Kitobni o'qish: «Научные сказки периодической таблицы. Занимательная история химических элементов от мышьяка до цинка»

Periodic Tales: The Curious Lives of the Elements by Hugh Aldersey-Williams

© 2012 by Hugh Aldersey-Williams

© Минкин С., перевод на русский язык, 2012

© ООО «Издательство АСТ», 2019

«Научные сказки» Олдерси-Уильямса – одна из тех книг, которые захватывают вас и не отпускают до последней страницы! Я всегда был очарован химией и экстраординарными людьми, стоящими за открытиями и знаниями, которые мы воспринимаем как должное и на которых покоится наша цивилизация. Все, что я могу сказать, это – прочтите книгу! Вы не будете разочарованы, вы обнаружите, что ваше научное мировоззрение расширяется экспоненциально.

Рон Флеминг, преподаватель, Флорида

Научная литература в ее лучшем воплощении! Ах, если бы так преподавали химию в школе!

Мэтт Ридли, Prospect Magazine

Эта книга открывает мир химии таким образом, какого вы никогда не видели!

Джефф Пирс, Калифорния

Виртуозный тур по периодической таблице! История, наука, искусство, литература и повседневное применение всех элементов периодической таблицы от алюминия до цинка.

The Times

Пролог

Подобно алфавиту или знакам Зодиака, периодическая таблица элементов представляет собой набор графических образов, со школьной скамьи навеки засевших у большинства из нас в памяти. Та, которую я с тех самых времен помню лучше других, висела на стене за учительским столом, словно алтарная фреска, а лоснящаяся пожелтевшая бумага, на которой она была изображена, служила зримым свидетельством долгих лет активного химического воздействия. Она преследовала меня в воспоминаниях, хотя обстоятельства сложились так, что я в течение многих лет довольно редко заглядывал в химические лаборатории. Теперь она висит у меня на стене.

Или, точнее, висит таблица, очень на нее похожая. На этой таблице – с детства знакомый ступенчатый силуэт из аккуратно расположенных прямоугольников; каждый из них соответствует определенному элементу, в каждом содержится символ и номер соответствующего элемента. Однако моя таблица кое-чем отличается от привычных нам периодических таблиц. Там, где должно стоять название элемента, вписано совершенно другое слово, не имеющее никакого отношения к науке. СимволО обозначает не элемент кислород, а бога Орфея. Br – не бром, а художника Бронзино. Целый ряд других прямоугольников занят звездами кино 1950-х.

Описанная здесь периодическая таблица – литография английского художника Саймона Паттерсона. Паттерсон черпает вдохновение в графиках и диаграммах, с помощью которых мы упорядочиваем окружающий нас мир. Присущий ему стиль состоит в том, чтобы, признав важность некого символа порядка, затем внести хаос в его содержание. Самое известное произведение Паттерсона – карта лондонского метро, на которой станции на всех линиях переименованы в честь святых, путешественников и популярных футболистов. Пересечения линий вызывают неожиданные и порой весьма странные ассоциации.

Неудивительно, что ему захотелось сыграть в ту же игру и с периодической таблицей. Паттерсон сохранил мрачные воспоминания о том, как они с товарищами тупо зубрили ее в школе. «Так, по-видимому, учителю было удобнее всего преподавать химию; увы, как он ни старался, я не сумел ее выучить», – рассказывал мне Саймон. Однако сама структура таблицы навсегда врезалась ему в память. Через десять лет после окончания школы он создал несколько вариаций на тему периодической таблицы элементов, в которых каждый элемент вызывает цепочку ложных ассоциаций.Cr – не хром, а Джули Кристи (Julie Christie). Cu – не медь, а Тони Кёртис (Tony Curtis). В конце концов Паттерсон нарушает и собственную систему ассоциаций, и Ag, традиционное обозначение серебра, превращается у него не в Дженни Эгаттер и даже не в Агату Кристи, а в Фила Силверса. За этими новыми значениями старых символов порой скрывается своя неожиданная логика. Так, например, следующие друг за другом элементы бериллий и бор (символы Be и B) – Бергманы, Ингрид и Ингмар соответственно. Актеры братья Рекс и Родс Ризон также помещены рядом, им приписаны символы рения (Re) и осмия (Os). Ким Новак (Na, натрий) и Грейс Келли (K, калий) расположены в одной колонке таблицы – обе играли главные роли в фильмах Хичкока. Однако в целом у художника трудно найти какую-то систему, кроме неизбежно возникающих собственных ассоциаций. Я, например, с восторгом отметил, что Po, символ полония, радиоактивного элемента, открытого Марией Кюри и названного ею в честь ее родной Польши, у Паттерсона означает польского режиссера Романа Полански.

Сейчас мне нравится немного нелепое хулиганство работ Паттерсона, но в школьные годы я бы, конечно, к подобной чепухе отнесся с глубочайшим презрением. В то время как Саймон выдумывал все новые неожиданные сочетания, я просто запоминал ту информацию, которую должен был запомнить. Элементы, как я сразу же понял, – это универсальные и фундаментальные составные части материи. Все в мире состоит из элементов. Но таблица, в которую их собрал русский химик Дмитрий Менделеев, есть нечто большее, чем простая их сумма. Ему удалось отыскать особый смысл в размещении хаотического множества элементов последовательно, в соответствии с их атомным числом (то есть количеством протонов в ядре атома) так, что мгновенно стали очевидны их взаимосвязи (названные взаимосвязи имеютпериодический характер, что сразу же становится очевидным при взгляде на вертикальные ряды).

У таблицы Менделеева своя собственная жизнь. Для меня она всегда была одной из величайших и не подлежащих сомнению мировых систем. Она так много объясняла в окружающем меня мире, казалась такой естественной, что создавалось впечатление, будто она существовала всегда. Она не могла быть недавним изобретением современной науки (хотя, по сути, когда я впервые ее увидел, ей было меньше ста лет от роду). Я признавал за ней силу некого высшего символа – и в то же время начал понемногу и с осторожностью задаваться вопросом, что она на самом деле означает. Сама таблица каким-то странным образом умаляла значение своего содержания. Благодаря ее непреклонной логике последовательности и сходства сами элементы с их беспорядочной материальностью становились почти излишними.

По периодической таблице, висевшей у меня в классе, невозможно было понять, как выглядят элементы. Я смог осознать, что за этими символами стоит нечто реальное, только рассматривая огромную подсвеченную таблицу химических элементов, которая когда-то висела в Музее науки в Лондоне. На той таблице размещались реальные образцы элементов. В каждом прямоугольнике уже хорошо мне знакомой таблицы располагался маленький стеклянный шарик, в котором находились либо сверкающие, либо совсем тусклые образцы элементов. Наверняка удостовериться, что перед вами реальные образцы, было, конечно, невозможно, но исходя из того, что образцы многих редкоземельных и радиоактивных элементов отсутствовали, можно было заключить, что все остальные вполне аутентичны. Здесь я по-настоящему уяснил для себя многое из того, чему нас учили в школе: элементы, пребывающие в газообразном состоянии, в основном находятся в верхних рядах таблицы; металлы пребывают в центре и слева, а более тяжелые – в нижних рядах (все они были в основном серого цвета, хотя один ряд – с медью, серебром и золотом – вносил некое цветовое разнообразие); неметаллы, более разнообразные по цвету и структуре, располагаются в верхнем правом углу.

И с этого момента я начал собирать свою собственную коллекцию. Что оказалось совсем не простым делом. Очень немногие элементы можно найти в природе в чистом виде. Как правило, они пребывают в связанном состоянии в минералах и рудах. Поэтому я стал рыскать по дому, пользуясь плодами столетий, на протяжении которых человек выделял их из упомянутых руд и пускал в дело. Я разбивал перегоревшие лампочки, с хирургической тщательностью извлекал вольфрамовые нити, а затем помещал их в маленький стеклянный пузырек. Алюминий я отыскал на кухне в форме фольги, медь принес из гаража в виде электрического провода. Иностранную монетку, которая, как мне сообщили, была изготовлена из никеля, – не как американский «никель» – десятицентовик, в составе которого, как мне было хорошо известно, в основном, медь, – я распилил на несколько кусочков неправильной формы. В таком виде монетка обладала для меня гораздо большей ценностью. Она становилась как бы ближе к своему исходному состоянию. Я обнаружил, что у моего отца с юности сохранилась золотая фольга, которую он когда-то использовал для оформления. Я извлек фольгу из ящика, где она пролежала в полной темноте 30 лет, и она вновь ярко заблистала у всех на виду.

Моя коллекция обладала целым рядом преимуществ по сравнению с тем, что я видел в Музее науки. Я мог не только рассматривать образцы с близкого расстояния, но и прикасаться к ним, ощутить их тяжесть. Маленький блестящий слиток олова, который мне удалось отлить в керамической ванночке из расплавленного припоя, оказался на удивление тяжелым. Я мог, ударив свои образцы о стекло, оценить характеристики звука, который они издают. Серу – лимонного цвета с блестками – можно было лить и мешать, как расплавленный сахар. С моей точки зрения, ее красоту ничуть не портил резковатый запах. Об этом запахе мне напомнила баночка серы, приобретенная в лавке для садоводов; серу используют с целью дезинфекции парников и оранжерей. Сейчас, когда я печатаю лежащий перед вами текст, от моих пальцев исходит суховатый древесный аромат, в котором для меня нет абсолютно ничего дьявольского; что бы там ни утверждалось в Библии, он просто вызывает воспоминания о моем детском экспериментаторстве.

С другими элементами меня ожидало намного больше работы. Цинк и углерод я взял из батареек. Цинк – из оболочки, служащей в качестве одного из электродов, а углерод – из графитового стержня, каковой выступает в роли другого электрода. Точно таким же образом я получил и ртуть. Более дорогие ртутные батареи использовались в различных электронных устройствах. Ко времени окончания их срока службы оксид ртути, источник питания, превращался в металлическую ртуть. Я ножовкой срезал концы батарей, а остатки вещества собирал в колбу. С помощью нагревания колбы я выделял металл, внимательно наблюдая за тем, как крошечные сверкающие капельки конденсируются из густых ядовитых паров, а затем собираются в одну крупную подвижную серебристую каплю. (В настоящее время такие эксперименты – так же как и подобные батареи – запрещены из соображений безопасности.)

