Kitobni o'qish: «Теория корпоративизма. «Корпоративная экономика»: историческая и современная практика»

К столетию Финансового университета при Правительстве Российской Федерации.

Рецензенты:

Платонов Д. Н., доктор экономических, наук, профессор;

Тагирова Н. Ф., доктор исторических наук, профессор.

ebooks@prospekt.org

© Шапкин И. Н., 2020

© ООО «Проспект», 2020

Введение

Проблема взаимодействия государственной власти и общества – это центральная проблема общественной науки. Усложнение социальной структуры, формирование институтов гражданского общества, развитие системы согласования политических и экономических интересов общественных групп актуализировали ее как в научном, так и практическом аспектах.

Исторически сложились два механизма согласования позиций государства и общества. Один предполагает достижение этой цели посредством деятельности политических партий, другой – организованных групп интересов.

Осознание индивидами схожести интересов приводит их к созданию либо политических, либо общественных организаций. Эти структуры оформляют групповой интерес в конкретные требования, аморфные групповые образования превращают в коллектив организованный, сплоченный общими интересами и целями. Они берут на себя разработку стратегии и тактики активного действия представляемого сообщества и выступают в качестве его идеолога и активного актора в его отстаивании.

По мере общественного развития количество групп интересов возрастает. Каждая такая группа отличается собственными целями и методами деятельности, ресурсами и возможностями влияния на власть, обладает только ей присущим набором характеристик. Цель групп интересов состоит в активном взаимодействии с властью для того, чтобы их интересы и запросы были не только услышаны, но и получили конкретное практическое воплощение. Государство выстраивает отношения с этими структурами для выработки адекватной и сбалансированной внешней и внутренней политики, учитывающей интересы большинства общества.

Взаимодействие групп интересов с государством осуществляется в рамках двух политических моделей, которые оформились в концепции (нео) корпоративизма и плюрализма. Однако ни одна из рассмотренных моделей в современном мире в чистом виде не существует. Чаще всего наблюдается их смешение и переплетение, но с преобладанием какого-либо одного варианта.

Обе эти модели получили развитие в Западной Европе и США. Их корни следует искать в особом историческом развитии Западной Европы. Под влиянием Гуманизма, Реформации, Возрождения и Просвещения здесь сформировалось уникальное сообщество, членов которого отличало новое мировоззрение, идеология и морально-этические ценности, в основе которых лежал индивидуализм, стремление к личному и земному благополучию, освобождение от христианских обязательств и подчинение действий и поступков индивида рационализму. Экономические цели и процессы, поступки людей и действия власти наполнялись новым содержанием, основанным на рационализме. Теперь не моральными ценностями – честью и верностью руководствовались индивиды, а рациональными интересами и предпочтениями.

Если прежде считалось, что действиями людей руководит добродетель, то после XVIII в. представления о добре и благополучии принципиально изменились. В Новое время они все более приобретали субъективный характер. Каждый человек сам определял критерии добра, сам становился арбитром «полезной добродетели». В этих условиях человек, как разумное существо, ответственное за реализацию собственного потенциала, не мог не стремиться к максимизации материалистической полезности.

Свое политическое участие в делах государства он осуществлял через демократические институты. Такой подход поощрял эгоцентристские настроения в обществе, формировал личность, отличавшуюся эгоизмом, размытыми понятиями о совести, порядочности, новым поведением. Для нее был характерен напор и агрессия. Следствием этого стали межличностные, групповые и межгосударственные конфликты, сотрясавшие мир и Европу на протяжении последних 300 лет. Нередко люди, исповедующие рационализм и стремящиеся к полезности, используют власть, чтобы получить несправедливое преимущество. Господство над другими и использование силы для того, чтобы заполучить желанные вещи на неравных условиях, – это наилучший способ максимизации полезности, писал А. Шопенгауэр¹. Чтобы не допустить конфликты в обществе и контролировать отклонения в поведении и поступках человека, необходимо опираться на конкуренцию, совесть и верховенство права. Об этом писали деятели Просвещения, а также представители классической политической экономии.

Индивидуализм делал европейцев независимыми, зачастую весьма агрессивными в отстаивании своих корыстных интересов, материалистами, иногда склонными к анархизму, выступающими против государства, авторитаризма и даже частной собственности. Коллективизм делал их зависимыми, стремящимися к уверенности в завтрашнем дне, готовыми подчиниться власти, руководству группы, к которой они принадлежат, и выполнять обязательства перед ней.

Эти противоречивые тенденции на протяжении веков менялись под воздействием изменений социальных институтов и отношений, позволявших людям иметь частную собственность, стремиться к полезности и прибыли на рынке, и при этом подчиняться коллективу и выполнять определенные обязательства перед ним.

Наиболее последовательно идеалы нового общественного устройства реализованы в США. Центральным элементом американской общественной системы является индивидуализм, общественный договор, обязательство соблюдать незыблемость договорного права, жажда наживы, трудолюбие, предпринимательство и свобода. Все это дополняется государством, выполняющим роль «ночного сторожа», т. е. обеспечивающим соблюдение законности и порядка, и собирающим на собственные нужды средства с общества посредством налогов. Предпочтение, отдаваемое в англо-американских культурных традициях верховенству свободы, предпринимательству и примату права, сильно отличают эту систему от традиций стран континентальной Европы, для которых характерны этатизм, коллективизм и корпоративизм².

Новая культурно-идеологическая среда, сложившаяся на берегах Атлантического океана, оказывала определяющее влияние на индивидуальные и групповые, общественные и личные приоритеты европейцев, формировала новое видение индивидом своего места в общественно-политической жизни. После Просвещения человек начал воспринимать себя как активного актора исторического процесса. Впервые он заявил государству о своих претензиях на эту роль. Бурная политическая жизнь Европы XVIII–XIХ вв. свидетельствовала об обоснованности подобных притязаний. Возросшая социально-политическая активность масс вынуждала государство строить новые отношения с ними, создавать особые принципы и механизмы взаимоотношения с обществом.

При всей генетической схожести западноевропейской цивилизации и северо-американской они имеют отличия, и в первую очередь, в вопросах, связанных с государственным устройством, целями и задачами государства, его функциями, в вопросах выстраивания взаимодействия власти и общества.

В современных условиях функционирование сложившейся общественной модели, рыночной экономики невозможно без широкого и всестороннего взаимодействия субъектов рынка с государственными органами. В процессе подобного взаимодействия вырабатывается стратегия государственного развития, конкретные меры в области внутренней и внешней политики. Признание за властью и субъектами рынка равной ответственности за общественную стабильность и экономическое развитие пришло сравнительно недавно.

Ведущими агентами рыночного хозяйства в настоящее время являются государство и бизнес. Между ними устанавливается определенная система отношений.

Для выстраивания отношений с бизнесом государственным институтам требуется контрагент. Мировая практика показывает, что им может быть отдельный бизнесмен, как правило, обладающий значительной экономической властью; крупные корпорации или финансово-промышленные группы; общественные организации бизнеса.

В отличие от частных лиц и корпораций, бизнес-объединения обладают для государства более привлекательными особенностями. Во-первых, как правило, это крупные образования, куда входит значительное число участников рынка. Сегодня в ведущих странах мира в них состоят практически все действующие на рынке юридические и физические лица. В-вторых, они стремятся выражать не индивидуальные или корпоративные предпочтения, а интересы широких групп, артикулировать интересы всего представляемого сообщества. В-третьих, эти организации преследуют преимущественно общие экономико-политические интересы. Они создаются для защиты общих интересов своих членов и реализации согласованных целей. Членство в них обычно связано с материальной пользой, достижением материальных интересов и благ.

Важнейшим условием формирования общественных объединений является стремление общества к согласию посредством заключения общественного договора. Этот фундаментальный принцип лежит в основе всей западной цивилизации. В странах рыночной экономики и гражданского общества все действия, направленные на общественное развитие, как правило, осуществляются не на основе односторонних правительственных решений, а на широком обмене мнениями с представителями общества. Экономическая политика реализуется посредством сотрудничества и стимулирования бизнеса к проведению определенных действий.

Бизнес-организации выполняют целый ряд общественно значимых функций. Они осуществляют агрегирование интересов разных групп бизнеса, то есть согласование интересов и учет частных требований всех или большинства членов союза посредством дискуссий, установления между ними определенной иерархии, оформления групповых взглядов и мнений в конкретные требования, выработки на их основе целей объединения, признанных всеми его членами.

Ассоциации бизнеса выполняют интеграционную функцию, то есть стремятся сблизить интересы входящих в нее юридических лиц. Они являются носителями частного мнения и публично представляют групповые предпочтения. Выполняя данную функцию, союзы способствуют сближению частных и государственных интересов, обеспечивают тем самым сплочение общества.

Для бизнес-союзов важнейшей является информативная функция, которая состоит в доведении до органов власти информации о целях, интересах и проблемах соответствующих групп.

Одной из значимых является функция адаптации. Общественная система обладает нестабильностью из-за разнохарактерности общественных интересов. Выдвигая требования к власти, предоставляя ей определенную информацию, эти объединения вынуждают государственные структуры реагировать на групповые требования, способствуя тем самым адаптации социально-политической системы к новым условиям.

Бизнес-организации, построенные как общественные, некоммерческие структуры, выполняют представительные функции, то есть представляют и защищают интересы своих членов в государственных и общественных органах внутри страны и за рубежом. Как показывает практика, интересы и потребности общественных групп, не получившие организационного оформления, не способны заявить о себе и защищать себя и собственные интересы.

Одной из старейших и наиболее авторитетных бизнес организаций являются торгово-промышленные палаты. Человечество придумало их для того, чтобы предприниматель здесь мог получить ответы на все возникающие в текущей деятельности вопросы. Деятельность палат основывается на принципах самоорганизации и самоуправления. В зависимости от национальных традиций, опыта, специфика ведения бизнеса складываются различные модели палат, которые по-разному выстраивают отношения с государством. Вместе с тем, несмотря на особенности устройства, своеобразие в отношениях с властью, во всем мире они являются предметом самого пристального внимания со стороны государств.

Цель настоящей монографии – рассмотреть корпоративизм как социально-политическое и экономическое явление, показать его истоки и влияние на экономическое развитие в разные исторические эпохи, проанализировать процесс формирования «корпоративной экономики» и влияния корпоративной практики на современное общественно-экономическое развитие западного общества.

Исследование представительства социальных групп, механизмов их взаимодействия с властью, поиск инструментов минимизации общественных конфликтов остается важнейшей научной задачей.

Глава I.
Теоретико-методологические истоки корпоративизма

Термин корпорация широко используется в общественной и экономической науках. Но для каждой научной отрасли он означает разные сущности. Для экономистов корпорация – организационная форма производственно-финансовой деятельности, для политологов – это структурированное представительство групп интересов, выходящее на уровень политических институтов. Поэтому под корпоративным общественным устройством ими понимается такая организация общественной жизни, при которой отношения между группами интересов и политической системой преимущественно реализуются через корпорации³.

В западной общественной науке теория корпоративизма имеет длительную историю. «У корпоративизма – как явления политической жизни, равно как и концепта политической теории – довольно странная судьба, – отмечал Ф. Шмиттер в своей известной статье «Неокорпоративизм». «Ему пели осанну как новому и многообещающему пути достижения гармонии [интересов] между противоборствующими социальными классами; его осуждали как реакционную антидемократическую доктрину, направленную на подавление требований самостоятельных ассоциаций и движений,… корпоративизм определяли и как идеологию, и как разновидность политической культуры или государственного устройства, и как форму организации экономики, и даже как особый тип общества»⁴.

