Kitobni o'qish: «Бегство из времени»

Hugo Ball

Die Flucht aus der Zeit

* * *

© ООО «Книгократия», 2022

* * *

Часть первая

Frontosus esto, prorsus frontosus esto. Quid times fronti tuae, quam signo crucis armasti?

Augustinus¹

Прелюдия – Декорации на заднем плане

Мир и общество в 1913 году представляются такими: жизнь вконец запутана и закована в цепи. Господствует своего рода экономический фатализм и каждому – протестуй, ни протестуй – предписывает определённую функцию (и, тем самым, интересы) и характер. Церковь считается «институтом спасения» посредственной значимости, литература – предохранительный клапан, чтобы «выпускать пар». Неважно, как мы пришли к этому состоянию – оно есть, и никому от него не уйти. Следствия невесёлые, например, в случае войны. Народные массы тогда будут вынуждены ограничивать рождаемость. Но самый сокровенный вопрос дня и ночи таков: есть ли где-нибудь власть, сильная и, прежде всего, достаточно живая, чтобы такому состоянию положить конец? И если нет, то как от него отделаться? Разум можно «настроить» и приспособить. Но можно ли успокоить человеческое сердце, чтобы его порывы поддавались расчёту? В своё время Ратенау² уже писал «Критику времени»; правда, так и не найдя решения. Он лишь со всей отчётливостью констатировал размах этого явления. «С экономическими и политическими предложениями, какие Ратенау развил в конце своей книги, – так я пометил себе тогда, – этого уже не сделать. Настоятельно необходимо объединиться всем тем, кто хочет уйти из бездушного механизма. Это форма жизни, враждебная и ни на что не годная. Безотчётная готовность отдаться всему, что враждебно пользе и удобству».

* * *

Йоханнес В. Йенсен (в «Новом мире»³) тоже призывал тогда громогласно: «Дайте простор массам! Мы живём в великий век демократии». Давайте же петь гимны этому времени (эпохе машин), желанному во всех отношениях. Попробуем высвободить его особенный задор. «Техника против мифа», – гласил тогдашний жёсткий и грозный лозунг. На смену мифу напрашивается: возрождение телесного в античном понимании: спорт, охота, движение. Разлад между техникой и мифом, между машиной и религией надо решительно устранить, отдав предпочтение патентованным достижениям техники.

* * *

Мюнхен, лето 1913-го года. Нет стройной картины индивидуальных и общественных ценностей. Книга законов Ману⁴ и католическая церковь знавали когда-то другие градации, нежели те, что преобладают сегодня. Кто ещё знает, что такое добро и что такое зло? Нивелирование ценностей – это конец мира. Может, где-то есть маленький остров в спокойном океане, ещё неприкосновенный; куда наши муки ещё не проникли. Ещё немного – и его тоже не станет.

* * *

Современная некрофилия. Вера в материю – это вера в смерть. Триумф религии такого рода – ужасное заблуждение. Машина придаёт мёртвой материи некую видимость жизни. Она приводит материю в движение. Она – привидение. Она связывает материи между собой и при этом выказывает некий разум. То есть она есть систематически работающая смерть, которая симулирует жизнь. Она лжёт ещё очевиднее, чем всякая газета, отпечатанная этой машиной. Кроме того, непрестанно подсознательно воздействуя на естественный человеческий ритм, она его уничтожает. Кто выдержит на такой машине всю жизнь, тот либо должен быть героем, либо будет ею разрушен. От таких существ уже нельзя ожидать спонтанного волнения. Проход по каторжной тюрьме не так страшен, как проход по шумящему залу современной типографии. Зверский грохот, вонючие жидкости. Все чувства направлены на дьявольское, чудовищное и в то же время призрачное.

* * *

Из духовного мира образовать живой организм, который реагирует на малейшее давление.

* * *

В 1910–1914 годах театр представлял для меня всё: жизнь, людей, любовь, мораль. Театр означал для меня непостижимую свободу. Моим сильнейшим впечатлением такого рода был поэт, служивший олицетворением жуткого, циничного спектакля: Франк Ведекинд⁵. Я видел его на многих репетициях и почти на всех его пьесах. Все его усилия в театре сводились к тому, чтобы растворить в Ничто и последние остатки некогда прочной и устойчивой цивилизации и себя самого. Ещё помню дорогого Герберта Ойленберга⁶, с чьего благословения и с чьими пожеланиями счастья я уехал в Берлин в 1910 или 1911 году. Тамошний запад показался мне восточным городом⁷, и я изо всех сил пытался приспособиться. С тех пор меня часто принимали за еврея, и я не мог отрицать, что берлинский «восток» был мне симпатичен.

* * *

Картины окружающего около 1913 года. Новая жизнь выражает себя в живописи больше, чем в любом другом искусстве. Здесь уже наступил визионерский адвент⁸. У Гольца⁹ я видел картины Хойзера¹⁰, Мейднера¹¹, Руссо¹² и Явленского¹³. Они иллюстрировали фразу: primum vivere, deinde philosophari¹⁴. В них, без обходных путей разума, достигнута самая суть жизни. Интеллект как порочный мир был исключён. Проступали райские ландшафты. Картина окружающего всячески пыталась разорвать все рамки, столь мощно она шла вперёд. Казалось, являли себя большие вещи. Радость от их лицезрения могла служить признаком их силы. Живопись, казалось, хотела снова родить божественное дитя на свой манер. Не напрасно она столетиями преклонялась перед сказанием о матери и младенце¹⁵.

* * *

Когда Гаузенштейн писал: «Истинная и высшая природа, природа художника, всегда была для нехудожника гримасой, художник же трепещет перед её неприютностью»¹⁶, мы испытывали чувство чего-то несусветного, демонического, рокового. Тогда мы видели и искали «мир масок строгой формы», которых пугались и с которыми могли кротко смириться, веря – в этом мире таится смысл и всяческий преизбыток чувства.

* * *

Однажды мне даже дали поставить спектакль как режиссёру. Для радивого молодого человека это очень трудно. Актёры, если они личности, всё знают лучше режиссёра, и его задача, собственно, может состоять лишь в том, чтобы найти для них роли и давать общие директивы. И я предложил свободным студентам к 50-летию Гауптмана «Гелиос»¹⁷. Сколь важным мне это тогда казалось! А сегодня я забыл всё, о чём идёт речь в этом маленьком мифе о солнце. С тех пор я часто встречался с Гансом Лейбольдом¹⁸, молодым гамбуржцем, и театр отступил на второй план перед новейшей литературой.

* * *

Нет, ещё мы играли «Волны» Франца Блея¹⁹, с билетами по неслыханным ценам. В публике сидела элита Мюнхена. Автор пьесы так ловко изобразил героя, Спавенто, в моей маске, что и за сценой меня путали со Спавенто. В перерыве между репетициями он представил мне Карла Штернхайма²⁰ – маленького человечка, поразительно подвижного. Из актёров ещё помню Карла Гётца²¹. О нём одном следовало бы написать целую книгу. Когда он играл Кренкебиля в одноимённой пьесе Анатоля Франса²², партер вставал с мест от волнения и благоговения. «Нищий» Рейнхольда Зорге²³ был пьесой, которую я очень любил и которую то и дело предлагал к постановке, но никто не верил, что она проймёт публику.

* * *

Наши журналы назывались: Der Sturm («Буря»), Die Aktion («Действие»), Die Neue Kunst («Новое искусство») и, наконец, уже осенью 1913 года, Die Revolution («Революция»). Заголовок последнего из них печатался на газетной бумаге недвусмысленно красным цветом, под заголовком узкая гравюра Зеевальда²⁴ с покосившимися домишками. Задумка была скорее стилистическая, чем политическая; о политике большинство сотрудников и особенно редактор, друг Л.²⁵, не имели понятия. Тем не менее первый номер газеты был конфискован, а во втором номере появилось моё письмо о театральной цензуре. Я тогда живо съездил в Дрезден и написал заявление на руководство театром. Эта экскурсия была довольно интересной. В Хеллерау²⁶ я посмотрел постановку «Благовестие Марии» Клоделя²⁷ и услышал лекцию Хегнера²⁸ для узкого круга о тогда ещё новом французском поэте и консуле²⁹. Никто не мог говорить о нём с бóльшим пиететом и знанием, чем Хегнер, который был одновременно и его переводчиком, и издателем.

* * *

Дрезден был тогда вообще очень оживлённым. Я в ту же поездку посмотрел там коллективную выставку: Пикассо и первые картины футуристов. Там были: «Погребение анархиста Галли» Kappa³⁰; «Революция» Руссоло³¹; «Танец пан-пан в Монико» Северини³² и «Власть улицы» Боччони³³. Моя восторженная статья об этом должна была выйти в номере 4-м или 5-м.

* * *

Оскар Уайльд завещал нам убеждение, что на common sense³⁴ надо всегда и любой ценой нападать. В его случае это было английское пуритантство и само собой разумеющаяся банальность. В нашем случае – совсем иное. Беспробудное мертвенное почивание, может быть, выдавшее себя за нечто отвлечённое и ах какое разумное; котирование вещей по указке сверху благоговейно взиравшее только на послушное «сглаживание углов».

* * *

Казалось, будто философия перешла к художникам; будто от них исходили новые импульсы. Будто они были пророками возрождения. Когда мы говорим «Кандинский» или «Пикассо», мы имеем в виду не художников, а жрецов; не ремесленников, а творцов новых миров, нового рая.

* * *

Но время стало с яростью выслеживать всё особенное, индивидуальное и устранять его как некую преграду. «Разрушительное, растлевающее крадущее время. Кто не предлагает себя сам, того изнасилуют. Неслыханное возникновение и упадок наличных сил, их взаимная игра». (Февр. 1914 года)

* * *

То была эпоха «занятного» и сплетен. Психологическая эпоха какого-то лакейства. Люди стояли, прислонив уши к дверному косяку природы. И даже самые возвышенные тайны вынюхивались и разузнавались. Вникни и учуй – вот были ключевые слова времени. То было ползучее, крадущееся время, ведь душевная жизнь как высшее измерение всегда является признаком поколения донельзя человеческого. Так или иначе, без «душевного» не обойтись, но нужно было бы идти дальше, оставляя его позади. В такое время решает дело не «правда», а то, к чему она и на каком основании. Разве можно найти знатока душевной жизни, который мог бы удовлетвориться всего одной правдой? Он знает сотню разных правд, и любая из них ему так же истинна, как и другая.

* * *

Кто играет свою игру, может исходить лишь из одной точки зрения: что есть живое и что мёртвое? О Германия, отечество и родина-мать! В тебе полно разных лиг и союзов, и ты – мумия под покровом разных народов. Все в тебе идут своей дорогой и тащат за собой свои трупы. Как может разрешиться игрой полунамёков то, что противится всякому изменению, усвоению нового и обратной связи?

* * *

Теперь, когда с театром всё, и он для меня закрыт, меня занимают отношения многих тогдашних гениев с мимикой и позой. Мимическая основа личности дает ей постоянную свободу, но опасного рода. Кто может преображаться, для того и существенное становится предметом игры. Гению свойственна театральность интуиции, то многообразие отражения, из которого приходят мысли. Отсюда неустойчивая подвижность его пола, а именно способность произвольно менять в себе местами поле зрения мужчины и женщины. Берущие отсюда начало волнующе вольные познания доступны для изучения теперь каждому, став народным достоянием. Между тем, двуполость – лишь часть изменчивого общего строя [артиста]; сам он имеет более глубокие причины. Сколько бы их ни существовало, ясно одно: люди, которые в корне закоснели и затвердели, которые больше не могут меняться и превращаться, перестают производить мысли и быть продуктивными.

* * *

Мюнхен тогда принимал у себя в гостях художника, который одним своим присутствием делал его более продвинутым в «модернизме», чем другие немецкие города: Василия Кандинского. Можно считать такую оценку преувеличенной, но так я тогда это ощущал. Что может быть для города лучше и прекраснее, чем приютить человека, достижения которого являются благороднейшими живыми предписаниями? Когда я познакомился с Кандинским, он как раз опубликовал книгу «О духовном в искусстве». А вместе с Францем Марком³⁵ он выпустил «Синий всадник»³⁶. Это две программные книги, с которыми он основал экспрессионизм, впоследствии выродившийся. Многообразие и искренность его интересов удивительны; ещё больше была возвышенная тонкость его эстетической концепции. Его занимала перспектива возрождения общества благодаря объединению всех художественных средств и сил. Не было такого рода искусства, где он пробовал себя и не открыл бы новых путей, не обращая внимания на насмешки и непонимание. Слово, краски и звук жили в нём в редком единении, и он умел явить поразительное в доступном, понятном и естественном виде. Но его конечной целью было не только создавать произведения искусства, но представлять искусство как таковое. Он стремился в каждом отдельном проявлении служить образцом, ломать традиции и доказывать, что мир всё ещё молод, как в первый день творения. Наша встреча не могла не состояться, и я по сей день сожалею, что нас разлучила война, когда мы как раз объединились для одного проекта особого рода.

* * *

Когда в марте 1914-го года я обдумывал план нового театра, я был убеждён: у нас нет сцены, где поистине движут людьми страсти; экспериментального театра по ту сторону повседневных интересов. Европа рисует, музицирует и сочиняет по-новому. Необходимо слияние всех оживляющих идей, не только искусства. Один лишь театр в состоянии сформировать новое общество. Требуется только оживить, извлечь из подсознания фон – краски, слова и звуки – так, чтобы они поглотили повседневность вместе с её убожеством.