В те наивные времена некоторые из элементов можно было приобрести в обычной аптеке. Таким образом я получил йод. Другие достал у поставщика химических веществ в Тоттенхэме, задолго до того закрывшего свой бизнес из-за ограничений на продажу соединений, рассматривавшихся как возможный материал для изготовления бомб, ядов и многих других жутких вещей. И хотя родители с радостью поощряли мои увлечения и всегда готовы были отвезти меня туда, сама поездка в дальний конец Севен-Систерз-роуд в старенькую лавку под постоянно сотрясающимся от грохота железнодорожным переездом, в которой стоял специфический химический аромат, отдавала неким тайным заговором.

Таким образом, создание моей собственной таблицы Менделеева активно продвигалось вперед. Я расчертил на прямоугольники кусок фанеры и повесил его на стене у себя в спальне. Затем поместил имеющиеся у меня образцы в одинаковые пузырьки и прикрепил их в соответствующие ячейки на фанере. Чистые элементы (в химическом смысле) сами по себе используются редко. В чем я очень скоро убедился. Вещества, которые применяются в разных сферах жизни, те, что вступают в реакции, взрываются или ярко окрашены, в основном представляют собой химические соединения элементов, но их я держал в шкафчике в ванной, где и проводил свои эксперименты. Элементы же я просто коллекционировал. Они привлекали меня своей загадочной упорядоченностью. У них было совершенно определенное начало, четкая последовательность, и, вероятнее всего, должен был быть и конец. (Тогда я мало что знал о напряженной холодной войне, что велась между американскими и советскими учеными, изо всех сил пытавшимися опередить друг друга в синтезе новых элементов за пределами того набора из 103 ячеек, который прочно сидел у меня в памяти.) Как коллекционер, я стремился к одной цели, какой бы недостижимой она ни была в реальности: заполнить все позиции таблицы. Однако это было не просто коллекционирование ради коллекционирования. Заполняя прямоугольники на своей доске, я собирал кирпичики, из которых состояла вселенная, окружающий меня мир. Моя коллекция не имела ничего общего с фальшью филателии и прочих распространенных вариантов коллекционирования, в которых правила игры устанавливаются по прихоти самих коллекционеров или, что совсем уж чудовищно, компаний-производителей вожделенных объектов собирательства. Моя коллекция была фундаментальной. И объекты ее были частью вечности. Они возникли в первые мгновения после Большого Взрыва и будут существовать еще невообразимо долго после того, как исчезнет человечество, а за ним и вся жизнь на Земле, и даже после того, как сама наша планета будет поглощена своим собственным взрывающимся красным солнцем.

Такова была система мира, которую я предпочел всем остальным, – система, полнотой не уступавшая многим другим. История, география, законы физики, литература – все они представляют собой всеохватывающий образ мира со своей точки зрения. Все, что происходит, происходит в истории, в какой-то географической местности и в конечном итоге сводимо к взаимодействию энергии и материи. Но кроме того, все происходящее, в материальном смысле слова, складывается из элементов: Великая рифтовая долина, Поле золотой парчи¹, ньютоновская призма, «Мона Лиза» – все они состоят из элементов.

В школе примерно в то же самое время мы читали «Венецианского купца». Однажды на уроке я должен был изображать Бассанио; роль, собственно, не такая уж и плохая, но я очень не любил читать вслух. И вот мы подошли к той сцене, где Бассанио предстоит выбрать один из трех ларцов с тем, чтобы в случае правильного выбора получить руку Порции. Пока несчастный ученик, которому выпало читать за Порцию, что-то невнятно бубнил, я с ужасом ждал своей очереди. «Позвольте выбрать; Жить так, как я живу, ведь это пытка»², – наконец произнес я без всякого чувства. Затем мне следовало выбрать между воображаемыми ларцами. Никто бы не смог ничего понять о персонаже, который я представлял, из моего лишенного всяких интонаций монотонного чтения. Вначале я отверг «золото блестящее», затем и серебро, «посредник тусклый, пошлый / Между людьми»³, и в конце концов остановил свой выбор на «простом свинце». И тут что-то у меня в голове щелкнуло. Три элемента! Шекспир был химиком? (Позже я обнаружил, что химиком был Т. С. Элиот, он занимался химической спектроскопией. В «Бесплодной земле» он рисует яркий образ усеянной гвоздями корабельной древесины зеленой от меди и оранжевой от натрия, которого много в морской соли.)

Понемногу до меня начало доходить, что элементы могут рассказать многое и об истории культуры. Золото всегда имело в человеческой культуре совершенно конкретный смысл. У серебра был другой смысл, у свинца – третий. Более того, все перечисленные смыслы своими корнями уходили в химию. Золото ценится за редкость, но его блеск порой считается безвкусным, так как это один из немногих элементов, встречающихся в природе в чистом, не связанном виде, без стеснения демонстрирующий свой блеск, а не скрывающий его во тьме руды. И у меня возник вопрос: а обо всех ли элементах существуют подобные мифы?

Даже сами названия часто многое говорят об истории. У элементов, открытых в эпоху Просвещения, названия взяты из античной мифологии: титан, ниобий, палладий, уран и т. п. Элементы, которые обнаружили в XIX столетии, как правило, свидетельствуют о месте своего происхождения или о родине тех, кто их открыл. Немецкий химик Клеменс Винклер выделил германий. Швед Ларс Нильсон назвал открытый им элемент скандий. Мария и Пьер Кюри обнаружили полоний и назвали его – правда, встретив на этом пути определенное противодействие – в честь горячо любимой родины Марии. Чуть позже научный дух становится более космополитическим. Европий получил свое название в 1901 г., а уже в конце ХХ столетия несколько не лишенных чувства юмора бюрократов в одном из европейских банков решили, что химические соединения с названным элементом следует использовать для изготовления люминесцентных красителей, которые будут применяться для защиты банкнот евро от подделки. Кто бы мог подумать, что даже для мало кому известного европия настанет день славы?!

Итак, вся наша культура населена элементами. И в этом нет ничего удивительного: из элементов состоит все вокруг нас. Должно удивлять другое – то, насколько редко мы осознаем упомянутый факт, в чем во многом повинны сами химики, привыкшие заниматься своей наукой и преподавать ее в высокомерной изоляции от всего вокруг. Однако часть вины лежит и на гуманитариях. С неприятным удивлением я обнаружил, к примеру, что биограф Матисса в работе о нем ни разу не упомянул о составе красок, которыми пользовался художник. Возможно, мой подход к данному вопросу покажется кому-то необычным, но я уверен, что Матисс не мог быть безразличен к химическому составу красок.

Элементы не просто занимают определенные строго фиксированные места в нашей культуре, как и в периодической таблице. Их популярность растет и падает по прихоти культуры. В знаменитом стихотворении Джона Мейсфилда «Грузы» перечисляются 18 товаров. В трех его коротких строфах изображены три эпохи мировой торговли и грабежей. Одиннадцать из 18 упомянутых в стихотворении товаров от ниневийской галеры, груженой содержащей кальций слоновой костью, до грязного британского торгового судна с грузом «Угля из Тайна, железнодорожных рельсов, свинца в болванках, дров, металла и дешевых оловянных подносов», представляют собой либо элементы в чистом виде, либо материалы, источник ценности которых составляют особенности какого-то конкретного элемента, входящего в их состав.

С момента открытия каждый элемент начинает свое путешествие в культуре. Со временем он может стать в ней вездесущим, как, например, железо или углерод в форме угля. Или может приобрести большое экономическое или политическое значение, при этом оставшись практически незримым, подобно кремнию или плутонию. Или, как европий, внести в нее свой изящный штрих, о котором будет известно лишь немногим. Я писал школьное сочинение («Почему Бассанио выбрал свинцовый ларец?») ручкой «Осмироид», фирменное название которой происходит от осмия и иридия. С их помощью в ней укреплялось перо.

В ходе постепенного вхождения элемента в культуру мы начинаем все лучше и лучше понимать его. Впечатления и опыт тех, кто добывает элемент, вдыхает его запах, продает его, наделяют его смыслом. Именно в процессе труда оценивается вес элемента и измеряется его сопротивление, оценивается его значимость, в результате чего, к примеру, Шекспир может говорить о золоте, серебре и свинце так, как он это делает, и публика прекрасно понимает, что имеет в виду поэт.

В тесной связи с культурой находятся не только элементы, с древнейших времен известные человеку. Современные художники и литераторы использовали в своих произведениях относительно недавно открытые элементы, такие как хром и неон, примерно с той же целью, с какой Шекспир использовал элементы, известные в его время. Названные элементы, которые 50 лет назад символизировали невинный шик общества потребления, сейчас ассоциируются с дешевой безвкусицей и пустыми обещаниями. Место, когда-то занимаемое хромом, ныне принадлежит более современному элементу – титану, который в нашем представлении связан с модной одеждой и компьютерным оборудованием. В подобных случаях значение элемента полностью отделяется от него самого: насколько больше в окружающем нас мире «платиновых» блондинок и «платиновых» кредитных карточек (ни те, ни другие не содержат никакой платины), нежели платиновых колец? Даже некоторые весьма редкие элементы также претерпели упомянутую трансформацию. Когда-то в качестве различного рода лекарств был очень популярен «радий», иногда в виде собственно вещества, иногда просто как название. И, к примеру, хоть ручки «Осмироид» больше не выпускают, до сих пор существует телефонная компания «Иридий».

* * *

Если бы мне пришлось вновь заняться составлением моей периодической таблицы, я, конечно, попытался бы опять представить в ней образцы всех элементов, но мне обязательно захотелось бы проследить их путешествие по истории культуры. Я уверен, что элементы оставили яркий, многоцветный след на пути нашей цивилизации. Черная полоска – от угля, белая – от кальция в меле, мраморе и жемчуге, синяя – от кобальта в стекле и фарфоре. Яркими полосами проходят они сквозь пространство и время, географию и историю. Собственно, «Периодические рассказы» и есть начало составления такой новой таблицы.