Теория корпоративизма выросла из феодального устройства и порядка. Как форма организации европейской хозяйственной и общественной жизни, корпорации сложились в средние века. Человек этой эпохи – это член определенного сословия, конкретного сообщества, за которым закреплялись четко фиксированные права и функциональные обязанности. Существование и предназначение индивида состояло в служении своему коллективу, «общему делу». В этом суть западноевропейского феодального мироустройства. Оно закреплялось в религиозных учениях Римско-католической церкви, утверждавшей приоритет «общего, мирского блага» над индивидуальным.

Корпорации, т. е. средневековые гильдии, цехи, стояли на защите профессиональных и социальных прав входивших в них индивидов. Слово guild происходило от древнеанглийского gild – «жертвоприношение», а древнескандинавское gildi значило «пир», «празднество», а также и «платеж», «стоимость». Гильдии периода раннего средневековья имели сакральный характер и были связаны с языческими культами. Члены цеха, гильдии называли друг друга «братьями»: демократические формы и традиции играли в средневековом городе большую роль, несмотря на всю дифференциацию в коммуне и в цехах⁵.

Вся жизнь ремесленника, а также жизнь его семьи, проходила в рамках гильдейско-цеховой организации. Они объединялись в подобные структуры не только из-за производственно-сбытовых интересов, не только из-за необходимости противостоять агрессивной внешней среде, но и из-за того, что, становясь частью коллектива, индивид мог рассчитывать на определенные сословные права, правосудие, взаимопомощь. Он мог рассчитывать на защиту, которую ему обеспечивал коллектив, организацию досуга и развлечения.

Представляя собой не только производственные структуры, но и общественные образования, корпорации выполняли, в том числе и институциональные задачи. Они устанавливали правила ведения бизнеса, моральные нормы поведения людей не только в трудовой, но и повседневной жизни, формировали отношения людей с внешним, нередко враждебным, миром, определяли межличностные отношения. Жизнь средневекового человека вне корпораций была невозможна.

Феодальное корпоративное устройство, формировавшееся на протяжении нескольких столетий в Европе, стало основой для теоретических обоснований ее социального устройства, для складывания теории корпоративизма.

На становление и развитие корпоративистских теорий оказали огромное влияние разные теоретические концепции, существовавшие в интеллектуальном европейском пространстве. Следует отметить, что они складывалась из разных источников на протяжении продолжительного времени.

В феодальной Европе сохранялась автономия общин, союзов, цехов, ассоциаций, братств и т. д., государства мало вмешивались в их внутреннюю жизнь. Но по мере становления буржуазных отношений традиционные общественные институты оказались под двойным давлением – со стороны абсолютистской власти и со стороны растущего капитализма, поддерживаемого, поощряемого, а иногда даже насаждаемого государством.

Этатизация (огосударствление) общественной жизни получила мощное ускорение с возникновением национального буржуазного государства. Политика, осуществлявшаяся большинством централизованных монархий Европы, была направлена на замену прежнего городского и гильдейского самоуправления в экономической и политической сфере управлением сверху вниз, на юридическое и административное подчинение сельских общин, захват и раздел общинных земель. В результате подобной политики основанные на нормах солидарности и взаимопомощи социальные связи подверглись размыванию и разрушению.

1.1. Светские истоки корпоративизма

Первыми, заговорившими о корпорации как форме общественного устройства, стали немецкие философы XVIII в. Они утверждали, что европейское общество невозможно понять, не учитывая преемственность и зависимость существующего социального положения от прошлого, убедительно доказывали, что новый общественный порядок должен строиться на корпоративных принципах.

Для И. Г. Фихте идеалом такого порядка являлось государство, несущее ответственность за справедливое распределение прав, обязанностей и доходов граждан. Чтобы исправно служить обществу, оно должно содействовать его строительству на корпоративных началах, устанавливать квоты для граждан, входящих в ремесленные или профессиональные структуры⁶.

Корпоративные идеи получили развитие в трудах Г. Гегеля. Он первым стал использовать термин «корпорация». По его мнению, посредством этого института только и возможна реализация групповых и частных интересов. Корпорация служит государству и обществу, являясь связующим звеном между этими субъектами общественной практики. В стремлении к идеалу, т. е. гармонии частных предпочтений и интересов, общественных целей и задач, и состоит цель «гражданского общества»⁷. Гегель отвергал индивидуализм, который покушается на общественные устои и обезличивает человека. Доведенный до крайности он становится разрушительной силой.

После публикации А. Смитом в 1776 г. «Исследования о природе и причинах богатства народов» идеи либерализма – свободы рыночных отношений, предпринимательской деятельности, невмешательства государства в экономику – стали господствующими в Европе. По мысли Смита, любое ограничение стихийного хода событий и конкуренции сдерживало хозяйственное развитие. За государством он оставлял только функции поддержания порядка внутри страны и обеспечения внешней безопасности. Эти идеи шли вразрез с устоявшимися представлениями о цели и задачах государства. Они способствовали постепенному отказу общества от прежних корпоративных норм и поведения индивидов, и формированию новых общественных институций и норм поведения, основанных на индивидуализме и эгоизме.

Корпоративистские воззрения развивали в своих трудах Т. Гоббс, Дж. Локк, а позже Ж.-Ж. Руссо. Впервые ими было обосновано существование политических институтов, доказана необходимость согласования общественных и государственных интересов. Ими была сформулирована новая модель политического порядка, так называемая «протективная» (защищающая) демократия», цель которой – защита граждан от произвола властей и беззакония частных лиц. Важным ее элементом стала идея отделения государства от общества и невмешательства власти в общественно-экономическую жизнь⁸.

На смену патерналистско-консервативного взгляда на государство, основанного на убеждении в естественных либо божественных истоках иерархического устройства, на доминировании и абсолютной ответственности государства, пришли теории «социального контракта» и «общественного договора». Согласно им отношения между государством и обществом должны основываться на «общественном договоре», который налагает обязательства на государство и общество и регулирует отношения между ними.

Идеям индивидуализма, получившим широкое распространение в европейской теоретической мысли и практике в XVIII–XIX вв., была противопоставлена концепция корпоративизма. Ее родоначальником являлся А. Мюллер. В основе ее логической конструкции лежал «духовный императив», представление о том, что взаимоотношения между государством и обществом строятся наподобие семейных отношений: каждое сословие – это семья, обладающая определенными моральными и духовными ценностями, а «государство – это семья семей».

Для Мюллера высшее сословие – это духовенство. Выступая посредником между остальными сословиями, оно своим нравственным авторитетом поддерживает единство и гармонию общества. В межгосударственных спорах, международной политике оно выступает арбитром. Духовенство обязано утверждать в обществе уважение к законам. Следующим по значимости сословием являются дворяне-землевладельцы. Их предназначение – служение обществу и государству. «Дворянство должно олицетворять собою нравственную и духовную силу государства», – заявлял Мюллер. Крестьянство обязано обеспечивать общественный достаток и быть законопослушным. Хозяйственные функции, труд на благо отечества он оставляет «третьему сословию». Купцы и торговцы в полной мере пока не могут считаться сословием, поскольку их жизнь и деятельность ограничивается чисто материальными, а не духовными ценностями⁹.

В основе социальных исканий немецких мыслителей Нового времени лежали представления о справедливости, как самих рыночных процессов, так и их результатов. Они выступили против идей Французских просветителей и англо-саксонских концепций, исповедовавших индивидуализм, эгоизм, приоритет личного интереса над общественным. Наиболее полно эти представления воплотились в английской политической экономии. Общим для немецких философов и общественных деятелей стало неприятие либеральной идеи об ограничении властных полномочий государства, о непризнании последнего ведущим субъектом общественно-политической практики. В экономической науке эти взгляды критиковали представители немецкой исторической школы – Г. Шмоллер, Ф. Лист, М. Вебер, В. Зомбарт и пр.

По их мнению, экономическая наука должна заниматься исследованием специфики конкретных национальных хозяйств, поскольку каждое национальное хозяйство имеет свои специфические свойства, зачастую не имеющих аналогов. По их мнению, универсальная экономическая теория не может быть создана. Они рассматривали народное хозяйство как единое целое, части которого находятся в постоянном взаимодействии между собой, а не как простой суммы отдельных индивидов. При этом они указывали на необходимость учета разных внеэкономических факторов – этических, психологических, правовых и культурологических при изучении хозяйственной жизни.

Народное хозяйство управляется особыми законами, отличными от законов, которым подчиняется жизнь отдельно взятых субъектов. Представители исторической школы отвергали представление об индивиде как человеке, свободным от воздействия общественных факторов и стремящимся к достижению исключительно максимальной личной выгоды.

Они доказывали, что народное хозяйство представляет собой постоянно меняющуюся систему. В своем развитии она проходит различные стадии, которые обладают своими специфическими, зачастую уникальными свойствами.

Деятели исторической школы благосклонно относились к государственному вмешательству. Такое отношение вызвано, прежде всего, скептицизмом по поводу того, что свободная конкуренция, характерная для рыночной экономики, в состоянии обеспечить гармонию интересов разных хозяйствующих субъектов. Без планомерного воздействия государства на хозяйство «сильнейшие» будут всегда оказываться в выигрыше за счет «слабейших».

Интерес к своему историческому прошлому проявлялся в различных формах и видах. В XIX в. в немецкой философии, литературе, музыке широкое развитие получило «романтическое направление», яркими представителями которого являлись Ф. Шеллинг, Ф. Шлегель, Ф. Шиллер, Р. Вагнер и многие другие. Германский романтизм выдвинул концепцию Volksgeist – «духа народа», утверждавшую первенство национального характера, народного искусства, обычаев, традиций, проповедовавшую приоритет национальных ценностей над «общечеловеческими». Чтобы нация по-настоящему могла заявить о себе в полный голос, она должна быть сильной. Культ физической силы и мощи, таким образом, постепенно начал вытеснять индивидуализм и личностные ценности из сферы высших проявлений нации и национального государства. Повышенный интерес к национальным вопросам имел и обратную сторону. Он способствовал распространению в немецком обществе националистических идей и теорий.

1.2. Христианские истоки корпоративизма

В начале XIX в. католический мир переживал непростые времена. Он оказался расколот на «обновленцев» и ортодоксов. «Обновленцы» выступали за личную свободу, рационализм и эгоизм человека, отстаивали правомерность обогащения и социальное неравенство, в конечном счете. Они предполагали добиться поставленных целей с помощью «свободного рынка», поэтому яростно выступали против государственного вмешательства в экономику. Представители этого лагеря развивали идеи либерализма. Ортодоксальные католики видели цель человека не в накоплении материальных богатств, а в духовном развитии и следовании заветам отцов церкви и христианства в целом. В новых условиях сторонникам «традиционных религиозных ценностей» необходимо было дать ответ на происходящие общественные изменения, попытаться разработать собственную концепцию социального мироустройства.

На протяжении долгого времени католическая церковь стремилась не замечать экономические и социальные проблемы. Но в середине XIX в. церковь уже не могла игнорировать накопившиеся общественные конфликты. Новый противоречивый мир заставил ее повернуться лицом к своей многочисленной и обездоленной пастве. Начался поиск альтернативных существовавшим в общественном дискурсе теорий. Требовалось сформулировать собственные подходы, которые основывались бы на этических и гуманистических принципах христианства, лучших образцах западноевропейской обществоведческой и гуманистической традиции. Итогом теоретических изысканий представителей католической церкви и стала концепция корпоративизма¹⁰.