* * *

Если принимать во внимание вес и размах нашего дела, выбор может пасть только на «художественный театр». В выставочном парке стояло театральное здание, словно специально предназначенное для нашей цели. В нём попытало счастья постаревшее поколение художников. Проще всего было заручиться симпатией этого пожилого поколения и попросить власть передать это помещение для наших более новых, более молодых целей. Обсуждение состоялось в Доме искусств³⁷. Визиты к профессору Хаберману³⁸, Альберту фон Келлеру³⁹, Штадлеру⁴⁰ и Штуку⁴¹, казалось, были благоприятны для плана. Призыв, подписанный обоими поколениями и многими сторонниками дела, появился в прессе. Дело, как будто, было только за финансами и за волей выставочного руководства.

* * *

Мы встречались у госпожи Селенки⁴², приятной дамы, немного в летах. Она знавала ещё Бисмарка и переводила японские рыцарские пьесы. Услужливые азиаты, которые там крутились, предлагали записать на граммофонные пластинки её давнишнюю музыку для театра, и я помню, что мы сообща сочиняли письмо в Токио и читали статью Келлермана⁴³ о японском театре. Я делал доклад о наших идеях в «Восточно-Азиатском обществе»⁴⁴ и имел счастье снискать некоторую долю аплодисментов.

* * *

Экспрессионистский театр, так гласил мой тезис, является замыслом «фестивальным» и содержит новую концепцию синтетического искусства. Художественная форма современного театра – импрессионистская. Процессы обращены к отдельной личности, к рассудку. Подсознательное не будет искажаться. Новый театр снова станет использовать маски и котурны. Он должен будить прообразы и использовать рупоры. Над сценой будут двигаться солнце и луна, возвещая свою высшую мудрость. Где-то я даже писал о контрасте старого и юного, и о Мюнхене как городе искусств.

* * *

С мюнхенским театром «Каммершпиле» меня связывало множество добрых чувств. Не в последнюю очередь из-за того обстоятельства, что при его крещении именно я подобрал ему имя. Когда я в [1911 году] поступил туда, театр под руководством Роберта⁴⁵ был накануне краха. Он стоял на пороге закрытия. В немалой степени мои коммерческие познания позволили мне там закрепиться. Тогдашний «Театр комедии» тщеславно тягался в вопросах вкуса даже с Парижем и театром «Гран-Гиньоль». Я ушёл от Рейнхардта⁴⁶ и был под впечатлением его постановок в цирке и в камерном театре. Но Кандинский познакомил меня с Томасом фон Гартманом⁴⁷. Тот приехал из Москвы и рассказывал много нового о Станиславском: как там играют Андреева и Чехова под влиянием индийских этюдов. Это было иначе, шире, глубже, чем у нас, да и новее, и это много способствовало расширению моего кругозора и моих требований к современному театру.

* * *

Теоретически художественный театр должен был выглядеть следующим образом:

Кандинский – Синтетическое искусство

Марк – Оформление сцены к «Буре»⁴⁸

Фокин⁴⁹ – О балете

Гартман – Анархия музыки

Пауль Клее⁵⁰ – Эскизы к «Вакханкам»⁵¹

Кокошка⁵² – Сцены и драмы

Балль – Экспрессионизм и театр

Евреинов⁵³ – О психологическом

Мендельсон⁵⁴ – Архитектура сцены

Кубин⁵⁵ – Эскизы к «Блохе в крепости»⁵⁶

* * *

«Дилетанты чуда» Карла Эйнштейна⁵⁷ наметили путь.

* * *

В последний момент, когда уже началась война, 29-го июля я получил почтовый пакет с французской лирикой. Там были стихи: Барзуна⁵⁸, Андре Спира⁵⁹, Дерема⁶⁰, Маринетти, Флориана-Парментье⁶¹, антология Лансона⁶², Мандрин⁶³, Вейсье⁶⁴, три тома Vie des Lettres⁶⁵, восемь номеров Soirée de Paris⁶⁶(личная антология переводчика Германа Гендриха, Брюссель⁶⁷).

1914 г.

Берлин, ноябрь

Я теперь читаю Кропоткина, Бакунина, Мережковского. Четырнадцать дней пробыл на границе. В Дьёзе видел первые солдатские могилы. В недавно обстрелянном форте Манонвиллера⁶⁸ я нашёл на развалинах потрёпанный том Рабле. Потом я поехал сюда, в Берлин. Всё-таки хотелось бы понять, постичь. То, что сейчас разразилось, – это гигантский бездушный механизм и сущий дьявол. Идеалы – лишь пришпиленные этикетки. Всё пошатнулось до самого основания.

* * *

П.⁶⁹ и самый ближний круг его редакции – убеждённые противники войны, не желающие своей стране победы. Они явно знают больше, чем человек, который прежде не занимался политикой. Почему страна не должна защищаться и бороться за своё право? Откровенно говоря, мне тоже всё больше и больше кажется, что Франция и прежде всего Бельгия могут претендовать на это право, и мой патриотизм не настолько велик, чтобы я одобрял войну, к тому же войну за нечто неправое.

* * *

Кант – это главный враг, к нему тянутся все ниточки. Со своей теорией познания он все предметы видимого мира выставил на потребу разуму и знанию. Прусское государственное право он возвысил до разума и категорического императива, которому всё должно быть подчинено. Его высшая максима гласит: разумное основание должно быть принято априори; оно непоколебимо. Это казарма в её метафизической силе.

Разрыв Ницше [с предыдущей традицией] – это хорошо. Ведь нельзя же сказать, что и он в конце концов образумился. Он скорее растерял разум из-за тьмы, в которую впутался. Никак не философ классического склада (для этого он слишком избыточен и неточен). Но он первый, кто разрушил все разумные основания и разделался с кантианством.

* * *

Согласно Кропоткину (из его биографии), всё благо и спасение исходит от пролетариата; дескать, если бы его не было, его надо было бы придумать. Его система взаимной помощи опирается на крестьян, пастухов и рыбаков, которых он как географ видел в степях и пустошах России. Позднее он жил среди часовщиков и шлифовальщиков линз для очков, в швейцарском кантоне Юра. Это люди, обладающие точным зрением, в отличие от наших современных фабричных рабочих. Но всегда остаётся верным утверждение, что человек, который борется за своё существование и за улучшение своего положения, обладает более жёсткой волей, имеет более ясную цель и как раз поэтому и более человечные мысли.

25. XI

Нигилисты взывают к рассудку (а именно, к своему собственному). Но как раз с принципом рассудка следует покончить, на основании высшего разума. Слово «нигилист» означает, кстати, меньше, чем в нём звучит. Оно означает: ни на что нельзя положиться, со всем надобно порвать. А кажется, что это значит: ничто не должно уцелеть. Они хотят школы, машины, рациональное хозяйство, всё то, чего в России ещё нет, но чего у нас на Западе погибельно и избыточно много⁷⁰.

* * *

Следует предоставить такой труд бессознательному – доказывать, как далеко может зайти разум. Следовать скорее инстинкту, чем намерению.

* * *

Политика и рационализм стоят в неприятной взаимосвязи. Может быть, государство – главная опора разума и наоборот. Всякая «политическая необходимость», в той мере, в какой она нацелена на норму и реформу, утилитарна. Государство лишь предмет потребления.

* * *

Гражданин в наши дни – тоже предмет потребления (для государства).

* * *

Также и поэт, философ, святой должны стать предметами потребления (для бюргера). Как говорит Бодлер: «Если поэт испросит у государства права держать у себя в конюшне нескольких буржуа, все очень удивятся, а вот если буржуа попросит себе на обед зажаренного поэта, все воспримут это как должное»⁷¹.

* * *

Мы использовали метафизику для чего только было можно. Чтобы приготовить на свой вкус казарму (Кант). Чтобы возвысить «Я» над всем миром (Фихте). Чтобы подсчитывать прибыль (Маркс). Но с тех пор, как люди докопались, что такие «метафизики» по большей части были лишь математическими фокусами их изобретателей и сводились к простым, часто даже скупым фразам, метафизика сильно упала в цене. Сегодня я видел крем для обуви под названием «Вещь в себе». Почему метафизика лишилась уважения? Потому что её сверхъестественные установки можно было объяснить слишком естественно.

* * *

Даже демоническое, которое до сих пор нас так сильно влекло, теперь еле тлеет, вялое и пресное. Весь мир нынче стал демоническим. Демоническое теперь не выделяет модников в обыденной жизни. Теперь уже впору быть святым, если хочешь и впредь выделяться из толпы.

4. XII

Бакунин (Биография, написанная Неттлау⁷², послесловие Ландауэра⁷³).

На его начала повлияли: Кант, Фихте, Гегель, Фейербах (протестантская философия Просвещения).

Чем больше он знакомился с французским характером, тем больше отходил от немцев.

Недоброжелательный нрав Маркса показал ему, что революции нечего ждать от этого круга «филистеров и педантов».

Ему пришлось самому создавать себе все средства и помощников. Повсюду Бакунин был неудобной помехой для местных «демократов», не давал им мирно почивать.

Его собственная деятельность лежала в области конспирации, то есть он пытался привлечь «живые силы» из разных стран для общей деятельности.

Бакунин имел дело только с самыми решительно сочувствующими ему кругами. В Лондоне – с Мадзини⁷⁴, Саффи⁷⁵, Луи Бланом⁷⁶, Таландье⁷⁷, Линтоном⁷⁸, Холиоком⁷⁹, Гарридо⁸⁰.

Элита должна была привести несознательные массы к самосознанию и солидарности (главное направление его усилий 1864–1874 годов).

Религиозному патриотизму (Мадзини) он противопоставлял атеистический интернационал и предпочитал опираться на «люмпен-пролетариат», чем принимать существующее положение дел и с ним иметь дело.

Восстание в Лионе поколебало его веру в революционные инстинкты и страдания пролетариата.

* * *

Свобода, которую он имел в виду, по его собственным словам, не является «той формальной свободой, жалованной, размеренной и регламентированной государством, которая есть вечная ложь и которая в действительности представляет не что иное как привилегию избранных, основанную на рабстве всех остальных, не той индивидуалистической, эгоистичной, скудной и призрачной свободы, которая была провозглашена школой Ж. Ж. Руссо, и всеми другими школами буржуазного либерализма, и которая смотрела на так называемое общее право, выражаемое государством, как на ограничение прав каждого отдельного лица, что всегда и неизбежно сводит к нулю право каждого отдельного индивида»⁸¹.

* * *

Атеизм, который Маркс и Бакунин несут в интернационал, и у русских, следовательно, является – немецким подарком.

* * *

Ни одна последовательная мысль не могла обрести популярность, не побывав перед этим философской идеей.

* * *

Духу по сердцу не масса, а форма. Но форма должна проникнуть в массу.

* * *

Возмущение материалистической философии нужнее возмущения народных масс.

12. XII

«Царь и революция» Мережковского⁸² даёт представление о религиозной проблеме в России. Существенно здесь следующее:

Все выдающиеся поэты и философы XIX века – от Чаадаева до Соловьёва – богословы. Бакунин, кажется, единственное исключение.

Они сопоставляют требования социальной революции с устройством византийского православия.

Бунтуя, они ссылаются на Новый Завет. Они рассматривают его как революционную книгу. Сын восстаёт на Отца.

Они понимают Христа как нигилиста. Как сын, как бунтарь, он должен выдвинуть антитезы.

Их конфликт с православием напоминает известные явления XVI-го века, например, Мюнцера⁸³, с той разницей, что Реформация провозгласила авторитетной человечность Христа, тогда как русские видят в Христе вочеловечившееся божество, распятое органом [земного] единовластия.

Местами (так имеет место у Чаадаева, у Достоевского, Соловьёва, Розанова) выступает попытка новой интерпретации догм. Большинство этих бунтарей, собственно, еретические учители церкви.

* * *

Позиция Мережковского и его друзей изощрённая и, разумеется, также непопулярная. Сомнительно, можно ли сделать их мысль убедительной для широких кругов общества. Ведь ещё вопрос, не является ли «богословский переворот» делом внутренне противоречивым? Последние слова Иисуса на кресте: «Отче, в руки Твои предаю дух Мой»⁸⁴.

Как бы то ни было: иерархическое отношение Отца и Сына здесь хорошо выработано и продуктивно. На Западе плодотворности уже не получается, скорее снова оживают борьба против веры и последние сомнения в ней.

Большое различие: в России царь вот уже сто лет как зверь Апокалипсиса. Здесь же зверем считается народ, и так с ним и обращаются.

В практическом плане мережковиты оказываются несостоятельны. «Не убий», – внятно и ясно говорится в пятой заповеди. Они же нескончаемо обсуждают заповедь и повторяются. Они в принципе хорошо знают, на что натыкаются, но дальше всё равно не идут. Они – теологические Гамлеты⁸⁵.

* * *

В Чаадаеве есть что-то от нашего Шопенгауэра. Только он набожнее и не так оторван от мира. Он написал книгу «Некрополис»⁸⁶, в которой погребает всю Россию как в городе мёртвых. Царь велел объявить его сумасшедшим.

