Kitobni o'qish: «М. И. Цветаева Лирика. Избранное. Анализ текста. Литературная критика. Сочинения»

© – Родин И. О., 2006

Краткие биографические сведения

Цветаева Марина Ивановна

1892. 26.9(8.10) – родилась в Москве в профессорской семье: отец – Иван Владимирович Цветаев, ученый-филолог, искусствовед, академик, директор Румянцевского музея, основатель и первый директор Московского музея изящных искусств, ныне Музея изобразительных искусств им. А. С. Пушкина, мать – Мария Александровна, урожденная Мейн, из обрусевшей польско-немецкой семьи, одаренная пианистка, ученица А. Г. Рубинштейна.

Цветаева получила великолепное домашнее образование, свободно владела немецким и французским языками. Стихи писать начала с шести лет.

1902–1905 – поездки в Италию, Швейцарию, Германию с матерью, нуждавшейся в лечении. Пребывание в зарубежных пансионах, после возвращения в Россию – учеба в московских гимназиях.

1909 – самостоятельно совершает поездку в Париж, где прослушивает курс старо-французской литературы в Сарбонне. В Москве учится в частных гимназиях.

1910 – выходит сборник «Вечерний альбом», в который вошли стихи, писавшиеся, в основном, в отроческие годы. Несмотря на это, с похвалой на раннюю лирику Цветаевой откликнулись В. Брюсов и М. Волошин (впоследствии Цветаева несколько раз гостила у Волошина в Коктебеле: в 1911, 1913, 1915 и 1917 гг.). Получает первую и единственную литературную премию на Пушкинском конкурсе за стихотворение «В раю».

1912 – выходит замуж за С. Я. Эфрона, активно содействующему появлению сборника «Волшебный фонарь», а в 1913 – «Из двух книг». Рождение дочери Ариадны, по-домашнему, Али.

1912–1915 – становление поэтического мастерства. 1916 – стихи в сборнике «Версты», посвященные русским поэтам, романтизировавшие возвышенную, гордую героиню, наделенную «безмерностью чувств».

1917 – покупка дома в Борисоглебском переулке, (дом № 6, ныне Музей М. И. Цветаевой).

1920 – муж, С. Эфрон, уезжает в Добровольческую армию. Разлука с семьей продлится четыре года.

1917–1922 – лирика этого периода отмечена сложным, противоречивым ощущением революции, отторжением происшедшего; создает цикл пьес и поэму-сказку «Царь-девица».

1922 – получает разрешение вместе с дочерью выехать за границу к мужу, оказавшемуся в среде бело эмиграции, который позже, переполняемый желанием вернуться на родину, переходит на службу к большевикам, становится агентом НКВД. Недолго живут в Берлине, затем переезжают в Чехию под Прагу, где С. Эфрон поступает в местный университет. Рождение сына Георгия.

С конца 1925 – живет во Франции. Печаталась в эмигрантских журналах.

20-е гг. – выходят книги «Ремесло», «Психея» (обе 1923), «Молодец» (1924), «После России» (1928), опубликовала трагедии «Ариадна» (1924) и «Федра» (1927) на античные сюжеты, эссе «Мой Пушкин», «Живое о живом» о поэтах, «Искусство при свете совести», «Поэт и время» о художественном творчестве, а также мемуарные очерки «Дом у старого Пимена», «Повесть о Сонечке» и др. По мироощущению, Цветаева была трагической поэтессой-романтиком, воспевавшей любовь-разлуку («Поэма горы», «Поэма конца», обе – 1924 г.), с неприязнью относилась к мещанству и буржуазности (поэма «Крысолов», 1925; стихотворение «Читатели газет»).

30-е гг. – обостряются ностальгические настроения («Стихи к сыну», «Тоска по родине! Давно…»). Жизнь в эмиграции отмечена постоянной нехваткой денег, бытовой неустроенностью, единственный источник доходов – литературный труд. Однако из-за сложных отношений с русскими эмигрантами, в силу известных причин, пресса скоро вообще перестает ее печатать, обрекая семью Цветаевой на голодное существование. Младшую дочь приходится отдать в приют, где она и умирает от истощения.

1937 г. – С. Эфрон и дочь Ариадна получили разрешение вернуться в СССР.

1938–1939 – начало второй мировой войны, и захват фашистами Чехословакии получили свое отражение в антифашистском цикле «Стихи к Чехии».

1939 – Цветаева вместе с сыном возвращается в СССР. Занимается переводами, готовит к публикации новую книгу стихов. В том же году арестовывают дочь Ариадну и мужа – С. Эфрона.

1940 – Завершение работы над сборником стихов, издание которого так и не состоялось.

1941, август – вместе с сыном, в числе группы литераторов, едет в эвакуацию в Елабугу (Татария). В том же месяце, находясь в состоянии глубокой депрессии, покончила жизнь самоубийством.

Лирика

Лесное царство

 
Ты – принцесса из царства не светского,
Он – твой рыцарь, готовый на все…
О, как много в вас милого, детского,
Как понятно мне счастье твое!
 
