!» – наставляет сына Бульба.

Однажды ночью Андрию не спится. Он глядит на звезды и вдруг замечает, что рядом с ним стоит женщина. Это исхудавшая от голода служанка дочери ковенского воеводы, который со всей семьей находится в осажденной крепости. Татарка рассказывает Андрию, что в городе голод, что люди умирают, что сама ее хозяйка уже два дня ничего не ела. Андрий берет хлеб и, не раздумывая, идет следом за татаркой в город по потайному ходу (который, кстати, давно освоили жиды, ехавшие с запорожским войском).

Андрий видит картину страшного голода, видит трупы на улицах, видит многих людей в церкви на непрекращающейся молитве о чуде (спасении города). Один из голодных людей кидается к Андрию, тот бросает ему хлеб. Голодный набрасывается на еду и умирает в судорогах. Андрий в ужасе; в городе не осталось ни крошки хлеба, ни одной крысы или мыши – здесь медленно умирают люди в страшных мучениях ради бессмыслицы (осада вокруг стен города имела цель научить молодых козаков ратному делу).

Наконец татарка приводит Андрия к своей госпоже. Страдание красавицы переполняет душу Андрия и гневом (на себя самого и своих товарищей) и трепетом (поскольку за те годы, что они не виделись, полячка стала еще прекраснее). В первую очередь девушка наказывает служанке накормить своих родителей, что также поражает Андрия. Полячка страстно благодарит Андрия за помощь, укоряет себя за то, что своей просьбой подвигла его на предательство. Андрий разражается пылкой речью, из которой следует, что он отныне отрекается от родины, отца и брата и товарищей, а полностью посвящает свою жизнь прекрасной полячке. «И погиб козак! Пропал для всего козацкого рыцарства! Не видать ему больше ни Запорожья, ни отцовских хуторов своих, ни церкви божьей! Украйне не видать также храбрейшего из своих детей, взявшихся защищать ее. Вырвет старый Тарас седой клок волос из своей чуприны и проклянет и день и час, в который породил на позор себе такого сына».

В город проникает подкрепление, появляется продовольствие. Так происходит потому, что накануне козаки-запорожцы пьянствовали, а потом спали так крепко, что не услышали неприятеля. Многих козаков побили, некоторых увели в плен.

Кошевой произносит речь, полную укора за преждевременное расслабление войска, зовет козаков на штурм. Янкель сообщает Тарасу, что видел Андрия в городе и что тот просил передать, что перешел на сторону поляков. Узнав о причине предательства сына, Тарас приходит в бешенство.

Начинается штурм. Вначале с обеих сторон обмениваются «любезностями» крепкие «на едкое слово» бойцы. Поляки выводят пленного атамана Хлиба, совершенно голого, на крепостные стены. Запорожцы кричат, что стыдно должно быть не Хлибу, а тем, кто без стыда выставляет его в таком виде на посмешище.

Начинается сражение. Козаки не дают возможности начать стрельбу; сразу переходят к рукопашной. Отдельно описывается подвиг куренного атамана Кукубенко (который застрелил с близкого расстояния знатного польского пана, положившего многих козаков). Уманский атаман Бородатый, польстившись на богатое убранство павшего шляхтича, наклоняется и получает смертельный удар от польского хорунжего. Остап мстит за своего атамана. Он сражается очень храбро, его прямо на поле боя выбирают новым атаманом. Командует он разумно и доказывает товарищам, что их выбор пал на него правильно.

После сражения запорожцы хоронят павших товарищей, а тела мертвых ляхов привязывают к лошадиным хвостам и пускают в поле. Тарас не может уснуть и все размышляет о предательстве Андрия.

Утром приходит известие, что татары во время отсутствия козаков напали на Сечь и забрали в плен всех, кто там оставался. Кошевой решает войску разделиться: часть пойдет догонять татар, часть останется продолжать осаду города. Козаки добровольно присоединяются к той или иной группе, куренные атаманы переходят на ту сторону, где оказывается большая часть их куреней. Кошевой возглавляет уходящее войско; Тарас Бульба становится во главе оставшихся козаков.

Чтобы поднять дух своих товарищей, Тарас приказывает поднести козакам вина из запасов «на крайний случай», произносит речь, призывает выпить за веру и за Сечь, воодушевляет людей. «Хочется мне сказать вам, панове, что такое есть наше товарищество. Вы слышали от отцов и дедов, в какой чести у всех была земля наша… Все взяли басурманы, все пропало… Вот в какое время подали мы, товарищи, руку на братство! Вот на чем стоит наше товарищество! Нет уз святее товарищества!.. Породниться родством по душе, а не по крови может один только человек. Бывали и в других землях товарищи, но таких как в Русской земле, не было таких товарищей… у последнего подлюки… есть и у того, братцы, крупица русского чувства».

Из города выступает неприятельское войско с подкреплением. Тарас смело руководит наступлением, так что даже поляки удивляются неожиданности выбранной им тактики. У ляхов большие потери, и они наводят на козаков пушки. Ядра бьют в самую середину запорожцев, «как градом выбивает вдруг всю ниву, где, что полновесный червонец, красовался всякий колос, так их побило и положило».

