Kitobni o'qish: «Эволюция: от неандертальца к Homo sapiens»

Juan Jose Millas

Juan Luis Arsuaga

La vida contada por un sapiens a un neandertal

© Juan Luis Arsuaga, Juan José Millás, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Глава нулевая
Визит к предкам

Однажды, много лет назад, я оказался в Атапуэрке¹ и по возвращении домой на расспросы о том, где я был, ответил:

– Навещал предков.

Этот опыт навсегда изменил мою жизнь. Я вернулся абсолютно убежденным в том, что между мной и далекими обитателями так хорошо знакомого доисторического поселения существовала необъяснимая физическая и ментальная связь.

Я ощущал ее так же явно, как чувствуешь нарывающую рану.

Разделявшие нас века были мелочью в сравнении с тысячелетиями, которые нас объединяли. Девяносто пять процентов человеческого существования пришлось на период первобытного общества, и мы совсем недавно вступили в короткий временной отрезок, именуемый эпохой Древнего мира. Это означает, что письменность, например, была изобретена вчера, даже если ей пять тысяч лет. Закрой я глаза и протяни руку, я мог бы коснуться рук древних обитателей Атапуэрки, а они могли бы коснуться моих. Они живут во мне сегодня, но уже тогда и я жил в них.

Это открытие потрясло меня.

Первобытность не только не была делом минувшим, она имела самое непосредственное отношение ко дню сегодняшнему. События того времени волновали меня куда больше, чем события моего столетия, потому что их лучше объясняли. Итак, я обзавелся основными книгами, касающимися этого вопроса, и начал читать. Как обычно, чем больше я узнавал, тем дальше простиралось мое невежество. Я читал и читал, не отрываясь. Во мне проснулась непреодолимая жажда узнать про палеолит, неолит и неандертальцев как можно больше, и я был на грани настоящей одержимости, когда понял, что, учитывая мой возраст и интеллектуальные ограничения, никогда не буду обладать знаниями, достаточными для написания необычной книги, которую замыслил после путешествия в Атапуэрку.

Что это была за книга?

Без понятия. Иногда это был роман, иногда – эссе, иногда – гибрид эссе и романа, а порой – репортаж или длинная поэма.

Я отказался от своей цели, но не от своей одержимости.

Между тем жизнь не стояла на месте. К примеру, я опубликовал роман, и меня пригласили представить его в Музее эволюции человека в Бургосе, посвященном стоянке древнего человека в Атапуэрке (провинция Бургос). Тогда же я познакомился с Хуаном Луисом Арсуагой, палеонтологом, научным руководителем музея и одним из руководителей раскопок на участке, где раньше находилось поселение. Арсуага был настолько любезен, что даже устроил мне экскурсию по учреждению, которое возглавлял. В моей библиотеке, касающейся доисторической эпохи или эволюции человека, были некоторые из его книг, и я проглотил их одну за другой, хотя, признаюсь, и не всегда был способен отдать им должное в полной мере, поскольку палеонтологи редко ориентируются на читателя при написании книг. Иными словами, мне не всегда было легко позиционировать себя как читателя равным Арсуаге-автору.

Как рассказчик он, напротив, показался мне дерзким, обаятельным, ловким. Я слушал его в буквальном смысле ошеломленный, потому что через каждые две-три фразы он вворачивал какое-нибудь красноречивое словечко. Я желал овладеть этим стилем, который в некотором смысле и был моим. Кроме того, я заметил, что о доисторической эпохе он говорит в контексте настоящего и ровно также на день сегодняшний ссылается через первобытные времена. В конечном счете он невольно стирал в отношении двух периодов все ограничения и рамки, живущие в наших головах благодаря традиционному образованию, и укреплял во мне ощущение близости к праотцам. Слушая его, я понял, что между этими мирами существует некий континуум, в котором я эмоционально застрял, но который не мог себе объяснить с рациональной точки зрения.

Минул год, а я продолжал читать и читать, пока, как мне кажется, не удалось разглядеть трещины в тонком зеркале, отделявшем меня от далеких предков.

Зеркале, которое отделяло меня от самого себя.

Я опубликовал еще один роман и снова получил приглашение представить его в Музее эволюции человека. Недолго думая, я попросил своих издателей организовать для меня, если возможно, встречу с Арсуагой.

Мы вместе пообедали.

Когда подали второе, набравшись мужества после трех-четырех бокалов Риберы-дель-Дуэро, я решил перейти непосредственно к делу.

– Послушай, Арсуага, ты выдающийся рассказчик. Для невежд вроде меня ты лучше объясняешь, когда говоришь, чем когда пишешь.

– Это все благодаря преподаванию, – заявил он, – приходится придумывать кучу всяких штук, чтобы ученики не засыпали на занятиях.

– Почему бы… – продолжил я, – нам не объединить усилия, ведь мы могли бы вести совместные рассуждения о жизни.

– То есть как это – объединить усилия? – спросил он.

– А вот как… Ты приводишь меня куда-нибудь – куда пожелаешь: на место археологических раскопок, в поле, в роддом, в морг, на выставку канареек…

– И?

– И рассказываешь мне о том, что мы видим, объясняешь мне это. Я делаю твое повествование своим: все обдумываю, отбираю необходимые материалы, облекаю в словесную форму и записываю. Думаю, у нас бы вышла превосходная повесть о бытии.

Арсуага налил себе бокал вина, несколько мгновений молчал, после чего мы продолжили есть и говорить о жизни: о наших проектах, о наших симпатиях и антипатиях, о наших разочарованиях… Мне показалось, что мое предложение его не заинтересовало и он притворился, будто ничего не слышал.

«Что ж, буду пробовать сам», – смирился я.

Но когда принесли кофе, он пристально посмотрел на меня, загадочно улыбнулся и, хлопнув ладонью по столу, сказал:

– Мы это сделаем.

И мы сделали.

Глава первая
Цветение ракитника

Это асфоделус, растение Елисейских полей. Если однажды вы проснетесь среди асфоделуса, значит, вы мертвы.

Я смотрю на белые лепестки травянистого растения, которые раскрываются перед глазами словно галлюцинация, и спрашиваю себя, учитывая обилие цветов, не умерли ли мы, я и сеньор, с которым я только что разговаривал. Сеньор этот – Хуан Луис Арсуага, палеонтолог. Я – Хуан Хосе Мильяс, объект палеонтологических изысканий.

Мысль о том, что я умер, побуждает меня следовать за ученым, который в этот самый момент углубляется в низкие заросли, скрывающие под своим покровом неровности почвы, так что устоять на ногах оказывается задачей не из легких. Мы поднимаемся к вершине небольшой V-образной впадины, по дну которой протекает ручей. Арсуага проворно шагает по тропинке, едва заметной среди цветов. Я стараюсь идти за ним след в след, но порой спотыкаюсь, падаю и встаю, не произнося ни звука, опасаясь, как бы он не обернулся и не застиг меня в унизительном положении.

Наконец он достигает вершины, где останавливается и ждет, пока я его догоню, чтобы показать мне гранитный скальный массив, напоминающий театральную сцену, где занавесом служит прозрачный водопад. Глаз видит, ухо слышит, носовая полость увлажняется, кожа реагирует c благодарностью на мелкие брызги, летящие от водопада и освежающие нас. Все чувства обострены, все пять из них – и даже больше, будь они у нас, – работают.

Зачем мы здесь? Прежде всего, чтобы увидеть водопад, а может быть, и затем, чтобы водопад увидел нас. На мгновение, в лучах упоительного пятичасового солнца четырнадцатого июня, я понимаю, что за всю свою жизнь еще ни разу не ощущал единения с природой. Я замечаю, как атрофировавшиеся за ненадобностью чувства, ответственные за восприятие глубинных колебаний этой самой природы, пробуждаются, чтобы подарить мне несколько секунд, может быть, десятые доли секунды, всеобъемлющего согласия с собой и окружающим миром.

«Здравствуй, водопад», – говорю я, не размыкая губ. «Добро пожаловать, Хуанхо», – отвечает он мне телепатически.

Быть может, я все-таки умер?

Правда, похожего сочетания раздражителей я не помню: благоухание многочисленных растений, разнообразие красок, прохлада водяной завесы, ощущение новизны при вдыхании чистого воздуха, жужжание насекомых… Мне вспоминается – ничего не поделать – реклама духов. Каждый, даже в загробном мире, становится жертвой собственных идеалов. Но на этот раз я не на диване перед телевизором, а внутри рекламы, как будто мне ввели какой-то наркотик. Мы находимся в глубине храма без стен.

– А что есть природа, если не храм? – полагаю, сказал бы Арсуага, если бы раскрыл рот.

Мы приехали, чтобы отдать дань уважения водопаду, но прежде всего, чтобы стать свидетелями цветения ракитника – невысокого растения, на стеблях которого в это время года распускаются цветы разных оттенков желтого, придающие пейзажу необычную яркость, как на картинах Ротко².