 
В светлой чаше берез, где просветами
Голубеет сквозь листья вода,
Хорошо обменяться ответами,
Хорошо быть принцессой. О, да!
 
 
Тихим вечером, медленно тающим,
Там, где сосны, болото и мхи,
Хорошо над костром догорающим
Говорить о закате стихи;
 
 
Возвращаться опасной дорогою
С соучастницей вечной – луной,
Быть принцессой лукавой и строгою
Лунной ночью, дорогой лесной.
 
 
Наслаждайтесь весенними звонами,
Милый рыцарь, влюбленный, как паж,
И принцесса с глазами зелеными, —
Этот миг, он короткий, но ваш!
 
 
Не смущайтесь словами нетвердыми!
Знайте: молодость, ветер – одно!
Вы сошлись и расстанетесь гордыми,
Если чаши завидится дно.
 
 
Хорошо быть красивыми, быстрыми
И, кострами дразня темноту,
Любоваться безумными искрами,
И как искры сгореть – на лету!
 

1908

В зале

 
Над миром вечерних видений
Мы, дети, сегодня цари.
Спускаются длинные тени,
Горят за окном фонари,
 
 
Темнеет высокая зала,
Уходят в себя зеркала…
Не медлим! Минута настала!
Уж кто-то идет из угла.
 
 
Нас двое над темной роялью
Склонилось, и крадется жуть.
Укутаны маминой шалью,
Бледнеем, не смеем вздохнуть.
 
 
Посмотрим, что ныне творится
Под пологом вражеской тьмы?
Темнее, чем прежде, их лица, —
Опять победители мы!
 
 
Мы цепи таинственной звенья,
Нам духом в борьбе не упасть,
Последнее близко сраженье,
И темных окончится власть.
 
 
Мы старших за то презираем,
Что скучны и просты их дни.
Мы знаем, мы многое знаем
Того, что не знают они!
 

Книги в красном переплете

 
Из рая детского житья
Вы мне привет прощальный шлете
Неизменившие друзья
В потертом, красном переплете.
 
 
Чуть легкий выучен урок,
Бегу тотчас же к вам, бывало.
– Уж поздно! – Мама, десять строк!..—
Но, к счастью, мама забывала.
 
 
Дрожат на люстрах огоньки…
Как хорошо за книгой дома!
Под Грига, Шумана и Кюи
Я узнавала судьбы Тома.
 
 
Темнеет… В воздухе свежо…
Том в счастье с Бэкки полон веры.
Вот с факелом Индеец Джо
Блуждает в сумраке пещеры…
 
 
Кладбище… Вещий крик совы…
(Мне страшно!) Вот летит чрез кочки
Приемыш чопорной вдовы,
Как Диоген, живущий в бочке.
 
 
Светлее солнца тронный зал.
Над стройным мальчиком – корона…
Вдруг – нищий! Боже! Он сказал:
«Позвольте, я наследник трона!»
 
 
Ушел во тьму, кто в ней возчик,
Британии печальны судьбы…
– О, почему средь красных книг
Опять за лампой не уснуть бы?
 
 
О, золотые времена,
Где взор смелей и сердце чище!
О, золотые имена:
Гек Финн, Том Сойер,
Принц и Нищий!
 

Жертвам школьных сумерек

 
Милые, ранние веточки,
Гордость и счастье земли,
Деточки, грустные деточки,
О, почему вы ушли?
 
 
Думы смущает заветные
Ваш неуслышанный стон.
Сколько-то листья газетные
Кроют безвестных имен!..
 
 
Губы, теперь онемелые,
Тихо шепнули: «Не то…»
Смерти довериться, смелые,
Что вас заставило, что?
 
 
Ужас ли дум неожиданных,
Душу зажегший вопрос,
Подвигов жажда ль невиданных,
Или предчувствие гроз, —
 
 
Спите в покое чарующем!
Смерть хороша – на заре!
Вспомним о вас на пирующем,
Бурно-могучем костре.
 
 
– Правы ли на смерть идущие?
Вечно ли будет темно?
Это узнают грядущие,
Нам это знать – не дано.
 

Первое путешествие

 
– «Плывите!» молвила Весна.
Ушла земля, сверкнула пена,
Диван-корабль в озерах сна
Помчал нас к сказке Андерсена.
 
 
Какой-то добрый Чародей
Его из вод направил сонных
В страну гигантских орхидей,
Печальных глаз и рощ лимонных.
 
 
Мы плыли мимо берегов,
Где зеленеет Пальма Мира,
Где из спокойных жемчугов
Дворцы, а башни из сапфира.
 
 
Исчез последний снег зимы,
Нам цвел душистый снег магнолий.
Куда летим? Не знали мы!
Да и к чему? Не все равно ли?
 