13. XII

Только теперь я начинаю понимать театр. Театр – это тирания, которая благоприятствует развитию актёрских способностей. Масштаб «Театра» [в социальной жизни] всегда обратно пропорционален уровню общественной морали и гражданской свободы. Россия имела, до войны, блистательный театр, и Германия от России в сей сфере почти не отставала. Это указывает в обеих странах на некоторое истощение искренности и неподдельности из-за внешнего принуждения. Кто склонен к искреннему исповеданию веры, тот не может быть актером. А где не исповедуют веру, там актёров много.

* * *

Только до предела испытанная мысль, которая знает искушения и сопротивление, только та мысль, которая детально изложена и воплощена, только она поистине наличествует.

* * *

Если хочешь найти себя, надо себя потерять.

14. XII

Встреча с Густавом Ландауэром. Исхудавший пожилой мужчина с редкой бородкой, в шляпе с пологими полями. От него исходило что-то пасторально мягкое. Предпоследнее поколение. Социалистические теории как пристанище для благородных натур. Впечатление как от человека, отжившего свой век. Он советует не уезжать, а остаться. Он верит в «биологическое» развитие немца. Приглашает навестить его в Гермсдорфе.

Вечером у П.⁸⁷ Он называет Ландауэра «политиком, которого испортил эстет». Говорит, что у него не вышло бы «пробиться среди немцев»⁸⁸. Но что в Германии есть только три анархиста, и он один из них. «Человек умный, образованный, с которым раньше было небезопасно иметь дело». Теперь он пишет театральную критику для «Биржевого курьера» и издаёт, как бы между делом, газету «Социалист».

1915 г.

Новый Год

На балконе переводчицы книг Маринетти мы на свой манер устраиваем демонстрацию против войны. Наша акция заключается в том, что мы кричим с балкона в ночную немоту большого города и телеграфных проводов: A bas la guerre⁸⁹! Отдельные прохожие останавливаются. Некоторые освещенные окна открываются. «Счастья в Новом году!» – кричит кто-то с той стороны. Беспощадный колосс – Берлин – высовывает макушку из железобетона.

12. II

В Доме Архитекторов с несколькими друзьями – «Поминки по павшим поэтам». Не хотели давать объявление, потому что в числе поминаемых был и один французский⁹⁰. Четверо из выступавших громогласно заявили, что поминаемые умерли не вдохновляющей смертью. Они умирали, осознавая, что жизнь прожита бессмысленно; за исключением разве что Пеги⁹¹.

11. IV

Меня всё ещё занимает театр, а ведь это всё уже совсем не имеет смысла. Кто же захочет теперь играть спектакли или даже смотреть их? Но китайский театр не такой, как европейский; это можно утверждать даже в теперешнем положении дел, когда льётся кровь.

Драма даосского учения уводит в мир магии, который часто принимает марионеточный характер и постоянно нарушает единство сознания в духе сновидения.

Если генерал получает приказ идти в поход в дальние провинции, то он три или четыре раза марширует по сцене под ужасный шум и удары гонга, под барабаны и трубы и потом останавливается, чтобы сообщить публике, что он на месте.

Там, где драматург хочет растрогать или потрясти публику, там он велит перейти на пение.

В «Небесной пагоде»⁹² святой человек с песней хватает за горло владыку преисподней и душит его под драматическое наращивание темпа.

Слова песни не имеют значения, куда важнее ритмические закономерности.

Героизм оставляет души холодными. Воодушевление им чуждо, а энтузиазм – это вымысел.

Волшебный фарс – это философская драма китайцев (совсем как у нас теперь).

* * *

С театром у меня так же, как у человека, которому неожиданно отсекают голову. Человек покуда на ногах и даже делает несколько шагов. Но потом падает и остаётся лежать замертво.

22. IV

«Призыв к социализму» (1912) Ландауэра абстрагируется от времени и стремится пробудить интерес к идее. Там, где он обрисовывает контуры, проступает схема (всеобщая стачка, отчуждение собственности, меновая торговля, высшее счастье). Расчёт сделан, но в отсутствие хозяина⁹³. Но ведь идеи хотят быть чем-то бóльшим: они хотят обладать земным измерением.

«Есть христиане, рабочие, пребывающие в рабстве, и условия их труда вопиют к небесам»: так возвещал социализм лет восемьдесят назад. С тех пор государство как верховный предприниматель кое-что сделало, чтобы помочь беде, а философия усердно помогала разрушать христианство. Чем больше всего случалось с обеих сторон, тем меньше пролетарий выражал склонность идти на баррикады ради идеологии. «Лучше быть жирным рабом, чем тощим пролетарием» – такой девиз сегодня мог бы стоять в какой-нибудь партийной газете.

Во всех социалистических системах витает сомнительная уверенность Руссо, согласно которой земному раю препятствует только испорченное общество.

Но пролетариат – это не Руссо, а осколок варварства в сердце современной цивилизации. И уже не «осколок варварства» с исповеданием веры и религиозным строем жизни, по крайней мере в Германии, а обезбоженное варварство, потворствующее разложению, как раз потому и поскольку, что пролетариат – то, что народилось⁹⁴.

Чего можно ждать в таких обстоятельствах от пролетарской революции? Ещё более примитивной жизни, по меньшей мере? Ландауэр голосует в своём раю за оседлость (крестьянство, поселения, земледельческие коммуны).

* * *

Заострить взгляд на масштабе личности, действительном и возможном.

12. V

«Вечер экспрессионистов» в зале Гармонии⁹⁵; первый такого рода в Берлине.

«По сути дела, это был протест против Германии за Маринетти». (Фоссише Цайтунг⁹⁶)

Нет, это было прощание.

Цюрих, 29. V.15

Странно, оказывается, люди не знают, как меня зовут⁹⁷. Приходят чиновники и наводят справки. Уже в Берлине, даже в кругу друзей начали считать моё настоящее имя псевдонимом. «А как тебя, собственно, зовут?» – спросил меня однажды Х[юльзенбек]⁹⁸. Не захотели поверить, что кто-то может быть таким беспечно прямолинейным, не позаботившись перед этим о сохранении собственного реноме.

* * *

Л. Р.⁹⁹ тоже здесь. Только что приехав, я встретил его с женой на террасе кафе. Благоухали липы, а отель был освещенной крепостью. Мы, может быть, подружимся. Одна-единственная весенняя ночь раскрывает людей глубже, чем все прочитанные книги. К сожалению, весеннюю ночь по своей прихоти не повторишь.

* * *

Город хорош. Мне особенно понравилась Набережная реки Лиммат¹⁰⁰: Лимматкай. Я могу ходить по этой набережной туда и сюда много раз, и всё равно она будет мне нравиться. Чайки тут не искусственные и не чучела, они взаправду летают, прямо посреди города. Большие циферблаты башенных часов у воды, прибрежные рестораны с их зелёными окнами – всё это красиво и добротно. Это настоящее. Безразлично, останусь я здесь или нет. Здесь, должно быть, ещё остались люди, у которых есть время, которые ещё не «подневольны спешке»; они сделаны не из бумаги и ветра, пересекаются с жизнью, и их интересы смешаны с судьбой. Атмосфера города мне подходит; я не нуждаюсь ни в каком общении, ни в каком прямом соприкосновении. Я могу здесь чувствовать себя так же «дома», как эти старые башенные часы и как швейцарец с рождения.

11. VI

Брупбахер¹⁰¹ говорил о России перед пятьюдесятью или шестьюдесятью эмигрантами. Доклад вызвал единогласное неодобрение во время дискуссии. Его назвали романтическим. Дескать, Брупбахер увидел крестьянскую, «дохозяйственную», фантастическую Россию и усмотрел благо в противоположности этой России американскому Западу. Говорили, что его взгляд примитивный и детский. Так, мол, видит русские вещи гимназист; без систематического, интеллектуального подхода. У меня вызвало некоторое сочувствие то, что людей возмутил его непринуждённый тон.

Когда человек его масштаба предпринимает такое далёкое путешествие, он должен видеть другие вещи, не в пример мечтательному деревенскому старосте или даме света (а то и полусвета), которая ищет себе дорожных приключений. Это всё равно что проехаться по Померании и на этом материале рассуждать о Германии. Он забыл про публику, перед которой выступал: люди, которые во сне уже висели на виселице и пережили расстрел¹⁰². Его доклад, прочитанный эмигрантам, неизбежно должен был вызвать неприятие. Русские имели право принять Брупбахера в штыки. Так поступили все без исключения – в недвусмысленной, но учтивой форме. Другой вопрос, что думать об их взглядах. Они сплошь марксисты, то есть противоположность романтикам. Одно это со всей ясностью показал этот вечер – уже немало.

* * *

Будучи закоренелыми марксистами, эти новоприбывшие русские – германофилы. Поскольку так мыслит вся эмиграция, а во главе их стоят значительные интеллектуалы, надо быть готовым к тому, что Россия будет исподволь менять свои расчёты.

13. VI

Дискуссионный вечер в Зоннэкке: «Отношение рабочего к продукту своего труда». Все признают, что не имеют отношения к продукту, произведённому ими. Вот один человек, который работал у Маузера; из года в год изготовлял оружие. Для Бразилии, Турции, Сербии. «Только когда явились торговые посредники, которые получали оружие, причём турецкий и сербский в один и тот же день, нас это заинтересовало. С тех пор у нас было такое чувство, что с нами не по правде обходятся, но работали дальше». Другой – контролёр банкнот: «Когда работаю, больше всего досадно, что не доверяют. Сидишь за решёткой до самого потолка, едва можешь пошевелиться, и сразу замечаешь: тебя просто используют». Ответ на вопрос, заданный некоторым, что бы они делали охотно, если бы у них был выбор: «Погоду». «Изобрёл бы метод, как за полчаса попасть в Константинополь». «Изобрёл бы кнопку, которая разом бы всё давала». «Кнопку, какая всё сама делает, даже нажимать не надо бы». Короче: никто бы не работал, но все изобретали бы машины. Богоравный изобретатель, вот их идеал, потому что он достигает наибольшего результата при наименьшем приложении сил. Брупбахер как-то говорил о Толстом, что надо поселиться на земле (жить в унисон с природой, самостоятельно изобретать производительные приборы, благо для всего человечества). Для меня благодаря этому всему прояснилось: враждебность социалистической программы по отношению к «работающим головой» нимало не основана на психологических фактах. Ничем не ограниченный творец – идеал искусства и религии, тоже. Низкая оценка тех, кто «работает головой» – пункт в повестке [реформ], выдвигаемый на первый план далёкими от жизни учёными, неповоротливыми бюрократами и полубездарными поэтами, которые включили в политическую программу – «освободиться от труда и за себя отомстить». Тем, кто «трудится головой», пролетарии обязаны не только своей программой, но и своим успехом.

15. VI

Анархисты выдвигают в качестве высшего принципа пренебрежение к закону. Против закона и законодателей любые средства хороши и дозволительны. Быть анархистом, таким образом, означает целиком и полностью отменять устав. Предпосылка – это вера Руссо в природную доброту человека и в врожденную порядочность саму по себе, присущую его природе. Всё сверх этого (управление обществом, руководство им) – это как олицетворение зла. За бюргером, обычным гражданином не признаются почётные права. Он противоестествен. Он – результат отрыва от корней, выкидыш полицейского государства, которое его ещё больше портит. С такой теорией весь небесный свод философии государства рвётся на куски. Звёзды идут зигзагом. Бог и чёрт меняются ролями.

* * *

Себя я проверил точно. Никогда бы не стал приветствовать безвластие, бросать бомбы, взрывать мосты и не смог бы отменять смыслы. Я не анархист. Чем дольше и дальше я буду отдалён от Германии, тем меньше я им буду.

* * *

Анархизм возникает из-за перенапряжения или вырождения государственной идеи. Он проявляется особенно ярко там, где индивидуумы или классы, которые выросли в идиллических условиях, тесно связанных с природой или религией, закрыты на строгий государственный замок. Превосходство таких индивидуумов над махиной и шестерёнками неповоротливой громады современного государства лежит на поверхности. Что касается природной доброты человека: она хотя и возможна, но далеко не закон. Большинство черпает эту доброкачественность из более или менее осознанного богатства религиозного воспитания и традиции. Природа, если рассматривать её без предубеждения и сентиментальности, давно уже не так безусловно добра и упорядочена, как хотелось бы. В конце концов, глашатаи анархизма (о Прудоне не знаю, а о Кропоткине и Бакунине это известно) были крещёные католики, а в случае русских помещики, то есть сельские «лендлорды» – плод дурного общества. И теория анархистов покуда питается таинством крещения и трудом на земле.

16. VI

Анархисты знают государство лишь как монстра, а нынче, может быть, и нет другого государства. Если это государство всё дальше отходит от реальной жизни или призывает уйти от неё, тогда как его экономическая и моральная практика находится в явном противоречии с этим, то понятно, что человек, ещё неиспорченный жизнью, начинает бушевать. Теория безусловного разрушения государства как оплота велеречивости может стать вопросом личной порядочности и хорошего чутья на неподдельность или позёрство. Анархистские теории вскрывают замаскированное в прочные словеса вырождение нашего времени. Метафизика видится в качестве мимикрии, которой современный бюргер пользуется, чтобы, подобно прожорливой гусенице, под прикрытием свисающих (газетных) листьев опустошать всю культуру.