С удвоенной энергией козаки принимаются мстить за павших. Среди героев – вновь атаман Кукубенко, Мосий Шило, Степан Гуска и, конечно, Остап. Козаки уверяют Тараса, что «есть еще порох в пороховницах, не ослабела еще козацкая сила; еще не гнутся козаки!» Но ляхи все плотнее теснят козаков, многие атаманы, включая Кукубенко, Балагана и др. погибают.

Отворяются ворота крепости, оттуда скачет новое войско, которым предводительствует Андрий. Тарас просит козаков заманить Андрия к лесу, где сам собирается свершить над ним суд. Увлекшись, Андрий поддается на провокацию тридцати козаков и скачет к лесу. Чья-то сильная рука хватает Андрия, он оборачивается и видит отца. Гнев Андрия и азарт битвы моментально улетучиваются. Он опускает оружие. Тарас спрашивает сына, помогли ли тому ляхи, поражается, как мог Андрий продать веру и товарищей. Андрий молчит; только губы его шепотом произносят имя прекрасной полячки. Тарас стреляет и убивает сына со словами: «Я тебя породил, я тебя и убью!».

Подъезжает Остап. Он все понимает, но ему жаль брата и он предлагает отцу похоронить Андрия, чтобы над телом не надругались враги. Тарас отказывается. К ним скачут козаки с недоброй вестью: многие атаманы убиты, поляки побеждают. Тарас с Остапом скачут в самую гущу сражения, Остап бьется с невиданной силой, но у него слишком много противников. Самого Тараса ранят в голову, и он теряет сознание.

Козак Товкач выносит Тараса с поля боя, выхаживает его, привозит бесчувственного атамана в Сечь. Поправившись, Тарас оглядывается вокруг себя и видит только новые лица: никого из тех, кого он подбивал идти в поход «на защиту православных», нет в живых. Нет и Остапа, который, по слухам, попал в плен и находится в Варшаве. Тарас смертельно тоскует по старшему сыну; наконец решает во что бы то ни стало разыскать его. Он обращается за помощью к Янкелю, обещает озолотить жида, отдать ему все деньги за то, чтобы тот нашел способ спасти Остапа (сам Тарас найти способ не может по причине резкости и несдержанности характера и отсутствия способности перехитрить кого бы то ни было).

Жид вывозит Тараса в Варшаву на дне воза, заложенного кирпичом. В Варшаве Янкель собирает целую команду жидов, которые за деньги должны помочь Остапу бежать. Предводительствует ими некто Мардохай, известный своею изворотливостью, но даже и он отказывается от денег и от плана спасения Остапа: того охраняют слишком тщательно и невозможно подкупить всех, от кого зависит содержание молодого атамана под стражей.

Тогда Бульба уговаривает Мардохая хотя бы устроить ему свидание с сыном накануне казни. Жиды подкупают всех, кого только можно, и переодевают Бульбу иностранным графом. Все идет по плану, пока один из охранников не замечает вскользь, что вера у графа (которым переодет Бульба) такая, что ее никто не уважает. Вместо того, чтобы смолчать, Тарас начинает ругать и охранника, и его веру. Тот понимает, что перед ним не граф, а запорожский козак. Охранник отнимает у Янкеля деньги и приказывает им убираться (не повидав Остапа), пока он не позвал подмогу.

Тарас не чувствует себя виноватым; он просит Янкеля отвести его на площадь, где будут казнить Остапа, ему хочется увидеть, как сын примет смерть. Остапа казнят первым (его четвертуют); он стоически переносит все мучения, ни звуком не выдавая своих страданий. Тарас тихо хвалит сына за мужество. Когда пытки становятся почти нестерпимыми, Остап зовет отца: «Батько! где ты? Слышишь ли ты?» Тарас громким голосом отвечает: «Слышу!» Его бросаются ловить, но Бульбе удается скрыться.

Тарас возвращается в Польшу с войском, жжет села и церкви, бьет шляхтичей, грабит население, пытает всех подряд, включая женщин и детей – так он справляет поминки по Остапу.

Наконец польское правительство, понимая, что бесчинство Бульбы перешло всякие границы, выдвигает против него целое войско под предводительством гетмана Потоцкого. В сражении, где силы заведомо неравны, Тарас бьется не на жизнь, а на смерть. Он роняет на землю трубку с табаком, но не хочет, «чтобы и люлька досталась вражьим ляхам». Наклонившегося за люлькой Тараса хватают со всех сторон, судят, приговаривают к казни и сжигают на костре.

Тарас думает не о казни и своих муках; он продолжает командовать своими козаками: кричит прижатым к реке остаткам войска, что немного дальше находятся челноки, на которых они могут скрыться. «А уже огонь подымался над костром, захватывал его ноги и разостлался пламенем по дереву… Да разве найдутся на свете такие огни, муки и такая сила, которая пересилила бы русскую силу!»