Определяющее влияние на ее формирование оказал немецкий богослов, политик, епископ Майнца В. фон Кеттелер. Революционные события 1848 г. заставляют его включиться в политическую деятельность. Он вошел в состав Национального собрания Франкфурта, но он очень скоро из «сочувствующего» идеям демократии и либерализма превратился в их последовательного критика. Он считал, что либерализм, со всеми его прекраснодушными лозунгами, является обманом. Позднее он будет называть его «безбожным». Знамя тогдашнего либерализма – парламентаризм – не имеет ничего общего ни со свободой, ни с демократией. Он создает лишь видимость народовластия. Критикует Кеттелер и представителей левых взглядов. Он решительно отвергает коммунистические воззрения, направленные на упразднение частной собственности, на использование радикальных политических методов борьбы.

Большое внимание Кеттелер уделил анализу социального положения различных общественных групп, и в первую очередь рабочего класса. Он порицал капитализм, отрицавший человеческое достоинство, осуждал существовавшие капиталистические порядки и утверждал, что в капиталистической Европе сложился рынок труда, на котором идет торговля попавшими в полную зависимость от капиталистов рабочими как рабами¹¹.

Вместо либеральной демократии он предложил сословную демократию, которая должна стать фактором стабильности, основой общественного согласия. Ядром этой демократии являлась корпоративная система, поскольку он позволяла избежать общественных проблем и конфликтов. В рамках корпоративной модели каждая социальная группа будет представлена в общественно-политической жизни, а каждый индивид через участие в работе корпораций сможет в полной мере реализовать собственные социальные и политические права.

Противник либерализма и критик капитализма, Кеттелер искал способы решения социальных проблем, стоявшие перед рабочим классом. По его мнению, рабочие имеют право создавать организации для защиты своих интересов. Но стать фактором гармонизации и регулятором общественных отношений, они могут, лишь в том случае, если в своих рядах эти структуры объединят всех рабочих, если они откажутся от политиканства и превратятся в независимые от государства союзы, соблюдая при этом принципы добровольности, открытости, доступности. Только в этих условиях их деятельность может стать успешной¹².

Впервые идеи о необходимости объединения рабочих для защиты своих социальных прав были высказаны немецким социалистом Ф. Лассалем. Кеттелер обратился к нему за консультациями, вступив в оживленную переписку. Общим для двух этих деятелей являлось резкое неприятие либерализма. Оба доказывали важность создания рабочими собственных производственных кооперативов. Но, в отличие от Лассаля, считавшего, что финансировать последние должно государство, Кеттелер, являясь ярым противником любых форм этатизма, выступал за привлечение частного капитала. Он считал, что огосударствление кооперативов приведет к их полной зависимости от власти, к подавлению общественных инициатив и институтов. В основе такого подхода лежало убеждение, что право частной собственности – это естественный закон. «Утверждение, что собственность – это кража, есть отрицание первого и необходимейшего естественного закона»¹³. Исходя из этого, Кеттелер заключал, что помощь производственным рабочим ассоциациям выходит за пределы государственных функций и является вторжением в те сферы, куда государство не имеет права вторгаться, т. е. в вопросы собственности.

В работе «Рабочий вопрос и христианство» (1864), вызвавшей широкий общественный резонанс, Кеттелер, осуждая либеральные и социалистические теории, доказывал, что церковь обязана участвовать в разрешении конфликтов. Для недопущения подобного противостояния рабочих необходимо превратить в совладельцев предприятий, предоставив им возможность участвовать в распределении прибылей. Помочь рабочим создать такие корпорации должны владельцы предприятий. Государство не должно вмешиваться в отношения рабочих с работодателями. Его предназначение – учить договариваться рабочих и предпринимателей, находить консенсус на основе здравого смысла и христианской морали¹⁴.

При всем неприятие парламентаризма, Кеттелер считал необходимым принять закон о труде, который защитил бы интересы рабочего класса. Он считал, что вмешательство государства в трудовые отношения нужно ограничить лишь правовой защитой рабочих союзов.

1.3. Практическая реализация идей католического корпоративизма

Являясь заметной политической фигурой, занимая высокое положение в церковной иерархии, Кеттелер оказал огромное влияние на формирование не только немецкой, но и всей католической общественной мысли и практики. Неслучайно папа Лев XIII назвал его своим предшественником¹⁵.

В Германии под влиянием Кеттелера находился аббат Хитце, один из основателей партии католического центра. В своей книге «Капитал и труд» (1880) он резко критиковал капитализм «свободного рынка» и индивидуалистическую философию. Как и К. Маркс, писавший об отчуждении труда, он порицал труд, единственным смыслом которого являлся заработок. Выход Хитце видел в корпоративном устройстве общества. «Наша жизнь должна снова стать корпоративной (сословной)… Тогда мы достигаем формы социализма, опирающегося на подлинную солидарность, без революций и деспотизма»¹⁶.

Он признавал социальную борьбу, но ограниченную определенными рамками. Только в этом случае она не нарушит общественного согласия и мира. Хитце считал, что земля священна, что она не может быть собственностью отдельного индивида, призывал к учреждению крестьянских союзов. Кустарей он предлагал объединить в ремесленное сословие, если потребуется, то и принудительно. В будущем корпоративном государстве профсоюзы приобретут новое качество, став составной частью общинного, нестяжательского и корпоративного хозяйства, в котором производство и распределение будут находиться под общественным контролем. Эти корпорации должны избрать представительный орган, который будет обладать законодательными полномочиями в хозяйственной сфере¹⁷. Корпоративное католическое движение получило развитие в Бельгии. Здесь возникла так называемая «льежская школа», идейным вдохновителем которой был епископ Льежа В. Ж. Дутрелу.

В Австро-Венгрии кеттелеровские идеи развивал один из вдохновителей австрийского христианского социального движения барон К. фон Фогельзанг. Он выступал за переустройство общества и государства на основе узаконенных профессиональных корпораций, в которые предлагал объединить хозяев и наемных работников, сделав последних собственниками. Фогельзанг утверждал, что если заменить личную собственность корпоративной, то можно будет достигнуть «депролетаризации пролетариата»¹⁸.

Деятельность немецких и австрийских католических деятелей способствовала развитию «рабочего» законодательства, направленного на защиту социальных интересов лиц наемного труда, поддержку кооперативного движения, оказание помощи обществам взаимопомощи трудящихся и ассоциациям предпринимателей.

Во Франции под влиянием Кеттелера находились граф А. де Мэн и маркиз Р. де Ла Тур дю Пэн. Резко критикуя экономический и политический либерализм, они защищали концепцию «органического слияния общества и государства», «социального мира» и «ассоциации труда и капитала», выступали против призывов к революции, боролись за создание корпораций. «Чтобы умиротворить спорящих и тем самым способствовать восстановлению социального мира, надо действовать не за пределами фабрик, а изменить самые основы действующего трудового договора, поставив на место антагонистического принципа принцип ассоциации», – писал де Ла Тур дю Пэн. «Прийти к этому можно посредством участия в прибылях… Все предприятия надо рассматривать как своего рода ассоциацию труда и капитала, в результате чего каждый участник этой ассоциации при распределении прибылей будет получать долю, определяемую не произвольно, а в соответствии с его вкладом…». Ему вторил де Мэн: «Нашим профсоюзам, профсоюзам предпринимателей или рабочих, разобщенным, отделенным друг от друга, недостает как раз того, что составляет основное социальное требование времени, и что лежало в основе прежних цеховых объединений, а именно: сближение людей, примирения интересов, умиротворения, которое может быть достигнуто лишь путем восстановления былой профессиональной семьи»¹⁹.

Во всем, что нами написано, говорил де Мэн, «вы найдете раньше всего призыв к борьбе с революцией». Он доказывал, что неравенство всегда будет в обществе, но задача высших классов, а также церкви – «заботиться» о рабочих.

В конце 1871 г. де Мэн создал общество, которое стремилось создать под эгидой церкви христианские корпорации, построенные на принципах сотрудничества труда и капитала, объединяющие рабочих и предпринимателей. Пропаганда «социального мира» и «ассоциации труда и капитала» переплеталась с критикой социализма, социальной демагогией и антисемитизмом²⁰.

Во Франции в конце XIX в. церковь делала большие усилия, чтобы повести за собой рабочих. Она способствовала возникновению многочисленных католических ассоциаций. Французские промышленники-католики создали ассоциацию «Христианские предприниматели Севера», которая развернула активную деятельность по оказанию помощи рабочим. В 1887 г. во Франции возник первый католический «профсоюз», объединивший, однако, не рабочих, а промышленных служащих. В Германии – в Реймсе – Л. Хармелем была образована «Христианская корпорация», которая допускала участие рабочих через заводские советы в руководстве предприятиями²¹. Первые католические профсоюзы в Бельгии возникли в результате раскола, произошедшего в социалистических профсоюзах.

Социальная деятельность католиков получила значительный размах в 1870–1890 гг. Католические деятели верили в возможность превратить рабочие союзы, ставшие к этому времени орудием классовой борьбы, в организации, способные изменить существующий социальный порядок без политических потрясений. Многие из них считали, что смешанные ассоциации более предпочтительны, чем профсоюзы.

1.4. Папские энциклики

Новый подход католической церкви нашел отражение в папских энцикликах. Впервые новым реалиям, сложившимся в мире, была посвящена энциклика «Syllabus of Errors» или «Список важнейших заблуждений нашего времени» (1864) папы Пия IX (годы понтификата – 1846–1878 гг.)

Энциклика «Syllabus» представляет собой перечень теологических, политических доктрин, которые осуждались церковью. Всего набралось около 80 подобных «заблуждений». В первой части «Syllabus» критиковались: пантеизм, натурализм, абсолютный и умеренный рационализм, индифферентизм и латитудиризм, т. е. широкая веротерпимость, социализм и коммунизм, тайные, библейские, либеральные, клерикальные общества и т. д. Во второй части осуждению подвергались представления, имевшие отношение к церкви, «естественной» и христианской морали, браку, светской власти, а также взаимоотношениям общества и церкви, современному либерализму и пр.²²

Новые общественные вызовы потребовали от католической церкви занять более определенную позицию по общественно значимым вопросам. Складывалось мнение, что церковь должна заступиться за бедных, и уговорить имущих «не злоупотреблять собственностью», а смотреть на себя как на людей, которым Бог поручил собственность в управление²³.

15 мая 1891 г. появилась энциклика «Rerum Novarum» или «Исходя из новых обязательств» папы Льва XIII (годы понтификата – 1878–1903 гг.). Послание имеет и второй заголовок – «О положении трудящихся». В этом документе Ватикан заявил о своем отношении к социально-экономическим вопросам. «Rerum novarum» – это первая в ряду так называемых социальных энциклик, в которой были заложены основы социально-политической доктрины католицизма²⁴. Все последующие папские послания по социальным вопросам основывались на этой энциклике. В связи с ее изданием граф де Мэн писал: «Лев XIII стал над государствами, встревоженными шумом народных требований, и с вечного престола Петра величественно протянул руку народу, возвестив о правах рабочих и напомнив главам государств, богачам, власти имущим, хозяевам предприятий об их долге по отношению к слабым и обездоленным»²⁵.