* * *

Как учение о единстве и солидарности всего человечества анархизм есть вера в то, что все люди на этом свете – дети божьи, вера также в продуктивную высшую выгоду раскрепощённого мира. Если подсчитать моральную неразбериху, катастрофические разрушения, к которым всюду привели централистская система и систематизированный труд, то ни один разумный человек не станет отрицать утверждение, что какая-нибудь примитивная община с южных морей, предающаяся лени в непринуждённом состоянии или работающая, превосходит нашу хвалёную цивилизацию. Пока, конечно, рационализм, а с ним и его квинтэссенция, машина, еще прогрессируют, анархизм будет идеалом для катакомб и для монахов, но не для массы, заинтересованной и подверженной влияниям, какова уж она есть и каковой, предположительно, останется.

* * *

Последовательные анархисты очень редки или вообще невозможны. Может быть, вся эта теория существует лишь временно, пока её не «отзовут», и усиливается или хиреет – в зависимости от противодействия ей государства. Основательно изучены «анархистские движения в Швейцарии»¹⁰³. Всё обследование не выявило ничего, кроме мистификации. Портной, сапожник, бондарь хотели разрушить общество. Чаще всего достаточно уже одной мысли, чтобы потерять самоконтроль. Ощущаешь себя посвященным в ужасные тайны, окружённым кровавым нимбом. Безобидное повседневное существование приобретает опасное значение. Этого и достаточно; ничего больше делать не нужно.

17. VI

От Бьянкарди несколько номеров журнала Réveil¹⁰⁴. И Бьянки хочет заказать мне из Италии книгу, которая сориентирует меня по [тамошним] партиям. Они провожают меня часть пути до дому. «Хоть плачь день и ночь», – говорит Биа¹⁰⁵. Его отец – торговец цветами в Сан-Ремо. Деликатная профессия. Сам он несколько раз бывал в Лейпциге; там живёт его невеста. «У немцев, – говорит он, – нет никаких чувств; даже у девушек». Каватини (у них говорит за всех).

20. VI

Моё мышление пробивает себе путь в антитезах. Я хотел было сказать, что всё мышление так и продвигается вперёд, но нахожу, что есть ещё и другая возможность: вникать. В каждом человеке заложено стремление к высшему. Вопрос лишь в том, чтоб суметь проникнуть к этой искре так, чтобы не сносить стены, удушающие и гасящие её. С точки зрения социологии человек – это ороговевшее создание. Когда разрушаешь его скорлупу, то можно невзначай разрушить и ядро.

* * *

Ницше нападал на церковь и оставлял государству одно основание: самое себя. Это было чудовищной ошибкой. В конце концов, он сам был сыном прусского пастора и носил имя в честь короля не без значения и умысла. Так и сказал это в Ессе homo, на первой же странице¹⁰⁶. С уймой этих хитрых деталей устои Германии действуют сложно и запутанно. Надо избегать того, чтобы множить опустошения духа. Сорокачасовая молитва к Гёте: будь ласков к этим тонкостям.

21. VI

Я размышлял о памфлетистах. Они ненасытные существа. Атакуют ли они душу (как Вольтер), женщину (как Стриндберг) или дух (как Ницше): всегда их отличительный признак – ненасытность. Их прототип – всеми поносимый маркиз де Сад (которого я читал в Гейдельберге и которого теперь снова вспомнил). Он осуществляет свои памфлеты и фактически. К этому у него чуть ли не призвание.

Памфлетист одновременно и чернит, и пренебрегает. Пренебрежение придаёт ему сил. Он влюблён в чрезвычайное, причём до суеверия, до абсурда. Весь свой дух он применяет для экзальтирования своей страсти. Там, где идеал отказывает такому любовнику, он разражается поношениями. В случае маркиза де Сада: тот заваливает Бога и мир своими упрёками и сарказмом. В ярком противопоставлении он констатирует заурядность естественных и сверхъестественных взглядов, показывает «убожество» идей, установок, законов. Раз он сопоставляет границы дерзости с воображаемой возможностью, то пренебрегает тем, что ему предлагает действительность. И он жесток, поскольку любит страсть в любом обличии и именно там, где она поистине причиняет страдание; ведь именно в состоянии боли чувство уже не терпит подделки. Человек – в этом он убеждён – живёт очень скрытно; гораздо более скрытно, чем он может и хочет признаться. И надо выявить истинную, сокрытую страсть человека или признать, что нет вообще никаких страстей.

* * *

Можно было бы рекламировать печально известного маркиза как полного антипода учтивому Руссо. Он исправляет тезисы последнего о природной доброте и добродетели. Хотя это и звучит напыщенно, но хочется сказать, что он не такой искуситель, как Руссо. Но он в любом случае свободнее; свободнее от сантиментов и от иллюзий. В качестве философа Руссо скорее вдохновенный идеолог, чем циник. Ницше вывел такой тип во многих своих трудах.

26. VI

Война зиждется на одной вопиющей ошибке. Человека путают с машиной. А надо бы обезглавить машины, а не людей. А если когда-нибудь машины сами будут ходить строем, тогда всё будет путём. И тогда весь мир будет по праву ликовать, если они примутся громить друг друга.

30. VI

Бертони (в Réveil¹⁰⁷) совершает ту же ошибку, что и Ландауэр. Он борется с программой, а не с личностью. А в такие времена следует прежде всего быть живым человеком. Воевать не с абстракциями и доктринами, в которых каждый подразумевает что-то своё и это требует множество неясных слов; а с заметными персонами и событиями. Достаточно одной фразы, тут не нужно целой системы.

* * *

Революция как искусство ради искусства меня не привлекает. Я хочу знать, куда ведёт дело. Если я полагаю, что жизнь хочет законсервироваться для того, чтобы сохраниться, то я консерватор.

* * *

Что-то в мире подгнило и завяло. В том числе и экономические утопии. Недостаёт широко разветвлённой конспиративной сети – надёжно укрытой вечной юности, которая берёт под свою защиту всё благородное.

l. VII

Прудон, отец анархизма, кажется, был первым, кто понимал, что значит – следовать избранному стилю. Мне любопытно что-нибудь из его работ почитать. Потому что если однажды ты узнаёшь, что «плясать надо было от слова», стиль начинает хромать, избегая имён нарицательных, и теряет концентрацию. Отдельные части фразы, а то и отдельные буквы и звуки опять обретают свою автономность. Может быть, языку как раз и даровано продемонстрировать абсурдность этой доктрины – ad oculos [наглядности].

* * *

Уже пора бы предоставить процесс вырабатывания языка самому языку. Критика разума должна отступить; делать громкие заявления стало бы дурным тоном; то же самое касается и всякого сознательного распределения акцентов. Равновесия ожидаемо не получилось бы, стройность зависела бы от порыва. Ни в коем случае не действовали бы традиция и закон. Мне кажется, это не просто: последовательному анархисту согласовать личность и доктрину, стиль и убеждения. И всё-таки идеалы должны быть единым целым с личностью, которая им следует; стиль автора должен отображать его философию, и без того, чтобы он её специально развивал.

* * *

В принципе, это приключение, в котором я по-настоящему не участвую. Никогда в игре не были задействованы все мои силы, всегда только часть. Я зритель, я занимаюсь этим лишь дилетантски. Как должно выглядеть дело, в котором я участвовал бы душой и телом? Со всеми моими многообразными интересами по части красоты, жизни, мира, и со всем моим любопытством к тому, что по противоположную сторону баррикад?

3. VII

По случайности мне в руки попала мудрёная книга: «Saurapuränam» (краткий очерк шиваизма, автор д-р Ян¹⁰⁸). Я нахожу, что в ней мои «фантастические» наклонности ошеломительным образом подтверждаются и упрочиваются.

Между тем, язык некоторых разделов книги, прославляющих Шиву как атмана¹⁰⁹, возвышается до лишающего чувств опьянения заумными оборотами, полностью исключёнными из сдержанного «равновесия» разумного мышления и мировоззрения.

Обитель Шивы – на поле, усеянном трупами, и он носит на голове венец из покалеченных трупов.

Он в состоянии менять свой образ произвольно, для него это игра¹¹⁰. И даже боги не могут опознать Шиву.

Он – утолитель печалей, его тело состоит из высшего блаженства.

Почитание его выражается изменением нормального состояния голоса, глаз, частей тела (то есть через конвульсии и судороги, через экстаз).

Двадцать один ангел сопровождают к вышней обители даже преступника, который принесёт Шиве свою жизнь в жертву.

«Прозрение, слух, обоняние, зрение, вкус, осязание. Вот шесть препятствий для живого существа»¹¹¹ (то есть, и прозрение тоже).

Трудами Шива не покоряется.

Мир явлений ничтожен и построен [силой иллюзии] майя. Поэтому учащие об истине на самом деле – учителя майя (учителя иллюзии).

* * *

Я замечаю, что не могу вести для меня отвратительные (то есть политически-рационалистические) исследования, если не буду то и дело прививать себя [от рассудочности], одновременно занимаясь иррациональными вещами. Всякий раз, когда мне нравится политическая теория, я боюсь, что она – фантастическая, утопическая, поэтическая и я с нею всё-таки остаюсь внутри своего «эстетического круга», то есть я ею одурачен.

8. VII

Бакунин, «Парижская коммуна и понятие о государственности»¹¹². Я хочу выделить несколько ключевых пунктов и прокомментировать их.

1. Партию порядка он определяет как «официального представителя привилегированного меньшинства, в интересах которого отстаивать все религиозные, метафизические, политические, юридические, экономические и социальные гнусности, настоящие и прошедшие, имеющие целью – держать людей в невежестве и рабстве».

(Против партии порядка было бы, возможно, меньше возражений, если бы ещё действовала иерархия ценностей, в которой партия порядка занимала бы подчинённое положение. Но старая иерархия поколеблена, а новой нет в наличии. Партия порядка претендует в Европе на высший ранг, который сегодняшнее сознание может предоставить.)

2. «Государство в целом есть подобие обширной бойни или огромного кладбища, где незаметно, в тени, и прикрываясь этим отвлеченным нечто, этой абстракцией, с притворным сокрушением, приносятся в жертву и погребаются все лучшие стремления, все живые силы страны».

(Это сочтут преувеличением. Но с тем, что государством покалечены все, привыкнув требовать от него самую малость и деградируя, не поспоришь.)

3. «Если во вселенной царит гармония и закономерность, то это только потому, что вселенная не управляется по какой-либо системе, заранее придуманной и предписанной высшей волей. Теологическая гипотеза божественного законодательства ведет к очевидному абсурду и к отрицанию не только всякого порядка, но и к отрицанию даже самой природы».

(Здесь встаёт вопрос, что есть закон и существуют ли божественные законы. Такие законы всё-таки, пожалуй, являются теми истинами, с которыми человечество стоит на твёрдой почве или падает, процветает или гибнет. Если какая-то истина объявляется божественной, то ею устанавливается незыблемая необходимость на благо человечества. Подобные истины принадлежат к сути, к биологии человека так же, как физические органы. Они образуют духовный хребет, так я думаю…)

9. VII

Маринетти шлёт мне Parole in libert๹³ – с сочинением своим, Канджулло¹¹⁴, Буцци¹¹⁵ и Говони¹¹⁶. Это прямо-таки чистые буквенные плакаты; одно такое стихотворение можно развернуть как географическую карту. Синтаксис пошёл вразнос. Буквы разорваны, и собираешь их с трудом. Языка больше нет, вещают литературные звездочёты и верховные пастыри. Язык надо сперва заново найти. Распад до самой сердцевины процесса творения.

* * *

Писать надо только фразы, где не к чему прицепиться. Фразы, способные выдержать любую иронию. Чем лучше фраза, тем выше её ранг. Исключая рискованный синтаксис или сомнительные ассоциации, мы сохраняем сумму того, что составляет вкус, такт, ритм и мелодику, стиль и гордость писателя.

14. VII

Согласно Флориану-Парментье¹¹⁷ (Histoire de la poésie française depuis 25 ans¹¹⁸) со времён Руссо «сенсация» стала всемогущей. Писатели ищут страсти вместо того, чтобы их скрывать. Это указывает на большое отчуждение и оскудение; на отчаянные усилия видеть себя подтверждённым, привлечь к себе внимание. И почему это так? Parceque la démocratie refuse les moyens d'existence à l'écrivain, parcequ'elle encourage le monstrueux mandarinat des journalists¹¹⁹.

16. VII

Слово брошено на произвол судьбы. Оно жило среди нас.

Слово стало товаром.

Пусть они оставят слово в покое.

Слово потеряло всякое достоинство.

28. VII

Две новые главы романа. Что я говорю:

Глава 1. Маленькие части по четыре-пять страниц, в которых я на свой манер веду языковое хозяйство и пытаюсь при этом сохранить остаток весёлости. Одна из частей озаглавлена «Карусельная лошадка Иоганн». Воображаемый персонаж, который сам иронизирует, говорит в ней:

«Многоуважаемый господин Фойершайн! Ваше конфедерированное природное парнишество нам не импонирует. А ещё ваша взятая напрокат киношная драматика. Но одно слово для объяснения: мы фантасты. Мы больше не верим в интеллект. Мы пустились в путь, чтобы спасти от сброда то животное, которому достаётся всё наше почтение».