Итак, перед вами книга историй: историй об открытиях и открывателях; о ритуалах и ценностях; о пороках и добродетелях; о поражениях и победах; о науке и суевериях. Эта книга посвящена не только химии, в ней не меньше сведений по истории, мифологии, культурологии; большие ее части посвящены экономике, географии, геологии, астрономии и религии. Я намеренно отказался от рассмотрения элементов в той последовательности, в которой они представлены в периодической таблице, и от подробного систематического описания всех их характеристик, свойств и способов использования. Желающие могут познакомиться с перечисленным по другим источникам. Я исхожу из того, что периодическая таблица сама по себе превратилась в самодостаточный образ. Упорядоченная сетка квадратов, странные названия и загадочные символы, последовательность элементов, столь же строгая и столь же произвольная, на первый взгляд, как и последовательность букв в алфавите, – все это обладает какой-то странной притягательностью и служит бездонным источником для телевизионных викторин (что расположено к юго-востоку от цинка?⁴). Но, пожалуй, только для них. Химики, по крайней мере, таким образом ею не пользуются.

По-настоящему интересны сами элементы. Периодической таблицы, когда-то казавшейся мне абсолютно безупречной, реальноне существует. Конечно, кое-кто из химиков может мне возразить, однако таблица – всего лишь мысленный конструкт, не более чем мнемонический прием, позволяющий организовать элементы определенным образом с тем, чтобы выявить некие присущие им общие свойства. Но ведь их можно расположить и какими-то другими способами. В знаменитой песенке «Элементы» американский сатирик Том Лерер расположил их названия так, чтобы соблюсти требования размера и рифмы, а также чтобы они подходили под мелодию песни Артура Салливана «Я идеальный современный генерал-майор» из оперетты «Пираты Пензанса».

Мне хотелось отыскатькультурные темы, с помощью которых я смог бы сгруппировать элементы по-новому, составить периодическую таблицу в антропологическом духе. С названной целью я выбрал пять основных тем: сила, огонь, ремесло, красота и земля.

Как хорошо видно из стихотворения Мейсфилда, имперская мощь всегда зависела от обладания элементами. Римская империя была построена на бронзе, испанская – на золоте, британская – на железе и угле. Баланс сверхдержав ХХ столетия поддерживался наличием ядерного арсенала, основанного на уране и получаемом из него плутонии. В разделе «Сила» я рассматриваю отдельные элементы, которые обычно накапливались в виде богатств и в конечном итоге использовались как средства влияния и контроля.

В разделе «Огонь» я пишу о тех элементах, ключом к пониманию которых служит свет, получаемый от их горения, или их коррозирующее воздействие. Со школьных лет мы помним, что натрий, к примеру, – элемент, при соединении которого с водой возникает веселая реакция с шипением и пузырьками, но более всего он знаком нам в виде вездесущего мангово-желтого цвета уличных фонарей, того самого цвета, что для многих литераторов уже давно стал символом специфически городской меланхолии.

В конце концов, культурное значение, приобретаемое тем или иным элементом, неизбежно связано с его фундаментальными характеристиками. И это особенно наглядно видно на примере элементов, которые люди, занимающиеся различными ремеслами, используют в качестве сырья. Многие металлы приобрели свое значение в культуре благодаря бесчисленным столетиям ковки, прокатки, литья и полировки. В разделе «Ремесло» объясняется, почему мы считаем свинец мрачным, олово – дешевым, а серебро – излучающим девственную невинность.

Человечество использовало элементы не только из прагматических соображений, но порой просто из чистого наслаждения, получаемого от их созерцания. Из раздела «Красота» вы сможете узнать, как некоторые элементы и их соединения окрашивают наш мир в разные цвета.

И наконец, в разделе «Земля» я описываю свое путешествие в Швецию с целью установить, как связаны определенные регионы нашей планеты с судьбой отдельных элементов и как повлияло обнаружение того или иного элемента на дальнейшую судьбу той местности, где его нашли.

Мои изыскания приводили меня в шахты и в мастерские художников, на заводы и в соборы, в леса и к морю. Я повторил некоторые из своих юношеских экспериментов, с тем чтобы самому получить ряд элементов. Мне было очень приятно обнаружить массу упоминаний об элементах в литературе. К примеру, Жан-Поль Сартр отмечает постоянство температуры плавления свинца (335 градусов Цельсия, пишет он), а Владимир Набоков находит мистическое значение в атоме углерода «с его четырьмя валентностями» и сравнивает углерод с мандалой. В Лондоне, проходя через Шордич, по дороге на встречу с Корнелией Паркер, художницей, задавшейся целью напоминать нам о культурном значении элементов, я был поражен скульптурой в витрине магазина, изваянной художниками с атомной электростанции, скульптурой, похожей на лимонное желе из светящегося уранового стекла. Совершенно ясно одно: элементы – не принадлежность лабораторий, они наша общая собственность. «Периодические рассказы» – описание путешествия по элементам, которое я, оставаясь просто химиком, никогда бы не предпринял. Но присоединяйтесь, и вы увидите много поразительного.

Часть I. Сила

Эльдорадо

В 2008 г. Британский музей заказал скульптурное изображение модели Кейт Мосс в натуральную величину. Скульптура, именуемая «Сирена», сделана из чистого золота и считается самой крупной золотой скульптурой, созданной со времен древнего Египта, хотя подтвердить истинность данного утверждения практически невозможно. «Сирену» в качестве выставочного экспоната поместили рядом со статуей купающейся Афродиты. Первое мое впечатление от взгляда на изображение Кейт Мосс было очень странным – она вызвала у меня ощущение крошечной, что еще больше подчеркивалось неудобной йогической позой, в которой была запечатлена Кейт. Хотя, возможно, таково воздействие оптической иллюзии – в конце концов, не часто мы сталкиваемся с таким количеством сверкающего металла. Золото, как я с разочарованием обнаружил, не отполировано до высокого блеска, а отливает холодной сталью, и зернистая текстурированная поверхность бликует. Другими словами, я не увидел того ровного сияния золота, которого ожидал. Я обнаружил и определенные изъяны в литье, которых более умелый золотых дел мастер смог бы избежать.

Созерцая статую, невозможно понять, за какие такие уникальные качества золота его ценили представители самых разных культур с древнейших времен. Только лицо скульптуры настолько гладкое, что сразу вспоминается посмертная маска Тутанхамона. Безжизненный образ с пристальным взглядом производит странное впечатление, совершенно неожиданное, если исходить из того, что перед вами широко известная современная медийная фигура, – впечатление вневременности. Как будто вы смотрите не на скульптурный портрет знаменитости XXI века, а на обезличенную, лишенную всяких временны́х связей фигуру, ровный нос и пухлые губы которой принадлежат не столько живому человеку, сколько посмертной маске или идолу, изготовленному первобытным варваром в исполнение некого обета.

Статую оценили в 1,5 миллиона фунтов. По прихоти скульптора Марка Квинна на создание статуи было отпущено 50 килограммов золота (столько же, сколько весит сама модель), чтобы можно было сказать, что она изваяна не только в натуральную величину, но и в соответствии с ее истинным весом, в золоте. Возможно, цель заключалась в том, чтобы вызвать у проницательного зрителя мысли о выкупе и рабстве. Исходя из соответствующих подсчетов, можно сделать вывод, что творение Квинна внутри полое, и это тоже можно рассматривать как некую метафору. Хотя заявлялось, что золото – единственный материал, из которого изготовлена скульптура, я полагаю, что при ее создании использовали некую арматуру, в противном случае мягкий металл неизбежно утратил бы форму.

После знакомства со статуей я справился о цене на золото. И хотя «Сирена» была выставлена в период всемирного финансового подъема, когда цена на золото удвоилась, все равно она равнялась лишь 15 000 фунтам за килограмм, что дает общую стоимость статуи в 750 000 фунтов. Вероятно, остальная часть от полутора миллионов пошла на оплату ее изготовления.

Я смотрю, как люди выстраиваются в очередь, чтобы сфотографировать «золотую Мосс»; некоторые просто запечатлевают ее образ, некоторые же фотографируют свою спутницу или спутника рядом с ней, проводя бог знает какие параллели. Мне же интересно понять, чем притягивает их эта скульптура. Что сильнее: культ славы или культ золота? Что в данном случае выступает в роли сирены? В основном приходят поклониться «современной Афродите» именно мужчины. Кто-то с восторгом отзывается об эстетических достоинствах скульптуры. Кого-то на самом деле влечет обаяние славы, однако многих больше привлекает слава Квинна, нежели слава Мосс. Я спросил у подружки какого-то поляка, рассматривавшего скульптуру, что ей нравится. «Она красивая, – ответила девушка так, словно высказать какое-то иное мнение было бы кощунством, – но ее следует выставлять не здесь». Другая женщина, фотографирующая скульптуру на телефон, ответила на мой вопрос с легким раздражением: «Мне просто нужно что-нибудь такое золотое и блестящее для заставки на мобильный».

* * *

Более других древних элементов золоту приписывалась притягательная сила, над которой не властно время. И ни один из элементов, открытых современной наукой, не смог поколебать его первенства. Но что же на самом деле такого особенного в этом металле?

Обычный цвет золота – желтый. В растениях кому-то может нравиться желтый цвет, а кому-то – нет; красота, в конце концов, дело вкуса. Однако в золоте уникальное сочетание желтого цвета с блеском металла не оставляет нам иного выбора и притягивает практически любого. Даже социолог Торстейн Веблен, от которого можно было бы ожидать большей сдержанности в данном вопросе, не скрывает своего пристрастия к золоту. В главе, посвященной «финансовым канонам вкуса», в классическом труде «Теория праздного класса» (1899) он пишет, что золото обладает «высокой степенью чувственной красоты», так, словно это – объективный факт, ни в малейшей степени не зависящей от взгляда человека.

Кроме того, известно, что названный цвет и блеск чрезвычайно устойчивы, ведь золото не поддается коррозии со стороны воздуха, воды и большинства других химических реагентов. Плиний Старший считал, что именно стойкость золота, а вовсе не его цвет, является основной причиной нашей любви к драгоценному металлу. «[Золото] – единственный металл, который ничего не теряет от контакта с огнем», – писал он. Именно благодаря этой стойкости золото ассоциируется с бессмертием, а также с королевскими фамилиями и божественным происхождением. Позолоченная статуя Будды символизирует просветление и совершенство, неподверженность металла порче вызывает массу сходных ассоциаций – отсюда «золотое сечение», «золотая середина», «золотое правило».