В послании глава католической церкви определил цель и задачи рабочих объединений. Их деятельность, по его мнению, должна быть направлена на улучшение «состояния здоровья, экономического положения и нравственного облика» своих членов. Он превозносил преимущества и выгоды, которые представляли корпорации в прошлом, утверждал, что их необходимо приспособить к современным условиям. В этом послании церковь впервые заговорила о корпоративизме. С него началось оформление концепции «католического солидаризма»²⁶.

«Старинные цеха уничтожены в прошлом веке, и никакие сообщества не заменили их, – отмечал папа в энциклике. – Общественные учреждения и законы отвергли веру отцов. Разъединенные рабочие ничем не защищены от бессердечия хозяев и жестокости неограниченного соперничества. Бедствия эти усугубляло хищное ростовщичество. Церковь не раз осуждала его, но оно существует в иных видах, корыстолюбие же и алчность остаются теми, что и прежде. Кроме того, теперь нередко работают по договору, а в руках незначительного числа сосредоточено столько отраслей производства, что считанные богачи могут держать множество бедных под игом, которое немногим лучше рабства»²⁷.

Жесткой критике в послании подверглись социалисты, которые рассчитывают «на зависть бедных к богатым, предлагают уничтожить частную собственность и требуют, чтобы личное имущество стало общим и находилось в ведении государства или местных властей», а также идея классовой борьбы. Католическая церковь не приняла социалистические идеи. Главным пунктом расхождений с социалистами явилось отношение к частной собственности. «Стало быть, стремясь облегчить положение народных масс, мы должны признать первым и основным принципом нерушимость частной собственности», – говорилось в энциклике²⁸. В ней утверждалось, что частная собственность является «естественным правом» человека, дарованным людям богом, что ее упразднение приведет к глубоким общественным потрясениям. Более того, рабочие должны стремиться к обретению частной собственности, которая приучит их к бережливости и станет стимулом к экономному ведению хозяйства.

Для защиты и продвижения собственных интересов наемным работникам необходимо создавать союзы. «Вообще говоря, основным и неизменным законом рабочих союзов должны быть такое устроение и такое управление, которые обеспечивали бы наиболее успешное и быстрое достижение цели; цель же в том, чтобы каждый рабочий благодаря союзу мог повысить уровень физического, духовного и экономического благосостояния. Ясно, что союзы эти должны с особой рачительностью печься о благочестии и нравственности, духом которых должна быть проникнута вся их внутренняя деятельность, иначе они утратят свой характер и станут немногим лучше тех обществ, которые вовсе не принимают в расчет религию»²⁹.

В «Rerum novarum» предлагались новые общественные ориентиры. Верующие, и, прежде всего, рабочие, призывались к последовательному внедрению в повседневную жизнь идей солидарности и взаимопомощи, моральному очищению общества, отстаиванию своих прав, но без политической борьбы. Эти положения и легли в основу идеологии «католического солидаризма».

«Солидаристская» христианско-социальная доктрина окончательно сложилась позже – в 1920–1930-х гг.³⁰ В итоге в ее основу были положены два базовых принципа: сословно-корпоративное устройство общества и субсидиарность³¹. Корпоративизм рассматривался как принцип общественного устройства, с помощью которого удастся преодолеть классовые противоречия. Субсидиарность подразумевала не только индивидуальную ответственность человека за собственное будущее, но и сохранение за ним права на общественную поддержку. Этот принцип создавал условия для обеспечения социальной справедливости, позволял сохранить индивидуальную свободу и инициативу личности при жестком упорядочении общественной жизни³².

1.5. Светские теории корпоративизма второй половины XIX в.

В XVIII в. и в первой половине XIX в. во Франции, Англии и других европейских странах деятельность союзов и ассоциаций, объединений рабочих находилась под запретом, поскольку она нарушала «единство нации» и вела к созданию «государства в государстве». Однако профсоюзы, союзы по интересам, крестьянские и соседские кооперативы и объединения взаимной помощи возникали снова и снова, поэтому правительствам большинства стран Европы пришлось, в конечном счете, признать их.

Утверждение капитализма, распространение конкурентных ценностей способствовало разрушению в Европе традиционных самоуправленческих структур, т. е. общин, цехов, гильдий. Носители новых рыночных отношений действовали не «общественно», а распыленно, разрозненно и несогласованно, поэтому результат их деятельности предвидеть невозможно. В конечном счете, движение вперед – это итог взаимодействия стихийно сложившихся общественных сил. При этом люди «не в состоянии непосредственно и сознательно договориться о том, что им следует сделать с их общими ресурсами (силой, знаниями, средствами производства, природой)», они лишь «опосредованно взаимодействуют друг с другом через фетишизированную форму товара и денег, подчиняясь тем самым безличным «законам их обращения». Взаимодействуя через рынок, индивиды лишены возможности совместно определять условия развития своей социальной среды. В итоге общество раскололось на множество разрозненных и эгоистических индивидов³³.

Последняя треть XIX в. – это эпоха глубоких преобразования и потрясений, эпоха поиска новых моделей общественного развития. В этот период получает развитие корпоративистские и солидаристские идеи.

Своего расцвета солидаризм как доктрина, социальное движение и элемент государственной политики достиг во Франции в эпоху Третьей республики (1870–1940). После поражения в войне с Пруссией (1870–1871) и краха Второй империи Франция оказалась в состоянии глубокого и затяжного социально-экономического, политического и идейного кризиса. В стране шла ожесточенная борьба между различными социально-политическими силами, движениями и группировками: республиканцами и монархистами, клерикалами, лаицистами, националистами, либералами, социалистами, радикальными марксистами и т. д.

На рубеже XIX–XX вв. Франция находилась в состоянии поиска «национальной идеи». Наряду с политическими баталиями, среди интеллектуалов происходили многочисленные дебаты относительно судьбы страны и ее будущего. В связи с раздирающими ее противоречиями и конфликтами, иногда само ее существование ставилось под вопрос. Вместе с тем, сами идейные разногласия и отсутствие ясности в отношении дальнейшего развития французского общества порой рассматривались как источник своего рода надежды и оптимизма относительно его высокого предназначения и светлого будущего.

В ситуации разобщенности, противоречий и конфликтов, в которой оказалось французское общество рубежа XIX–XX вв., проблема его единства заняла важнейшее место. Вместе с ней на первый план выдвинулась проблематика базовых ценностей этого единства. Прежние основания, коренившиеся в традиционных религиозных верованиях, оказались под сомнением, подверглись пересмотру или разрушению. Многие французские интеллектуалы, вслед за Ницше, полагали, что «Бог мертв» и были озабочены тем, какие духовные сущности идут ему на смену. Отсюда многочисленные публичные дискуссии о светской морали, «морали без Бога», об эволюции или упадке религиозности и о том, что приходит ей на смену.

Особую актуальность эти темы приобретали в связи с секулярными и антиклерикальными реформами республиканцев и теми последствиями в общественной жизни страны, которые эти реформы имели. Трудность, с которой столкнулись политические руководители Третьей республики в реализации антиклерикальной программы, состояла в выдвижении реальной светской альтернативы христианской морали. Проблема «замены» и заполнения ценностно-нормативного вакуума, образовавшегося в связи с упадком предыдущего, религиозно-монархического традиционализма, оказалась в центре внимания многих политиков и интеллектуалов начального периода Третьей республики. Они стремились заполнить этот вакуум свежим традиционным наследием, почерпнутым в Великой Французской революции. Обращение к этому славному республиканскому прошлому нашло выражение в самых разных формах, в частности, были изданы декреты о секуляризации образования, ликвидации конгрегаций, отделении церкви от государства; в традиционным рационализме; в лозунгах свободы, равенства и братства; в возрождении или изобретении различных традиций и ритуалов революционной эпохи конца XVIII в.; в строительстве памятников, в повсеместных изображениях Марианны (революционного символа Франции, запрещенного в период Второй империи) в государственных учреждениях, на государственных печатях, в скульптурах, в том числе в создании статуи Республики на одноименной площади в Париже³⁴.

В становлении идей социальной солидарности внесли вклад многие выдающиеся мыслители, среди которых были Адам Смит, Прудон, Сен-Симон, Шарль Фурье, Огюст Конт, Фредерик Бастиа и др. К концу XIX в. она настолько основательно утвердилась в общественном сознании европейских стран, что сформировался солидаризм как особого рода доктрина и социальное движение. Солидаризм проник в самые разные течения социальной мысли и практики, пропитал их и стал их элементом. Принцип солидарности, ее значение, реальность и необходимость обосновывали представители самых разных и даже противоположных направлений: социалисты и либералы реформисты и революционеры, консерваторы и новаторы, умеренные и радикалы, клерикалы и лаицисты, сторонники свободного рынка и протекционисты, анархисты и этатисты, мистики и сторонники строгой науки. Разумеется, интерпретации идеи солидарности оказались столь же разнообразными, как и сами эти течения; более того, они нередко энергично сражались между собой. Отсюда получившая широкое распространение характеристика солидаризма как «либерального социализма» В общем, дискурс солидарности приобрел разнородный и противоречивый характер. Ее трактовали как религиозную добродетель, моральную обязанность, политический лозунг, элемент государственной политики, социальных и филантропических движений. Рост популярности идеи шел рука об руку с усилением разнообразия, взаимопроникновения и смешения ее трактовок.

Идеологом солидаризма Л. Буржуа, выдающийся юрист и государственный деятель. Согласно его замыслу, она должна была стать основой социальной политики, экономики, морали, права и педагогики. Солидаризм в его истолковании, с одной стороны, выступал в качестве альтернативы либерализму и социализму, с другой стороны, был попыткой синтеза и соединения позитивных сторон этих социальных теорий. Рассматривая солидарность как универсальный природный факт, он стремился учитывать ее специфику в обществе, которое считал «контрактным организмом», результатом «квази-социального договора» между свободными индивидами. Эту точку зрения Буржуа противопоставлял взглядам Руссо, для которого общественный договор предполагает отказ от свободы индивидов. Он настаивал на том, что социальная солидарность – это отношения между свободными индивидами и доказывал невозможность процветания социального целого за счет его частей.

Буржуа всячески стремился избегать противопоставления общества и государства, подчеркивая, что последнее – не самодовлеющая сущность, а инструмент реализации прав и свобод индивидов. Что касается их социальных обязанностей, то они адресованы не государству, а другим индивидам, с которыми прямо или косвенно они связаны; государство же служит для них слугой и посредником между ними. Эта идея долга индивида по отношению к обществу, понимаемому как ассоциации индивидов, проходит красной нитью через все работы Буржуа.

Он доказывал, что моральная солидарность в человеческом обществе должна компенсировать несправедливость и жестокость естественной солидарности. Отсюда необходимость активной социальной политики, развития институтов социальной поддержки, страхования и взаимопомощи. Собственно, данные институты впервые и возникают во Франции в это время, благодаря политике республиканцев, опиравшихся на эти теоретические обоснования.

В духе времени, когда авторитет науки был чрезвычайно высок, Буржуа стремился основывать мораль, право и политику солидарности на научном фундаменте. Различая солидарность-факт и солидарность-долг, он, в отличие от моралистов и религиозных теоретиков, стремился выводить последнее из первого, должное из сущего, а не наоборот. При этом сам он являл собой редкий пример политика, для которого мораль – самостоятельная и высшая ценность, а не средство достижения политических или иных целей, не имеющих с моралью ничего общего.