На мгновение жизнь лишилась своей зловещей, угрожающей стороны. В этот миг она стала чистым движением, и я был частью этого движения: движения жизни. Так, мои видения были то желтыми, как ракитник, то белыми, как асфоделус, порой фиолетовыми, как лаванда, а иногда зелеными, как трава или колосья, усеивающие пейзаж. И каждый цвет предлагал бесконечное разнообразие переливов, через которые мой разум двигался с медлительностью тени, ползущей по ретаме.

Цветение ракитника.

Через месяц, а может быть, и раньше, когда солнце уже начнет пригревать, эти желтые тона исчезнут с тем величием, с каким умирает все малое.

– Ничто не сравнится с побегом из колледжа, – сказал тогда Арсуага.

Так и было. Мы сбежали из колледжа, потому что в это время, тогда, 14 июня, он должен был находиться в Комплутенсе и, полагаю, проверять экзаменационные работы, а я – у себя дома, пытаясь написать первые строки романа, герои которого преследовали меня уже несколько месяцев. Вместо этого мы оказались на перевале Сомосьерра, в девяноста пяти километрах от Мадрида, на высоте порядка полутора тысяч метров, и наслаждались неожиданным отдыхом.

– Здесь около двухсот пятидесяти миллионов лет назад находилась горная цепь высотой с Гималаи, но со временем она была разрушена. То, что мы видим сейчас, – это ее корни, – показывает мне палеонтолог, когда мы отправляемся в обратный путь. – Этот совсем недавно возникший ландшафт – результат отказа от животноводства. Пастбища из-за кустарника оскудевают. В Испании, – добавляет он, не переводя дыхания, – можно выделить два больших периода: первый начинается в эпоху неолита и длится до 1958 года, когда технократами из «Опус Деи»³ были разработаны планы развития. Деревня до того времени была людным местом, полным голосов, жизнь там была веселой, везде бегали детишки. Она напоминала шумную улицу. К 1970 году сельская местность опустела, никого не осталось. Сегодня в европейских странах сельское население составляет не более пяти процентов.

– Точно, – кивнул я в знак согласия, стараясь не споткнуться.

– Кстати, я забыл сказать тебе, что ты должен прочитать книгу«Почему я съел своего отца».

– Хорошо, о чем она? – спросил я, будто название не говорило само за себя.

– А ты прочти. Ее написал Рой Льюис⁴. Взгляни на эти дубы. Недалеко отсюда еще есть березовая роща.

Глава вторая
Здесь все неандертальское

Новая встреча с Арсуагой состоялась спустя пару недель. Между тем я периодически возвращался мыслями к идее смерти, но скрывал это от семьи и своего окружения. Я притворялся живым, вел обычный образ жизни и продолжал посылать статьи в газеты; многие из них были написаны будто из потустороннего мира, хотя никто из читателей никогда не говорил мне об этом. Могу добавить, что в те дни существование мое приобрело иной смысл, ранее отсутствовавший.

Время близилось к полудню, когда палеонтолог встретил меня у дверей дома, и теперь мы направлялись на его «Ниссане» в сторону Сьерра-Норте, находящегося в провинции Мадрид.

– Я собираюсь сделать тебе сюрприз, – сказал он.

Машину вел Арсуага, чтобы я мог делать записи в маленьком красном блокноте, купленном много лет назад в книжном магазине в Буэнос-Айресе; я хранил его в надежде написать блестящее стихотворение, которому не суждено было появиться на свет, так что сейчас я уже оставил всякие попытки.

Некоторое время мы ехали в тишине, слушая по радио программу, где обсуждали очередную знаменитость.

– Мы – те еще сплетники, – заметил Арсуага. – Сплетни часто ассоциируются со слухами и потому считаются чем-то недостойным, хотя это разные вещи. Слухи служат для контроля над властными структурами. Когда лидер делает нечто, противоречащее общепринятому мнению, он становится жертвой сплетен. Как ты думаешь, чем закончилась эволюция иерархических систем, основанных на силе?

– Понятия не имею, – ответил я.

– Их уничтожил обычный камень. Мы – единственный вид, метко бросающий предметы. Древние люди развили в себе эту способность, в отличие от тех же шимпанзе. Меткость сыграла важную роль в эволюции человека: она способствовала развитию нервной системы и мускулатуры. Причина, по которой шимпанзе не научились обтесывать камень, носит отнюдь не когнитивный характер: все дело в отсутствии у них необходимого уровня координации.

Палеонтолог повернул голову и посмотрел на меня, словно желая убедиться, что я слежу за ходом его мыслей. Я слегка кивнул в сторону дороги, как бы напоминая, что он находится за рулем. Взглянув на его профиль, я отметил, что это профиль птицы с выдающимся вперед носом. Когда-то давно, кажется, по радио, я слышал его слова о том, что выступающий нос – это характерная черта человеческого лица, поскольку у остальных приматов носы плоские. С тех пор я всегда смотрю на этот отросток с некоторой долей подозрения, в том числе и на свой собственный. Если приглядеться, то это любопытное дополнение: незваный гость посреди лица. Нос Арсуаги, как я уже упомянул, придавал ему птичий вид, а зубы, слегка неровные, лишь усиливали это впечатление. Дополняли образ волосы, белые и взъерошенные, – как хохолки у некоторых тропических птиц.

Палеонтолог вздохнул и ностальгически улыбнулся:

– Историки недооценивают важность такого навыка, как метание. Камень, брошенный в голову гиены, способен ее убить. Собаки убегают, когда мы наклоняемся, чтобы подобрать камень, потому что, попади он им в пасть, они лишатся зубов. Метание камней – штука очень серьезная, против этого никакая физическая сила не спасет.

– Как в притче о Давиде и Голиафе, – вспомнилось мне.

– Вот именно, – продолжал он. – Благодаря камню на смену силе пришла политика. Слухи для нас – те же камни, они разрушают репутацию человека и лишают его возможности стать руководителем.

– А сплетни?

– Сплетни – это форма принуждения, не позволяющая выходить за определенные рамки. Это очень угнетает, особенно в небольших сообществах. Смотри, какая ретама. А вот ладанник уже отцвел.

Через долину Лозойя, по которой бежит одноименная река, мы въехали в Сьерра-де-Гвадаррама, что на северо-западе автономного сообщества Мадрид.

– Сьерра-де-Гвадаррама, – сказал палеонтолог, меняя тему разговора, – не самая высокая и не самая красивая гора, но самая значимая с культурной точки зрения. Ее воспевали все поэты и мыслители периода регенерационизма⁵. Надо отметить, что регенерационисты не были писателями из кофеен, они были связаны с природой. Они – лучшее, что есть в испанской культуре двадцатого века. После Гражданской войны отношение к сельской местности и спорту сильно испортилось, поэтому интеллектуалы после войны не ехали в сельскую местность. Посмотри направо: это Пеньялара.

Я мимоходом бросил взгляд на часы: уже наступило время обеда, но палеонтолог, похоже, даже не думал о том, чтобы направиться в ресторан. Если я не поем вовремя, от падения уровня сахара или дефицита углеводов – не знаю, одним словом, чего-то в моей эндокринной системе – у меня портится настроение, поэтому лекцию своего приятеля я слушал с большим трудом.

Однако, оставив позади небольшую деревушку, тоже носящую название Лозойя, мы буквально попали в рай.

Моему взору открылся пейзаж, будто не принадлежащий этому миру.

Еще одно доказательство того, что мы умерли?

Солнце в зените опьяняло своим светом, будоража чувства, порождая ощущение дополненной реальности, словно ты грезил наяву. Я открыл окно машины и с каждым вдохом наполнялся светом; я стал потеть светом, свет проникал в мои поры, достигал моих костей, пронизывал мой костный мозг, выходил через спину и продолжал свой путь к центру земли, где, вероятно, превращался в темный сгусток энергии, лучащийся изнутри. Вокруг не было никого: ни автолюбителей, ни мотоциклистов, ни велосипедистов, и только тень, напоминавшая по форме птицу, прорывалась время от времени сквозь безмолвную материю, из которой состоит воздух.

– Это Тайная долина? – спросил я.

– Да, – ответил палеонтолог. – Долина неандертальцев. А «тайной» она называется, потому что располагается в крайне изолированной местности.

В прошлый раз он рассказывал об этой долине и обещал однажды показать мне ее, что для меня означало посещение бабушки и дедушки, ведь я неандерталец. Я знал об этом еще со школьных времен, и потому дети вида Homo sapiens⁶ – а они были теми еще сволочами – странно на меня поглядывали. Мне приходилось прилагать титанические усилия, чтобы скрыть свою «неандертальскость», и вся моя жизнь проходила в наблюдениях за сверстниками и попытках подражать их поведению; в общем, времени на учебу у меня практически не оставалось. Я откладывал все на потом, тем самым превращаясь в еще большего неандертальца. На первый взгляд моя семья ничем не отличалась от всех прочих, а потому я сразу заключил, что меня усыновили, что я дурацкий приемыш; но считал я так до тех пор, пока не наткнулся на телепередачу о неандертальцах и не узнал себя в главном герое, с которым мы походили друг на друга как две капли воды. Мои родители ничего не заметили, и, как полагал мой отец (самый настоящий Homo sapiens), человеку уже удалось вырваться из этого состояния.