Золото исключительно и по ряду других своих характеристик: высокой плотности, ковкости и гибкости (эластичности). В ходе ковки его можно сделать толщиной с волос и «длиной, достаточной, чтобы опоясать целую деревню», как говорится в одной западноафриканской пословице. Тяжесть золота в особенности знаменует его ценность, как это часто происходит с материалами высокой плотности независимо от их реального состава, ибо большой вес обычно ассоциируется с большим количеством. Способность золота противостоять химическому воздействию – другими словами, способность сохранять свою чистоту – также одно из проявлений его ценности, ведь мы склонны ценить все то, что стойко. Именно перечисленные экономически значимые вторичные характеристики описываемого элемента привлекли к нему внимание Веблена. И именно подобное смешение красоты и ценности лежит в основе нашего восприятия золота.

Хотя золото было известно еще в древности (единственный металл, встречающийся в природе почти исключительно в чистом виде), оно было слишком мягким для изготовления оружия и поначалу использовалось не очень широко. В тех регионах Земли, где его довольно много, например в отдельных районах Австралии и Новой Зеландии, аборигены часто не обращали на золото особого внимания. Однако в Европе, Африке и Азии золото, как правило, высоко ценилось и вскоре стало использоваться в качестве украшения, а затем для производства монет. Первые монеты были отчеканены из электрума, естественного сплава золота и серебра, в Лидии в VII веке до н. э. Около 550 г. до н. э. царь Крез получил монеты из более чистого серебра и золота, и с той поры желтый металл стал для человечества главным символом богатства. Чеканка монет Крезом способствовала развитию торговли и банковского дела. Монеты из чистого золота обладали большей ценностью по сравнению с монетами из электрума, но требовалось подтверждать их чистоту с помощью специального анализа, что положило начало развитию процедур по оценке чистоты золота.

Шесть столетий спустя Плиний резко отзывается по поводу разлагающего воздействия золота, которое, по его мнению, «должно быть исключено из жизни людей». Он в равной степени осуждает и тех, кто носит его в виде украшения, и тех, кто с его помощью занимается торговлей: «Первый человек, надевший себе на палец золотое кольцо, совершил худшее преступление против человечества». «Второе страшнейшее преступление против человечества совершил тот, кто первым изготовил золотой денарий».

Проблема, конечно же, не в самом металле, а в той волшебной силе, которую дает ему взаимодействие с человеком. В золоте, существующем в природе, возможно, заключен свет солнца, но золото, подвергшееся чеканке, становится «символом разврата и торжества самых грязных пороков». Сэр Томас Мор в своей «Утопии» соглашается с подобной нравственной оценкой золота, полагая, что его следует использовать для изготовления не украшений, а ночных горшков.

Люди, не слишком задумывавшиеся о нравственных проблемах, испокон века понимали, что золото – ключ к власти. Египетские фараоны продержались на троне 3000 лет, с помощью золота сдерживая амбиции значительно более изобретательных шумеров и вавилонян. Римлянами в их завоеваниях также двигала зависть к золоту и богатствам, накопленным галлами, карфагенянами и греками.

* * *

Природные месторождения золота обретают столь ослепительную ауру, что вскоре теряется связь с любой реальной географией. По Библии, Соломон добывал золото в Офире. Это порт, вероятно, в южной Аравии, откуда отплывает груженая золотом ниневийская галера в стихотворении Джона Мейсфилда «Грузы». В «Географии» Страбона упоминается золото, которое добывают на африканском побережье Красного моря. Возможно, именно оттуда доставлялась в Египет часть его золота. Но по мере того, как совершенствуются средства передвижения, расправляет крылья и человеческое воображение. К тому времени, когда в путешествие отправился португальский мореплаватель Васко да Гама, страну Офир уже помещали в Южной Африке, примерно в том районе, где ныне расположено Зимбабве, или на Филиппинах. Колумб полагал, что Офир находится на Гаити. С началом испанских экспедиций в Новый Свет появляются истории о сказочных залежах золота и рождается новый миф об Эльдорадо. Слово Эльдорадо (в буквальном переводе «золотой человек»), как считается, первоначально обозначало племенного жреца, который для выполнения некой священной церемонии покрывался золотом, однако в воображении европейских путешественников оно превратилось в название еще одной не отмеченной на карте страны несметных сокровищ, нового Офира.

В марте 1519 г. в такую экспедицию отправился Эрнандо Кортес. Он отплыл с Кубы с 11 кораблями и 600 солдатами с целью захвата Мексики и ее богатств для испанской короны. В результате непростого путешествия Кортес достиг ацтекской столицы Теночтитлана, где он и его люди были с честью приняты императором Монтесумой II, который осыпал их золотыми дарами. С помощью коварных уловок испанцам удалось захватить Монтесуму в плен. Вскоре после этого империя ацтеков пала, и большая часть Мексики перешла под власть Испании. Несмотря на победу, люди Кортеса, кроме тех подарков, которые им вручили принимавшие их индейцы, нашли совсем немного золота. Следующим поколениям поселенцев предстояло проводить разработку мексиканских серебряных копей, из которых в дальнейшем и финансировалась испанская империя.

Тринадцать лет спустя Франсиско Писарро после длительной подготовки, которая включала и разведывательное плавание вдоль тихоокеанского побережья Южной Америки к северным границам империи инков, а затем обратно в Испанию за необходимыми средствами, отправился в Перу в поисках сокровищ инков. И вновь, как в случае с ацтеками, прибегнув к обману гостеприимных хозяев (Писарро в Испании получил соответствующие наставления от Кортеса), конкистадоры в результате внезапного нападения захватили в плен правителя инков Атауальпу. Как и раньше, план завоевателей заключался в том, чтобы контролировать территорию, удерживая его в качестве вассального правителя. Но у Атауальпы возник другой план – он захотел откупиться от испанцев. Повелитель инков предложил в обмен на свободу комнату шесть на пять метров, которая будет один раз наполнена золотом и дважды серебром в рост человека. Эта «комната выкупа» до сих пор сохранилась в Кахамарке в Перу. Испанцы переплавили около 11 тонн искусно изготовленных произведений из золота для транспортировки их в Испанию в виде слитков. Как только корабли отплыли, завоеватели нарушили условия договора и предали Атауальпу смерти.

Все описанное можно считать большой удачей конкистадоров. Но где же все-таки Эльдорадо? Поиски продолжались. Сводный брат Писарро Гонсало отправился в 1541 г. из Кито, Эквадор, в глубь континента, не нашел никакого золотого города, зато открыл путь к Атлантическому океану по реке Амазонке. До других испанских искателей приключений доходили слухи о народе чибча (муиска) в Колумбии, которые сбрасывали приношения из золота в высокогорное озеро, дабы умилостивить золотого бога, жившего, по преданию, на дне названного озера. Прибыв туда, испанцы сразу же принялись за откачку воды из озера, но за 400 прошедших лет там удалось найти всего несколько кусков золота.

В 1596 г. Уолтер Рэли отправился в Венесуэлу. Золота он там нашел мало, что тем не менее не поколебало его веру в Эльдорадо.

Сообщения об этих путешествиях предоставили Вольтеру богатый материал для осмеяния алчности европейцев в известной философской повести «Кандид», написанной в 1759 г. Наивный герой повести по имени Кандид оказывается изгнанным из немного пресноватого «рая», который представляла собой его жизнь в Вестфалии, и отправляется в путешествие по миру, где становится свидетелем множества трагедий и катастроф, от Тридцатилетней войны до Лиссабонского землетрясения. Без особых проблем он находит Эльдорадо и после королевского приема у тамошнего правителя отправляется в обратный путь в сопровождении 50 овец, груженых золотом и драгоценностями. Поначалу Кандид и его спутники полны радости по поводу того, что сделались «обладателями бо́льших богатств, чем могут собрать Азия, Европа и Африка», потом в дороге овцы начинают издыхать, их засасывает в болота, они падают в пропасти, и Кандид вынужден признать, что «нет ничего более недолговечного, чем богатства этого мира».

Между 1520 и 1660 гг. Испания ввезла 200 тонн золота, но не из одного какого-то удобного для разработки источника, а в результате расширения золотодобычи по всем подвластным ей территориям Нового Света. Эльдорадо так и не было найдено, оно навсегда осталось лишь красивой мечтой.

* * *

Общей для приведенных здесь историй, помимо еще одного свидетельства о характерных для жителей Европы алчности и коварства, служит всеобщая убежденность, что золото есть самое ценное из всего известного человеку. Однако это не совсем так. К примеру, ацтеки, инки и другие исконные обитатели Нового Света жертвовали золото своим богам, но не использовали его в качестве денег, поэтому среди них оно обладало небольшой экономической ценностью, да и в религиозной практике они часто предпочитали другие металлы.

Народ таино, населявший Гаити, Кубу и Пуэрто-Рико, приписывал совершенно определенную роль как золоту, так и серебру, а также целому ряду цветных сплавов. Упомянутые аборигены, которых Колумб и его последователи превратили в рабов, нашли истинного друга в лице Бартоломе де Лас Касаса, первого христианского священника, рукоположенного в Новом Свете. Лас Касас был автором истории индейцев, основателем сообществ в духе моровской Утопии и последователем теологии освобождения, считавшим Кортеса вульгарным авантюристом. Он внимательно изучал обычаи таино и обнаружил, что, в отличие от испанцев, они не ценят золото. Гораздо больше для таино значил «гуанин», сплав меди, серебра и золота. Больше всего их в нем привлекали красно-лиловый цвет и особенно специфический запах, вероятно, возникавший в результате реакции между медью и жиром с пальцев прикасавшихся к нему людей. Чистое же золото было желтым, лишенным запаха и абсолютно непривлекательным. Золото, как и гуанин, они ассоциировали с силой, властью, авторитетом и сверхъестественным миром, но гуанин обладал большей символической значимостью. В отличие от золота, которое отыскивали в природе в чистом виде, гуанин необходимо было выплавлять. Это делало его еще более ценным, так как на Гаити не существовало технологии производства сплава, и его приходилось ввозить из Колумбии, из-за чего складывалось впечатление, что металл доставляется из другого мира. Золото добывали в руслах рек, а о гуанине говорили, что его делают на небесах.