Следует подчеркнуть, что Буржуа был не только теоретиком солидарности, но и ее практиком. Эта забота о практической реализации, внедрении доктрины проникала непосредственно внутрь ее теоретической разработки, поэтому в данном случае отделить теоретика от практика невозможно. Главной работой Буржуа, посвященной ключевой для него теме, и одновременно общепризнанным манифестом солидаризма стала его книга «Солидарность». Она оказала огромное воздействие на последующее развитие теории и практики солидаризма.

Если Буржуа в своей деятельности стремился сочетать разработку теории солидарности и ее практическое применение, если для него солидаризм был руководством к действию, то для Селестена Бугле (1870–1940) солидаризм стал главным образом объектом изучения.

Он был членом радикально-социалистической партии, одним из создателей и руководителей которой был Буржуа. Будучи по своим политическим взглядам демократом, умеренным либералом и сторонником реформ, основанных на научных рекомендациях, Бугле внес существенный вклад в формирование и, главным образом, в изучение, прояснение и пропаганду идеологии солидаризма во Франции эпохи Третьей республики. Он стремился «социологизировать» эту идеологию, основывать ее на социологическом фундаменте. Многое сближало его взгляды со взглядами Буржуа. Но если Буржуа развивал солидаризм, опираясь на науку, то Бугле развивал социальную науку, рассматривая ее в качестве средства разработки доктрины и орудия укрепления практической социальной солидарности, как реальной, так и потенциальной. Обоснование гармоничного сочетания индивидуальной свободы и социальной справедливости, занимающее центральное место в солидаризме, проходит красной нитью через труды Бугле, посвященные этому направлению социальной мысли и практики³⁵.

Первую попытку систематизировать представления о взаимной солидарности как универсальном социальном явлении предпринял французский мыслитель и общественный деятель П. Леру в 1839 г.³⁶ Он активно пропагандировал понятие солидарности, отмечая при этом, что заимствовал его у легистов, т. е. средневековых юристов, распространявших в Западной Европе римское право.

Позже корпоративные идеи были интегрированы теориями «органической солидарности» Э. Дюркгейма³⁷ и «солидаризма» Л. Дюги³⁸.

Дюркгеймом была сформулирована и развита концепция «функционализма», признававшая конфликтную природу современного общества. Он доказывал, что основными элементами современной социальной структуры являются корпорации, поэтому важнейшая задача государства состоит в их организации.

Базовой посылкой для Дюги являлась мысль, что общество делится на классы, что каждый класс выполняет свою миссию, свой долг и свою функцию по обеспечению социальной «солидарности» и общественной гармонии. Сотрудничество классов способствует преодолению негативных общественных проявлений мирным путем, без революций. «Да, государство умерло, – писал он. – Но в то же время созидается другая, более широкая, эластичная, охранительная и человеческая форма государства. Ее элементов два: 1) понятие социальной нормы, обязательной для всех, или объективное право, и 2) децентрализация или синдикалистский федерализм… Конечно, в будущем, которое еще увидит наше молодое поколение, сорганизуется рядом с пропорциональным представительством партий профессиональное представительство интересов, т. е. представительство различных классов, организованных в синдикаты и федерации синдикатов»³⁹.

Дюги утверждал, что современное классовое общество перестраивается на основе синдикатов. Каждый класс объединяется в профессиональные союзы и движется к федерализации классов, объединенных в синдикаты, идет к «синдикальному федерализму». Соединение синдикатов в федерацию приведет к децентрализации политической власти, политическому и правовому плюрализму. Власть будет распределяться между различными синдикатами, к которым перейдет вся практическая работа по решению социальных, экономических и политических задач⁴⁰.

В начале ХХ в. в трудах Л. Дюги, Л. Буржуа, Ш. Жида развивалась идея «солидаризма». Она представляла целостную социальную доктрину, противостоящей классическому либерализму и марксистскому социализму. Французские солидаристы отталкивались от идеи «естественной солидарности», понимая под ней «взаимную зависимость всех частей одного и того же организма», универсальную для любых форм жизни. Чем более сложным, дифференцированным являлся организм, тем более интенсивной становилась и взаимосвязь его внутренних элементов. Современное общество, обладающее высокой степенью разделения труда, идеологическим плюрализмом, разнообразием политических и государственно-правовых моделей, объективно создает предпосылки для развития как естественных, так и социальных (высших) форм солидаризма.

В качестве естественных рассматривались различного рода ассоциации, кооперативное движение, синдикаты и корпорации, т. е. все виды договорных отношений, порожденных общими экономическими и производственными интересами. Однако подобные формы «вспомоществования» противоречат принципам социальной справедливости, так как защищают лишь интересы отдельных групп в ущерб иным. Они должны быть дополнены социальными формами солидарности, в основе которых лежит этический императив, моральный долг человека по отношению к обществу.

Идеи «солидаризма» к концу XIX в. получили широкое распространение в Европе, но в каждой стране они имели свои особенности и специфические черты. Признание демократических форм государственности сближали французский, равно как и английский солидаризм с социальным либерализмом. Немецкий, австрийский, русский «солидаризм» в большей степени были связаны с этическими, религиозными и национальными теориями.

Солидарность – это центральное понятие и российской социологии XIX – начала XX вв. Среди виднейших российских социологов, рассматривавших солидарность как важнейшее явление социальной жизни и главный объект социальной науки, можно назвать П. Л. Лаврова, Л. И. Мечникова, Н. Д. Ножина, Н. К. Михайловского, Я. А. Новикова, П. А. Кропоткина, М. М. Ковалевского и др. Русский «солидаризм» обладал огромным интеллектуальным и духовным потенциалом. Он развивал традиции национальной идеологии, соборности, этики и православия. Его представители – это Н. Лосский, С. Франк, один из крупнейших философов своего времени И. Ильин. Эти идеи получили определенную поддержку в среде русской эмиграции в 1920–1930-х гг. и легли в основу идеологии Народно-трудового союза (НТС), представители которого активно развивали эту доктрину, иногда сближая понятие солидарности с понятием соборности.

Несмотря на страноведческие особенности, все солидаристы исходили из идеи «естественной солидарности», под которой понимали «взаимную зависимость всех частей одного и того же организма», универсальную для любых форм жизни. Чем более сложным и дифференцированным являлся такой организм, тем более интенсивно осуществлялась взаимосвязь составляющих его элементов. Современное общество, обладающее высокой степенью разделения труда, идеологическим плюрализмом, разнообразием политических и государственно-правовых моделей, объективно создавало предпосылки для развития естественных и социальных (высших) форм «солидаризма», в основе которых лежит этический императив – моральный долг человека по отношению к обществу.

Для «солидаристской» доктрины характерно идейное противостояние индивидуализму и социализму (коммунизму); резко негативное отношение к учению о классовой борьбе (Дюги называл его «отвратительной доктриной»); взгляд на буржуазию и пролетариат как на взаимосвязанные классы, каждый из которых выполняет свои социально необходимые функции, и которые должны совместно и солидарно трудиться в общественном производстве; понимание социальной солидарности как «факта взаимной зависимости, соединяющей между собой, в силу общности потребностей и разделения труда, членов рода человеческого»; идея о том, что «солидарность» порождает социальную норму, которая стоит выше государства и положительных (писаных) законов, служащих лишь ее осуществлению.

Важнейшее значение для «солидаристской» идеологии имел принцип «персонализма», рассматриваемый как альтернатива индивидуализму и коллективизму. Персонализм предполагал, что интересы личности имеют большую ценность, чем общественные интересы. Однако «высший» личный интерес – это гармония в отношениях с другими людьми, которая может быть гарантирована только обществом. Именно этот принцип проводил четкую грань между «солидаризмом» и «коллективистским» социализмом, но в то же время защищал его и от эволюции в сторону индивидуализма. Подобная трактовка, а также безусловное признание демократических форм государственности, сближала «солидаризм» с «социальным» либерализмом.

1.6. «Монархический» социализм

Определенное влияние на формирование теории корпоративизма оказали видными представителями так называемого «монархического» социализма В. Хубер, А. Шеффле, А. Штекер.

Социальные проблемы находились в центре внимания известного общественного деятеля, естествоиспытателя, историка, с 1848 г. профессора Берлинского университета В. Хубера. В своих публикациях он доказывал, что посредством организации разного рода товариществ и кооперативных ассоциаций можно спасти от разорения мелких ремесленников, сделать неимущих рабочих имущими. Он полагал, что финансовую помощь этим союзам окажет частный капитал, но особые надежды он возлагал на государственную поддержку⁴¹.

Вслед за Спенсером А. Шеффле считал, что жизнь общества и живого организма подчинена одним и тем же законам биологии, что она требует центральной управляющей структуры. Учитывая рост, с одной стороны, профсоюзов, с другой – монополий и предпринимательских союзов, он рассматривал эти организации как договаривающиеся между собой корпорации. Он выдвигал идею об участии представителей рабочих союзов в управлении предприятиями. Шеффле выступал за то, чтобы не менее трети членов парламента и до половины местных органов власти назначались представителями профессиональных, предпринимательских и прочих корпораций, а не избирались. В этом он видел стабильность государственного устройства⁴².

А. Штекер был лютеранским священником, преподавал в богатых семьях балтийских аристократов. Свое учение он назвал «христианским социализмом», которое в наибольшей степени отвечало представлениям и духу «социальной монархии Гогенцоллернов», стремившейся к «социальной гармонии». Свою главную задачу он видел в том, чтобы привить рабочим идеи классового мира и убедить их в надклассовости прусского государства.

В 1878 г. он создал рабочую партию, первый параграф программы которой гласил: «Христианско-социальная рабочая партия стоит на основе христианской веры и любви к государю и отечеству»⁴³. Цель партии – сокращение пропасти между богатыми и бедными, достижение большей материальной обеспеченности рабочих. Партия выдвинула конкретные требования: принудительное создание профессиональных ассоциаций, государственное содействие организациям трудящихся, их социальная защита, создание государственных предприятий и т. д. Со временем, однако, партия превратилась в политическую организацию «среднего класса», стала выступать с антисемитскими заявлениями, утверждая, что в Германии назрела «еврейская проблема».

Активная деятельность Штекера и других протестантских священников способствовала формированию в Германии так называемых «евангелических рабочих ферейнов». Впервые они были созданы в Рейнско-Вестфальской области в 1882 г. Как правило, во главе их стояли протестантские священники. В 1889 г. насчитывалось 70 подобных союзов с 20 тыс. членов, в 1896 г. – уже 350 союзов с 80 тыс. членов⁴⁴. Эти организации создавали различные учреждения взаимопомощи рабочих, сберегательные кассы и др.

1.7. Синдикализм

В западноевропейском обществе на протяжении всего XIX в. возрастало сила и значение рабочего движения. Базовой посылкой для него являлось убеждение в том, что социальное и личное освобождение трудящихся не может быть достигнуто автоматически в результате развития капитализма, поэтому для обретения подлинной свободы требуется создать альтернативную модель общественного устройства.

Пролетарское движение складывалось на основе самоорганизации, солидарности и взаимной помощи. В ходе расширения движения начали складываться профессиональные союзы (синдикаты, тред-юнионы), которые создавались для защиты непосредственных, социально-экономических интересов наемных работников. В начале XX в. в них уже состояли миллионы трудящихся. За влияние на профсоюзы борьбу вели различные политические силы.