– Почему? – спросил я.

– Потому что неандертальцы, – сказал он, – не были склонны к символическому восприятию мира.

Я не осмелился спросить, в чем заключалось это самое символическое восприятие мира, но, заглянув в энциклопедию, выяснил, что такое символ. Например, флаги. На мой взгляд, так себе символы, но, в надежде сойти за человека разумного, я притворился, что они меня заинтересовали. Нас окружали всевозможные символы. Жемчужное ожерелье моей матери от ювелирного бренда Majorica⁷, например, тоже было символом (положения в обществе). Более того, я узнал, что неандертальцы и Homo sapiens обменивались всевозможными материалами, включая генетический. Вначале Homo sapiens давали неандертальцам стеклянные ожерелья в обмен на еду, потому что первые славились страстью к гастрономии, а вторые – ко всяким блестящим побрякушкам. Неандертальцы, не обладая символическим мышлением, думал я, вряд ли понимали значение этих вещиц, но были опьянены их сверканием. Дело в том, что после столь длительного обмена материальными благами, а также в процессе притирки друг к другу, неандертальцы и Homo sapiens стали делить ложе. Homo sapiens, будучи умнее, просто таким образом развлекались, а наивными неандертальцами руководила любовь. С этого и начался обмен генетической информацией.

У меня, как у неандертальца, была очень трудная юность, ведь я любил девушек не за их деньги (отсутствие склонности к символизму не позволяло мне оценить всю прелесть этих бумажек), а за их ослепительную красоту. Но им нравились юноши, разбирающиеся в символах, то есть понимающие ценность автомобиля «Рено». Иными словами, возможности обменяться с кем-то генетическим материалом у меня не было. Девушки соглашались поужинать, но убегали, как только речь заходила об интимной близости.

Приходилось тяжко, да и до сих пор так, по правде сказать. Я продолжаю притворяться, что понимаю Homo sapiens, что я такой же, как они, но на самом деле я ужасно мучаюсь, поскольку человек разумный довел свои интеллектуальные способности до таких пределов, имитировать которые крайне трудно.

Наконец палеонтолог привез меня домой. Полагаю, это и был тот сюрприз, о котором он говорил мне в дороге.

От открывавшегося вида захватывало дух. Это было похоже на архетипическую долину, гиперреальную долину.

Это было похоже на ДОЛИНУ.

– Можешь поверить, что все это и вправду существует? – пробормотал он, заглушая мотор.

Мы молча вышли из машины. Палеонтолог взял с собой зонт и теперь, раскрыв его, чтобы защититься от солнца, начал взбираться по пологому склону в поисках удобного места для обзора.

– Смотри, – сказал он, указывая на какое-то растение, – это медвежье ухо. Его использовали для ловли рыбы: бросали в естественный бассейн реки, подобный тому, который образовался здесь внизу, и рыба всплывала полумертвой. Посмотри на шиповник. И на маки. Маки. Мак – мой любимый цветок. Этот красный цвет просто не описать словами. И не пропусти хариллу.

Называя растения, он нежно поглаживал их кончиками пальцев левой руки, а в правой все еще держал зонтик. Что до меня, то, если раньше все это было мне чуждо и незнакомо, теперь, помимо медвежьего уха, шиповника и маков, я узнал о существовании львиного зева, лугового клевера, воловика итальянского и льна дикорастущего, из чего заключил, что слово является своеобразным органом зрения – зрения, в данном случае, расширенного, потому что, куда бы ни устремился взор, я везде видел яркое торжество жизни. Обыкновенная пчела, ныряющая в цветок, казалась самым настоящим представлением.

– Мы, европейцы, ничего не понимаем, – услышал я слова Арсуаги, обращенные скорее к самому себе, чем ко мне.

Человек с зонтом по-птичьи взобрался на зеленый откос, выступающий над поверхностью земли словно макушка плохо зарытого черепа. Я подумал о каменном море.

– Чистый известняк, – прочитал он мои мысли. – Вот почему здесь так много пещер. Из-за известняка.

– На какой высоте мы находимся?

– Тысяча сто метров. Это тектоническая долина, здесь отсутствуют флювиальные формы рельефа.

– И что это значит?

– В тектонической долине река, образующаяся вследствие орогенеза и тектонических движений, адаптируется к местному рельефу. Центральная Кордильера – это возвышенность, откуда берут свое начало реки, впадающие в Тахо и Дуэро. Иными словами, это поперечные долины. Реки прокладывают свои русла, а затем спускаются к центру двух плато – так формируется речная сеть. Мы говорим, что эта долина невидима, потому что ее нельзя увидеть ни из одной точки горной системы. А тот перевал – это Малангосто, где проходил Архипресвитер Итский, приходской священник муниципалитета Сотосальбос. Именно там он встретил горянку, мохнатую как медведь, с которой ему пришлось разделить ложе, дабы она пропустила его. Это была плата за проход. Здесь водились медведи.

Мы движемся по каменному морю, по макушкам черепов, под лучами солнца, от которых Арсуагу защищает его зонт. На месте каждой поляны некогда существовало доисторическое поселение.

– Здесь, – сказал он, – всегда существовали самые разные формы жизни, так как есть вода и разнообразная растительность. Обрати внимание: рядом с рекой растут ясени, дубы, дальше – сосновый лес, а чуть выше – заросли альпийского кустарника. И наконец, на самом верху – альпийский луг. Подъем на горный перевал напоминает путешествие к Полюсу. Данный ареал носит название аркто-альпийской дизъюнкции.

Мы прибываем на место доисторических поселений, укрытых огромными простынями из пластика, напоминающими саваны.

– Сезон раскопок еще не начался, – объясняет Арсуага, – поэтому сейчас все закрыто.

Я поинтересовался, можем ли мы зайти в одну из пещер, видневшуюся сквозь занавеси, но палеонтолог отказался с выражением лица, которое говорило само за себя.

– Эти пещеры, – добавил он, – были обитаемы. В местах раскопок мы обнаружили останки львов, находящихся, как известно, на вершине пищевой цепи. Соответственно, там, где есть львы, есть и бизоны, и лошади, и лани, и зубры, и дикие кабаны – кто угодно. Для людей пещера – прекрасное место, потому что зверю некуда оттуда бежать, а значит, загнать его не составит труда. Худшее место для охоты – степь, если только ты не умеешь ездить верхом. К слову, Кастилия была тогда частью пустыни Гоби.

– А как же неандертальцы?

– Здесь все неандертальское. Гляди, у пещеры нет крыши, хотя когда-то она была, – увы, ничто не вечно, ведь прошло уже пятьдесят тысяч лет. Тут мы нашли зубы девочки, жившей в то время, и черепа рогатых животных, которые на самом деле были трофеями, – можно заметить, что попытки их сохранить носили не утилитарный, а ритуальный характер.

– Символическое поведение?

– Другого объяснения нет.

Я спрашиваю себя: с чего, черт побери, мой отец решил, что у неандертальцев не было склонности к символизму? Я стал писателем, притворяясь, что она у меня есть, а оказалось, что она и вправду у меня есть.

В порыве эмоций я собирался рассказать палеонтологу о своей «неандертальскости», но сдержался, так как мы встречались всего пару раз, и я не хотел произвести плохое впечатление настолько быстро.

Мы остановились у горных пород, которые, похоже, образовались в результате камнепада. Мой знакомый объяснил:

– Горная порода служила козырьком, выступом и создавала укрытие вроде навеса над автобусной остановкой. Как видишь, козырек обрушился, а эти камни – то, что от него осталось. Прямо под ним, вот здесь, располагалось пристанище неандертальцев. Напомню: происходило все семьдесят тысяч лет назад. Здесь они разводили огонь и ели, поглощали свою добычу до последнего куска, так что бизон превращался в груду костей. Здесь же они занимались обработкой камня, используя довольно сложную технику, известную как индустрия Леваллуа или метод подготовки нуклеуса.

Пока палеонтолог в мельчайших подробностях описывал мне этот самый метод, на что я из соображений собственной безопасности старался не обращать внимания, моему взору на краткий миг открылось поселение неандертальцев, каким оно было в их бытность. Даже закрыв глаза, я видел его, потому что эта сцена разворачивалась одновременно в моей голове и вне ее. Любопытно, что под выступом, служащим для них навесом, нет ни понедельников, ни вторников, ни сред, ни даже воскресных дней – как хорошо! Здесь нет ни января, ни февраля, ни марта, ни Рождества, разумеется. Нет полудня или трех часов пополудни, поскольку неандертальцы не изобрели часы, – у них достаточно дел: скажем, развести огонь, выдубить шкуры, которые защитят их от холода, и подготовить снаряжение для охоты.