Латунь – сплав из Старого Света, совершенно не известный в доколумбовой Америке, – обладала теми же привлекательными свойствами, что и гуанин. Ее привезли из Испании и тоже стали воспринимать как доставленную с далеких небес. В Америке ей дали название, в котором она сравнивается с яркостью освещенного солнцем неба. Насколько же золото возрастало в цене с каждой морской милей по пути на восток в Испанию! И насколько скромная латунь росла в цене, путешествуя на запад! То, что испанские корабли везли два желтых металла через Атлантику в том и другом направлении с единственной целью – насытить жажду роскоши двух непостижимых друг для друга обществ, вызвало бы лишь ироничную улыбку на устах любых «вебленов» и «вольтеров».

* * *

Чувствую, что настало время непосредственно прикоснуться к золоту и с названной целью встретиться с Ричардом Херрингтоном, экономистом и минералогом из Лондонского музея естественной истории. Пол в его кабинете «усыпан» разнообразными камнями – красноохристого цвета, ослепительно белого, черного с металлическим отливом; правда, каждый камень находится в специально предназначенной для него коробочке. Мне пришлось добираться до своего стула с крайней осторожностью. На самом Херрингтоне – прочная парусиновая куртка, как будто он только что вернулся из странствий по горам.

– Я люблю золото, – говорит он прямо. – Я люблю находить его в камне.

Он протягивает мне легкий, как бумага, кусочек кварца с темно-желтым включением золота величиной с ноготь.

– Золото понимают все. Мы это видели во время кредитного кризиса. Золото – альтернативное средство обмена, ему доверяют. Даже бульварная газетенка ежедневно информирует о цене на золото. Цена брильянта зависит от его оптических свойств, цена картины – от мнения о нем публики, но золото всегда остается золотом. Его невозможно ничем заменить.

Погоня за золотом стала еще более распространенным занятием с началом золотых лихорадок XIX столетия. Первой из них невольно положил начало американский президент Джеймс Полк, упомянув в своем ежегодном обращении к Конгрессу в декабре 1848 г., что в Саттерс-Форт в Калифорнии обнаружено золото. К концу 1849 г. пришлое население штата увеличилось в четыре раза и достигло 115 000. Вскоре после этого в Австралии британская корона попыталась утвердить свою средневековую прерогативу над всеми золотыми приисками, но погоня за золотом среди простого народа была настолько сильна, а местная администрация настолько беспомощна, что из названного замысла ничего не вышло. Золотая лихорадка, повторявшаяся вновь и вновь в Северной Америке, Австралии и некоторых других местах до начала ХХ века, и следовавшее за ней увеличение в добыче золота вызвали среди экономистов, способных рассматривать золото только как валюту, страх резкого падения денежной стоимости в целом.

Одним из первых американских золотоискателей был Сэмюэль Клеменс; впоследствии, потерпев неудачу в попытках отыскать золото, он стал писателем, известным нам под именем Марк Твен. Клеменс в 1861 г. отправился на запад, на территорию Невады, губернатором которой был его брат. Он попытал счастья на нескольких приисках и затем описал свои впечатления от пережитого в воспоминаниях, озаглавленных «Налегке». Воспоминания пестрят высокопарными названиями самых скромных залежей и приисков, но, кроме того, выдают сильнейшее отвращение Твена к труду золотоискателя – нескончаемой промывке и просеиванию «твердого, непокорного кварца» только ради того, чтобы получить несколько крошечных сверкающих блесток.

У Твена были все основания для разочарования, так как его неудачи, связанные с золотом, не закончились на приисках. Уйдя оттуда ни с чем, он оказался в Вирджиния-Сити в Неваде и нашел работу на обогатительной фабрике, где ценный металл отделяли от пустой породы. Одним из технологических процессов, использовавшихся для этого, было амальгамирование, при котором для растворения золота применялась ртуть, каковую впоследствии из амальгамы удаляли с помощью нагревания. К несчастью, Твен забыл снять с пальца золотое кольцо, и под воздействием ртути оно вскоре разломалось.

Хотя сами золотые лихорадки остались в прошлом, до сих пор многое напоминает о них в тех городах, что возникли в период обнаружения основного месторождения. Несколько лет назад я посетил Крипл-Крик в горных долинах Колорадо, бывший когда-то центром крупнейшего в мире золотого прииска. История города началась, когда в 1890 г. владелец ранчо по имени Роберт Вомак обнаружил там золотую руду. Руда представляла собой редкий минерал, содержащий серебро и золото не в чистом виде, а в форме солей. Существует легенда, что Вомак совершил свое открытие, когда из-за жара печи из земли стало выступать расплавленное золото. Туда прибыли золотоискатели, и год спустя, 4 июля, плотник по имени Уинфилд Страттон заявил о своих правах на жилу Индепенденс («Независимость»), одно из самых крупных месторождений золота в истории. В 1900 г. Страттон продал свой прииск за 10 миллионов долларов, а Вомак пропил последние деньги, доставшиеся ему благодаря его открытию. Со временем доходы от разработок в Крипл-Крик достигли 300 миллионов долларов в золоте.

Я шел по широкой главной улице городка, плавно загибавшейся, подобно траектории маятника. В обоих ее концах открывались необъятные просторы в направлении высоких гор, покрытых снежными шапками. Чуть выше полосы лесов в горах обнажалась вся их древняя геология. Здания, выстроившиеся вдоль улицы – кафе-мороженое, универсам, несколько мастерских – демонстрировали разнообразие украшений из кирпича и штукатурки в викторианском стиле с нависающими над всем этим причудливыми деревянными карнизами. На некоторых зданиях до сих пор сохранилась дата постройки, одна и та же на всех – 1896 г. Город, выросший на пустом месте в течение одного года, город, в котором с тех пор не было практически никаких сколько-нибудь значимых событий. Нетрудно представить безумное возбуждение золотой лихорадки, за один день сделавшее здешние места знаменитыми; потом, по ее окончании, они столь же быстро были преданы полному забвению. В здании с вывеской «Торговый центр Фрего» висело объявление, предлагавшее «бесплатные образцы золотой руды». Оно подтверждало мой главный вывод: «золотые» дни золотых приисков далеко позади. (Люди и сейчас продолжают искать легкого богатства – совсем недавно городок попытался восстановить свою прежнюю притягательность с помощью открытия легальных казино.)

В мифологии золото часто связано с водой. Фригийский царь Мидас смывает с себя проклятие «золотого прикосновения» в водах реки Сардис, а история о золотом руне берет начало с того момента, когда руно помещают в реку, чтобы поймать на него частички драгоценного металла. Неудивительно, что и ученые ведут свой поиск в воде.

Шведский химик Сванте Аррениус, первый директор Нобелевского института, совершил множество открытий в разных областях. Помимо всего прочего, он предвидел возникновение парникового эффекта в земной атмосфере. Большая часть его исследований была посвящена изучению электропроводимости растворов. В ходе названных исследований в 1903 г. он сумел установить количество золота, растворенного в морской воде. По его подсчетам концентрация золота составляет шесть миллиграммов на тонну морской воды. При таком его содержании общее количество золота в морской воде должно составить восемь миллиардов тонн. Мировое же его производство на 1903 г. ограничивалось всего несколькими сотнями тонн.

В мае 1920 г. немецкий друг Аррениуса Фриц Габер приехал в Стокгольм, где ему должны были вручить Нобелевскую премию, присужденную еще в 1918 г.; Первая мировая война помешала своевременному вручению. Премию он получил за открытие способов искусственного синтеза аммиака из атмосферного азота, которое способствовало активному развитию как производства удобрений, так и взрывчатых веществ. Ученые много времени проводили в дискуссиях. Через несколько дней после возвращения Габера в Германию страны-победительницы объявили свои условия мира: его стране надлежало выплатить 269 миллиардов золотых марок в качестве репараций. И он решил помочь ей сделать это средствами науки.

Габеру, конечно же, была хорошо известна легенда о золоте Рейна. В опере «Золото Рейна», первой из вагнеровского цикла «Кольцо Нибелунгов», на речном дне в солнечных лучах сверкает золото, охраняемое тремя девами Рейна. Карлик Альберих следит за девами, но решает, что золото важнее любви, они же нашептывают ему секрет, что кольцо, изготовленное из рейнского золота, даст его обладателю безграничную силу. Следуя Плинию и великому немецкому металлургу Агриколе, Вагнер стремится доказать, что сам по себе металл совершенно безобиден и только вещи, изготовленные из него людьми, наделены растлевающей силой. Как поясняет его точку зрения Джордж Бернард Шоу в «Идеальном вагнерианце», очерке, посвященном вагнеровскому циклу, девы Рейна ценят золото, исходя «из совершенно некоммерческих соображений, исключительно за его природную красоту и совершенство». Только человек обладает способностью изготовить кольцо из золота, что и делает увлеченный их песнями корыстный Альберих. На протяжении следующих трех опер тетралогии кольцо продают, похищают, за него бьются и гибнут, а тем временем оно каждому своему владельцу приносит обещанное несчастье, пока в конце концов вновь не возвращается на дно реки. И по-видимому, неслучайно то, что Вагнер писал либретто цикла во времена первой большой золотой лихорадки, а Шоу воспользовался клондайкской золотой лихорадкой 1898 г. в качестве иллюстрации для своего очерка.

Проклятие пало и на Габера, хотя заметно это стало не сразу. Он начал работу над проектом с того, что заказал образцы морской воды со всего мира, которые и стали привозить в его берлинскую лабораторию. Химический анализ подтвердил данные Аррениуса. Затем при поддержке ряда промышленников он снарядил судно и отправился на нем в 1923 г. в путешествие. Однако и в ходе первого, трансатлантического, плавания, и в дальнейшем, когда он бороздил другие океаны, его первоначальные выводы стали подвергаться все большим сомнениям – с каждым разом ему удавалось получать все меньше и меньше драгоценного металла из морской воды. В отчаянии он пришел к выводу – как ныне считается, ошибочному – что в морской воде присутствует очень небольшое количество золота, которого не хватит даже на то, чтобы покрыть грандиозные расходы по его выделению из нее.