По мере изменения капитализма набирало силу новое направление, стремившееся к «очеловечиванию» капитализма. Выразителями такого подхода стали социал-демократические партии, которые насчитывали до нескольких сотен тысяч членов и контролировавших в ряде стран большинство профессиональных объединений трудящихся. Политические партии этого толка с последней трети XIX в. активно участвовали в политической жизни своих стран, в том числе в парламентских выборах, входили в законодательные и исполнительные органы власти. Часть профсоюзов находилась под влиянием синдикалистов и анархо-синдикалистов.

Зародившийся в профсоюзном движении Франции, Италии и Испании синдикализм являлся альтернативой парламентским социалистическим партиям в конце XIX в. Видными идеологами синдикализма явились Ю. Лагардель, Ж. Сорель др. Радикальные идеи, почерпнутые из анархистских учений П. Прудона, М. А. Бакунина, П. А. Кропоткина и ряда других мыслителей, получили наиболее законченное выражение в анархо-синдикализме или, как его называли в Всеобщей конфедерации труда (ВКТ), – «революционном синдикализме».

Классической страной с развитым синдикалистским движением была Франция. Родственными по духу с французским синдикализмом, хотя и отличавшимися своими особенностями, связанными со своеобразными условиями исторического, хозяйственно-политического развития и различными пути формирования рабочего движения, явились синдикалистские течения в США («Индустриальные рабочие мира»), Испании, Италии, Швеции, Германии, Голландии и т. д.

На рубеже XIX–XX вв. синдикализм не представлял однородное течение. Синдикалисты разных стран отличались различным пониманием и отношением к государству и государственной власти, принципам классовой борьбы и ее методам, сотрудничеству с партиями, претендовавшими на политическое руководство пролетариатом. Но при всех различиях общим оставалось негативное отношение ко всякому государству, в том числе и к диктатуре пролетариата, к политической борьбе и парламентаризму. Один из теоретиков синдикализма, Ж. Сорель в своих «Размышлениях о насилии» высказывался со всей решительностью против идеи диктатуры пролетариата. А. Лабриола в Италии и Ю. Лагардель во Франции, подвергая учение К. Маркса и Ф. Энгельса ревизии «слева», высказывали мысль о том, что пролетариат сможет с помощью синдикатов постепенно образовать рабочее государство внутри капиталистического государства. Всех синдикалистов объединяло признание исключительности профессионального движения и его приоритета над политическими формами рабочего движения. Теоретики синдикализма, такие как Ж. Сорель, конечную цель рабочего движения видели в свержении капитализма и замене его социализмом.

На политическую партию пролетариата синдикалисты смотрели как на объединение людей, представляющих различные классы, но объединенных общими убеждениями. Ю. Лагардель рассматривал партию как организацию, состоящую преимущественно из интеллигентов и политиканов. Он считал, что партия не может играть подлинно революционной роли, что она должна быть организацией вспомогательной по отношению к синдикатам и подчиняться руководству синдикатов⁴⁵.

Только профсоюзы, по мысли синдикалистов, являлись подлинной и единственной рабочей организацией. Ж. Сорель считал, что профсоюзы не должны попусту тратить свои силы и энергию на улучшение условий жизни рабочих. Они должны бороться против капитализма, не прекращать борьбу за достижение своей главной цели – победы социализма. Пролетариат не должен позволить обмануть себя буржуазными лозунгами такими, как свобода, демократия, представительное государство, а должен искать спасение в классовой борьбе, революциях и безжалостном уничтожении буржуазии.

Синдикалисты считали профсоюзы высшей формой организации трудящихся, доказывали, что на их основе будет создаваться новое общество, которое заменит существующее государство и государственную власть вообще. «Самое существенное во всем этом процессе, – писал теоретик итальянского синдикализма А. Лабриола, – это смотреть на профсоюзы, как на орудие социальной революции»⁴⁶.

Основным методом политической борьбы синдикалисты объявляли всеобщую экономическую стачку. С ее помощью профсоюзы должны без революционной борьбы ликвидировать капитализм, передать права собственности на заводы рабочим, которые на них работают. В ходе социального переворота уже «на следующий день» будет уничтожено государство и создана руководимая федерацией синдикатов структура, которая возьмет на себя организацию, управление производством и распределение продуктов.

Наиболее полно идеи синдикалистов о социальном устройстве и мерах, которые должны быть предприняты после прихода к власти, были реализованы испанскими синдикалистами в начале Гражданской войны в Испании в 1936–1939 гг.

Накануне войны в рядах Национальной конфедерации труда (НКТ) – анархо-синдикалистского профцентра, основанного в 1911 г. находилось до трети организованного пролетариата. «Первыми мерами революции, – гласили постановления Сарагосского конгресса в мае 1936 г., – должны быть отмена частной собственности, государства, принципа власти, классов. Социализированными богатствами управляют организации трудящихся. В каждой местности создается “либертарная коммуна”, которая завладевает всем, что раньше принадлежало буржуа (включая одежду и продукты)… Производители должны прямо управлять орудиями и средствами производства в пользу своего коллектива»⁴⁷.

Синдикализм вытеснял из профсоюзного движения корпоративизм, что, как ни странно, имело для последнего положительное значение, поскольку стимулировал корпоративистов к более четкой аргументации и артикулированию собственных взглядов. Синдикализм оживил корпоративизм. Вплоть до 1914 г. монопольное право на корпоративизм сохранял лишь «католический солидаризм».

В рамках синдикализма в начале ХХ в. оформился его националистический вариант, соединивший в единое целое синдикалистские и корпоративистские представления.

Из среды правых синдикалистов впоследствии вышло немало идеологов и лидеров фашизма. Идеи правых синдикалистов не очень отличались от идей, высказываемых представителями католического солидаризма. Они предполагали достижение сотрудничества всех членов общества через деятельность корпораций или синдикатов, требовали участия рабочих в прибылях, с помощью акций в собственности на средства производства, выступали против парламентаризма и политических партий. Правые синдикалисты настаивали на образовании «корпоративного парламента», за то, чтобы в законодательных органах интересы людей представляли выборщики, избранные от соответствующих отраслей.

Национальные синдикалисты считали, что в ходе массовых всеобщих забастовок либеральная общественная система будет упразднена и начнется постепенное движение национальной экономики в сторону корпоративной модели общественного устройства, основанной на классовом сотрудничестве. Национальный синдикализм получил наибольшее развитие на юге Европы, например, в Испании.

Национал-синдикализм объявил «войну» классовой борьбе, причиной которой он провозглашал марксистскую материалистическую пропаганду и «либеральный» капитализм, которые разрушали единство нации и целостность души человека как «носителя вечных ценностей». Национал-синдикализм определял «капитализм» как нечестную конкуренцию «чуждых» элементов, денежную спекуляцию, ростовщичество, махинации и т. п.⁴⁸

1.8. Фабианское общество. «Гильдейский социализм»

Особое место в становлении левой теории и практики занимал «фабианский социализм», который представляет собой комплекс концепций, разработанных социалистически настроенной интеллигенцией Великобритании, основавшей в 1884 г. Фабианское общество. Свое название оно получило от имени древнеримского полководца Фабия Максима, известного своей медлительностью и уклонением от решительных боев в войне с Ганнибалом. Учредителями и членами общества являлись Б. Шоу, Г. Уэллс, супруги С. и Б. Вебб и др. Фабианцы приняли активное участие в создании Лейбористской партии Великобритании.

Они выступали за постепенную замену капиталистического общества социалистическим путем реформ в сфере распределения и обмена. Важнейшим инструментом преобразований фабианцы считали государство, которое должно выражать интересы беднейших слоев и активно вторгаться в экономику для уменьшения имущественного неравенства, ликвидации или сокращения безработицы. Подобные меры рассматривались ими как социалистические.

Прообраз будущей коллективистской организации фабианцы видели в потребительской кооперации и выступали за изменение частной собственности путем создания акционерных обществ и частичной национализации. Благодаря этим мерам частная собственность будет постепенно трансформироваться в социалистическую.

На рубеже XIX–XX вв. фабианцы обосновали необходимость вмешательства государства в отношения между трудом и капиталом, регулирования уровня заработной платы, выделения кредитов фермерам. Они предлагали поставить под государственный контроль монополии, транспорт, инфраструктуру в целом⁴⁹.

Перед Первой мировой войной и в первые послевоенные годы в Великобритании в среде тред-юнионов и лейбористской партии приобрела популярность доктрина «гильдейского социализма». Ее создатели – члены радикального крыла фабианского общества – Д. Коул, Д. Гобсон и др. В отличие от большинства фабианцев, выдвигавших программу передачи предприятий в муниципальную собственность, гильдейские социалисты настаивали на национализации частных предприятий и передаче управления ими «национальным гильдиям», т. е. профессиональным союзам. «Гильдии» представляли собой вертикальные профсоюзы, в рамках которых объединялись, как рабочие, так и управленцы разного уровня. Они пользовались полной автономией в организационном плане и в выборе форм и методов деятельности. За ними закреплялось право решения всех внутренних дел без вмешательства внешних сил. Экономическое регулирование в национальном масштабе должна осуществлять общенациональная гильдия производителей. Сторонники «гильдейского социализма» полагали, что при такой системе у государства не будет повода для вмешательства в общественно-политическую жизнь. Государство должно вмешиваться для разрешения возникших противоречий лишь в тех случаях, когда не удавалось достичь согласия между гильдиями⁵⁰.

«Гильдейский социализм» сочетал традиционную фабианскую идею о решающей роли государства в изменении форм собственности с синдикалистскими представлениями о передаче управления производством профессиональным союзам.

1.9. Корпоративизм как «третий» путь общественного развития

В целостную систему корпоративистская теория сложилась в первой трети ХХ в. В немалой степени ее распространению способствовала социалистическая революция 1917 г. в России, а также обострившиеся после окончания мировой войны социально-политические конфликты и противоречия, возросшая организованность противостоящих общественно-политических сил.

В послевоенной Европе и особенно в Италии набирали популярность идеи общественного обновления посредством корпоративного государственного устройства. Складывалось стойкое убеждение, что существующая система политического представительства не соответствует духу и требованиям времени, не учитывает новые реалии. Когда оно зарождалась, не было тех общественных институтов, которые в новых условиях стали называться «корпорациями». Поэтому господство неорганизованных масс, порождавшее нередко невежественных и безответственных политиков, должно быть заменено корпоративным представительством. Одними из первых эту задачу перед собой поставили итальянские социалисты-реформисты, доказывавшие, что путем введения профессионального представительства усилится влияние рабочих в государстве. В корпоративной системе они видели первый шаг к ограничению власти капитала и проведению социализации промышленности⁵¹.

Если до мировой войны внимание корпоративистов концентрировалось преимущественно на общественных организациях, объединявших работников и собственников предприятий для координации действий и разрешения конфликтов, то после ее окончания корпоративизм стал рассматриваться как особая идеология, как «третий» путь общественного развития, как альтернатива «эгалитаризма и индивидуализма Французской революции, механического восприятия промышленной революции, атеизма и интернационализма марксизма»⁵².