Есть группа мужчин и женщин всех возрастов: старики, молодые, младенцы, люди среднего возраста. Под впечатлением от книги самого Арсуаги, я обращаю внимание на неандертальца, пытающегося извлечь костный мозг из кости какого-то травоядного животного. Девочка-подросток кладет кость на плоский булыжник, который служит ей наковальней, и ударяет по нему круглым камнем. Сперва камень соскальзывает, но после нескольких попыток бедренная кость (если это бедренная кость) бизона (если это бизон) раскалывается, и девочка получает доступ к костному мозгу, который представляет собой самую настоящую калорийную бомбу.

Голос палеонтолога вывел меня из состояния задумчивости:

– Здесь обитало много диких животных, но не было кремня для изготовления орудий охоты, поэтому люди приспособились к тому, что имелось под рукой, – а именно к кварцу. Кварц – дерьмо, но неандертальцы научились его обтесывать и использовать для своих нужд. Невероятно!

– Да, – сказал я, активно кивая головой и пытаясь не показать, что слушаю без особого внимания.

– А сейчас, – добавил Арсуага, – мы отправимся в Пуэрто-де-Котос и съедим по порции рагу с фасолью и по яичнице в ресторане моего друга Рафы, а затем спустимся по другой стороне горного хребта и на этом завершим наше сегодняшнее путешествие.

Я забыл о голоде, но при упоминании фасоли и яичницы, в сопровождении небольшого количества жареного картофеля собственного приготовления представил их себе так же ясно, как белый день.

Пока мы спускались к машине, я поинтересовался, когда смогу попасть на место раскопок.

– Ты все еще не понял, – сказал он, прикрываясь своим африканским зонтом, – что, оказавшись на месте раскопок, ты не перенесешься в первобытность: так думают лишь невежды. Первобытное общество никуда не исчезло, оглянись вокруг, оно здесь, повсюду. Оно живет внутри нас с тобой. В местах археологических раскопок мы находим только кости, а истинной первобытностью обладает животное, мелькающее словно тень.

Мы пьем холодное пиво и едим отличную фасоль.

– Что определяет вид? – спрашиваю я.

– Сначала подумай, почему существуют виды, – говорит Арсуага.

– И почему существуют виды?

– Потому что ты так решаешь. В природе все имеет свое течение, в ней нет ничего статичного.

– Но, полагаю, должен быть достигнут научный консенсус относительно того, что мы называем «видом».

– Если ты так настаиваешь, давай называть «видом» некую группу, имеющую отличительные характеристики и не сочетающую в себе свойства ряда других групп, то есть не являющуюся гибридом, хотя в природе известны случаи скрещивания койотов и шакалов.

– Является ли неандерталец видом, отличным от Homo sapiens?

– А это решать тебе. Как фасоль – вкусная?

– Как же мне это сделать?

– Когда поселок становится городом? Когда холм становится горой, а маленькая волна обращается цунами?

– Ладно, но все же: неандертальцы представляют собой отдельный вид или нет? Каков твой вердикт?

– Если ты так хочешь знать: да, я полагаю, что да. Возьмем еще по пиву.

– И тем не менее они скрещивались с Homo sapiens.

– Испанский и арабский – разные языки, но все же мы говоримalmohada⁸, иными словами, это лексическое заимствование. Генетические заимствования похожи на лексические, хотя гибридизация и заимствование – это не одно и то же.

– Ясно.

– Не упорствуй: природа не создана для человеческих категорий. Животные существовали и до зоологов, хоть некоторые из них и отрицают это. Классифицируя и категоризируя все подряд, мы лишь попусту тратим свою жизнь. Смотри, яичницу несут. Ну разве не красота!

Палеонтолог откидывается назад, пытаясь охватить взглядом пейзаж, поскольку мы сидим на улице, на террасе ресторана его друга Рафы, в тени сосны.

– Похоже, мы живем как богачи, – произносит он с ухмылкой.

Глава третья
«Lucy in the sky»

Когда наступило лето, палеонтолог уехал на раскопки, а я вернулся к писательству, опасаясь, конечно, что столь длительная разлука станет постоянной. Арсуага не из тех, кто активно пользуется электронной почтой или много общается по телефону и, уж тем более, в мессенджерах. Он привык держать дистанцию, притом до такой степени, что за лето между нами вполне могла возникнуть стена, преодолеть которую по осени было бы непросто. Удивительно, но первого августа я получил электронное письмо с заданием от моего знакомого: я должен был провести анализ следов, оставленных на пляже детьми трех-четырех лет.

– Если ты это сделаешь, – пообещал он, – я объясню, что такое бипедализм.

К письму он приложил отпечаток ступни своей дочери, добавив, что Люси была ростом с трех- или четырехгодовалого ребенка.

Боже мой, Люси!

Та самая Люси, жившая около трех миллионов лет назад, чьи останки были обнаружены в Эфиопии в 1974 году. Ее рост составлял чуть больше метра, вес – менее тридцати килограммов, а умерла она, когда ей не было еще и двадцати. В тот момент, когда археологи обнаружили ее кости, они слушали песню группыThe Beatles – Lucy in the Sky With Diamonds⁹.

Люси принадлежала к семейству гоминид (австралопитеков), обитавших в Африке несколько миллионов лет назад. В моем воображении она была первой двуногой женщиной в истории, и я всегда испытывал к ней безграничную жалость. Я представляю, как она спускается с дерева, встает на задние конечности и пересекает границу сельвы и саванны, не имея при себе иного оружия, кроме двух походящих на протезы рук, которыми она еще не умеет пользоваться. Меня до глубины души трогает любопытство и беспомощность маленького, такого хрупкого существа, намеревающегося покорить землю, населенную страшными хищниками, вроде львов, и различными заразными микроорганизмами; а ведь ее иммунная система совершенно не была к этому готова.

От упоминания Люси на глаза у меня навернулись слезы, так что я ежедневно спускался к пляжу, чтобы посмотреть на отпечатки ног детей, сделать пометки и сфотографировать их, – и каждый из этих следов был для меня своеобразным ее, Люси, олицетворением. Ступня, показалось тогда мне, имеет крайне сложную архитектуру – гораздо более сложную, чем своды самого помпезного готического собора. И я подумал, что по мере того, как на протяжении всего исторического процесса люди медленно, сантиметр за сантиметром, росли, в них укоренялся какой-то процент МЕНЯ. А какой процент МЕНЯ встретился лицом к лицу с саванной вместе с Люси?

«Странная вещь, – рассудил я, – эта ДВУНОГОСТЬ! Да и сам человек тоже».

Я ответил на письмо Арсуаги этими сентиментальными (возможно, несколько поверхностными) соображениями, после чего он научным языком описал мне, что происходит в процессе ходьбы:

«Стопа, – рассказывал он, – приземляется на пятку, то есть заднюю опору свода стопы, после чего вес переносится по внешнему краю стопы на переднюю опору свода. Затем происходит сгибание пальцев ног, на которые далее и опирается стопа. Последний толчок дает большой палец, и нога делает движение вперед подобно маятнику. Следы передвигавшихся на двух ногах австралопитеков, датированные тремя с половиной миллионами лет назад, идентичны следам, оставляемым нашими детьми на песчаном пляже. И все эти биомеханические движения мы выполняем совершенно не задумываясь».

Я прочитал его письмо с мобильного телефона рано утром, когда гулял по пляжу Агилар, расположенному в Мурос-дель-Налон, в Астурии. Отметив сводчатое строение своих стоп, я изучил их внутренние и внешние своды и удостоверился, что действительно приземляю ногу на пятку, а импульс от этого удара передается передней опоре через подъем, достигая пальцев ног, особенно большого пальца, который, подобно пружине, двигает ногу вперед. Двуногость показалась мне грамматическим чудом, словно все эти движения от задней части стопы к передней можно было синтаксически проанализировать как предложение: существительное, глагол, прямое дополнение. Я подумал, что больше никогда не буду ходить абы как.

Позже, дома, я нашел на компьютере ту самую песню Lucy in the Sky With Diamonds и много раз ее переслушивал, расхаживая по комнате из угла в угол.

Picture yourself in a boat on a river, with tangerine trees and marmalade skies. Somebody calls you, you answer quite slowly, a girl with kaleidoscope eyes.

(Ты нарисуй себя в лодке на речке, Кругом мандарины, а свод – мармелад. Кто-то окликнет, ты тихо ответишь, Девчонка, чей радужен взгляд.)¹⁰

Потрясающе!

Глава четвертая
Жир и мышцы

Как-то в сентябре палеонтолог назначил мне встречу в восемь часов утра у входа в зал Иеронима Босха в музее Прадо. Я был рад получить от него весточку, ведь мы не общались с момента нашего разговора о Люси, но ответил, что пинакотека (именно это слово пришло мне на ум) открывается только в десять часов. Арсуага сказал, чтобы я не беспокоился, он обо всем позаботится.

– Будь на месте в восемь.