Современные оценки содержания золота в морской воде несколько более оптимистичны. Считается, что его в три раза больше того уровня, который Габер рассматривал как минимальный для эффективности дальнейших исследований. Содержание золота оценивается в 20 миллиграммов на тонну. В принципе, в мировом океане может содержаться золота на 300 миллионов миллионов фунтов, исходя из нынешних цен на него, или, в несколько другой «валюте», ценой в 400 миллионов Кейт Мосс. Но даже при таком, значительно более высоком содержании, по мнению Ричарда Херрингтона, «стоимость его извлечения из воды слишком высока, чтобы в данный момент можно было бы всерьез рассматривать реализацию данной идеи в промышленном масштабе». Однако, отмечает он далее, золото на самом деле есть в Рейне, и «его производство в лучшие годы достигало 15 килограммов».

Необычность присутствия растворенного золота в воде успешно использовалась, по крайней мере, в нескольких довольно примечательных случаях. В 1933 г. преследование нацистами немецких ученых еврейского происхождения заставило многих из них эмигрировать и искать пристанища в зарубежных исследовательских центрах. Два нобелевских лауреата по физике, Макс фон Лауэ, получивший премию в 1914 г. за открытие дифракции рентгеновских лучей, и Джеймс Франк, которому премия была присуждена в 1925 г. за экспериментальное подтверждение квантовой структуры энергии, передали свои медали на хранение Нильсу Бору в Институт теоретической физики в Копенгагене. К тому времени, когда в апреле 1940 г. немецкая армия вошла в Данию, Бор уже пожертвовал свою нобелевскую медаль в помощь пострадавшим от военных действий, но ему необходимо было скрыть медали немецких коллег, так как обнаружение их у него в лаборатории еще больше скомпрометировало бы ученых, уже и без того дискредитированных в глазах нацистов. На медалях значились имена лауреатов, а так как они были изготовлены из золота, вывоз их из Германии считался серьезным нарушением закона.

С Бором в Копенгагене работал венгерский химик Дьердь де Хевеши, открывший в 1923 г. элемент гафний и назвавший его по латинскому наименованию Копенгагена –Hafnia, – где и был открыт элемент. Первоначально Хевеши предложил зарыть медали, но Бор боялся, что их все равно могут обнаружить. Вместо этого, когда нацистские войска заполнили город, они решили растворить их в царской водке, что оказалось не так просто, как позднее вспоминал Бор, из-за слишком большого количества золота, которое не вступало в реакцию даже с такой сильной кислотой. Нацисты пришли в Институт теоретической физики и тщательно обыскали лабораторию Бора, однако не спросили, что находится на полке в бутылках с коричневой жидкостью, которые спокойно простояли там до самого конца войны. После войны, возвращая золото медалей, Бор написал письмо в Шведскую королевскую академию наук, объяснив в нем происшедшее. Золото было извлечено из раствора, и Фонд Нобеля отлил новые медали для обоих физиков.

Царская водка принадлежит к числу множества полезных и часто недооцениваемых открытий алхимии. Тот факт, что она способна растворять золото, в свое время вызывал большой восторг. В «Потерянном рае» Мильтона Сатана проходит по чудесам земли и видит, что «Реки жидким золотом текут»⁵. Если золото в виде металла было символом совершенства, бессмертия и просвещения, то его жидкая форма, которую можно было пить (раствор золота обычно приправлялся ароматическими маслами, что превращало его в некую разновидность металлического соуса), обещала стать панацеей от всех болезней.

Еще одно достоинство золота – устойчивость к каким-либо воздействиям и изменениям – давало возможность скептикам задаваться вопросом, способно ли оно вообще принести кому-то какую-либо пользу и на что бы то ни было повлиять. Томас Браун, врач и литератор из Норвича, рассматривает упомянутый вопрос в книге под названием «Псевдодоксия Эпидемика», весьма информативном и местами забавном каталоге мифов, бытовавших в XVII столетии, которые автор пытается развенчать с помощью научных фактов. «То, что золото, принимаемое внутрь, – писал Браун, – представляет собой напиток большой целительной силы при различных медицинских нуждах – факт весьма сомнительный и никем до сей поры убедительно не доказанный, хоть названная практика и чрезвычайно широко распространена». Видя, как золото проходит сквозь огонь «непобежденным», Браун приходит к выводу, что, скорее всего, и через человеческий организм оно проходит, никак на него не повлияв. Данный вывод заставляет его далее подвергнуть острой критике истории о царе Мидасе и о золотом гусе. Но затем Браун внезапно меняет тактику и признает, что золото, не меняясь материально, способно осуществлять некое воздействие сродни магнитной силе магнетита или электрическим зарядам янтаря. В конце концов он начинает выкручиваться, заявляя: «… по всей видимости, будет неверным совершенно отрицать любое полезное воздействие золота». Тем не менее у Этьена-Франсуа Жоффруа, французского врача и химика XVIII столетия, подобных сомнений уже не возникало. «Золото, – решительно писал он, – из всех металлов самый бесполезный для медицины, если только не рассматривать его в качестве лекарства от нищеты».

Как-то на Рождество у меня появилась возможность попробовать «золото, принимаемое внутрь», – я купил шоколад «с золотом, ладаном и смирной». Ладан и смирна не могли соперничать в аромате с какао, однако золото по крайней мере можно было разглядеть в виде маленьких хлопьев на плитке. Никаких дурных последствий от того, что я съел названный шоколад, не последовало. Так же, как, впрочем, и положительных. Я перевернул обертку и прочел список ингредиентов. И к своему изумлению обнаружил, что у золота имеется номер как у пищевой добавки – Е 175. Ну что ж, значит, инстанции, контролирующие пищевые продукты, унаследовали осмотрительность Брауна.

Ослепительный цвет платины

Уоллис Симпсон, дважды разведенная светская львица из Штатов, которая в 1937 г. вышла замуж за бывшего английского короля Эдуарда VIII и стала герцогиней Виндзорской, не отличалась особым вниманием к условностям этикета. Зато в вопросе о драгоценностях она не допускала никаких вольностей: «Любому идиоту известно, что с твидом и другой дневной одеждой носят золото, а с вечерними платьями – платину».

Платина вошла в моду в первой половине ХХ столетия как металл для изготовления украшений среди тех, кто считал серебро слишком вульгарным. Платина – один из самых тяжелых блестящих металлов. Ее плотность в два раза превышает плотность серебра, однако цвет у нее более тусклый. Платина редко сверкает, но излучает то, что Джон Стейнбек назвал «жемчужным свечением». Платина – это ответ моды вечным элементам: золоту и серебру. От нее исходит ощущение собственной значимости и претензии на большее.

Во времена экономических проблем платина удовлетворяла потребность терявшего свою однородность высшего общества в металле более дорогом, чем золото, и, возможно, не столь бросающемся в глаза. Весьма странно, что на названную роль был избран металл, запасы которого превосходят запасы золота. Хотя оба металла довольно редко встречаются в земной коре, все-таки платины в десять раз больше, чем золота. И тем не менее… Со временем представление о платине как о самом ценном из металлов должно было распространиться и среди низших классов и занять в символической иерархии знаков роскоши место над золотом. Платина сразу же начала ассоциироваться с новым типом богатства, став символом состояния, нажитого не в течение столетий, как когда-то кучи золота, накапливаемые в тайниках, а приобретенного внезапно, мгновенно, в результате рискованной спекуляции – состояния, которое может быть так же внезапно, в одночасье утрачено. Во втором томе трилогии «Америка» «Большие деньги», опубликованной в 1936 г., Джон Дос Пассос изображает множество персонажей, пытающихся примирить идеалы с необходимостью найти свое место под солнцем в лихорадочные годы, предшествовавшие Великой депрессии. «Призраки платиновых блондинок», подобно сиренам, блуждают по страницам романа как символ страшного искушения «легкими» деньгами.

Фильм Фрэнка Капры 1931 г. «Платиновая блондинка» как раз и строился на формировавшейся в ту пору символике этого металла. Название фильма сделалось обиходной фразой. Платиновая блондинка в картине, богатая светская львица, соблазняет репортера, который расследует скандал, связанный с ее семейством, выходит за него замуж и в конце концов полностью подчиняет себе. Главную роль исполняла Джин Харлоу. Первоначально фильм должен был называться «Галлахер» по имени девушки, которая теряет, а затем вновь обретает любовь репортера. Но у продюсера фильма Говарда Хьюза был заключен личный контракт с Джин Харлоу, поэтому он настоял на изменении названия, чтобы придать большую значимость своей протеже. Его идея сработала, выдвинув на первый план Харлоу и породив моду на обесцвеченные волосы.

Хьюз даже назначил премию тому парикмахеру, который сможет в точности повторить оттенок волос актрисы. Вероятно, деньги так никому и не достались, ведь только те, кто непосредственно участвовал в съемках, знали настоящий цвет краски во всех его нюансах – фильм был черно-белый.

Европейские химики признали платину в качестве элемента в XVIII столетии. Тогда ее превозносили как «восьмой металл» наряду с семью, известными со времен античности: золотом, серебром, медью, оловом, свинцом, ртутью и железом. Однако первыми ее открыли аборигены Южной Америки 2000 лет назад. Там платина – уменьшительное от испанского словаplata, означающего серебро, – в природе встречается в виде гранул или самородков, в основном чистого металла, лишь иногда имеющего включения иных ценных металлов или железа. Как правило, ее находят в реках или во время промывания золотоносного песка. Среди потенциально ценного осадка после вымывания более легких минералов часто обнаруживаются гранулы серого цвета. Температура плавления платины значительно выше температуры плавления золота, бронзы и даже железа, и ее невозможно достичь с помощью горения древесного угля. Кузнецы из числа южноамериканских аборигенов не могли переплавить эти гранулы в то, из чего позднее можно было бы изготовить различные ювелирные украшения. И тем не менее в ходе археологических раскопок в Эквадоре были обнаружены именно такие артефакты доколумбовой эпохи, вследствие чего европейским металлургам пришлось признать, что кузнецы той поры обладали удивительным мастерством: они довели до совершенства метод спекания, при котором путем добавления в материал золотой пыли можно добиться слипания гранул в единую массу без их расплавления.