 
Тянулись гибкие цветы,
Как зачарованные змеи,
 
 
Из просветленной темноты
Мигали хитрые пигмеи…
 
 
Последний луч давно погас,
В краях последних тучек тая,
Мелькнуло облачко-Пегас,
И рыб воздушных скрылась стая,
 
 
И месяц меж стеблей травы
Мелькнул в воде, как круг эмали…
Он был так близок, но, увы —
Его мы в сети не поймали!
 
 
Под пестрым зонтиком чудес,
Полны мечтаний затаенных,
Лежали мы и страх исчез
Под взором чьих-то глаз зеленых.
 
 
Лилось ручьем на берегах
Вино в хрустальные графины,
Служили нам на двух ногах
Киты и грузные дельфины…
 
 
Вдруг – звон! Он здесь! Пощады нет!
То звон часов протяжно-гулок!
Как, это папин кабинет?
Диван? Знакомый переулок?
 
 
Уж утро брезжит! Боже мой!
Полу во сне и полу-бдея
По мокрым улицам домой
Мы провожали Чародея.
 

Молитва

 
Христос и Бог! Я жажду чуда
Теперь, сейчас, в начале дня!
О, дай мне умереть, покуда
Вся жизнь как книга для меня.
 
 
Ты мудрый, ты не скажешь строго:
– «Терпи, еще не кончен срок».
Ты сам мне подал – слишком много!
Я жажду сразу – всех дорог!
 
 
Всего хочу: с душой цыгана
Идти под песни на разбой,
За всех страдать под звук органа
И амазонкой мчаться в бой;
 
 
Гадать по звездам в черной башне,
Вести детей вперед, сквозь тень…
Чтоб был легендой – день вчерашний,
Чтоб был безумьем – каждый день!
 
 
Люблю и крест и шелк, и каски,
Моя душа мгновений след…
Ты дал мне детство – лучше сказки
И дай мне смерть – в семнадцать лет!
 

1909

Маме

 
Как много забвением темным
Из сердца навек унеслось!
Печальные губы мы помним
И пышные пряди волос,
 
 
Замедленный вздох над тетрадкой
И в ярких рубинах кольцо,
Когда над уютной кроваткой
Твое улыбалось лицо.
 
 
Мы помним о раненых птицах
Твою молодую печаль
И капельки слез на ресницах,
Когда умолкала рояль.
 

Акварель

 
Амбразуры окон потемнели,
Не вздыхает ветерок долинный,
Ясен вечер; сквозь вершину ели
Кинул месяц первый луч свой длинный.
 
 
Ангел взоры опустил святые,
Люди рады тени промелькнувшей,
И спокойны глазки золотые
Нежной девочки, к окну прильнувшей.
 

Мама за книгой

 
Сдавленный шепот… Сверканье кинжала.
– «Мама, построй мне из кубиков домик!»
Мама взволнованно к сердцу прижала
Маленький томик.
 
 
Гневом глаза загорелись у графа:
«Здесь я, княгиня, по благости рока!»
– «Мама, а в море не тонет жирафа?»
Мама душою – далеко!
 
 
– «Мама, смотри: паутинка в котлете!»
В голосе детском упрек и угроза.
Мама очнулась от вымыслов: дети —
Горькая проза!
 

Мука и мука

 
– «Все перемелется, будет мукой!» —
Люди утешены этой наукой.
Станет мукою, что было тоской?
Нет, лучше мукой!
 
 
Люди, поверьте, мы живы тоской!
Только в тоске мы победны над скукой.
Все перемелется? Будет мукой?
Нет, лучше мукой!
 

1909–1910

Добрый колдун

 
Всё видит, всё знает твой мудрый зрачок,
Сердца тебе ясны, как травы.
Зачем ты меж нами, лесной старичок,
Колдун безобидно-лукавый?
 
 
Душою до гроба застенчиво-юн,
Живешь, упоен небосводом.
Зачем ты меж нами, лукавый колдун,
Весь пахнущий лесом и медом?
 
 
Как ранние зори покинуть ты мог,
Заросшие маком полянки,
И старенький улей, и серый дымок,
Встающий над крышей землянки?
 
 
Как мог променять ты любимых зверей,
Свой лес, где цветет Небылица,
На мир экипажей, трамваев, дверей,
На дружески-скучные лица?
 
 
Вернись: без тебя не горят светляки,
Не шепчутся темные елки,
Без ласково-твердой хозяйской руки
Скучают мохнатые пчелки.
 
 
Поверь мне: меж нами никто не поймет,
Как сладок черемухи запах.
Не медли, а то не остался бы мед
В невежливых мишкиных лапах!
 
 
Кто снадобье знает, колдун, как не ты,
Чтоб вылечить зверя иль беса?
Уйди, старичок, от людской суеты
Под своды родимого леса!
 

«На солнце, на ветер, на вольный простор…»

 
На солнце, на ветер, на вольный простор
Любовь уносите свою!
Чтоб только не видел ваш радостный взор
Во всяком прохожем судью.
 
 
Бегите на волю, в долины, в поля,
На травке танцуйте легко
И пейте, как резвые дети шаля,
Из кружек больших молоко.
 