31. VIII

На мне поставили печать времени. Это произошло не без моего содействия. Временами я тосковал по нему. Как же это называется в «Фантастах»? «Нас отпустили в ночь и забыли подвесить нам гири отягощения. Конечно же, мы теперь парим в воздухе».

* * *

С экономическим заговором войны меня познакомил Делэзи («Грядущая война»¹²⁰). Теперь я понимаю, почему маленькая страна Бельгия так важна для всех участников войны. Для Германии Антверпен означает новый, более короткий выход к морю; для Англии – прямую угрозу её побережью. Сама Бельгия обладает богатой угольной промышленностью и металлургией, и во Францию пехоте можно беспрепятственно пройти из Фландрии широким фронтом, тогда как линия Рейна загорожена горами и крепостями.

* * *

В Женеве я был беднее рыбки. Я больше не мог передвигаться. Я сидел у озера неподалёку от рыбака с удочкой и завидовал рыбам из-за приманки, которую он бросал им в воду. Я мог бы прочитать рыбам проповедь на эту тему. Рыбы – таинственные существа, их бы не стоило убивать и есть.

* * *

 
Сдержись, не причиняй вреда родному чаду,
Не выполняй угроз ужасных. Коль прольёшь
Сыновнюю ты кровь, меня ты обречёшь
За то, что я твою не удержала руку¹²¹.
 

(Расин)

IX

Надо отвыкать от лирических чувств. Это бестактно – в такое время блистать ими. Самые обыкновенные приличия требуют, самая скромная вежливость предлагает – человеку держать свои сантименты при себе. Куда бы это привело, если бы каждый рылся своими пальцами у другого в сердечной ямке? Слава Богу, мы ещё не настолько бесстыдны, чтобы петь церковные гимны на рыбном рынке.

* * *

Это ошибка – верить, что я нахожусь. Просто я вежлив и предупредителен. Все мои усилия уходят на то, чтобы убедить самого себя в реальности собственного существования. Когда коммивояжёр продаёт мне пару подтяжек, он улыбается самодовольно и недвусмысленно. Моя робкая манера речи, мои неуверенные движения уже давно выдали ему, что я «художник», идеалист, нечто призрачно-воздушное. Если же я сяду на стул, а тем более, когда бываю где-то на людях, я сам уже издалека вижу себя – сидит призрак. Любому мало-мальски крепкому и смелому бюргеру я кажусь подозрительным и донельзя податливым. Поэтому я избегаю показываться им на глаза.

15. IX

Когда-то была в сердце Европы страна, в которой бескорыстной идеологии, казалось, готовилось «уютное местечко». Конец этой мечты не простится Германии. Основательнее всех истреблял идеологии в Германии Бисмарк. В него упираются все обиды. Он нанёс удар по идеологии и в остальном мире.

18. IX

Разлом [культуры] приобрёл чудовищный размах. И ссылаться на старую идеалистическую Германию тоже больше нельзя, то есть надо остаться совсем без почвы. Ведь набожная, просвещённая протестантизмом Германия времён Реформации и Освободительных войн¹²² являет собой авторитет такой силы, что о нём можно сказать – разрушил и смутил Царство антихриста. Вся эта цивилизация была, в конечном счёте, лишь видимостью. Она владела умами академического мира так сильно, что растлила и народные низы; ибо народ тоже проглотил слова Бетмана про «нужду, которая не ведает закона»¹²³; да и протестантские пасторы были надёжными защитниками и толкователями этих бесчестных лозунгов.

20. IX

Я могу помыслить себе время, когда однажды буду искать послушания так же, как сполна вкусил неповиновения: до самого предела. Я уже и самого себя больше не слушаюсь. Всему мало-мальски оправданному, всякому благородному волнению я отказываюсь внимать; настолько недоверчив я стал к собственному происхождению. Подумать только, я готов признаться: я стараюсь отвыкнуть от собственной немецкости. Разве не сидит в каждом из нас прочно казарма, протестантизм, безнравственность, независимо от того, осознаём мы это или нет? И тем глубже, чем меньше мы это осознаём?

25. IX

Философия, которой генералы пытаются обосновать своё дело, это огрублённое издание Макиавелли. Примечательные вокабулы языка управления и, к сожалению, не только языка управления, восходят к затхлому идеалу Ренессанса: «право сильного», «нужда, которая не подчиняется приказу», «место под солнцем» и тому подобное. Но макиавеллизм обанкротился. Макиавеллистов называют их истинным именем; поминают параграфы законов против них. Макиавеллистские войны в старой Европе больше не удаются. Существует, вопреки всему, народная мораль. Высказывание Фридриха II: «Когда князья хотят войны, они её начинают и призывают старательного учёного-правоведа, который докажет, что это правильно»¹²⁴, как раз оно вызывает сейчас решительный отпор.

* * *

Каково должно быть у человека на душе, как ему жить, когда он чувствует свою причастность к произошедшему? И неумолимо склоняется к мысли, что он ответственен за все авантюры, весь клубок проблем и преступлений? На чём держаться существу, фантастическое «Я» которого, кажется, только для того и создано, чтобы вобрать в себя и выстрадать все противоречия, всё возмущение этих разобщённых сил? Если язык воистину делает нас королями нашей нации, то без сомнений это мы, поэты и мыслители, виновны в этой кровавой бане и должны искупить свою вину за неё.

Цюрих, Х.1915

Прошло два дня, и мир приобрёл другое лицо. Я живу теперь в переулке Грауэнгассе, и меня зовут Гери¹²⁵. В театре такое называется превращением, перестройкой.

Странная птица, гнездо которой меня приютило, называется «Фламинго». Она со своими растрёпанными крыльями владеет маленькой квартиркой, которая вечерами вновь и вновь преображается. Здесь цветёт египетское волшебство, и сонник лежит на ночных столиках тех, кто днём блуждает с закрытыми глазами.

* * *

Снять с себя «Я» как дырявое пальто. То, чего не удержать как следует, надо сбросить с себя. Есть люди, которые абсолютно не переносят отдавать своё «Я». Они мнят, что оно у них только в одном экземпляре. Но у человека много «Я», как у луковицы много шелухи. Одним «Я» больше, одним меньше, не имеет значения. До сердцевины шелухи ещё достаточно. Удивительно видеть, как человек увязает в своих предрассудках. Он переносит горчайшие муки, только чтобы не отдать себя. Нежнейшая, сокровеннейшая суть человека, должно быть, очень чувствительна; но, без сомнения, она и самая чудесная. Немногие приходят к такому взгляду и к этой догадке, потому что опасаются за ранимость своей души. Этот страх перекрывает им благоговение.

* * *

Тот философ, который с фонарём искал человека, преуспел в этом куда больше, чем мы нынче¹²⁶. Ему не задули ни его фонарь, ни его собственный свет. Люди обладали забавным благодушием – позволить ему продолжать поиск.

З. Х

Твёрдо налаженная, убедительная, приличная жизнь в известные времена оказывается под вопросом. Это не ново. Но может дойти до того, что сомнительность считается аттестатом и доказательством честного поведения. Так что лучше эти измерения разделять. Авантюрист – всегда дилетант. Он доверяет случайности и полагается на свои силы. Он ищет не познаний, а подтверждения своего превосходства. Едва встав на ноги, он ставит жизнь на кон, но надеется уйти невредимым. Иное дело с любопытным, с денди. Он тоже ищет опасности, но не шутит с ней. Он воспринимает её как загадку, он хочет в неё проникнуть. То, что ведёт его от одного переживания к другому, не прихоть, а последовательность мысли и логика духовных фактов. Приключения денди записываются на счёт его жизни; переживания авантюриста, напротив, исходят от произвола и записывается на его собственный счёт. Можно также сказать: авантюрист опирается на идеологию случайности, а денди на идеологию судьбы.

* * *

Городской житель, хозяин дома, где я живу, мучается желудком, потому что выпил слишком много керосина из бронзовой лампы. Чтобы выдыхать пламя длиной три метра, пришлось пить керосин. Но почему надо было извергать огонь? Ведь он спокойно мог бы предоставить это вулкану Стромболи или ещё какому-то из многочисленных вулканов. Я ходил с ним в аптеку. Он слишком честолюбив. Он хочет иметь дело с ужасным. Охотнейше был бы Иваном Грозным. Страсти людей вовсе не так велики, как нам кажется. Чёрт не так уж крепко вошёл в их плоть и кровь с рождения, как нам видится. В большинстве случаев чёрт «надувается», чтобы внушать ужас. Можно получить репутацию даже сатанизмом. Сатанисты всех времён были не столько злы, сколько честолюбивы.

4. Х

Я склонен соотносить свои личные переживания с переживаниями нации. Усматривать в этом известную параллельность я считаю почти делом чести. Пусть это будет причуда, но я бы не мог жить без убеждения, что в моей личной судьбе представлено сжатое выражение всего народа. Даже если бы мне пришлось признать, что я – один среди уличных разбойников, то никакая сила в мире не смогла бы убедить меня отречься от них, они так и оставались бы мне земляками, среди которых я живу. Печать моей родины я ношу так прочно, что чувствую себя окружённым ею со всех сторон.

* * *

Если в тишайший час покоя я спрошу себя, чему всё это призвано служить, то отвечу себе, пожалуй, так:

Чтобы я навсегда отказался от своих предубеждений.

Чтобы я пережил пародию на то, что я когда-то воспринимал всерьёз: сценические декорации.

Чтобы я отделился от времени и укрепился в вере в невероятное.

* * *

Наивность этого люда, который хворает неизлечимыми болезнями и лечится рационализмом. Несомненно, сейчас великое время – для психиатра.

5. Х

Кто израсходовал все свои сомнения и надежды, того могут утешить только наркотики. Наркотики – это концентрированные человеческие состояния счастья и отчаяния, уводящие глубоко в потустороннее, о котором грезят. Доза, потребная для того, чтобы находить жизнь терпимой, регулируется, исходя из физической конституции человека, смотря по степени его тоски или разочарования. В отношении к идеалу наркотические средства имеют дополняющее значение. Восток – это не только ландшафт, но и область души. Если бы курильщики опиума и морфинисты считали необходимым дать объяснение, то обнаружилось бы, что они строят себе мир, к сожалению, утраченный нашей, ах, настолько нормальной Европой, или всегда в ней отсутствовавший. Мир крайностей в добре и зле; опасный для жизни мир, который знает отважные поступки и поражения; мир героического образа мысли.

* * *

Вести размеренную жизнь, но оставаться с открытыми глазами: в наше время это усилия безнадёжные. Можно спокойно уважать стремление так жить, где оно есть. Но ведь смещаются горы и взлетают на воздух города. И разве при этом не треснет гипсовая оболочка вокруг человеческих сердец?

6. Х

Кажется, есть философия дурманящих средств¹²⁷; меня интересуют её законы. Расцветает пышным цветом чертополох. Уже нельзя быть уверенным в собственных мыслях, когда все вокруг припадочные. Они заминировали всё. Улыбаются, если пожелаешь им здоровья, но питают отвращение ко всему живому и свежему.

* * *

Идёт разговор о Христе. Кто-то: «Он был первым вождём социалистов». Швея с кислым взглядом: «Его содержали женщины». «Он был мужчина что надо, – возражает директриса школы, – не пожалел своей крови». «Вылитый Бисмарк», – завершает дебаты директор, делает серьёзное выражение лица и встаёт из-за стола.

* * *

Яды должны прорывать стерильность современной жизни. Они дополняют слишком простое измерение человеческой души. «Я» стремится уничтожить мерзкие обстоятельства, в которые оно поставлено. Радость жизни надо усилить, оглушить или уничтожить. Раскрывается страшный мир, шкала трансформаций, которая ещё нигде не была систематически завоёвана для сознания. Можно помыслить себе народы, у которых яды – это часть религиозной методы, как подготовительная ступень истощения, смирения, самоомоложения.

11. Х

Что, собственно, может означать это русское «пойти в народ»?

Это может означать различное:

1) Народ, то есть слой людей, доселе презираемый и рассматриваемый свысока, открыть как новую часть мира.

2) Принести этому народу образование и получить от него новое, более основательное образование. Но это может также:

3) Может обозначать то переживание, которое в виде кредо обозначается словами: «Спуститься в ад».

* * *

«Черепушка»: так называется девушка на языке апачей. Через тонкие черты лица просвечивают очертания её скелета. Я одно время возил с собой из города в город череп, найденный в старой часовне. Там рыли землю и при этом выкапывали столетние скелеты. На верхушке черепа писали имя покойника и место его рождения. Скулы разрисовывали розами и незабудками. Те останки, которые я годами возил с собой, были головой девушки, рождённой в лето господне 1811 и умершей в возрасте 22 лет. Я просто влюбился в эту 133-летнюю и не мог с ней расстаться. Но в конце концов, всё же оставил её в Берлине, когда уезжал в Швейцарию. Об этом черепе мне напоминают здешние жители. И когда я смотрю на девушку, мне так и хочется взять краски и расписать её измождённое лицо цветами.

* * *

Жизнь бьёт здесь ключом, свежее и непринуждённее, потому что не знает препятствий. Но что это за жизнь? Поверье, что в самых непритязательных слоях народа, тем более в большом городе, можно найти целомудрие и нравственность – жестокий обман. Здешние люди подвержены худшим влияниям буржуазного «престижа», зависят от того, какое впечатление производят излишествами, прославляемыми в газетах, и предаются всякому старому как мир удовольствию – им его сбрасывают сверху, как отходы. О характере и морали сегодняшнего общества уже много написано. Но если люди не обладают даже этим характером и даже этой моралью, но при этом ещё и внушаемы, тут, и правда, нечем утешиться.