Одержимые жаждой золота, испанские конкистадоры поначалу не обращали никакого внимания на тусклую серую платину. Некоторые золотые прииски были даже заброшены из-за того, что присутствие платины делало их нерентабельными. Однако отношение к платине изменилось, когда внимание испанского короля Карла III в 1786 г. привлек труд молодого французского химика Пьера-Франсуа Шабано, пребывавшего в то время в Королевской семинарии в Вергаре, в стране басков. На момент приезда туда Шабано семинария представляла собой нечто вроде минералогической оранжереи и, по-видимому, обладала множеством экзотических образцов минералов. Братья Фаусто и Хуан Хосе Эльгуйяр, там преподававшие, уже выделили элемент вольфрам из вольфрамита – исключительно плотной руды, которую они достали в годы своей учебы в Германии. Братья поручили Шабано работу по выделению металлической платины из платинового сырья, привезенного ими из Южной Америки.

Спустя некоторое время Эльгуйяры были назначены руководителями новых приисков в испанских колониях, а Шабано перевели в Мадрид, где ему дали роскошную личную лабораторию, в которой он мог продолжать свои исследования платины. Министр королевского двора, маркиз Аранда, позаботился о том, чтобы все государственные источники металла – в то время по ценности уступавшего даже серебру – были предоставлены в распоряжение французского ученого. Платина в то время ценилась так невысоко в частности потому, что у испанцев отсутствовала технология получения ковкой формы платины. Вскоре Шабано показалось, что он сумел выделить чистый металл, удалив золото, железо и другие примеси, из-за присутствия которых платина не поддавалась обработке. Однако ученого удивило, что характеристики полученного металла не соответствовали известным стандартным характеристикам (а это было следствием того, что в металле оставались примеси на тот момент еще не известных элементов, более близких платине, таких как иридий и осмий). Шабано в отчаянии готов был забросить работу, и лишь маркиз убедил его продолжить исследования. Три месяца спустя Аранда обнаружил у себя дома на столе десятисантиметровый кубик металла. Попытавшись его поднять, он воскликнул: «Что за шутки, Шабано?! Вы его привязали!» Крошечный слиток весил 23 килограмма. Это была ковкая платина!

Поначалу образцы платины распространялись среди аристократов Европы, и никто толком не знал, что с ней делать. Вследствие сложностей с обработкой металла он оставался практически бесполезным. (Испанской короне пришлось усвоить неприятный урок: даже хорошо финансируемые научные исследования далеко не всегда быстро окупаются.) Известный мемуарист XVIII века Джакомо Казанова сообщает о визите к маркизе де Юрфе, которая занималась алхимией и собиралась превратить имевшуюся у нее платину в золото. Постепенно, однако, метод Шабано привел к повышению нового металла в цене. Платиновый потир, подаренный испанским королем Папе римскому, был первым ценным предметом, изготовленным из ковкой формы этого металла. Шабано, оказавшись в исключительном положении, занялся продажей платиновых слитков, тиглей и других вещей, необходимых специалистам. Одновременно испанское правительство увеличило ввоз платины из своей южноамериканской колонии Новая Гранада. В августе 1789 г. одним судном было доставлено 3000 фунтов платины. И хотя металл был полностью монополизирован короной, его дешевизна привлекала контрабандистов и фальшивомонетчиков, которые благодаря тому, что плотность платины близка к плотности золота, могли, позолотив, выдать ее за чистое золото. Короткая «эра платины» в Испании резко оборвалась с началом наполеоновского вторжения в страну в 1808 г. и подъемом революционного движения за независимость в Новой Гранаде под руководством Симона Боливара. Специфическое сочетание в платине высокой плотности с устойчивостью к коррозии сделало ее идеальным материалом для изготовления эталона килограмма и метра во Французской республике, однако более смелые планы превратить ее в материал для изготовления дорогих украшений, для чего требовались умения искусных ювелиров, были вскоре забыты.

В XIX веке цена на платину вновь упала, так как были обнаружены ее новые месторождения в России и Канаде и появились более экономичные способы ее очистки. На вкус русских аристократов, металл был недостаточно ярким, и при отсутствии какого-либо другого спроса на него Россия в 1828 г. начала выпуск трехрублевых платиновых монет, чтобы хоть как-то использовать имеющиеся ресурсы. Но даже и эту практику пришлось прекратить после того, как мировая цена на платину упала еще ниже.

Каким же образом платина, так быстро после своего прихода в Европу достигшая самого низкого уровня спроса, смогла затем опередить по ценности золото? Исходя из рыночных законов можно предположить, что, если не было недостатка в предложении, значит, возник избыточный спрос, который и вызвал упомянутую метаморфозу. Несомненным фактором резкого увеличения спроса на платину стало расширение ее применения в технике – в электрическом оборудовании и во многих химических процессах в промышленности, где данный металл выступает в качестве катализатора. Но гораздо интереснее другой фактор увеличения цены на платину – фактор социального статуса.

В 1898 г. Луи Картье унаследовал бизнес отца, парижского ювелира, и прославил свое имя, сделав популярными наручные часы, которые вскоре вытеснили часы карманные. Картье на протяжении нескольких лет экспериментировал с платиной и наконец принял решение использовать ее где только возможно, заменив ею серебро и даже золото. «Бесцветные драгоценности», такие как брильянты, очень популярное дополнение к вечерним нарядам, в идеале требовали столь же бесцветных оправ. Золото смотрелось вульгарно, а серебро имело тенденцию темнеть. Кроме того, оба металла были слишком мягкими. Твердая платина могла гарантировать, что оправы Картье, особенно для наиболее крупных камней, будут практически незаметны и при этом весьма надежны. Слегка сероватый блеск металла значительно выигрывал по сравнению с золотом и серебром в том смысле, что внимание привлекали именно камни, а не оправа. Нововведение Картье породило моду на платину, которая продлилась до начала Второй мировой войны, когда на продажу платины были введены ограничения из-за потребности на нее в качестве катализатора для важных химических реакций, таких, например, как те, что используются при получении взрывчатки. К тому времени платина поднялась еще на одну ступеньку по лестнице славы, став оправой для знаменитого алмаза «Кохинор» в короне, изготовленной специально для королевы Елизаветы, супруги короля Георга VI, для коронации 1937 г., из одной лишь платины. (Уоллис Симпсон должна была умереть от зависти, узнав, какая безделушка досталась ее невестке!)

Примерно в то же время, когда Картье менял правила в мире ценных металлов, возрождение Олимпийских игр породило идею о том, чтобы степени спортивных достижений отмечались в соответствии с привычной шкалой ценности металлов. На олимпиадах в Древней Греции лучших атлетов награждали обычными лавровыми венками. На первых современных Олимпийских играх, проводившихся в Афинах в 1896 г., победитель в каждом виде соревнований получал серебряную медаль, занявший второе место – бронзовую. И только на играх 1904 г. в Сент-Луисе Международный Олимпийский Комитет принял решение, что за первые три места должны присуждаться золотая, серебряная и бронзовая медали. Распределение мест на двух предыдущих играх было скорректировано в соответствии с новой системой медалей.

Названная система медалей сохраняется до сих пор. Иерархия: золото, серебро, бронза – стала общепринятым способом отмечать успехи в спорте и искусстве. Звукозаписывающие компании вручают золотой диск в качестве награды музыкантам – и самим себе – в случае продажи миллионного экземпляра песни. Перри Комо был первым музыкантом с мировой славой, получившим золото. Но, когда продажи дисков выросли и золотые диски стали обычным делом, руководители музыкальной индустрии, вместо того чтобы пойти по самому логичному пути и попросту поднять порог для золотого диска, в 1976 г. ввели платиновый диск за еще более высокие достижения. В соответствии с нынешними правилами альбом получает золото, если продается в количестве 500 000 экземпляров, и платину, если расходится в миллионе копий. Примеру музыкальной индустрии вскоре последовал «Американ Экспресс», вслед за золотой выпустивший в 1984 г. платиновую кредитную карту.

Ничто из упомянутого уже не было следствием внешнего вида или каких-то других свойств платины. Не было это вызвано и какой-то исключительной ее редкостью, каковая, как мы видели, ничуть не больше, чем редкость золота. Для большинства из нас, за исключением Уоллис Симпсон, статус платины – результат сложного варианта снобизма. Мы воспринимаем ее как нечто более ценное, чем золото, по совершенно противоположной причине: нам просто уже достаточно давно известно, что платиновый диск музыкальная

группа получает в том случае, если золотой уже у нее есть, и что платиновую кредитную карту получить гораздо сложнее, чем золотую. В эпоху, когда растворимый кофе, дешевый шоколад и туалетная бумага получают бренд «золотой», необходимо отыскать некий символ, обладающий бо́льшим престижем. На сегодняшний день, по крайней мере, таким символом стала платина.

Благородные металлы, неблагородно рекламируемые

В апреле 1803 г. в одном антикварном магазине в Сохо в продаже появилось небольшое количество блестящего металла. В рекламном листке, анонимно распространявшемся среди лондонских ученых, провозглашалось, что это «палладиум, или новое серебро» и что они видят перед собой «новый благородный металл». Далее подробно описывались характеристики металла: к примеру, «сильнейший жар кузнечного горна вряд ли способен его расплавить» и тем не менее, «если вы поднесете к нему в раскаленном состоянии небольшой кусочек серы, он потечет так же свободно, как цинк».

Сообщение мгновенно вызвало фурор. Кто его распространяет? Правда ли то, что в нем говорится? И если правда, то почему оно не было сделано в цивилизованной открытой манере, которая к тому времени уже стала нормой в научном сообществе?

Заподозрив обман, талантливый ирландский химик-аналитик Ричард Чевеникс посетил магазин и купил все остатки рекламируемого материала (три четверти унции), после чего занялся его анализом, с тем чтобы выявить подделку. Однако к своему крайнему удивлению обнаружил, что приобретенное им вещество действительно обладало всеми теми новыми характеристиками, которые содержались в описании. Тем не менее в докладе Королевскому научному обществу он выразил мнение, что это не новый металл, «как постыдным образом утверждалось», а, скорее всего, амальгама платины и ртути. Другие ученые не смогли подтвердить результат Чевеникса, но сходу отвергали единственно возможную альтернативу – что объявление о крупном научном открытии может быть сделано в форме анонимного рекламного листка.