 
О, ты, что впервые смущенно влюблен,
Доверься превратностям грез!
Беги с ней на волю, под ветлы, под клен,
Под юную зелень берез;
 
 
Пасите на розовых склонах стада,
Внимайте журчанию струй;
И друга, шалунья, ты здесь без стыда
В красивые губы целуй!
 
 
Кто юному счастью прошепчет укор?
Кто скажет: «Пора!» забытью?
– На солнце, на ветер, на вольный простор
Любовь уносите свою!
 

1910

Невестам мудрецов

 
Над ними древность простирает длани,
Им светит рок сияньем вещих глаз,
Их каждый миг – мучительный экстаз.
Вы перед ними – щепки в океане!
Для них любовь – минутный луч в тумане,
Единый свет немеркнущий – для вас.
 
 
Вы лишь в любви таинственно-богаты,
В ней всё: пожар и голубые льды,
Последний луч и первый луч звезды,
Все ручейки, все травы, все закаты!..
– Над ними лик склоняется Гекаты,
Им лунной Греции цветут сады…
 
 
Они покой находят в Гераклите,
Орфея тень им зажигает взор…
А что у вас? Один венчальный флёр!
Вяжите крепче золотые нити
И каждый миг молитвенно стелите
Свою любовь, как маленький ковер!
 

Мальчик-бред

 
Алых роз и алых маков
Я принес тебе букет.
Я ни в чем не одинаков,
Я – веселый мальчик-бред.
 
 
Свечку желтую задую, —
Будет розовый фонарь.
Диадему золотую
Я надену, словно царь.
 
 
Полно, царь ли? Я волшебник,
Повелитель сонных царств,
Исцеляющий лечебник
Без пилюль и без лекарств.
 
 
Что лекарства! Что пилюли!
Будем, детка, танцевать!
Уж летит верхом на стуле
Опустевшая кровать.
 
 
Алый змей шуршит и вьется,
А откуда, – мой секрет!
Я смеюсь, и всё смеется.
Я – веселый мальчик-бред!
 

Скучные игры

 
Глупую куклу со стула
Я подняла и одела.
Куклу я на пол швырнула:
В маму играть – надоело!
 
 
Не поднимаясь со стула
Долго я в книгу глядела.
Книгу я на пол швырнула:
В папу играть – надоело!
 

«Мы с тобою лишь два отголоска…»

 
Мы с тобою лишь два отголоска:
Ты затихнул, и я замолчу.
Мы когда-то с покорностью воска
Отдались роковому лучу.
 
 
Это чувство сладчайшим недугом
Наши души терзало и жгло.
Оттого тебя чувствовать другом
Мне порою до слез тяжело.
 
 
Станет горечь улыбкою скоро,
И усталостью станет печаль.
Жаль не слова, поверь, и не взора,
Только тайны утраченной жаль!
 
 
От тебя, утомленный анатом,
Я познала сладчайшее зло.
Оттого тебя чувствовать братом
Мне порою до слез тяжело.
 

Дикая воля

 
Я люблю такие игры,
Где надменны все и злы.
Чтоб врагами были тигры
И орлы!
 
 
Чтобы пел надменный голос:
«Гибель здесь, а там тюрьма!»
Чтобы ночь со мной боролась,
Ночь сама!
 
 
Я несусь, – за мною пасти,
Я смеюсь, – в руках аркан…
Чтобы рвал меня на части
Ураган!
 
 
Чтобы все враги – герои!
Чтоб войной кончался пир!
Чтобы в мире было двое:
Я и мир!
 

Поклонник Байрона

 
Ему в окно стучатся розы,
Струится вкрадчивый аккорд…
Он не изменит гордой позы,
Поклонник Байрона, – он горд.
 
 
В саду из бархата и блесток
Шалит с пастушкою амур.
Не улыбается подросток,
Поклонник Байрона, – он хмур.
 
 
Чу! За окном плесканье весел,
На подоконнике букет…
Он задрожал, он книгу бросил.
Прости поклоннику, поэт!
 

Барабан

 
В майское утро качать колыбель?
Гордую шею в аркан?
Пленнице – прялка, пастушке – свирель,
Мне – барабан.
 
 
Женская доля меня не влечет:
Скуки боюсь, а не ран!
Всё мне дарует, – и власть и почет
Мой барабан.
 
 
Солнышко встало, деревья в цвету..
Сколько невиданных стран!
Всякую грусть убивай на лету,
Бей, барабан!
 
 
Быть барабанщиком! Всех впереди!
Всё остальное – обман!
Что покоряет сердца на пути,
Как барабан?
 

Душа и имя

 
Пока огнями смеется бал,
Душа не уснет в покое.
Но имя Бог мне иное дал:
Морское оно, морское!
 
 
В круженье вальса, под нежный вздох
Забыть не могу тоски я.
Мечты иные мне подал Бог:
Морские они, морские!
 
 
Поет огнями манящий зал,
Поет и зовет, сверкая.
Но душу Бог мне иную дал:
Морская она, морская!
 