13. Х

Следует остерегаться называть время и общество их настоящим именем. Надо проходить сквозь них как через злой кошмарный сон; не оглядываясь ни вправо, ни влево, со стиснутыми зубами и окаменевшим взором. Следует остерегаться говорить, реагировать. Хорошо бы научиться, даже по пробуждении, не признаваться, что ты видел во сне. Лучше всего забыть и ещё раз забыть; бросить и уже не тревожить, если можешь забыть. Но у кого достанет на это сил? Кто может быть настолько преисполнен божественных дел, что ему не причинят вреда нападки? Кто своё сердце и воображение одел в такой крепкий панцирь, защитив их от проникновения ядовитых веществ и разложения? Временами кажется, что я уже безнадёжно впал в чернокнижничество; что моё погружение в глубокую бездну пóлно таких грозных кошмарных видений, что я уже не в силах узреть невинность вещей. Да что же это такое – чего же я ищу жизнь ради неё самой? Столько смерти во мне самом или в моём окружении? Откуда исходит то, что движет мною? От тьмы или света? Твоего образа я взыскую, Господи. Дай мне сил познать его.

15. Х

Череда заметок напоминает мне, что надо бы перечитать книгу Даниила.

Даниил – пророк, толкователь снов, которого вместе с его друзьями бросали в огонь и на растерзание львам. Но оказывалось, что «огонь не имел силы, и волосы на голове не опалены, и одежды их не изменились, и даже запаха огня не было от них»¹²⁸.

«И только один я, Даниил, видел это видение, а бывшие со мною люди не видели этого видения; но сильный страх напал на них, и они убежали, чтобы скрыться.

И остался я один и смотрел на это великое видение, но во мне не осталось крепости, и вид лица моего чрезвычайно изменился, не стало во мне бодрости.

И услышал я глас слов его; и как только услышал глас слов его, в оцепенении пал я на лице мое и лежал лицем к земле.

Но вот, коснулась меня рука и поставила меня на колени мои и на длани рук моих.

И сказал он мне: „Даниил, муж желаний! вникни в слова, которые я скажу тебе, и стань прямо на ноги твои; ибо к тебе я послан ныне“. Когда он сказал мне эти слова, я встал с трепетом.

Но он сказал мне: „не бойся, Даниил; с первого дня, как ты расположил сердце твое, чтобы достигнуть разумения и смирить тебя пред Богом твоим, слова твои услышаны, и я пришел бы по словам твоим“»¹²⁹.

* * *

Это мания величия, но я временами воспринимаю эту историю так, будто она была разыграна для меня. Как будто была договорённость о том, чтобы она попала мне в руки.

* * *

Если мне теперь снова захочется бежать, куда мне направиться? Швейцария – это птичья клетка. Вокруг – рыкающие львы.

16. Х

У нас, немцев, отсутствует форма душевного устройства, потому что мы атеисты. Без Бога, без дистанции к жизни не бывает психологии. Что можно увидеть в человеке, если смотреть на него без удаления и дистанции? Следовательно: если душу вообще не принимать во внимание, то как в ней можно что-то прочитать? Без Бога можно выяснять законы природы, да и то лишь с трудом, потому что понятие закона противоречит природе. Но законы души? То, что Ницше, например, называет психологией, есть лишь сведение интеллектуальных и культурных явлений к биологическим гипотезам; деструктивное направление, с которым вся психология скорее прекратится, чем наберёт разбег.

* * *

Крайне удивительно, что из протестантизма смогла выйти культура. Протестантизм чуть ли не возводит в принцип непродуктивность; ибо что же может развиться из протеста? Протест постоянно требует разрухи, от которой он загорается и оживает. Он воспитывает лицемерие и притворство. Но если разруха устранена или названа недоразумением, какой ещё остаётся смысл у протеста? Против законов божественной и человеческой природы (а догмы хотят, чтобы их понимали однозначно) нельзя же протестовать, не будучи глупцом. И разве предпосылки, из которых возник протестантизм, не устранены давным-давно или не прояснены? И разве после этого протест не стал лишним, а то и вовсе мучительным?

* * *

Весьма примечательно: я и сам, будучи немцем, страстный протестант; не от рождения, а благодаря своему окружению. Иногда мне кажется, что потому я и не прав, но у меня нет другого выбора. Официальная Германия состоит преимущественно из протестантов. Но никто не направляет свой протест внутрь себя, все только вовне. Если Германия потерпит поражение, это направление тоже потерпит поражение. Поскольку я как немец, как протестант, всё же испытываю отторжение от протестантизма, то передо мной встаёт личный вопрос, как мне выйти из этого Circulus vitiosus [порочного круга]. Протестантизм, а если брать глубже, то и свобода – вот моя проблема. Есть ли ещё другой вид её интерпретации? Разве что католический? И не была бы тогда свобода согласием в том числе и на признанную несправедливость? Ибо так и гласит веское слово: «Согрешили мы с отцами нашими, совершили беззаконие, соделали неправду»¹³⁰.

17. X

Co всей заповеданной мне страстью я силился отвести все известные мне пути и возможности (например, карьеру, успех, буржуазное существование и тому подобное) полностью и навсегда. Моя жизнь в настоящее время пригодна к тому, чтобы сильно укрепить меня в этом намерении. Иногда, если дорогу себе пробивает подозрительная «гармония» моей натуры, я чувствую неладное и инстинктивно стараюсь совершить какую-нибудь глупость, ошибку, проступок, чтобы низвести себя перед самим собой. Я могу не дать развиться каким-то моим талантам и способностям. Моя высшая совесть, моё благоразумие запрещают мне это.

* * *

«Познай самого себя». Как будто это так просто сделать! Как будто для этого достаточно лишь доброй воли и взгляда, устремлённого вглубь себя. Там, где на якоре стоит незыблемый идеал в окаменевших формах воспитания и образования, литературы и политики, там каждый может сравнить себя с идеалом, посмотреть на себя и что-то в себе поправить. Но как, если все нормы поколеблены и пребывают в смятении? Если иллюзии завладели не только современностью, но и поколениями; если тело народа и традиция, если кровь и дух, если все надёжные завоевания прошлого обезбожены и обесценены? Если все голоса «симфонии» несозвучны друг с другом? Кто же тогда познает самого себя? Кто захочет найти себя?

* * *

Мне нужно отбросить все оглядки на происхождение, мнение и суждение. Мне нужно стереть бегущий текст, который написали другие.

20. X

Чёрный орден орла, медаль за храбрость, крест «За заслуги» первого, второго и третьего класса, всё это я сегодня вечером утопил в Цюрихском озере¹³¹. Моё мнение таково, что каждый должен сражаться на своём месте. Железный крест можно носить и на спине. Не обязательно это должна быть грудь.

* * *

Я заметил, что нахожусь в лёгком сумасшествии, которое исходит из моей безграничной любви быть кем-то другим.

21. Х

 
Уста ты мне сомкни, оковами свяжи.
Всего, что дал, лиши – Тебя хватало!
Вино моё пролей. Как кровь. Убей.
В Тебе я претерпел. Ты знаешь жалость!
Окутай тьмой, в ночи укрой – но окружи
Меня свечей твоих святых сияньем.
От рук твоих, не знающих греха, всегда
Дай смерть принять. Я – жертва на закланье.*
 

(здесь и далее стихотворный пер. М. Ф.)

* * *

Это случилось однажды, поздней осенью. Каин убил своего брата¹³². Авель любил язык птиц. Он сидел у огня и строил башенку из золы. Светлые волосы мягко падали ему на плечи. Он играл с огнём, дразнил его. Дул на пламя, а пламя прыгало к его светлым волосам и трепало их. «Ты лжец», – сказал Каин. Авель не понял его. «Ты любишь созданное чужими руками¹³³, – сказал Каин, – Ты предатель нашей гордости». Тут Авель узнал голос, и глаза его ужаснулись. Он приник лицом и очами к груди Каина, обнял его. Тут Каин увидел, что Авель его узнал, и ударил его. Авель покорно упал, дитя, на кучу дров, лежащих подле огня. Башенка из золы стояла тут же, рядом с очагом, как единственный свидетель. И Каин увидел, как жалобно беден тот, кого он убил. Пустые ладони Авеля лежали раскрытые. Одежду ему свили птицы из своих перьев. Его обувь была сплетена из цветов, и в последний раз прилетела втянуть из них нектар для мёда какая-то запоздалая пчела. Авель лежал, испуганно и покорно, уже было видно, что он больше никогда не будет играть на лугах, никогда больше не подманит пёструю козочку, не будет проповедовать водным ключам и вести беседы с ветром. Тут Каин почувствовал обжигающую боль на лбу. То был ему сделан знак, печать. Он увидел, как воздвигается крест, и на нём висит Авель, дитя, и пришли косули облизать ему ступни, а небо излилось на него звёздами и слезами. Тут Каин ужаснулся и убежал. Но кровь его брата восстала и кричала, и преследовала его.

22. Х

Есть преступления, которые становятся обетом, и приключения, которые граничат с предсказаниями. Немцы – это народ музыкантов, полный безграничного доверия к всемогуществу гармонии. Это может служить нам охранной грамотой для некоторых видов искушений и экспериментов, для всевозможной смелости и заблуждений. Начинаем ли мы с мажора или с минора, прибегая к самым смелым диссонансам: мы всё же верим, что в завершении, в фуге должен устроиться, сложившись в целое мрачнейший, сложнейший раздор. Так что можно сказать, что гармония есть немецкий мессия, который должен прийти, чтобы избавить свой народ от многообразия звучащего противоречия.

24. Х

Будет ли дерево быстрее цвести, если его бичевать? И можно ли этим приёмом снова оживить засохшие ветви?

* * *

 
Он гость в неприхотливом варьете, паршивом,
Там демоницы пляшут, все в тату цветных.
Он на крючке. В их сладкий ад неодолимо тянет,
Манящий ложным светом, но в узорах расписных.*
 

* * *

Что мне пользы с того, что я позволю себе упасть? Ведь я же не потеряю голову настолько, чтобы, падая, не изучать законы падения.

26. Х

Совершенный знаток человеческой души умеет одной и той же темой хоть стращать, хоть успокаивать – смотря по тому, как он расставит акценты. Чем крупнее психолог, тем мельче решающие нюансы. Они могут заключаться в интонации, в едва уловимом сопутствующем жесте. Это – протест против науки о душе. Она всегда произвольна и характеризует не обстоятельства, а неуловимый, изменчивый характер того, кто их излагает. Психолог всегда софист. Я понял это довольно рано, ещё в детстве, когда рассказывал о чём-то пережитом. Я наперёд знал впечатление, какого добьюсь в том или ином случае, с помощью тех или иных нюансов: жалости, удивления, любопытства или отвращения, смотря чего я хотел. Я с большим удовольствием играл этим инструментом. Но примечательно, что результатом всегда было моё презрение к слушателям.

* * *

Театр живёт той же софистикой. Классические драматурги требуют, чтобы каждый персонаж был по-своему прав, даже самый последний злодей. Любое действие и любое мнение, даже самое наглое и абсурдное, должно быть мотивировано, и совершать его надо убедительно. Мне это казалось легче лёгкого. В своих детских упражнениях со стилем я силился пробудить симпатию даже к вопиющей противоестественности. Не знаю, является ли «Гамбургская драматургия»¹³⁴ подходящим подарком крёстного отца сыну по случаю первого причастия святым дарам¹³⁵. В конце концов, доходит до того, что сам начинаешь оправдывать любое дерзновенное заблуждение, по умолчанию полагаясь на то, что наш общий нам всем Бог-драматург не испытывает нужды исчерпывающе с нами объясняться.

27. Х

Я теперь знаю, как дела обстоят здесь, в низах, и нахожу социалистические теории, в той мере, в какой они рассчитывают на энтузиазм масс, достаточно романтичными и банальными. Те, кто выдумывал подобные теории и кто им внимал, были, возможно, участливыми друзьями народа; но жизни тех, кого опекали, они не знали. Убеждённые сторонники улучшения жизни – обычно люди, не преуспевшие в той области, где хотели продвинуться.

Маркс пробовал себя как поэт, прежде чем начать принимать в расчёт инстинкты масс. С этими улучшателями – то же самое, что с журналистами. И те, и другие пробовали себя в качестве поэтов, прежде чем стать обыкновенными статистами и улучшателями мира. Можно подумать, что они сохраняют жар сердца для высших предметов, да во многих случаях это так и есть. Но зачастую то, что оказалось для них недостижимо, тому они и мстят. В своих статьях они злобствуют, в программах выступают против умственного труда.