Идеологи «третьего пути» отвергали либерализм и марксизм. В начале 1934 г. Муссолини заявил: «Начиная с 1929 года, фашизм стал универсальным феноменом. Основные политические силы XIX века – демократия, социализм, либерализм – исчерпали себя. Новой политической и экономической формацией XX века есть фашизм. Фашизм есть идея и способ решения проблем не только в итальянском, но и в мировом масштабе»⁵³.

В «исторической» речи, произнесенной в ноябре 1933 г. на заседании Центрального совета корпорации, Муссолини объявил, что «кризис так глубоко проник в систему, что стал кризисом системы», что «это уже не травма, а органическая болезнь», что «капиталистическое производство изжило себя и вместе с ним изжила себя и теория экономического либерализма, которая прославляла и превозносила его». «Корпоративизм есть дисциплинируемое, а, следовательно, и контролируемое хозяйство». «Корпоративизм преодолевает социализм и либерализм»⁵⁴.

Сторонники фашизма резко негативно относились как к либеральному восприятию индивида как носителя неких универсальных естественных прав, внеличностных по своему происхождению, так и к марксистскому классовому подходу, приводившему к отчуждению личности, потере ею своих подлинных корней, превращавшему человека в безликую фигуру с набором социально-экономических характеристик. Корпоративный строй рассматривался ими как особый, несоциалистический, но и некапиталистический строй, «гармонически примиряющий интересы труда и капитала», «сочетающий частную инициативу с государственным контролем» и в качестве такового снимающий с повестки дня социалистическую революцию⁵⁵.

Идеалом новой идеологии становится не индивидуальная, не классовая, а корпоративная свобода. В рамках «подлинных субъектов» социальных отношений – трудовых коллективов, этнических групп, семьи, религиозных общин и реализуется личность. Корпоративная свобода человека не противостоит общественным интересам, а дополняет и расширяет их. Любые общественные преобразования основываются на идеях духовного строительства, совершенствования человека, свободного творчества.

Корпоративные движения ориентировались на распространение своих идей, а не на борьбу за власть. Эта особенность корпоративной идеологии предопределила скептическое отношение ее сторонников к формированию жесткой рациональной доктрины, поскольку корпорации – это универсальное средство гармонизации общественных отношений⁵⁶.

У каждого государства есть свой уникальный опыт, основанный на использовании собственного коллективного опыта и опыта входящих в него индивидов. Ассоциации низшего порядка растворяются в государстве. Уникальность государственного опыта воздействует на каждого индивида и обогащает его жизнь.

Государство, таким образом, наделяется настоящей «органической» жизнью. Оно занимает в обществе господствующее положение. Все, что есть в государстве, создано им, и не может быть выведено за пределы его компетенции. Государство представляет собой результат человеческих усилий. Человек существует постольку, поскольку существует государство. Вне государства он – ничто.

Естественное состояние человека – быть связанным с государством через корпорации. Корпоративное государство предоставляет ему посредством создаваемых корпораций возможность для обсуждения общественных проблем, трибуну для связи с лидерами государства, взаимодействия рабочих с бизнесом. В противном случае человек будет отделен от своих товарищей, изолирован и растворен в безликой и бесконтрольной массе, лишенной сущности, формы и дисциплины⁵⁷.

Глава II.
Практика корпоративизма 1920–1930-х гг.

Оформление в Европе «национальных государств» в конце XIX в. сопровождалось возникновением массовых националистических движений. В Италии активно развивались движения националистов, футуристов и, наконец, сторонников активной «интервенционистской» внешней политики. Все они в большей или меньшей степени участвовали в появлении идеологии фашизма.

В Италии националисты претендовали на то, чтобы завершить дело «Рисорджименто»⁵⁸ и, модернизировав и унифицировав страну, создать единую итальянскую нацию с общим самосознание. Они обвинили либеральное государство в том, что последнее оказалось неспособным защищать национальные интересы. Под влиянием философии Ф. Ницше и социал-дарвинизма они упрекали современный им строй в расслаблении и одряхлении, в чрезмерной «гуманности» и противопоставляли ему волюнтаристское действие. Это была атака с романтических, эстетских и элитаристских позиций, направленная, с одной стороны, против социализма, а, с другой, – против политической демократии, либерализма и позитивизма. Выдвигались идеи прославления творящей воли сильной героической личности – вождя. Национальному единству внутри страны противопоставлялась идея борьбы «наций-классов» – старых, косных, «плутократических и статичных» наций (Франции, Англии) и противостоящих им бедных, оттесненных и сдерживаемых в своем имперском развитии «пролетарских наций», к которым националисты относили Италию.

Итальянские «футуристы» объявили себя глашатаями индустриальной модернизации и «механизации» человека. Но за их «революционным» разрывом «с прошлым» скрывалось та же стремление к господству и уничтожению конкурентов, что и у идеализировавших «доиндустриальные» порядки националистов других стран. Идейные документы итальянских футуристов – это гимн борьбе, бунту, разрушению, неистовой общественно-политической активности. Свою цель в уничтожении старого мира они видели отнюдь не в достижении равенства, свободы, создании гармоничного общества. Футуристы заимствовали у анархистов и социалистов лишь мысль о революционном ниспровержении, но наполнили ее милитаристским, националистическим содержанием, «здоровым и сильным огнем несправедливости». Они стремились к созданию иной, технократической и деспотической цивилизации.

Появление этих теорий являлось реакцией традиционных и деклассированных общественных групп, разорявшихся в ходе индустриального развития в конкурентной борьбе с крупной финансовой и промышленной буржуазией, на радикальные происходившие в итальянском обществе изменения. Одновременно с этим они проявляли обеспокоенность ростом социальной мощи наемных работников. Неприятие изменений носило массовый характер. В отличие от традиционного консерватизма, апеллировавшего к добуржуазным и доиндустриальным временам, эти социальные группы были враждебны «духу революции 1789 года».

Это была реакция на индустриально-капиталистическое развитие. Однако их протест был направлен не столько против капитализма, принципов частной собственности, рынка и наемного труда, сколько против крупной буржуазии. Он свидетельствовал о неспособности этих групп устоять перед ней. Из этого проистекал тезис о противоположности между капиталом здоровым, национальным, производящим, и капиталом «антинациональным», ростовщическим и посредническим, который часто отождествлялся с «евреями» как абстрактными носителями «денег». На евреев возлагалась ответственность за экономические кризисы. С ними связывали изменения, которые сопровождали быструю индустриализацию – взрывную урбанизацию, упадок традиционных классов и слоев, появление организованного промышленного пролетариата. Национальному капиталу отводилась положительная роль, а «антинациональный» – воспринимался как чужеродная сила, подлежащая искоренению⁵⁹.

Общей чертой в идеологии националистических движений XIX – начала XX вв. была апелляция к сильному государству как защитнику интересов мелких собственников, отождествлявшихся с интересами нации в целом. Такая власть призвана была стать средством разрешения социальной несправедливости, поддержки и поощрения «национального предпринимательства» и «национального труда». Ей надлежало осуществить реформы в духе «сословного государства» или «государственного социализма», регулировать экономическую жизнь, не допуская как бунтов антинациональных «анархистов», «социалистов» и классовой борьбы распропагандированной ими «черни», так и «чрезмерного» роста крупных финансово-промышленных конгломератов и концентрации состояний.

Послевоенный экономический кризис 1919–1921 гг. в Италии больно ударил по мелким предпринимателям, торговцам, лавочникам, крестьянам, служащим. Если рабочие, объединенные в профсоюзы, вплоть до конца 1920 г. еще могли добиваться от предпринимателей уступок, смягчая воздействие кризиса, то значительные слои мелкой буржуазии пауперизировались, а вернувшиеся с фронта молодые люди («ардити»), не находившие себе место в новом мире, но решительно настроенные изменить свое положение к лучшему, были экономически беззащитны. Они требовали наведения порядка. Ненужность и изолированность «маленького человека» в мирном обществе противопоставлялась военному боевому товариществу и похожим на него нравам групп фаши. Идеализация войны была характерной чертой для многих бывших солдат в Италии. Националистическая агитация умело внушала им: массы ничего не получили в обмен на приложенные ими усилия и понесенные ими жертвы, потому что у Италии была «украдена победа» при переделе мира. Материальные и психологические трудности стимулировали ощущение «национального унижения» и возмущения демократией, неспособной установить порядок в экономике, обеспечить Италии место под солнцем, покончить со спекуляцией нуворишей, с коррупцией и грызней политиканов. Все это побуждало молодых радикалов из мелкобуржуазной среды искать какой-то новый выход, отвечающий их нуждам и чаяниям⁶⁰. И такой выход был найден. Им стал фашизм. Виднейший фашистский историк Дж. Вольпе писал, что фашизм был революцией, которая привела к «соединению государственной власти с народом» и осуществила идеалы деятелей итальянского Рисорджименто. Суть этой «революции» изображалась так, будто она «навсегда» разрешила «социальный вопрос», построением корпоративной системы добилась примирения классов⁶¹.

2.1. Корпоративизм в трактовке итальянского фашизма

Выдвинутые националистическими движениями идеи были восприняты и «творчески» переработаны фашистами. В своих экономических теоретических построениях они опирались на научные и прикладные выводы теоретиков корпоративизма, а также идею о национальных производителях как корпоративной категории, включающей в себя не только трудящихся, но и национальный «производящий» капитал.

В 1919–1920 гг., т. е. на начальном этапе развития итальянского фашизма идеи корпоративизма формулировались фашистами очень бегло и неясно. В специальном разделе программы фашистской партии, принятой в ноябре 1921 г., в разделе, посвященном корпорациям, фашизм объявлял о своем стремлении направить их развитие к национальным целям. «Корпорации, – отмечалось в программе, – должны развиваться в соответствии с двумя главными задачами: как выражение национальной солидарности и как средство развития производства»⁶².

Высшей ценностью для фашистов являлось государство. Они представляли собой крайнюю форму выражения этатистских тенденций, полного господства государства над обществом. Поглощение общества государством означает модель «тотального», то есть всеобъемлющего и всеохватывающего государства, которое полностью растворяет общество в себе. Известно высказывание Б. Муссолини: «… Для фашиста все в государстве, и ничто человеческое или духовное не существует и тем более не имеет ценности вне государства. В этом смысле фашизм тоталитарен, и фашистское государство как синтез и единство всех ценностей истолковывает и развивает всю народную жизнь, а также усиливает ее ритм»⁶³.

Итальянские фашисты заявляли, что признают индивида лишь постольку, «поскольку он совпадает с государством, представляющим универсальное сознание и волю человека в его историческом существовании», «высшую и самую мощную форму личности». Носителем «неизменного сознания и духа» государства, сплоченным на основе «общей воли» и «общего сознания», у них была нация⁶⁴.

По признанию Муссолини, фашизм долгое время обходился без теории, так как «родился из потребности действовать и был действием». Его первыми теоретиками стали бывшие руководители партии националистов, слившиеся с фашистской партией вскоре после прихода последней к власти. Руководители националистов Э. Коррадини, А. Рокко и другие еще до мировой войны разработали ряд теоретических построений, которые позднее были использованы итальянским фашизмом. Целый ряд руководителей, например, Россони, а также теоретиков фашистского профдвижения – П. Орано, А. О. Оливетти и других – вышли из рядов анархо-синдикализма⁶⁵.