Конец сказки

 
«Тает царевна, как свечка,
Руки сложила крестом,
На золотое колечко
Грустно глядит». – «А потом?»
 
 
«Вдруг за оградою – трубы!
Рыцарь летит со щитом.
Расцеловал ее в губы,
К сердцу прижал». – «А потом?»
 
 
«Свадьбу сыграли на диво
В замке ее золотом.
Время проводят счастливо,
Деток растят». – «А потом?»
 

В сонном царстве

 
Скрипнуло… В темной кладовке
Крысы поджали хвосты.
Две золотистых головки,
Шепот: «Ты спишь?» – «Нет, а ты?»
 
 
Вот задремала и свечка,
Дремлет в графине вода.
Два беспокойных сердечка,
Шепот: «Уйдем!» – «А куда?»
 
 
Добрые очи Страдальца
Грустно глядят с высоты.
Два голубых одеяльца,
Шепот: «Ты спишь?»-»Нет, а ты?»
 

Домики старой Москвы

 
  Слава прабабушек томных,
  Домики старой Москвы,
  Из переулочков скромных
  Все исчезаете вы,
 
 
  Точно дворцы ледяные
  По мановенью жезла.
  Где потолки расписные,
  До потолков зеркала?
 
 
  Где клавесина аккорды,
  Темные шторы в цветах,
  Великолепные морды
  На вековых воротах,
 
 
Кудри, склоненные к пяльцам,
Взгляды портретов в упор…
Странно постукивать пальцем
О деревянный забор!
 
 
Домики с знаком породы,
С видом ее сторожей,
Вас заменили уроды, —
Грузные, в шесть этажей.
 
 
Домовладельцы – их право!
И погибаете вы,
Томных прабабушек слава,
Домики старой Москвы.
 

1911

Бабушке

 
Продолговатый и твердый овал,
Черного платья раструбы…
Юная бабушка! – Кто целовал
Ваши надменные губы?
 
 
Руки, которые в залах дворца
Вальсы Шопена играли…
По сторонам ледяного лица —
Локоны, в виде спирали.
 
 
Темный, прямой и взыскательный взгляд.
Взгляд, к обороне готовый.
Юные женщины так не глядят.
Юная бабушка, кто вы?
 
 
Сколько возможностей вы унесли,
И невозможностой – сколько? —
В ненасытнмую прорву земли,
Двадцатилетняя полька!
 
 
День был невинен, и ветер был свеж.
Темные звезды погасли.
– Бабушка! – Этот жестокий мятеж
В сердце моем – не от вас ли?..
 

«Идешь, на меня похожий…»

 
Идешь, на меня похожий,
Глаза устремляя вниз.
Я их опускала – тоже!
Прохожий, остановись!
 
 
Прочти – слепоты куриной
И маков набрав букет —
Что звали меня Мариной
И сколько мне было лет.
 
 
Не думай, что здесь – могила,
Что я появлюсь, грозя…
Я слишком сама любила
Смеяться, когда нельзя!
 
 
И кровь приливала к коже,
И кудри мои вились…
Я тоже была, прохожий!
Прохожий, остановись!
 
 
Сорви себе стебель дикий
И ягоду ему вслед:
Кладбищенской земляники
Крупнее и слаще нет.
 
 
Но только не стой угрюмо,
Главу опустив на грудь.
Легко обо мне подумай,
Легко обо мне забудь.
 
 
Как луч тебя освещает!
Ты весь в золотой пыли…
– И пусть тебя не смущает
Мой голос из-под земли.
 

1913

«Моим стихам, написанным так рано…»

 
Моим стихам, написанным так рано,
Что и не знала я, что я – поэт,
Сорвавшимся, как брызги из фонтана,
Как искры из ракет,
 
 
Ворвавшимся, как маленькие черти,
В святилище, где сон и фимиам,
Моим стихам о юности и смерти,
– Нечитанным стихам!
 
 
Разбросанным в пыли по магазинам,
Где их никто не брал и не берет,
Моим стихам, как драгоценным винам,
Настанет свой черед.
 

1913

«Сердце, пламени капризней…»

 
Сердце, пламени капризней,
В этих диких лепестках,
Я найду в своих стихах
Все, чего не будет в жизни.
 
 
Жизнь подобна кораблю:
Чуть испанский замок – мимо!
Все, что неосуществимо,
Я сама осуществлю.
 
 
Всем случайностям навстречу!
Путь – не все ли мне равно?
Пусть ответа не дано, —
Я сама себе отвечу!
 
 
С детской песней на устах
Я иду – к какой отчизне?
– Все, чего не будет в жизни
Я найду в своих стихах!
 

1913

«Уж сколько их упало в эту бездну…»

 
Уж сколько их упало в эту бездну,
Разверстую вдали!
Настанет день, когда и я исчезну
С поверхности земли.
 
 
Застынет всё, что пело и боролось,
Сияло и рвалось:
И зелень глаз моих, и нежный голос,
И золото волос.
 