Влиятельные представители вида Homo sapiens, подумал я, оказывают друг другу много услуг.

За день до встречи у меня разболелся зуб, не дававший мне покоя уже несколько месяцев. Я позвонил стоматологу, и тот сказал, что у него есть окно как раз в то время, когда мы должны были увидеться с Арсуагой. От похода к дантисту я отказался из опасений пропустить встречу с палеонтологом и после прескверной ночи, перед выходом из дома, выпил ампулу «Нолотила», которую хранил в потайном ящике с отварами против болей и тошноты (а также на случай самоубийства). По правде сказать, эти ампулы предназначены для инъекций, но в крайних случаях их можно принимать перорально. Лучше всего подержать содержимое во рту некоторое время: так препарат всасывается через слизистую и достигает болевых центров за считанные секунды.

Утренний воздух, и без того освежающий, как бывает в это время года, хорошо бодрил, и я шел по своей улице к метро, чувствуя, как немеют десны под действием принятого мной препарата. «Все будет хорошо!» – пообещал я себе в вагоне метро, пробегая глазами последние записи в красном блокноте, купленном когда-то в Буэнос-Айресе.

По привычке я прибыл в условленное место на полчаса раньше и обошел окрестности, внимательно следя за тем, как молекулы метамизола натрия, входящего в состав «Нолотила», пробегают по бороздам моего мозга, где только что начал вырабатываться гормон счастья, известный как эндорфин, если таковой вообще существует. Охватившее меня чувство умиротворения побеждало тревогу. Затем я впал в состояние задумчивости и уже собирался зайти в церковь «Лос-Иеронимос», чтобы немного поговорить с самим собой («тот, кто говорит наедине с собой, надеется однажды поговорить с Богом»), но удержался, опасаясь наткнуться на какого-нибудь литературного критика, который потом непременно напишет обо мне в социальных сетях.

Ровно в восемь часов я прибыл в условленное место и увидел палеонтолога, направлявшегося ко мне в сопровождении неизвестной дамы. Поравнявшись, мы пожали друг другу руки, и он представил нас:

– Лурдес, моя жена. Хуанхо.

Я вежливо поприветствовал Лурдес, но мне не понравилось, что он пришел с ней, – это не семейное дело. С первых встреч между нами с Арсуагой выстроились отношения двух гетеросексуальных мужчин, и они работали. Так зачем же их менять? Мне казалось, что палеонтолог нарушил негласный договор, который, вероятно, существовал исключительно в моей голове. В конечном счете присутствие Лурдес вызвало во мне, вдобавок к заниженной самооценке, защитную реакцию в виде ревности. В один прекрасный момент, когда мы ходили по музею Прадо, я подумал, что он бросит меня, чтобы посвятить себя ей.

Двери пинакотеки (снова пинакотека) открыл нам Виктор Кагеао, архитектор галереи, который также будет сопровождать нас в процессе экскурсии и с которым Арсуага постоянно обменивался мнениями о последних изменениях в музее. Отозвав палеонтолога чуть в сторону, я попросил его не тратить время на болтовню с архитектором, так как это отвлекает нас от цели, какова бы она ни была, – я все еще не знал о ней. Он посмотрел на меня как на грубияна и сказал:

– Дружище, нам оказали услугу, впустив в музей в такой час.

Я решил покориться и присоединился к группе, стараясь выглядеть естественно. Наши шаги гулко отдавались в пустых галереях. Я никак не мог выбросить из головы концепцию ДВУНОГОСТИ и мысли о своем «Я». Так мы и ходили – четверо ДВУНОГИХ в поисках знаний.

Совершенно неожиданно мы попали в круглую комнату, известную как Sala de las Musas¹¹, потому что в ней размещались девять муз, каждая на мраморном постаменте: Каллиопа, Клио, Эрато, Талия… Палеонтолог объяснил, что эти статуи когда-то украшали Виллу Адриана.

– Того Адриана, – добавил он, – о котором говорится в«Воспоминаниях Адриана», переведенных Кортасаром.

В сущности, он имел в виду роман Маргерит Юрсенар¹², переведенный на испанский язык аргентинским поэтом.

– Но эти музы, – заключил он, прежде чем мы начали останавливаться перед каждой из них, – полностью одеты, поэтому сегодня они не представляют для нас интереса.

Как я уже отметил, мне не было известно, зачем мы пришли в этот музей, но, дабы не попасть впросак, я решил не задавать лишних вопросов.

Мы продолжали ходить из зала в зал, а наши шаги разносились эхом вокруг. Мы с Лурдес хранили молчание, в то время как Арсуага оживленно беседовал с архитектором. В свою очередь, молекулы действующего вещества «Нолотила» продолжали блуждать по моему мозгу, вызывая то тут, то там вспышки оптимизма, но вместе с тем вводя меня в какой-то языковой ступор, – словно, пересекая речевые центры, они ограничивали их деятельность. Отчасти мое молчание было вызвано злобой из-за присутствия Лурдес и архитектора, а отчасти – онемением десен, открыв рот, я боялся потревожить нерв в зубе.

На пути к месту назначения, все еще остававшемуся для меня загадкой, мы остановились перед бронзовой головой, вид которой не мог оставить равнодушным никого, – по крайней мере, не того, кто двумя часами ранее принял сильное обезболивающее.

– Сегодня бытует мнение, что данный бюст принадлежит македонскому царю Деметрию Полиоркету, – сообщил Арсуага, – но мне лично нравится думать, что это Александр Великий¹³.

Я подошел к ней, к этой голове, которая находилась на одном уровне с моей, и понял, что она, должно быть, изначально принадлежала статуе колоссальных размеров. Благодаря недавней реставрации бюст приобрел первоначальный бронзовый цвет, и, несмотря на трещины и незначительные следы коррозии на носу, были прекрасно видны черты этого очень красивого, атлетически сложенного молодого человека с приоткрывающими уши локонами и пухлыми губами, оформленными в тронутый тщеславной улыбкой рот. От скульптуры веяло той степенью нарциссического спокойствия, которую не сможет обеспечить ни один транквилизатор последнего поколения. Выражение лица молодого человека говорило о том, что он погружен в размышления над какими-то платоническими материями. Несмотря на остроту ума, угадывавшуюся по высокому лбу, он, казалось, не был ничем обременен, а из пустых глазниц на тебя будто смотрели невидимые зрачки.

– Взгляни на него в профиль, – услышал я слова Арсуаги.

Палеонтолог обладает дьявольской способностью находить правильный ракурс для наблюдения за античным миром. Я посмотрел на бюст сбоку: с этого ракурса он также являл собой неоспоримое совершенство. Я бы забрал домой эту голову, датированную приблизительно 300 годом до нашей эры.

– Он выглядит так, будто недавно побрился, – отметил я, глядя на гладкую поверхность его щек.

– Превосходное наблюдение, – сказал Арсуага, вернув мне чувство уверенности в себе. – Первым великим историческим деятелем, который начал брить бороду, был Александр Македонский. Его отец, Филипп II, напротив, этого не делал. Поищи в интернете, и ты сам убедишься. Запомни: борода – вторичный половой признак.

– Македонский был гомосексуалистом? – поинтересовался я.

– Македонский не поддается никаким классификациям, он недосягаем, он подобен богу; у него нет граней, его нельзя классифицировать или изучить. Его современники задавались вопросом, откуда он взялся. Сам Александр как-то спросил у оракула, кто его отец, и оракул ответил, что Зевс. В любом случае вопрос о бороде сегодня как никогда актуален, поскольку мы живем в эпоху гендерной дифференциации.

«Вот мы и добрались до гендерной дифференциации», – сказал я себе. В музей нас привел половой вопрос. Палеонтолог производил впечатление человека рассеянного, но он всегда преследовал определенную цель.

С огромным сожалением мы оставили позади бронзовую голову Александра Великого (или Полиоркета, царя Македонии, как кому будет угодно), устремив свои шаги в зал, где нас встретила мраморная скульптура обнаженного молодого человека.

– Здесь находится одна из лучших на данный момент копий статуи Диадумена скульптора Поликлета, созданной в V веке до нашей эры, – продемонстрировал нам Арсуага. – Торжество молодости во всей ее красе. Диадумен, – продолжил он, – молодой атлет, надевающий на голову повязку. Когда статую обнаружили, у нее не хватало правой руки, из-за чего ошибочно решили, что это лучник. Обе руки его должны были быть подняты вверх, а ладони – находиться на уровне лба. Итак, здесь вы можете видеть Диадумена во всем величии. Подобное изображение человеческих форм – изобретение греков, ведь в реальности наше тело устроено иначе: к примеру, не существует этой мышцы в колене. Но в совокупности все это великолепно, а ягодицы приводят меня в особенный восторг.

Мы рассматривали обнаженную натуру, очарованные обманчивой прозрачностью мрамора и ритмичностью каменного рисунка, и взгляд скользил от головы к торсу, от торса к талии и далее – к бедрам атлета, словно по строфам сонета. Положение ног статуи вернуло меня к мыслям о бипедализме, но Арсуага настаивал на том, чтобы сегодняшний наш день был посвящен концепции полового диморфизма, поэтому мы внимательно изучали тело молодого человека, выделяя его вторичные признаки.