Основные законы фашистского режима, его профсоюзное и корпоративное законодательство были разработаны А. Рокко, ставшего министром юстиции в правительстве Муссолини⁶⁶. Он считал, что современное сильное национальное государство должно быть привержено идее капитализма и синдикализма, оно должно принудить трудящихся и капиталистов к союзу друг с другом; что образование корпораций приведет к росту производства и к усилению государства. Элиты нового общества – профсоюзы, предприниматели, партийная бюрократия и гражданские служащие должны быть поставлены под авторитарный, т. е. всеобщий контроль государства. Главной ценностью должно стать государство, которому будут подчинено все, в том числе и фашистская партия.

Фашистская концепция государства антииндивидуалистична. Фашизм был против классического либерализма, возникшего из необходимости реакции против абсолютизма и исчерпавшего свою задачу, когда государство превратилось в народное сознание и волю. Либерализм отрицал государство в интересах отдельного индивида, фашизм же утверждал государство как истинную реальность для индивида.

Рокко высказывал идею создания прямых каналов связи между массами и партийной иерархией. Он выступал за создание «иерархического» капитализма, в котором массы будут поддерживать режим, потому что он гарантирует им полную занятость и высокую зарплату. Партия будет представлять собой механизм коммуникации между массами и лидерами государства. Объединившись, рабочие, промышленники и представители партии обеспечат эффективное и мирное сотрудничество, которое пойдет на пользу всем, поскольку будет укреплять государство⁶⁷.

Важнейшим механизмом тоталитарного оформления и стимулирования массовой активности являлся корпоративизм, который являлся ядром идеологии фашизма. Интересы различных классов в социальном организме, контролируемом тотальным государством, объявлялись не антагонистичными, а взаимно дополняющими друг друга и подлежащими организации «сверху». Каждая социальная группа с «общими» экономическими задачами – от наемных тружеников до предпринимателей определенной отрасли и чиновников – рассматривалась итальянскими фашистами как пирамидальная корпорация. Социальное партнерство труда (работника) и капитала (предпринимателя) считалось основой производства в интересах нации. Труд, в который включалась предпринимательская и управленческая деятельность, провозглашался «социальным долгом», охраняемым государством, а экономика – единым целым. Социальное партнерство в рамках корпорации обязывало «верности между предпринимателем и коллективом как между вождем и ведомыми для совместного труда, выполнения производственных задач и на благо народа и государства»⁶⁸.

Корпорации изображались как надклассовые организации, призванные осуществить «социальную справедливость», уменьшить разрыв в уровне жизни различных социальных категорий. Для них корпоративная система знаменовала собой «коренной переворот в производственных отношениях», наступление эры гармонии труда и капитала, преобразования классовых отношений в «постоянное и гармоническое сотрудничество». Другие шли еще дальше, приписывая корпорациям способность не только преодолеть классовые противоречия, но и ликвидировать классы как таковые. «…Сейчас в Италии, – писал А. Пальяро, – понятие «буржуазия», «пролетариат», «мелкая буржуазия» и тому подобные являются словами, которые не содержат ничего другого, кроме исторической реминисценции»⁶⁹.

Фашистские теоретики определяли корпоративизм как «новый тип политической цивилизации», основанной на синтезе прав и обязанностей наемного работника и работодателя, как полноправных участников производственного процесса⁷⁰. Для них корпорации – это органы, в которых на равных правах представлены лица наемного труда, работодатели и деятели фашистской партии или государства. Объективной причиной для их образования является заинтересованность всех этих сил в эффективной хозяйственной деятельности, которая ведется на благо нации. Они доказывали, что при корпоративном общественном устройстве исчезают основания для классовой борьбы, так как в стране устанавливается «высшая социальная справедливость». «В корпоративной системе, – писал в 1940 г. Э. Тозарелли, – классовая борьба, знаменитый “социальный вопрос”, который занимал народы и экономистов, сменяется сотрудничеством классов, осуществляемым посредством трудовых коллективных договоров, мирным разрешением классовых конфликтов»⁷¹.

Государство предлагает индивиду все необходимое для жизни, справедливо распределяет материальные блага, каждый член общества получает по результатам труда. Индивид – это часть нового социально-экономического порядка, избавленного от недостатков капитализма и социализма. Социальные противоречия и разность интересов фашизм упраздняет, обращаясь к идее национального единства⁷². Для него нация – это высшая и суверенная корпорация. Она объединяет все входящие в нее индивиды и корпорации.

Корпоративное устройство должно знаменовать собой не только «социальную революцию», но и установление «нового типа руководства экономической жизнью». По словам фашистских экономистов, он заключается в преодолении антитезы между либеральной свободой и социалистической централизацией». Роль арбитра в производственном процессе отводилась государству, которое должно было вносить в него плановое начало. «Основной принцип, – писал профессор Тозарелли, – заключается в том, что государство, не занимаясь непосредственно производственной деятельностью, направляет ее и регулирует экономическое развитие нации». «Корпоративная экономика, – писал в 1940 г. экономист П. Микелис, – преследует две цели: 1) благосостояние индивидов, 2) мощь нации. Эти две цели на практике могут прийти в противоречие друг с другом и тогда вторая должна всегда стоять на первом месте»⁷³.

2.2. Институты итальянского корпоративизма

Фашистская Италия приступила к созданию первого в мире корпоративного государства, ставшего образцом для некоторых европейских и латиноамериканских стран в 1920–1930-е гг.

Корпоративная система была призвана решить три задачи: доказать способность фашизма «обновить» старую модель капитализма, противопоставить ее социалистической системе, успехи которой стали все более очевидными и предложить собственный вариант общественного развития. «Капиталистический метод производства себя изжил, – говорил Муссолини. – Мировая депрессия вызвана основным дефектом капитализма. Поэтому фашистская революция уничтожит капитализм и заменит его, но не большевизмом и не мировым социализмом, а корпоративным государством»⁷⁴.

В Италии 1920–1930-х гг. «корпорации» рассматривались, как производственное единство, не расколотое классовой борьбой. «В корпорациях, – писал Рокко, – должно быть не нелепое равенство, а строгий порядок различий, и все причастное к производству должно соединяться в них в истинное и плодотворное классовое братство»⁷⁵. Внутри корпорации между людьми, сплоченными одной целью, устанавливались тесные отношения, основанные на принципах взаимного доверия и уважения. В них человек чувствовал себя свободным и защищенным. Корпорации, доказывали теоретики фашизма, – это элемент духовного начала, «шаг за пределы обычного капиталистического или социалистического менталитета», поскольку именно такой «шаг» превращал человека в верного сторонника нового общества.

Основы итальянской «корпоративной системы» были заложены законом 3 апреля 1926 г. «О регулировании коллективных трудовых отношений», согласно которому все лица наемного труда, а также ремесленники, крестьяне, лица творческого труда должны были войти в создаваемые фашистами профсоюзные организации.

«Синдикализм, – сказано в уставе национальной конфедерации фашистских синдикатов, – есть основной фактор всех производственных категорий и, как таковой, совпадает с нуждами и процессом производства, становясь тем фактором общенациональным, высшим синтезом всех материальных и духовных ценностей нации»⁷⁶. Термин «корпорации» в этом документе пока отсутствовал.

По закону признание со стороны государства получали профсоюзные организации предпринимателей или рабочих, которые объединяли в своих рядах не менее 10% лиц данной профессиональной категории; способствовали не только охране экономических интересов своих членов, но также моральному и патриотическому воспитанию; имели руководителей с соответствующими моральными и патриотическими чувствами.

Юридическое признание со стороны государства могла получить только одна профсоюзная организация для предпринимателей или рабочих в каждой профессиональной категории. Лишь за одной организацией признавалось в новом законе право предоставлять и защищать всех лиц данной профессиональной категории вне зависимости от их принадлежности к этой организации. Соответственно этому все лица данной категории должны были платить денежные взносы в фонд признаваемого государством профсоюза и подчиняться заключенным им коллективным договорам⁷⁷.

Фашистские профсоюзы получили право представлять интересы трудящихся. В их руки были переданы биржи труда и различные организации, обеспечивавшие интересы трудящихся (кассы взаимопомощи, юридические консультации и др.). Рабочие и служащие не имели права подавать жалобы по трудовым делам в суд, не обратившись предварительно в профсоюзы. В то же время профсоюзы были поставлены под строжайший контроль правительства и фашистской партии. По указанию партии правительство назначало и сменяло профсоюзных руководителей, содержало профсоюзные организации (распределяя между ними средства, поступающие в казну от профсоюзного налога), давало им директивы и установки, утверждало или отвергало уже заключенные коллективные договоры, а иногда фактически само заключало эти договора от имени профсоюзов. У государственных служащих не было профсоюзов. Они входили в особые организации, лишенные экономических функций и подчиненные непосредственно аппарату фашистской партии⁷⁸.

Рабочим профсоюзам и предпринимательским организациям поручалось разбирать возникавшие между рабочими и работодателями конфликты, принимать обязательные для них решения, представлять их интересы перед государственными органами и общественными организациями.

Однако, как показала практика, эффективности корпоративных органов в разрешении трудовых конфликтов была невысокой. Об этом свидетельствовали цифры, опубликованные в «Пополо д’Италиа». В 1936 г. из более, чем 130 тыс. конфликтных дел корпорации разрешили 14 тыс., в 1937 г. – из 142 тыс. также 14 тыс.⁷⁹

Под запрет попадали все формы социального протеста, а их организаторы подлежали строгому наказанию. Корпорации, по замыслу фашистов, должны были решать задачи обеспечения национальной солидарности и развития производства. Для этого классовое сознание рабочих требовалось заменить национальным, а самих их приобщить к «национальной солидарности» и «национальной государственности»⁸⁰.

Формально членство в фашистских профсоюзах считалось добровольным. Было установлено четырехлетнее членство в них. Выбыть из союза работник мог, лишь подав за три месяца до истечения четырехлетнего срока письменное заявление. Профсоюзы облагались особым профсоюзным налогом в размере определенного процента от зарплаты. Предприниматели вносили налог в размере процента из общей суммы выплачиваемой заработной платы. Этот налог поступал в бюджет и распределялся правительством между предпринимательскими организациями и профсоюзами. Помимо профсоюзного налога рабочие платили также «добровольный» членский взнос и определенную плату за ежегодно возобновлявшийся членский билет. Члены профсоюза не имели права контролировать деятельность своих руководителей. Важнейшие профсоюзные должности замещались по назначению министерства корпораций или вышестоящих профсоюзных органов. На ответственные и технические профсоюзные должности могли назначаться только члены фашистской партии, поскольку существовал закон, воспрещавший принимать не членов фашистской партии на платные должности в государственные, коммунальные и общественные учреждения⁸¹.

Наряду с профсоюзами был сохранен представительный орган итальянского бизнеса – «Конфиндустрия»⁸², который располагал значительными возможностями для защиты экономических и социальных интересов промышленности перед государственным аппаратом и «большим фашистским советом».

В рядах профсоюзов насчитывалось к концу 1938 г. 7,669 тыс. членов, в том числе: в конфедерации работников сельского хозяйства – 3769 тыс., промышленности – 3097 тыс., торговли – 570 тыс., кредитных и страховых учреждений – 71 тыс., лиц свободных профессий и работников искусств – 162 тыс. чел. Предпринимательские объединения насчитывали 2762 тыс. членов, в том числе: сельских хозяев – 1354 тыс., промышленников – 101 тыс., ремесленников – 486 тыс., домовладельцев – 98 тыс., торговцев – 714 тыс., владельцев кредитных и прочих учреждений – 9 тыс. человек⁸³.