 
И будет жизнь с ее насущным хлебом,
С забывчивостью дня.
И будет всё – как будто бы под небом
И не было меня!
 
 
Изменчивой, как дети, в каждой мине
И так недолго злой,
Любившей час, когда дрова в камине
Становятся золой,
 
 
Виолончель и кавалькады в чаще,
И колокол в селе…
– Меня, такой живой и настоящей
На ласковой земле!
 
 
– К вам всем – что мне, ни в чем не знавшей
                                                          меры,
Чужие и свои?!
Я обращаюсь с требованьем веры
И с просьбой о любви.
 
 
И день и ночь, и письменно и устно:
За правду да и нет,
За то, что мне так часто – слишком грустно
И только двадцать лет,
 
 
За то, что мне – прямая неизбежность —
Прощение обид,
За всю мою безудержную нежность,
И слишком гордый вид,
 
 
За быстроту стремительных событий,
За правду, за игру…
– Послушайте! – Еще меня любите
За то, что я умру.
 

1913

Анне Ахматовой

 
Узкий, нерусский стан —
Над фолиантами.
Шаль из турецких стран
Пала, как мантия.
 
 
Вас передашь одной
Ломаной черной линией.
Холод – в весельи, зной —
В Вашем унынии.
 
 
Вся Ваша жизнь – озноб,
И завершится – чем она?
Облачный – темен – лоб
Юного демона.
 
 
Каждого из земных
Вам заиграть – безделица!
И безоружный стих
В сердце нам целится.
 
 
В утренний сонный час,
– Кажется, четверть пятого, —
Я полюбила Вас,
Анна Ахматова.
 

1915

«Мне нравится, что Вы больны не мной…»

 
Мне нравится, что Вы больны не мной,
Мне нравится, что я больна не Вами,
Что никогда тяжелый шар земной
Не уплывет под нашими ногами.
 
 
Мне нравится, что можно быть смешной
Распущенной – и не играть словами,
И не краснеть удушливой волной,
Слегка соприкоснувшись рукавами.
 
 
Мне нравится еще, что Вы при мне
Спокойно обнимаете другую,
Не прочите мне в адовом огне
Гореть за то, что я не Вас целую.
 
 
Что имя нежное мое, мой нежный, не
Упоминаете ни днем ни ночью – всуе…
Что никогда в церковной тишине
Не пропоют над нами: аллилуйя!
 
 
Спасибо Вам и сердцем и рукой
За то, что Вы меня – не зная сами! —
Так любите: за мой ночной покой,
За редкость встреч закатными часами,
 
 
За наши не-гулянья под луной,
За солнце не у нас на головами,
За то, что Вы больны – увы! – не мной,
За то, что я больна – увы! – не Вами.
 

1915

Стихи о Москве

5

 
Над городом, отвергнутым Петром,
Перекатился колокольный гром.
 
 
Гремучий опрокинулся прибой
Над женщиной, отвергнутой тобой.
 
 
Царю Петру и вам, о царь, хвала!
Но выше вас, цари, колокола.
 
 
Пока они гремят из синевы —
Неоспоримо первенство Москвы.
 
 
И целых сорок сороков церквей
Смеются над гордынею царей!
 

1916

7

 
Семь холмов – как семь колоколов!
На семи колоколах – колокольни.
Всех счетом – сорок сороков.
Колокольное семихолмие!
 
 
В колокольный я, во червонный день
Иоанна родилась Богослова.
Дом – пряник, а вокруг плетень
И церковки златоголовые.
 
 
И любила же, любила же я первый звон,
Как монашки потекут к обедне,
Вой в печке, и жаркий сон,
И знахарку с двора соседнего.
 
 
Провожай же меня весь московский сброд,
Юродивый, воровской, хлыстовский!
Поп, крепче позаткни мне рот
Колокольной землей московскою!
 

1916

8

 
– Москва! – Какой огромный
Странноприимный дом!
Всяк на Руси – бездомный.
Мы все к тебе придем.
 
 
Клеймо позорит плечи,
За голенищем нож.
Издалека – далече
Ты все же позовешь.
 
 
На каторжные клейма,
На всякую болесть —
Младенец Пантелеймон
У нас, целитель, есть.
 
 
А вон за тою дверцей,
Куда народ валит, —
Там Иверское сердце
Червонное горит.
 
 
И льется аллилуйя
На смуглые поля.
Я в грудь тебя целую,
Московская земля!
 

1916

9

 
Красною кистью
Рябина зажглась.
Падали листья,
Я родилась.
 
 
Спорили сотни
Колоколов.
День был субботний:
Иоанн Богослов.
 
 
Мне и доныне
Хочется грызть
Жаркой рябины
Горькую кисть.
 

1916

Героям 1812 года

 
Вы, чьи широкие шинели
Hапоминали паруса,
Чьи шпоры весело звенели
И голоса, и голоса,
 
 
И чьи глаза, как бриллианты,
Hа сердце оставляли след,—
Очаровательные франты,
Очаровательные франты
Минувших лет!
 