Базель, 2. XI

В Базеле я бывал когда-то в студенчестве. Студентом никогда не знаешь, куда себя девать, и я ходил смотреть картины Гольбейна¹³⁶ и Бёклина¹³⁷, лазил по шпангоутам башен кафедрального собора и осматривал те три пустые скамеечки, перед которыми молодой профессор Ницше из Наумбурга когда-то толковал греков¹³⁸. Базель был для меня тогда городом гуманистов. На сей раз он становится городом могильщиков, ярмарочных забав и аномалий; поскольку и сам я стал курьёзом, аномалией и могильщиком. Если верить высказываниям людей из моего окружения, Базель – «метла», выметающая из тебя, в моральном смысле, всё лишнее и, так сказать, насторожённый глаз швейцарского [стража] Аргуса. Кто попытается здесь даже в шутку выжить, не предъявив всю подноготную своих матерей и прабабушек до шестого колена, у того опыт пребывания там будет несладкий. Кто при строжайшем вопросе о своей земной профессии вконец задрожит от нервных волнений, как перед смертью, тот будет отправлен в течение суток, без преувеличения, через границу туда, где будет уместна его путаная, из-за волнения, речь.

* * *

Базель – неподходящее место для непорочного зачатия¹³⁹ и запинающейся речи. Кто здесь имеет что-то на сердце или, что то же самое, на совести, тот барабанит, и его понимают. Если в его мировидении сокрыта некоторая болезненность, то барабанит чуть сильнее. Но если наличествует волнение, которое недвусмысленно позволяет судить об ущербности его души, то он барабанит так, что на обе руки накладывают гипс. Так происходит раз в году, когда можно набарабанить на целый год вперёд¹⁴⁰. Участвуют все граждане. Набарабаниваются вволю – без оглядки на ранг, состояние и достоинство в различных завихрениях, трелях и каденциях. Это настоящая оргия трещоток и раздробительный¹⁴¹ день покаяния и молитвы. Наружу выходит самая сокрытая дрожь души. Всё глубоко зарытое и застёгнутое на все пуговицы тут вылезает наружу и выбарабанивается. Припоминаешь своих умерших друзей и родственников, припоминаешь двусмысленные радости мира сего и вообще все исторически досягаемые смертные казни и обстрелы, баталии и казармы; все распоряжения магистратуры, голод, наводнения и пожары; все чумные времена и грабежи. Припоминаешь, одним словом, все устрашающие и похоронные учреждения и события этого мрачного существования и выбарабаниваешь их из своей души.

* * *

Барабан (имеется в виду маленький, не большой) здесь носит, некоторым образом, каждый в качестве брелока на цепочке карманных часов, или на шее в качестве амулета. Это утроба времени, которая издаёт урчание, и телячья шкура на многие поколения¹⁴². Поскольку у каждого есть в запасе целый год на то, чтобы выдумать себе новый замысловатый бах в барабанной дрожи, то всегда один следит за постукиванием другого и парирует ему своим в ответ. Можно сказать, что в известные моменты лоб тут морщится в смущении так сильно, что на Страшном суде один житель Базеля убарабанит другого в самую мрачную преисподнюю, вызвав в нём абсолютно непревзойдённое содрогание ужаса.

* * *

Эта история с барабанами – хоть стой, хоть падай. Если рассматривать её как тревожную побудку, то это воскресение из мёртвых. Стоит подумать, не сделать ли мне Базель своим родным городом. Это самый мрачный город Германии¹⁴³. Тут я не стану ожидать ничего хорошего. Я приехал сюда с зубной болью. Дождь барабанил по крышам, и комната, которую мне показали, была голой, как операционная в третьеразрядной больнице. Так и кажется, что хуже не бывает. Однако жизнь неистощима в ступенях и нюансах неудобства. Итак, мне захотелось добыть свечи, вату и спирт.

3. XI

До чего же всё разбито и безнадёжно! Что из этого получится? Следует смотреть на это как на милость – возможность жить в этом окаменелом приюте, да это и есть милость; и это самое худшее. «Если это доставит вам удовольствие, вы ведь можете пойти…» Это не доставит мне удовольствия. Но и оставаться здесь тоже не доставит мне удовольствия. Соломенное пугало иногда стоит дороже, чем человек. Его хотя бы ворона боится. Или мне только кажется, что ворона чистит клюв о соломенное пугало?

* * *

Из «Фантастов» (Берлин, осень 1914 года): «Дамы и господа, – заговорил конкистадор, – сейчас мы вам покажем знаменитого мастера Ганса Шютца, который будет иметь честь преподнести вам на провисающем канате семь недавно зарегистрированных английских фигур. А также барышня на натянутом канате в обуви покажет несколько поцелуев, танцев и комплиментов, а также двое забавных любовников встретятся между небом и землёй, чтобы намекнуть на лучшее. Также покажется мастер художественного балансирования, который по стуку кастаньет после музыкальной каденции провезёт нашу барышню в тележке по шляпному шнуру. А в заключение наша сицилианская дюгонь сыграет вам на раковине сталактитовый грот беды».

* * *

Отдельные носители духа последней эпохи склонны к мании преследования, эпилепсии и параличу. Они одержимые, гонимые, маниакальные, всё в угоду их трудам. Они обращаются к публике, будто она должна принять их болезнь близко к сердцу. Они излагают ей свой материал, чтобы она могла вынести суждение об их состоянии.

4. XI

Татуированную даму зовут госпожа Корицки, она называет себя Нандль. У неё есть кабинет в пивоварне, посетителей которой она настойчиво зазывает к себе. Плата тридцать сантимов, артистам бесплатно. Она обнажает грудь, руки и бёдра (нравственная сторона дела исключена, искусство всё делает равнозначным), всё это сплошь покрыто портретами, лилиями, вьюнками и листьями. Её супруг при этом играет на цитре. Седалище покрывают два крыла бабочки. Всё это тонко и свидетельствует об эстетической норме. Я где-то читал об одной индийской татуированной, которая носила на себе имена своих любовников. У нас здесь не тот случай. Нандль своими портретами-медальонами скорее предлагает курс истории немецкой музыки и литературы. Это из области образования, а не эротики. Процедура татуировки, кстати, очень болезненная, иногда даже опасна для жизни. Проявляются симптомы отравления, вызванные краской. Синие фигуры, внедрённые в плоть, отнюдь не некрасивы и доставляют примитивное удовольствие.

* * *

Татуировка изначально представляла собой, пожалуй, священное жреческое искусство. Если бы поэтам приходилось вписывать себе в плоть свои стихи или только их прообразы, то ведь много их не напишешь. С другой стороны, изначальный смысл публикации как формы саморазоблачения при этом было бы не так легко обойти. А некоторые лирики – не хочу называть имён – показом своей телесности были бы полностью обличены. Кроме того: надо было следить за тем, нарисована ли книга или татуирована. И висит ли красота на одежде или вписана в плоть.

* * *

Затем я посетил толстую негритянку, мисс Рановалла де Сингапур. Руки у неё были как хлебные караваи. Она сидела у печки базельского ресторанчика и мёрзла. На чёрной коже носила синий балахон, а на плечи было накинуто пальтецо, отороченное красным. Она сидела печально, с чёрным припухлым лицом принаряженной меланхоличной обезьянки. Европа терпела перед ней поражение.

Её импресарио, некто Касти Пьяни, с рядом крепких зубов, оскаленными в улыбке, предложил мне сигарету, которую я с благодарностью принял. Мисс Рановалла раньше разъезжала дуэтом с одним баварцем. Мне не досталось повидать такое смешение народов. Но она явно тосковала по баварцу. Только представить себе швейцарскую официантку таких габаритов, сиротливо затесавшуюся среди негров Конго! Жизнь между тем разнесло вширь.

5. XI

Бодлеровские «Фейерверки»¹⁴⁴ – мой верный спутник. Хочу их поглощать.

Предметы его изучения в Национальной школе хартий¹⁴⁵: история Франции и церковная латынь.

Его чтение: Тертуллиан и Августин.

Его вдохновляли сатанистские теории Грегори Льюиса¹⁴⁶ и Метьюрина¹⁴⁷.

На церковной латыни он пишет в 1857 году стихотворение, посвященное набожной, образованной модистке, под названием Fraciscae теае laudes¹⁴⁸.

У него случаются обонятельные галлюцинации.

Он презирает бюргера и природу.

Биография, написанная его другом Шарлем Асселино¹⁴⁹, – это собрание занятных рассказов о нём.

Самый богатый язык во всей французской поэзии.

Его участие в гуманитарных движениях: общение с такими социалистами, как Торе¹⁵⁰, Прудон и И. Кастиль¹⁵¹.

«Литературное вдохновение» восходит к непродолжительной должности: в качестве редактора Salut public, газеты, которую он основал в конце февраля 1848 года со своими друзьями Шампфлёри¹⁵² и Шарлем Тубеном¹⁵³, но из-за нехватки капитала вышло всего два номера.

От своих политических порывов он отрёкся после государственного переворота в декабре 1851 года.

20 марта 1852 года он пишет Пуле-Маласси¹⁵⁴: «Я принял решение отныне держаться подальше от всякой человеческой полемики и более, чем когда-либо, решил следовать благородной мечте о применении метафизики в романе. Будьте и Вы уверены так же, как я, что философия – это всё».

Oeuvres posthumes¹⁵⁵ 1908.

Lettres de Ch. Baudelaire¹⁵⁶ (изд. Creppet).

* * *

Как только я стану всем внушать отвращение и ужас, – сказал он, – тогда я победил одиночество.

Его почётный доктор – Estaminetus Crapulosus Pedantissimus¹⁵⁷.

Одна фраза Вовенарга интересна (так блестящая вокальная партия переходит в звучный дуэт): La fatuité dédommage du défaut du Coeur («Спесь – плата за бессердечность»¹⁵⁸).

Вольтер для него – антипоэт, король ротозеев, князь верхоглядов, антихудожник, проповедник для дворни, безвредный сказочник для мирных буржуа, почитывающих либерально-верноподданнические газетёнки¹⁵⁹ (боже мой, кто бы когда так написал о Вольфганге!¹⁶⁰).

* * *

Что его привлекало в щегольстве Браммелла¹⁶¹ и д'Оревильи¹⁶², так это исключение естественного в пользу искусственного и деланного.

Женщина (природа, время), будучи чем-то «естественным», является противоположностью денди. Это нечто слишком человеческое и внушающее ужас.

Победа над уродливым предполагает его познание.

Денди должен непрерывно следить за тем, чтобы быть возвышенным. Быть большим человеком и святым для себя самого: это единственно важное. Изо дня в день хотеть быть самым великим человеком.

* * *

Вести жизнь запредельную, за пределами жизни. Наши хвалёные мыслители довольствовались теорией запредельного. Покинуть правдоподобные вещи и довериться неправдоподобным.

6. XI

Апокалиптические очертания войны проступили сразу в её начале. Dies irae, dies ilia¹⁶³ (4 августа).

* * *

В детстве люди выдумывают себе удобопонятный идеал самого себя и мира, так что позднейший опыт всегда их разочаровывает. Поправки вносятся неожиданно, и шок от этого в большинстве случаев такой, что некоторая чувствительность в этом пункте никогда уже не угасает. Кто сможет справиться с мечтами людей, тот может стать спасителем. Между мечтой и опытом лежат раны, от которых люди гибнут. Вот их могилы, из которых они будут разбужены.

* * *

Все детские мечты самоотверженны и действуют на благо и освобождение людей. Все люди рождаются спасителями и королями. Но немногие способны утвердиться в этом или, если они уже потеряли себя, заново себя обрести. Кто хочет освободить жизнь, должен освободить мечты.

7. XI

Искусство, философия, музыка, религия: все высшие стремления стали частью интеллектуальной рационализации. Война, по крайней мере, помогла чёрту, дав ему право на свободное выражение, и чёрт теперь принадлежит не к рационалистской сфере, а к мифологической. Вот почему за войну ратовали даже священники. Индифферентное слияние противоположностей добра и зла прекратилось. Спиноза и Гегель преодолены. Но этого, кажется, никто не заметил.

* * *

Дориан говорит, для человека культуры худший имморализм – принимать масштаб своего века¹⁶⁴. Но этот масштаб охватывает большой промежуток времени.

8. XI

Есть разница. Можно стоять вне общества и лежать вне его. Однако можно, при обострении ситуации, устроить себе приют вообще вне времени, а не только вне общества, и ориентироваться на общение только с мёртвыми. Если однажды отказался стремиться к взаимопониманию, то никакая жертва уже не составит трудностей.

* * *

Удалиться от мира как можно дальше, чтобы охватить его взглядом. Но не слишком далеко высовываться из окна, чтобы не выпасть вниз.

* * *

Даниэлло хочет, чтобы я записал его историю. Знаешь, говорит он, ведь я был вождём гереро¹⁶⁵ в цирке Буша. Я получал пятнадцать марок за вечер, а работать мне приходилось всего две минуты. Сперва как обычный гереро за одну марку двадцать. Потом меня заметили, и я стал сперва замвождя, потом вождём. В качестве вождя я скакал вверх по «каскаду» на высоте тридцать восемь метров. Это крутая дощатая стенка со ступенями из реек. Верхом на коне я должен был заколоть белого человека. И мы оба падаем. Я вскакиваю на чужого коня, издаю свист и снова мчусь вверх на каскад, под купол. И там меня настигает выстрел снизу. Я падаю вместе с рысаком с самой высокой точки каскада вниз, в бассейн, образованный углублением. При этом я должен, разумеется, по пути спрыгнуть с коня.