Позже, когда мы отошли от скульптуры, палеонтолог объяснил, что Дарвин открыл два принципа:

– Дарвин сравнивал себя с Ньютоном, открывшим закон всемирного тяготения. Он искал законы, способные обосновать понятие диморфизма. Естественный отбор объяснял экологическую адаптацию, место каждого животного в соответствующей природной нише. И это давало ответы практически на все вопросы, но должен был существовать еще один закон – половой отбор. Иными словами, речь идет не только об адаптации к окружающей среде, но и о борьбе за воспроизведение потомства, а здесь все обстоит весьма любопытно: скажем, хвост павлина не только не способствует адаптации к окружающей среде, но, напротив, является серьезной помехой.

На мгновение я подумал, что ученость палеонтолога сродни павлиньему хвосту, но испугался, что он может никогда мне его не демонстрировать, и вдруг меня осенило, зачем же пришла его жена, – да простит меня Бог за этот приступ гетеросексуальной ревности, который я постарался выбросить из головы, дабы не отвлекаться от темы половой дифференциации.

– У млекопитающих, – очнувшись, услышал я слова моего приятеля, – самец является более сильной особью, у птиц – наоборот, но это не только вопрос размера и силы. Скажем, тетерев – чего далеко за примером ходить – поет. Существуют первичные и вторичные половые признаки. Первые связаны с репродуктивной функцией, вторые – с выбором партнера.

– А какие вторичные половые признаки у человека, за исключением бороды? – спросил я.

– Все, что отличает мужчину от женщины, с любой точки зрения, является вторичным признаком. Например, у женщин растет грудь, что не встречается у других видов приматов; так, у самки шимпанзе рост молочных желез не наблюдается. Только вообрази, шимпанзе с пышной грудью и тонкой талией.

Представив описанную картину, я улыбнулся.

– Борода, – добавил Арсуага, – не несет в себе никакой функции с экологической точки зрения, она служит исключительно для привлечения внимания.

– Понятно, – сказал я, немного потерянный; вероятно, активный компонент «Нолотила» достиг пика своего действия, поскольку я с трудом фокусировал внимание. Кроме того, я еще не оправился от эмоционального воздействия, произведенного на меня бронзовым бюстом Александра Македонского и статуей обнаженного Диадумена.

Справившись с легкой затуманенностью в мыслях, которую я мог объяснить лишь побочным действием препарата, я понял, что мы двинулись дальше и остановились посреди одного из коридоров, соединявших два зала. Арсуага смотрел на меня, словно чего-то ожидая, но я не знал, что сказать, так как вопрос его не дошел до моего сознания. Тогда слово взял он:

– Если ты хочешь знать, почему тебя привлекают женщины, – заметил он, – спроси себя, что у них общего.

– Не понимаю, к чему ты клонишь, – ответил я, пытаясь сориентироваться в пространстве.

– Я говорил о том, что представление о женщине в процессе развития истории искусства меняется сильнее, чем представление о мужчине. Это мое мнение.

– Ясно, – сказал я.

– Женский канон, – продолжил он, – более вариативен, но за всем этим разнообразием должно быть нечто неизменное. Это не может быть только культура, должен быть еще и биологический фактор. Понимаешь, о чем я?

– Более-менее.

– В таких вопросах люди часто впадают в крайности: одни все объясняют с позиций культуры, другие – с точки зрения биологии. Культура – это просто еще один слой. Скажу так: у нас есть глаза и есть микроскопы, которые позволяют нам видеть то, что глазу недоступно. Глаза – это биология, а микроскоп – культура. Ясно?

– Ясно, – кивнул я, довольный тем, что палеонтолог наконец-то сосредоточился на мне, пока его жена и архитектор, чуть отстав от нас, увлеченно беседовали.

– И все-таки, что же делает мужчину привлекательным для женщины, а женщину – для мужчины?

– Если спросишь меня, я не знаю; если не спросишь меня, то я знаю, – стал кривляться я, пародируя ответ святого Августина о времени.

– Возможность размножения, – продолжил палеонтолог, пропустив мою шутку мимо ушей. – Сексуальная привлекательность тесно связана с фертильностью. Следуя этой задаче биологического характера, выбираешь ты и выбирают тебя, без оглядки на культурные тенденции.

В этот момент моя десна«вскрылась», если такой глагол имеет право на существование, и оглушительный импульс, идущий от зубного нерва, начал посылать сигналы Морзе в мозг. Меня охватила паника.

– Что-то не так? – спросил он.

– Все в порядке.

– В таком случае идем смотреть«Юдифь» Рембрандта и «Три грации» Рубенса.

По пути мы остановились у«Адама и Евы» Дюрера.

– Только посмотри, как это современно, – воскликнул Арсуага. – Они все еще не съели яблоко.

– А яблоко символизирует секс? – спросил я.

– Обрати внимание, – ответил он, игнорируя мой вопрос, – на жир и мышцы.

– Жир и мышцы, – повторил я. – Ладно.

Я притворился, что смотрю на«Юдифь» Рембрандта и «Три грации» Рубенса, но, по правде говоря, у меня искры из глаз сыпались от боли, – надо было захватить с собой еще одну ампулу «Нолотила». Позже, после очередной «отключки», я обнаружил себя стоящим перед двумя «Махами» кисти Франсиско Гойи. Понятия не имею, как долго я шел от голландского художника к испанскому.

– Вот и решение загадки, – донеслись до меня воодушевленные слова палеонтолога. – Жир и мышцы. Обрати внимание на пропорциональное соотношение талии и бедер на картине«Маха обнаженная».

Я посмотрел.

– Подобное соотношение несет в себе идею плодовитости, и эта константа сохранилась в представлениях людей с древнейших времен вплоть до наших дней. Мы видим женщину, способную к деторождению, в период овуляции. Все остальное можно изменить, следуя течениям моды, но не тот факт, что у мужчин больше мышечной массы, в то время как в женском организме выше содержание жира. Можно изменить количество жира или мышц, но не то, как они распределяются в нашем теле. И именно благодаря этому мы можем наблюдать столь привлекательные для нас, мужчин, женские формы. Разве это не удивительно?

– Что именно?

– Половой диморфизм.

– Да, – сказал я.

– У каждого вида есть свои отличительные половые признаки. Я объясняю, какие характерны для нас. И это мы еще даже не коснулись современного искусства. Вспомни женщин Модильяни.

– О, Господи, женщины Модильяни, – прошептал я, скорчившись от боли.

Глава пятая
Революция малого

Как-то, в середине ноября, я получил от палеонтолога электронное письмо, в котором он назначал мне встречу в девять часов утра у мадридского рынка Чамартин. Он писал, что вернулся из Дублина и направляется в Бургос, но у него есть три часа, чтобы кое-что мне показать.

Я увидел, как мой приятель выходит из машины с ловкостью подростка, и мне он показался счастливым и жизнерадостным. Поездка в Дублин пошла ему на пользу. Когда Арсуага счастлив, с ним очень легко общаться, а к его красноречию добавляется сострадательный юмор – сострадательный по отношению к человечеству и его производным.

После сдержанных приветствий мы вошли на рынок и сразу же остановились перед прилавком, пестрящим многообразием форм и оттенков. Здесь были аккуратно разложены фрукты, овощи, бобовые, корнеплоды. По яркости и пестроте этот прилавок мог бы соперничать с флагом любой страны мира: красный, желтый, синий, коричневый, фиолетовый, зеленый, оранжевый…

– Хотя мы собираемся говорить об эпохе палеолита, все, что ты здесь видишь, типично для неолита в том плане, что все это было культивировано человеком, – заметил Арсуага.

– Выходит, культивированный латук может стать флагом эпохи неолита? – попытался сострить я, однако мой комментарий был встречен совершенно равнодушно.

– Давай-ка сосредоточимся, – предложил профессор.

Как я уже говорил, мы остановились перед большим овощным прилавком на углу, где работали пять или шесть человек, и вскоре наше присутствие стало их удивлять: мы стояли напротив друг друга, а в нескольких сантиметрах от рта палеонтолога находился магнитофон. Я разместил его так близко, опасаясь, что окружающий шум помешает мне уловить точный смысл слов моего приятеля. Мы были двумя чудаками, распугивающими клиентов, но, похоже, я единственный обратил на это внимание, поскольку профессор был погружен в свои мысли и совершенно не замечал, как странно мы выглядели со стороны.

Шли минуты, давка нарастала, крики становились все громче, и мне пришлось подойти поближе к палеонтологу, чтобы как следует его слышать. Из одного конца овощного прилавка в другой с криками носились продавцы, требуя у коллег то килограмм репчатого лука, то пучок лука-порея. Непрерывный звон кассовых аппаратов давал представление о том, с какой радостью деньги переходят из карманов покупателей в карманы их поставщиков. Покупатели поглядывали на меня и палеонтолога, гадая, вероятно, не являемся ли мы приманкой, придуманной владельцем прилавка для привлечения народа. Арсуага продолжал свою речь, не подозревая о любопытстве, которое мы возбуждали в прохожих.