 
Одним ожесточеньем воли
Вы брали сердце и скалу
Цари на каждом бранном поле
И на балу
И на балу
 
 
Вам все вершины были малы
И мягок самый черствый хлеб
О, молодые генералы,
О, молодые генералы
Своих судеб
 
 
О, как мне кажется могли вы
Рукою полною перстней
И кудри дев ласкать и гривы
Своих коней,
Своих коней
 
 
В одной невероятной скачке
Вы прожили свой краткий век
И ваши кудри, ваши бачки
И ваши кудри, ваши бачки
Засыпал снег…
 

Бессонница

6

 
Сегодня ночью я одна в ночи —
Бессонная, бездомная черница! —
Сегодня ночью у меня ключи
От всех ворот единственной столицы!
 
 
Бессонница меня толкнула в путь. —
О. как же ты прекрасен, тусклый Кремль мой!
Сегодня ночью я целую в грудь —
Всю круглую воюющую землю!
 
 
Вздымаются не волосы – а мех.
И душный ветер прямо в душу дует.
Сегодня ночью я жалею всех,—
Кого жалеют и кого целуют.
 

1916

Стихи к Блоку

 
Имя твое – птица в руке,
Имя твое – льдинка на языке,
Одно единственное движенье губ,
Имя твое – пять букв.
Мячик, пойманный на лету,
Серебряный бубенец во рту.
 
 
Камень, кинутый в тихий пруд,
Всхлипнет так, как тебя зовут.
В легком щелканье ночных копыт
Громкое имя твое гремит.
И назовет его нам в висок
Звонко щелкающий курок.
 
 
Имя твое – ах, нельзя! —
Имя твое – поцелуй в глаза,
В нежную стужу недвижных век,
Имя твое – поцелуй в снег.
Ключевой, ледяной, голубой глоток.
С именем твоим – сон глубок.
 

1916

5

 
У меня в Москве – купола горят!
У меня в Москве – колокола звонят!
И гробницы в ряд у меня стоят, —
В них царицы спят, и цари.
 
 
И не знаешь ты, что зарей в Кремле
Легче дышится – чем на всей земле!
И не знаешь ты, что зарей в Кремле
Я молюсь тебе – до зари!
 
 
И проходишь ты над своей Невой
О ту пору, как. над рекой – Москвой
Я стою с опущенной головой,
И слипаются фонари.
 
 
Всей бессонницей я тебя люблю,
Всей бессонницей я тебе внемлю —
О ту пору, как по всему Кремлю
Просыпаются звонари…
 
 
Но моя река – да с твоей рекой,
Но моя рука – да с твоей рукой
Не сойдутся. Радость моя, доколь
Не догонит заря – зари.
 

1916

Царю – на Пасху

 
Настежь, настежь
Царские врата!
Сгасла, схлынула чернота.
 
 
Чистым жаром
Горит алтарь.
– Христос Воскресе,
Вчерашний царь!
 
 
Пал без славы
Орел двуглавый.
– Царь! – Вы были неправы.
 
 
Помянет потомство
Еще не раз —
Византийское вероломство
Ваших ясных глаз.
 
 
Ваши судьи —
Гроза и вал!
Царь! Не люди —
Вас Бог взыскал.
 
 
Но нынче Пасха
По всей стране,
Спокойно спите
В своем Селе,
Не видьте красных
Знамен во сне.
 
 
Царь! – Потомки
И предки – сон.
Есть – котомка,
Коль отнят – трон.
 

1917

«Из строгого, стройного храма…»

 
Из строгого, стройного храма
Ты вышла на визг площадей…
– Свобода! – Прекрасная Дама
Маркизов и русских князей.
 
 
Свершается страшная спевка, —
Обедня еще впереди!
– Свобода! – Гулящая девка
На шалой солдатской груди!
 

1917

«Собрались, льстецы и щеголи…»

 
Собрались, льстецы и щеголи,
Мы не страсти праздник праздновать.
Страсть – то с голоду, да с холоду, —
Распашная, безобразная.
 
 
Окаянствует и пьянствует,
Рвет Писание на части…
– Ах, гондолой венецьянскою
Подплывает сладострастье!
 
 
Роза опытных садовников
За оградою церковною,
Райское вино любовников —
Сладострастье, роза кровная!
 
 
Лейся, влага вдохновенная,
Вожделенное токайское —
За нетленное – блаженное
Сладострастье, роскошь райскую!
 

1917

Москве

1

 
Когда рыжеволосый Самозванец
Тебя схватил – ты не согнула плеч.
Где спесь твоя, княгинюшка? – Румянец,
Красавица? – Разумница, – где речь?
 
 
Как Петр – Царь, презрев закон сыновний,
Позарился на голову твою —
Боярыней Морозовой на дровнях
Ты отвечала Русскому Царю.
 
 
Не позабыли огненного пойла
Буонапарта хладные уста.
Не в первый раз в твоих соборах – стойла.
Всё вынесут кремлевские бока.
 