А ещё во Фриденау я однажды рухнул, с пятого этажа, с новостройки школы. Это ты тоже должен записать. Там кровля упала, снегоуловитель порвался, я упал вниз и по счастью в открытую известковую яму. Ты себе не представляешь. Глаза сами закрываются, и вся жизнь проносится перед тобой в картинках. Как ты был ребёнком. Какая у тебя была любовь. Все главные вещи. И если ты когда-то сделал что-то плохое – ведь бывает, делаешь и что-то плохое – всё это ты видишь.

Потом Даниэлло был гонщиком на автотрассе. В Голландии, с новейшим мотором, девяносто два километра в час. Потом падение: масло, кровь, песок, бензин. Он рассказывает о своих тогдашних друзьях, о крутых виражах и машинах. Его лицо приобретает волчье выражение. Он изображает, как швырял в песок других и шёл впереди всех. «Не было у меня ни отца, ни матери, ни братьев-сестёр, ни родни, никого. Что ушло, то ушло».

Пользуясь заминкой, спрашивает меня насчёт своей невесты: «Как думаешь, она правду говорит? Этого ведь не проверишь».

Происходят сплошь неслыханные вещи. В Бискайском заливе резал сало на камбузе. Во время качки большие гаечные ключи так и летали по машинному отделению. Попадёт такой ключ по башке – тебе конец. Корабль залёг набок, винты гудели в воздухе вхолостую. Вот так обстояли дела с их «Стеллой»¹⁶⁶. Кто её удержал, кто вывел её из залива? Представляешь себе лица рыбаков.

И так же было со львами. Явился новоиспечённый укротитель, выводит двадцать львов. И никто не отваживается ему ассистировать. Кто же станет возиться с эдакими котярами? Никто иной, как наш герой Ф.! Он называет себя Даниэлло (по нашему: Данечка) и выходит на арену цирка. «Первый раз трясёшься всем телом при виде этих тварей, когда они так и косятся на тебя. Во второй раз уже легче. А под конец хватаешь их за гриву и суёшь голову им в пасть».

Показывает замусоленную почтовую открытку. На ней можно увидеть Данечку в «трясущемся положении» – в первый день в окружении добродушно сидящих вокруг него львов. Вот такая история Даниэлло.

10. XI

Люди, которые фиксируют пережитое, это неутолённые, мстительные люди, задетые в своём тщеславии. Они как Шейлок судорожно цепляются за свой имидж, за показуху и за бумажки¹⁶⁷. Они верят в своего рода Страшный суд. На котором они предъявят свои записные книжки. Приподнятая левая бровь Творца вознаградит их. Не приведи Господь впасть в мизантропию такого рода. Реализм нынешнего века выдаёт педантичную веру в наказующую справедливость. А что же ещё означает это множество дневников, переписок и воспоминаний?

* * *

Из жизни и даже из христианства сделали науку. Всё посюстороннее выверено интеллектом. «Разум и наука» – даже Гёте произносит на одном дыхании. Однако то, что не поддаётся учёту, опровергает науку, и нельзя сказать, что это не приходит порой из высших сфер. Скоро пустят в дело сердцебиение и станут вращать турбины силой духа. При таком расширении допустимых машин и механизмов это должно привести к нелепой ситуации – искусство осознáет происходящее только в борьбе за свою свободу. И тогда оно выстроит и будет поддерживать образы, неукротимые в противостоянии наличному и насмехающиеся над всяким сближением и постижимостью.

* * *

Кратчайший путь помочь себе: отрешиться от трудов и сделать собственное существование предметом энергичных попыток реанимирования.

12. XI

Когда крысы начинают бегать вволю, где им вздумается, я мечтаю, чтобы они были из картона и катались на роликах. Хозяйка квартиры успокаивает меня. Но с тех пор, как одна из них сидела на столе, за которым я собирался писать, мне всё время думается, что однажды обнаружу очередную крысу в постели, укрывшуюся по шею, с лапками поверх одеяла. Ну прямо вылитый я, который лежит в постели, как крыса, с сигаретой между зубами, читая газету! А берёт начало история от тех гигантских крыс, которых я в детстве видел однажды на ярмарке. Но то были наверняка просто хомяки, которым сменили имидж. Владелец балагана, который их показывал, написал плакат: «Гигантские крысы из Парижа». На картинке был изображён мальчик, который нёс кувшин с молоком и провалился в канализационный люк с плохо закреплённой крышкой. И там внизу его привели к крысиному королю и учинили над ним суд. Балаганщику удалось заполучить четырёх особей этих крыс и показывать их в железной клетке. Он кормил их жёлтыми корешками, и мне кажется – так помнится – что они выглядели даже как-то по-человечески. И где же это я видел такое крысиное лицо?

* * *

Всегда возвращаться к де Саду, говорит Бодлер, это значит, возвращаться к homme naturel [«естественному человеку»], чтобы объяснить зло.

13. XI

При ближайшем рассмотрении предметы растворяются в воображаемых образах. Вся композиция видится роковой сменой оптических иллюзий, в которой сознательная ошибка и хладнокровная ложь скорее всего ещё и своего рода смысл и опора, чтобы удержать перспективу. Что вообще зовут действительностью – это, если выражаться точно, раздутое ничто. Рука, хватающая его, распадается на атомы; глаз, желающий увидеть, растворяется в дымке. Как могло бы утвердить себя сердце, если бы оно опиралось на факты? Кто бы имел склонность настойчиво упирать на факты, тому быстро пришлось бы прийти к выводу, что это ещё меньше, чем ничто, лишь тень ничто, и ухватил бы он лишь пятна этих теней. Он узнал бы, что добро всюду следует рассматривать как иллюзию со стороны зла, а единство пространства и времени как доброжелательные уловки, которые не имеют места в природе. Ему пришлось бы констатировать (и это часто констатировали), что мир управляется отнюдь не благомыслящим существом, а мрачными монстрами, которые подлежат своим неутолимым аппетитам и наслаждаются своей властью. Обо всех этих вещах как раз наше время дало представление и понимание. Кто хочет верить в действительность того, что происходит вокруг нас, тот, должно быть, близорук и тугоух, если его не охватывает ужас и головокружение от ничтожности того, что предыдущие поколения называли гуманностью.

15. XI

Избегать жаргона абстрактного. Сражаться с ветряными мельницами или с мыслительными процессами в голове – это одно и то же. Академия – вычислительная машина механистической эпохи. Две детали лампы, отштампованные машиной, одинаковы, два живых зайца – нет. Заяц как нечто типичное – уже не всамделишный заяц. Если для солидности вести счёт в индивидах, а не в шаблонах, то наберётся столько, что полезнее уж считать прекратить и перестать думать, как одно заместить другим. Абстрактный идеализм сам всего лишь шаблон. Живые существа не бывают идентичными и никогда не действуют идентично, их следует подправлять и подгонять под прокрустово ложе культуры.

* * *

Где «вещь в себе» встречается с языком, там кончается кантианство.

17. XI

Если Баадер¹⁶⁸ прав в том, что в морали состоит истинное бытие человека, в противоположность преходящему существованию, то большинство людей – призраки, лишённые морали. Мы принимаем куда большее участие в общем разложении и связанном с ним бредовом безумии, чем можем осознать. Обычная мораль – самообман. «Столбняк» – далеко не абстракция, а трупное окоченение нашей эпохи ничего не говорит о том, что её «гробовой покой» причастен бессмертию. Есть такие виды жуков, которые при малейшем прикосновении притворяются мёртвыми, чтобы избежать смерти. Но стоит выждать лишь мгновение – и они пренеприятным образом снова оживают.

* * *

Прежде чем вывести мораль, может быть, следует восстановить природу в её воображаемом смысле. Остаётся вопрос, насколько то, что обычно называют моралью, преходяще и уходяще, то есть вовсе не является моралью. И вопрос, как можно защитить мир вечных образцов, оградив его от присущего всем животного порыва.

20. XI

Проходят дни. Чтобы подумать о чём-то серьёзном и суметь осуществить, необходимо жить методично, как йоги и иезуиты. Временами мне хочется погибнуть и полностью исчезнуть. Я уже видел достаточно. Сидеть в келье и иметь право сказать: здесь я один, сюда никому нельзя.

* * *

В Базеле жили два больших человека. Один из них пел хвалу глупости, а второй – смышлёности¹⁶⁹.

* * *

Если быть с теми, кто страдает, разве не надо быть и с теми, кто страдает так сильно, что их уже и не признаёшь своими? Если допустить, что сатана страдает бесконечно, это оборачивается опасной симпатией к нему. Можно было бы с небезразличием, смесью любопытства и сострадания, заподозрить в дьяволе человека, искажённого до полной неузнаваемости, которого уже не вернуть, испорченного муками. Жестоко это – верить в вечное проклятие. Ибо если веришь в бесконечную ранимость того, что добро и прекрасно, то можно любым вздохом, любым пренебрежительным жестом убить, обмануть, ограбить и изменить супружеской клятве, и остаётся вероятность того, что ты есть воплощённое зло, даже если слывёшь образцом добропорядочности. Тщательного вглядывания в себя и более того, даже непрочувствованного знания о хрупкости человеческих мечтаний достаточно, чтобы захотелось пройти Страшный суд в щадяще-мягкой форме.

23. XI

Книга «Меланхтон» Эллингера¹⁷⁰, 1902 года, содержит интересные вещи об этом гуманисте и реформаторе. Например:

«Всеобщий отход от гуманистических идеалов, упадок университетов, [неблаговидные] поступки проповедников должны были вызвать в них (в гуманистах) представление, что реформаторское учение, от которого они ожидали победы над варварством, только укрепило духовную темноту. Прежнее отвращение, которое эти аристократы духа питали к „вонючим рясникам“ (тут, пожалуй, подразумевались „враждебные образованию [мирян]“ францисканцы), вполне естественно обернулось против тех, кто пренебрегает ей уже теперь. И навеяло им вопрос, не предпочтительнее ли было прежнее наличие в руках церкви имущества построенному на насилии господству таких людей».

В 1523 году выходит «О пользе изучения риторики» Меланхтона¹⁷¹.

В 1524 году книга Эразма «О свободе воли».

В 1525 году книга Лютера «О рабстве воли»¹⁷².

В 1526 году острая сатира Эразма «Усиленная оборона»¹⁷³.

Итог этой борьбы: Эразму удалось поколебать Меланхтона, превосходное орудие в руках Лютера. Представление, что Бог является создателем также и греха, возмущает Меланхтона.

* * *

Он же о характере немецкого народа (1525 год)¹⁷⁴:

«Да было необходимо, чтобы такой дикий, непослушный народ, как немцы, имел бы ещё меньше свободы, чем у него есть; это народ легкомысленный и кровожадный – немцы. Так что справедливо бы держать его в ещё большей строгости».

25. XI

Каждое слово – это пожелание или проклятие. Надо остерегаться произносить слова, если познал могущество живого слова.

* * *

Тайна художника зиждется на благоговейном трепете. Наше время сделало из «благоговейного трепета»: «жуткий страх».

* * *

Люди, которые всё проживают быстро и стремительно, легко теряют контроль над своими впечатлениями, являясь жертвами неосознанных впечатлений и доводов. Занятие каким-нибудь искусством (живопись, поэзия, сочинение музыки) благотворно для них, при условии, что они в своих сюжетах следуют не намерению, а свободному и ничем не связанному воображению. Самодеятельный процесс фантазии не может не способствовать проявлению предметов, перешагнувших границы сознания, не задевая его оболочки. В такое время как наше, когда люди ежедневно испытывают натиск чудовищного, будучи не в силах дать отчёт о своих впечатлениях, в такое время эстетическая продукция становится предписанной диетой. Но всё живое искусство будет безрассудочным, безыскусным и замысловатым. Оно будет вести тайную речь и оставит после себя свидетельства парадоксов, а не доказательства крепко возведённых зданий.

28. XI

Ночами я становлюсь подобием Стефана-мученика, побиваемого камнями¹⁷⁵. На меня обрушивается град острых обломков, и я испытываю сладострастие человека, нещадно перемалываемого камнями ради шероховатой пирамидки, которая окрасилась его кровью.

Романтичности. слово и образ

1916 г.

Цюрих, 2. II

«Кабаре Вольтер. Под таким названием учреждено общество молодых художников и литераторов, цель которых – основать центр развлекательных мероприятий. Кабаре должно работать так, чтобы в ходе ежедневных встреч в нём проводились музыкальные исполнения и декламировались иные доклады художественной публики, присутствующей в качестве гостей, а художественная молодёжь Цюриха приглашается к участию, лично и своими предложениями, без оглядки на то или иное определённое направление в искусстве».

(Сообщение в прессе)

5. II

Заведение было переполнено; многие не могли найти место, чтобы сесть. В шесть часов вечера, когда ещё вовсю стучали молотки и развешивались футуристические плакаты, появилась депутация из четырёх человек восточной наружности с папками и картинами под мышками. Они вежливо раскланивались на все стороны. Представились: художник Марсель Янко¹⁷⁶, Тристан Тцара¹⁷⁷, Георг Янко и четвёртый господин, имени которого я не запомнил. Арп¹⁷⁸ там тоже случайно оказался, и все быстро поняли друг друга без слов. Вскоре величественный «Архангел» Янко уже висел там наряду с другими красивыми произведениями, а Тцара в тот же вечер почитал стихи в старинном стиле, которые он крайне симпатично доставал, порывшись у себя в кармане сюртука.