– Сосредоточимся, – согласился я.

– Представь, что мы привели сюда шимпанзе, гориллу и австралопитека.

Я слегка улыбнулся.

– Что смешного?

– Ничего.

– Нет, над чем ты смеешься?

– Смахивает на анекдот про англичанина, француза и испанца. Интересно, кто из них был бы испанцем.

– Очень умно. Итак, три примата. Смекаешь? Три примата, один из которых – гоминид. Три звена в цепи эволюции.

– Я понял, палеолит в чистом виде.

– Палеолит. Гориллы – травоядные или листоядные животные, то есть они питаются листьями, зеленью. В овощах они любят мякоть. В джунглях гориллу окружает море еды: среда, ландшафт – все это является источником пищи, поэтому она не переселяется в другие места. Вместе с тем, невзирая на изобилие продуктов питания, они содержат в себе очень мало калорий, поэтому в течение дня постоянно требуется что-то съедать. Как думаешь, что бы наша горилла сказала работникам этого прилавка?

– Не знаю, наверное, попросила бы упаковать для нее все продукты зеленого цвета.

– Именно: латук, шпинат, порей, щавель, салатный цикорий или эндивий… Все, что имеет зеленый цвет. Дайте мне всю зелень, какая у вас есть, сказала бы она.

– Верно.

– А теперь приходит шимпанзе, который является плодоядным животным. Он попросил бы спелые фрукты, а не зелень. Конечно, шимпанзе ест то же, что и гориллы, и наоборот. Нельзя сказать, что здесь существуют жесткие разграничения, но все же горилла по природе своей травоядна, а шимпанзе – плодояден. Важно, что в составе фруктов нет белка, а только сахар и вода.

– Сахар и вода, – повторил я, недоуменно подняв брови, так как продавец фруктов только что бросил на меня третий вопросительный взгляд.

– Ну что ж, – резюмировал палеонтолог, – пока сойдемся на этом: шимпанзе возьмет несколько килограммов фруктов, а горилла – несколько килограммов зелени.

– Хорошо.

– Теперь появляется австралопитек – примат, как и наши предыдущие знакомые, но вместе с тем уже принадлежащий к семейству гоминид. Он совершил поразительный эволюционный скачок: мы говорим о двуногом человеке ростом около пяти футов. Вспомни Люси и песни «Битлз».

– Помню.

– Австралопитек точно так же наполнил бы свою корзину фруктами и овощами, но коренные зубы этого гоминида крупнее, чем у шимпанзе и гориллы, и имеют прочную эмаль. Следовательно, кроме произрастающих в джунглях фруктов и овощей, он может пережевывать и другую пищу: продукты, которые ему не нужно дополнительно измельчать, – поэтому задние зубы у него развиты сильнее, чем передние. У шимпанзе, напротив, более развиты передние зубы, так как они были нужны для измельчения персика или чего-нибудь в этом роде. Австралопитек, который постепенно начинает выходить за пределы джунглей, включает в свой рацион продукты меньшей порционности, но вместе с тем более калорийные, поэтому его передние зубы уменьшились, а задние развились и приобрели более толстую эмалью. Понимаешь?

– Что-то изменилось, – сказал я.

– Что-то изменилось, – повторил палеонтолог. – Чем он питается? Он ест зерновые, бобовые, например чечевицу и фасоль. В ход идут и фрукты с кожурой, хотя кожуру ему приходится прокусывать. Челюсти парáнтропов, а австралопитек – это парантроп, были настоящими агрегатами для колки орехов. Мы еще поговорим о биомеханике, о теле как механизме. В общем, в пищу использовалось все то, что сегодня мы видим в форме консервов: чечевица, нут, горох, фасоль…

– Понятно, – сказал я, собираясь уходить, чтобы привлечь внимание к другому прилавку.

Арсуага меня остановил.

– Погоди, мы не можем отходить далеко отсюда, поскольку этот прилавок полностью иллюстрирует наши истоки. Видишь ли, у организма есть две задачи: аккумулятивная, связанная с питанием, и репродуктивная, связанная с воспроизведением потомства.

– Библейская заповедь: «Плодитесь и размножайтесь».

– Две задачи. Что нам для этого нужно?

– Ну…

– Я тебе отвечу: белки, потому что белок – основной строительный материал для нашего организма, а также липиды или жиры, из которых мы получаем калории, и углеводы – молекулы, обеспечивающие нас энергией. Организм преобразует углеводы в глюкозу, именно ее и потребляет мозг: глюкозу в чистом виде.

Неподалеку затрезвонил мобильный телефон, и какая-то сеньора стала судорожно шарить в сумке. Интуиция подсказала мне, что звонил ее муж; в ходе разговора она сообщила, что грибов нет, хотя стояла прямо перед ними. «В следующий раз, – заключила она раздраженно, – иди за покупками сам». Арсуага не обратил абсолютно никакого внимания на эту перебранку, он был все так же погружен в свои мысли, а я, продолжая слушать его, время от времени бросал стыдливые взгляды на продавцов и покупателей, которым мы преграждали путь.

– Для шимпанзе, – сказал тут палеонтолог, – дичь является своего рода лакомством, поскольку, как я уже упоминал, овощи имеют низкую калорийность. Некоторые группы самцов охотятся на маленьких обезьянок, особенно на детенышей.

– Они как-то объединяются? – изумленно спросил я.

– На эту тему много спорят. Как ты думаешь, волки действуют сообща или просто все вместе бегут за добычей? Лично я не считаю, что они как-то кооперируются. Совместные усилия в процессе охоты должны сопровождаться справедливым дележом. Так или иначе, это один из центральных вопросов социальной биологии, но я отношусь к нему скептически. Взаимодействие требует высокой сложности организации сознания.

– Ты говорил, что шимпанзе охотятся.

– На маленьких обезьян и детенышей травоядных животных, которые весят около килограмма. С точки зрения экономической ценности для организма это ничего не решает, но, подобно карамельке для ребенка, является хорошим стимулятором. Шимпанзе очень любят мясо, мозги. Мясо является своеобразной разменной монетой: такое лакомство не учитывается при общем подсчете калорий, но позволяет завоевывать расположение, проводить определенную политику, создавать альянсы, принуждать к сексу.

Как я заметил, уже некоторое время палеонтолог находился в ностальгическом расположении духа, и это стало сказываться на моем состоянии. Мне подумалось, что мы произошли от них, от охотников на маленьких обезьянок, бывших в ту эпоху чьим-то десертом. Я почти наяву видел себя и других членов семьи тянущими бедное, еще живое создание за лапы, чтобы оторвать их и положить в рот. Речь Арсуаги была сродни гипнозу: он начинал повествование, и ты словно переносился в другую эпоху. Когда я пришел в себя, во рту у меня все еще оставался привкус обезьяны, которую я только что съел, будучи шимпанзе.

– Если у тебя есть обезьяна, – сказал в этот момент палеонтолог, – ты обладаешь тем, чего желают остальные. Но вернемся к австралопитекам. Они выходят за пределы тропического леса и начинают потреблять новые виды ресурсов. Австралопитеки, запомни это, добираются до саванны, а она совершенно не похожа на луга. Многие путают саванну с лугами, но мы то знаем, как все обстоит на самом деле. Зерно растет в саванне, поскольку там суше, чем в тропическом лесу; кроме того, в саванне есть деревья и кустарники, плоды которых как раз находятся на высоте, соотносимой с ростом двуногого примата, именуемого нами австралопитеком.

– А существует ли четкая граница между джунглями и саванной? – спросил я.

– Нет, между ними плавный переход. Но в саванне, как я уже говорил, произрастает зерно, для обработки которого требуются ловкие руки. Шимпанзе или горилла не могут взять фисташку, ведь у них не развит хватательный аппарат. У всех приматов большой палец на руке противопоставлен остальным, но у обезьян он выглядит крайне забавно и из-за длины руки слишком далеко отстоит от подушечки указательного пальца. Рука шимпанзе напоминает крюк.

– Зато они без проблем повисают на ветке.

– Некоторые авторы, – продолжил Арсуага, – объясняют появление новых видов пищи отличительными особенностями человека: к примеру, ежевика, как и большинство ягод, растут на кустах. Таким образом, мы переходим в мир мелких по размеру фруктов и злаков, где отпадает необходимость в массивных передних зубах, а вот пальцы, чтобы хватать, и моляры для пережевывания этих самых фруктов и злаковых оказываются очень кстати. Вдобавок тебе не нужно лезть на дерево, ведь ягоды находятся на удобной для тебя высоте.

– Что еще ожидает австралопитека, покинувшего джунгли и отважившегося на исследование саванны?