1917

2

 
Гришка – Вор тебя не ополячил,
Петр – Царь тебя не онемечил.
Что же делаешь, голубка? – Плачу.
Где же спесь твоя, Москва? – Далече.
 
 
– Голубочки где твои? – Нет корму.
– Кто унес его? – Да ворон черный.
– Где кресты твои святые? – Сбиты.
– Где сыны твои, Москва? – Убиты.
 

1917

3

 
Жидкий звон, постный звон.
На все стороны – поклон.
Крик младенца, рев коровы.
Слово дерзкое царёво.
Плёток свист и снег в крови.
Слово темное Любви.
Голубиный рокот тихий.
Черные глаза Стрельчихи.
 

1917

Андрей Шенье

1

 
Андрей Шенье взошел на эшафот,
А я живу – и это страшный грех.
Есть времена – железные – для всех.
И не певец, кто в порохе – поет.
И не отец, кто с сына у ворот
Дрожа срывает воинский доспех.
Есть времена, где солнце – смертный грех.
Не человек – кто в наши дни живет.
 

1918

2

 
Не узнаю в темноте
Руки – свои иль чужие?
Мечется в страшной мечте
Черная Консьержерия.
Руки роняют тетрадь,
Щупают тонкую шею.
Утро крадется как тать.
Я дописать не успею.
 

1918

«Полюбил богатый – бедную…»

 
Полюбил богатый – бедную,
Полюбил ученый – глупую,
Полюбил румяный – бледную,
Полюбил хороший – вредную:
Золотой – полушку медную.
 
 
– Где, купец, твое роскошество?
«Во дырявом во лукошечке!»
– Где, гордец, твои учености?
«Под подушкой у девчоночки!»
– Где, красавец, щеки алые?
«За ночь черную – растаяли».
– Крест серебряный с цепочкою?
«У девчонки под сапожками!»
 
 
Не люби, богатый, – бедную,
Не люби, ученый, – глупую,
Не люби, румяный, – бледную,
Не люби, хороший, – вредную.
Золотой – полушку медную!
 

1918

«Колыбель, овеянная красным…»

 
Колыбель, овеянная красным!
Колыбель, качаемая чернью!
Гром солдат – вдоль храмов – за вечерней.
А ребенок вырастет – прекрасным.
 
 
С молоком кормилицы рязанской
Он всосал наследственные блага:
Триединство Господа – и флага.
Русский гимн – и русские пространства.
 
 
В нужный день, на Божьем солнце ясном,
Вспомнит долг дворянский и дочерний —
Колыбель, качаемая чернью,
Колыбель, овеянная красным!
 

1918

(Моя вторая дочь Ирина – родилась 13-го апреля 1917 г., умерла 2-го февраля 1920 г. в Сретение, от голода, в Кунцевском детском приюте.)

«Офицер гуляет с саблей…»

 
Офицер гуляет с саблей,
А студент гуляет с книжкой.
Служим каждому мальчишке:
Наше дело – бабье, рабье.
 
 
Сад цветочками засажен —
Сапожищами зашибли.
Что увидели – не скажем:
Наше дело – бабье, рыбье.
 

1918

Стихи к Сонечке

3

 
В мое окошко дождь стучится.
Скрипит рабочий над станком.
Была я уличной певицей,
А ты был княжеским сынком.
 
 
Я пела про судьбу – злодейку,
И с раззолоченных перил
Ты мне не руль и не копейку, —
Ты мне улыбку подарил.
 
 
Но старый князь узнал затею:
Сорвал он с сына ордена
И повелел слуге – лакею
Прогнать девчонку со двора.
 
 
И напилась же я в ту ночку!
Зато в блаженном мире – том —
Была я – княжескою дочкой,
А ты был уличным певцом!
 

1919

23

 
Кто создан из камня, кто создан из глины,
А я серебрюсь и сверкаю!
Мне дело – измена, мне имя – Марина,
Я – бренная пена морская.
 
 
Кто создан из глины, кто создан из плоти —
Тем гроб и надгробные плиты…
– В купели морской крещена – и в полете
Своем – непрестанно разбита!
 
 
Сквозь каждое сердце, сквозь каждые сети
Пробьется мое своеволье.
Меня – видишь кудри беспутные эти? —
Земною не сделаешь солью.
 
 
Дробясь о гранитные ваши колена,
Я с каждой волной – воскресаю!
Да здравствует пена – веселая пена —
Высокая пена морская!
 

1920

Пригвождена…

1

 
Пригвождена к позорному столбу
Славянской совести старинной,
С змеею в сердце и с клеймом на лбу.
Я утверждаю, что – невинна.
 
 
Я утверждаю, что во мне покой
Причастницы перед причастьем.
Что не моя вина. что я с рукой
По площадям стою – за счастьем.
 
 
Пересмотрите все мое добро,
Скажите – или я ослепла?
Где золото мое? Где серебро?
В моей руке – лишь горстка пепла!
 
 
И это все, что лестью и мольбой
Я выпросила у счастливых.
И это все, что я возьму с собой
В край целовании молчаливых.
 

1920