– Свет. В тропическом лесу ни один фотон не достигает земли: все они рассеиваются где-то на своем пути. И это объясняется активным потреблением солнечного света листвой на деревьях. В тропическом лесу темно, почти как в тюрьме, в отличие от луга, где всегда много света. Австралопитеки предпочитают дневной свет.

Пока я размышлял о том, как мы узнали о существовании солнечного света, Арсуага повернулся к прилавку с фруктами и овощами, у которого мы стояли уже целый час, и восторженно воскликнул:

– Фруктовый прилавок – это нечто совершенно поразительное!

– Да, – согласился я.

– Смотри, – добавил он, – мы собирались совершить прыжок в неолит, но вместо этого, пожалуй, оставим австралопитека и обратим наш взор наHomo erectus¹⁴.

– Так даже лучше, – заключил я, – немного порядка не помешало бы.

Тогда палеонтолог повернулся ко мне и сказал недовольно:

– Послушай-ка, что это ты имеешь в виду? Это тебе не сказки. Хочешь сказок, почитай книгу Бытия, а эволюцию нельзя вписать в структуру рассказа: здесь нет завязки, кульминации, развязки. Эволюция – это мир хаоса.

– Разве в процессе эволюции одни события не следуют за другими? – наивно спросил я.

– Совершенно необязательно. Я придерживаюсь хронологического порядка исключительно для наглядности, понятно?

– Хорошо, хорошо.

– Смотри, более девяноста процентов калорий человек получает из четырех растительных культур: риса, пшеницы, картофеля и маиса, так что какой-нибудь инопланетянин отнес бы нас к группе вегетарианцев. А теперь вопрос: неандертальцы были плотоядными? Разумеется, ведь девять месяцев в году они не имели доступа ни к какой растительной пище. Плоды появляются в конце лета и осенью в огромных количествах, это да. Взять хотя бы желудь. Страбон характеризовал нас как народ, питающийся желудями.

– Желуди, наверное, долго хранятся?

– Ну, их нужно помолоть в муку и сделать лепешки. Осенью желуди девать некуда, поэтому лепешки ели круглый год, – к слову, лепешки были основой рациона для иберов. Однако в доисторические времена мельниц не придумали и перемалывать пищу еще не умели.

Наконец Арсуага решил двинуться дальше, и мы направились к удручающего вида прилавку с домашней птицей, как бы олицетворяющему эпоху Homo erectus, в надежде увидеть какой-никакой результат охотничьего промысла, представленный здесь, надо сказать, очень скудно.

– Раньше, – обратился он к продавцу, – куропатки и фазаны висели на крюках во всем своем оперении, и смотреть на них было одно удовольствие.

– Теперь нам не разрешают так делать, – как бы оправдываясь, сказал фермер.

– А этот вид голубей называется витютень?

– Думаю, да, – ответил мужчина, немного смущенный скудностью ассортимента на своем прилавке.

– Сейчас они как раз мигрируют в Африку, – пояснил Арсуага. – Эти птицы пролетают здесь пару раз за год, так что надо пользоваться моментом. Как бы то ни было,Homo erectus ел мало белого мяса по одной простой причине: на птицу было сложнее охотиться, чем, допустим, на оленя, чье мясо считается красным.

Мы уже некоторое время стояли перед птичьим прилавком, все глубже погружаясь в пучину разочарования, когда вдруг Арсуага схватил меня за руку и потащил прочь, негромко сказав при этом:

– Все это специально выращенная птица. Единственный доступный нам сейчас пример пищи, добытой в дикой природе, – это рыба, да и то в небольшом количестве. Лет через двадцать пять – тридцать не останется и дикой рыбы, ее будут выращивать на специальных фермах. Когда я был студентом, говорили, что море – это кладовая человечества. Теперь все не так, его ресурсы будут исчерпаны: мы слишком много потребляем. Обрати внимание: девяносто шесть процентов от общего веса млекопитающих Земли приходится на людей, коров и свиней. Можешь себе представить?

– Да, – изумленно сказал я.

– Что касается птиц, те из них, которые идут в пищу (главным образом куры и цыплята), составляют чуть более шестидесяти процентов от их общего количества на планете. Как тебе такое? На человека приходится треть всей биомассы млекопитающих в мире.

Я, конечно, был в недоумении.

– Добывать морепродукты, – продолжил он, остановившись перед рыбным прилавком, – начинают в конце палеолита. Это переходный вид деятельности. В доисторическую эпоху животные сбивались в большие стада: лошади, мамонты, бизоны… Важно понимать, что эти животные были огромных размеров, следовательно, чтобы получить тот же объем калорий, который содержится в мясе условной лошади, тебе придется съесть реально много мидий. Переход к малому произвел настоящую революцию. Переход от лошади к моллюскам стал настоящим прорывом – экономическим, ментальным, социальным. Послушай, – добавил он, взглянув на часы, так как уже прошло пару часов и времени у него было в обрез, – сегодня нам придется завершить наш разговор на геофитах.

– Геофитах?

– Этот термин введен ботаником, описавшим биотипы различных растений. Геофиты – это растения, почки возобновления и окончания побегов у которых сохраняются в земле. К ним относятся луковицы, клубни, корни и корневища. Прорастают они раз в год. Особенность геофитов в том, что пищевую ценность представляет та их часть, которая находится под землей. Я имею в виду крахмал – углеводы, короче говоря. Именно так растения запасают энергию: с помощью крахмала. Так, картофель – это чистый крахмал. Пшеница – это крахмал, и рис тоже. В общем, геофиты накапливают крахмал под землей. Понял?

– Да, понял.

– Растения не любят, когда их едят, и те из них, о которых мы говорим, защищаются, зарываясь глубоко под землю, – так глубоко, чтобы мелкие животные не могли до них добраться. Для меня важно, чтобы тебе было понятно, что такое «геофит».

– Понятнее некуда, поверь мне.

– В Европе они не играют важной роли, они важны в Африке, откуда все мы родом. Давай вернемся к овощному прилавку.

Мы вернулись к изумлению продавцов, которые уже, вероятно, потеряли нас из виду.

– А вот и батат, пришедший к нам, конечно же, из Латинской Америки, из Анд. Он богат крахмалом и служил пищей для многих людей. Вспомни картофель, кормивший всю Ирландию до голода, разразившегося в 1845 году из-за похожего на грибок микроорганизма, уничтожившего не один урожай картофеля. Это была монокультура, которую съедали целиком, вместе с кожурой и всем остальным.

– В детстве, – сказал я, – я жил в Валенсии и часто ел батат. Обычно мы запекали его в духовке.

– А это юкка, еще один геофит. Пробовал когда-нибудь?

– Не знаю, вряд ли.

– Запомни: лук, чеснок, порей, спаржа, картофель, батат… Все, что ты здесь видишь, это геофиты. Культивированные, разумеется, но все же геофиты. Почему они важны?

– Потому что утоляют голод.

– Потому что это чертовски хороший энергетический ресурс, если знаешь, как их добывать. А что для этого нужно? Ну, что-то вроде «копья наоборот», направленного не вверх, а вниз. «Копье наоборот», или палка-копалка, – это символ женщины эпохи палеолита точно так же, как копье, направленное в небо, – символ мужчины.

– Да уж.

– О важности геофитов мы знаем благодаря известным в настоящий момент поселениям охотников-собирателей. Мы выяснили, что мужчины занимаются охотой, а женщины – собирательством (лягушки, насекомые, геофиты и тому подобное). Половина калорий поступает в рацион благодаря охотничьему промыслу мужской части населения, вторая – за счет сбора геофитов женщинами, стариками и детьми. С помощью уже упомянутого мной приспособления (палки-копалки) вполне можно добывать геофиты, если обладаешь достаточно развитой физической силой, – вот почему для животных это ресурс крайне труднодоступный.

– А австралопитеки, с их телосложением, могли это сделать?

– Вряд ли. Но мы не можем знать наверняка, поскольку орудия труда изготавливали из дерева и до наших дней они не сохранились. Нет никаких палеонтологических находок, подтверждающих, что это так. Вместе с темHomo erectus действительно был достаточно силен для добывания геофитов. С Homo erectus начинается разделение труда, сыгравшее очень важную роль в истории эволюции, – благодаря этому процессу значительно расширились экономические ресурсы, доступные человеку того времени. Нужно сказать, геофиты – простой ресурс, обеспечивавший дополнительный прием пищи, так что дети ели их постоянно. Как видишь, еда небольшого размера является стабильной базой в рационе. С точки зрения энергетической ценности мелкая корм мог быть не менее важен, чем крупная добыча на охоте. Преимущество малого в его доступности и предсказуемости.

– Насколько важную роль пища малого размера играла в рационе человека?

– Настолько, что она привела к возникновению неолита.

– Значит, неолитическая революция была революцией женщин?

– Да, и это принципиально. Хотя нельзя забывать о стариках, которые перестали охотиться, и о детях, которых еще не брали с собой на охоту.

– Кто же тогда изобрел сельское хозяйство?