В конце концов выяснилось, что именно так и обстояло дело: рекламируемый металл науке не известен. Скандал был несколько смягчен тем, что автором пресловутого листка и самого открытия был к тому времени уже довольно известный химик Уильям Хайд Волластон, который давно работал над проектом, имевшим отношение к платине. Почему же он в данном случае повел себя столь необычным образом?

На протяжении 50 лет европейские правительства взирали на платину, ввозимую из Южной Америки, со смешанным чувством вожделения и отчаяния. Они прекрасно понимали, что, теоретически, ее можно превратить в блестящий драгоценный металл и, возможно, мечтали, что это приведет к экономическому взлету, как произошло с золотом и серебром, доставляемым из Нового Света. В Испании Шабано держал свой метод в строжайшей тайне, а результаты его открытия оказались поистине жалкими – он нашел сбыт всего для нескольких украшений, изготовленных из платины. Волластон и еще один химик по имени Смитсон Теннант независимо друг от друга занялись той же проблемой, потом решили объединить усилия с целью создания ковкой платины типа той, которую сумел получить Пьер-Франсуа Шабано, только в значительно больших масштабах, и попытаться найти для нее новые виды применения в науке и промышленности.

Волластон и Теннант – оба происходили из семей священников, оба изучали медицину в Кембридже, а затем обратились к естественной философии. Однако на этом сходство между ними заканчивается. Теннант в детстве потерял обоих родителей и был в основном самоучкой. Волластон, выросший в семье из 14 детей, шел к академическим успехам, в общем, проторенным путем. Теннант, пятью годами старше своего коллеги, отличался добродушным и веселым характером, правда, бывал не слишком аккуратен в работе и частенько проявлял нерешительность относительно своих научных проектов, зато самым скрупулезным образом следовал принципам экспериментального метода и требованиям научной гласности. Волластон, со своей стороны, был аккуратен и дисциплинирован до одержимости. Говорили, что он способен алмазом написать на стекле такой мелкий текст, что его можно прочесть только с помощью микроскопа. При этом Волластон отличался скрытностью и эксцентричностью, что делало общение с ним довольно затруднительным. Плодом сотрудничества этих двух ученых со временем стало значительное состояние, полученное от платинового производства, и прочное место в анналах науки, так как каждый из них добавил два новых химических элемента к известным в тот период 35. Но в том, каким образом они объявили о своих открытиях миру, отражались принципиальные отличия в их характерах.

В канун Рождества 1800 г. ученые приобрели около 6000 унций речной платины у одного пользовавшегося не очень хорошей репутацией поставщика, который сам, по-видимому, получил ее контрабандным путем через Британскую Вест-Индию из Новой Гранады. На покупку они потратили 795 фунтов – довольно приличную сумму. Впрочем, объем купленной платины был велик, и стоила она в то время еще намного дешевле золота. Если бы им удалось превратить эту кучу серых крошек в сверкающий металл, они бы, несомненно, разбогатели.

Волластон, душа описываемого коммерческого проекта, растворял фунт приобретенной ими породы в царской водке, затем добавлял аммиачные соли; возникала реакция, в результате которой выпадал осадок. Из него, в свою очередь, нагреванием можно было получить ценный металл. Однако слитки оказались хрупкими и непригодными для дальнейшей работы.

Теннант тем временем исследовал небольшое количество осадка черного цвета, который всегда оставался после растворения самородной платины в царской водке, и вскоре убедился, что это не графит, как считалось ранее, а некий металл. Выделив названный черный порошок и тщательно обработав его различными сильными реагентами, он получил новые осадки разных цветов и маслянистую жидкость с резким запахом. Выяснилось, что он имеет дело с соединением двух новых металлов, которые Теннант назвал иридием (от греческого слова, означавшего радугу, из-за разнообразия цветов его солей) и осмием (от греческого «запах»). По пятам Теннанта в своих исследованиях шли французские ученые, но он принял необходимые меры по сохранению собственного научного приоритета, поделившись с сэром Джозефом Бэнксом, президентом Королевского научного общества, подозрением, что осадок не графит, а неизвестный металл. Благодаря этому он был по праву признан первооткрывателем обоих элементов.

Волластон, экспериментируя с раствором платины в царской водке, следовал примерно тем же процедурам и также обратил внимание на неожиданный осадок, который, как он скоро выяснил, содержал еще один новый металл. Поначалу он хотел назвать его церезий в честь незадолго до того открытой новой малой планеты Цереры, но потом остановился на названии палладий. Тем не менее, вместо того чтобы опубликовать информацию о своем открытии или сообщить ее кому-то в личной беседе, как это сделал Теннант, Волластон решил подождать, пока не соберет достаточное количество нового металла. А вслед за тем принял в высшей степени эксцентричное решение разослать объявления о его продаже небольшими порциями по пять шиллингов, полгинеи и гинею.

Когда Чевеникс сообщил о результатах своих исследований, Волластон оказался в затруднительном положении. Теперь он не мог заявить об открытии, не признавшись в собственном странном поведении. Волластон опубликовал еще одно анонимное объявление, на сей раз в химическом журнале, предложив вознаграждение в 20 фунтов любому, кто перед комиссией из трех профессиональных химиков сумеет получить 20 гран палладия. На приглашение никто не отозвался. Тем временем он продолжал втайне заниматься исследованиями и благодаря следующему своему открытию нашел выход из создавшегося положения.

В дальнейших экспериментах с неочищенной платиной и царской водкой он получил новые соли розового цвета, свидетельствовавшие о наличии еще одного нового элемента, который Волластон назвал родием. На сей раз обошлось без странных уловок с анонимными объявлениями. Его друг Теннант незадолго до того выступил с докладом, официально объявив об открытии иридия и осмия. Волластон последовал его примеру и в июне 1804 г. прочел доклад по родию в Королевском научном обществе. Он не воспользовался этим случаем, чтобы раскрыть тайну палладия, однако несколько месяцев спустя написал в тот журнал, где прежде разместил объявление о вознаграждении, и сообщил, что человеком, открывшим палладий и предложившим его на продажу, был он сам. И даже привел некие оправдания своему необычному поступку: мол, химические аномалии, которые он наблюдал в период открытия палладия, не позволили ему тогда же объявить о нем, а вот теперь с открытием родия все аномалии объяснились. Конечно же, это было не совсем так, зато эти доводы помогли Волластону сохранить лицо.

Благодаря открытию новых элементов наконец-таки нашла свое объяснение хрупкость платиновых слитков. Волластон с еще большей активностью продолжил исследования и через какое-то время получил вожделенный продукт. Следующие 15 лет он посвятил организации доходного бизнеса по выпуску платиновых котлов для химических производств и других товаров подобного рода. Детали технологического процесса он раскрыл только за месяц до смерти в 1828 г., узнав, что болезнь его неизлечима.

За несколько лет Волластон со своим партнером Теннантом приобрели 47 000 унций самородной платины и произвели 38 000 унций ковкой платины, а также 300 унций палладия и 250 унций родия – достаточно, чтобы каждым металлом наполнить кружку в пинту величиной. Часть платины пошла на производство тиглей для научных экспериментов или стержней для раскатки в проволоку, но бо́льшую ее часть приобрели оружейные мастера, применявшие платину для улучшения контактных поверхностей кремниевых пистолетов. Она оказалась дешевле и надежнее, чем золото, которое использовалось для подобных целей ранее. Волластон с Теннантом покупали платиновое сырье за типичную для того времени цену в два шиллинга за тысячу унций, а очищенную платину продавали за 16 шиллингов за унцию – в 8000 раз дороже! Секретность, по вполне понятным причинам окутывавшая этот крайне прибыльный процесс, по всей видимости, и помешала Волластону принять здравое и рациональное решение в момент открытия палладия.

Тем не менее карьера Волластона шла в гору. Нарушение научного протокола ему быстро простили, и вскоре он завоевал всеобщее восхищение своими новыми открытиями в химии и оптике, как и технологическим процессом по очистке платины, на котором он заработал 30 000 фунтов или даже больше – ныне это эквивалентно нескольким миллионам фунтов.

Чевеникс, потрясенный происшедшим, забросил науку, женился на французской графине и начал писать исторические драмы.

Пятно цвета охры

От обладания золотом проистекают земная власть и сила, но от железа когда-то исходило ощущение силы небесной. Куски его падали с неба… и падают до сих пор. Железные метеориты, дары чистого металла, сразу становились священными предметами. В некоторых древних верованиях само небо представлялось сделанным из металла. В финской мифологии Ильмаринен, Бог-Кузнец, на заре времен выковал небесный свод. Конечно, подобный миф мог родиться только в стране с серым небом.

Сам факт падения с неба свидетельствовал о том, что управлялись дары не чем иным, как божественной волей. Эти аэролиты сразу же становились более авторитетными представителями небес на земле, нежели какие-либо земные материалы или артефакты, обожествленные человеком. Поклонение им возникло значительно раньше, чем в сознание человека прокралась мысль о возможности обработки упавшего с неба металла. Таинственным отполированным камням трудно было найти какое-то применение, кроме как поместить их в храмы. Но и в более цивилизованные времена железо бросает человечеству нравственный вызов. Как сказано в Коране (сура 57:25), Бог направил к нам посланников, писание и закон.

Мы послали Наших посланников с ясными знамениями и низвели вместе с ними писание и весы, чтобы люди стояли в справедливости, и низвели железо; в нем сильное зло и польза для людей, и чтобы знал Аллах, кто помогает Ему и Его посланникам втайне. Поистине, Аллах – силен, велик!⁶

В Планетарии Хейдена в Американском музее естественной истории в Нью-Йорке находятся несколько самых крупных железных метеоритов. Один из них, метеорит «Вильяметт», – 15-тонная глыба серебристо-черного цвета размером с небольшой автомобиль, формой напоминающая кусочек попкорна. Это практически чистый металл – железо с небольшим процентом никеля, – за столетие в музее отполированный прикосновениями посетителей. Зайдя туда как-то, я обнаружил его в окружении толпы детей. Я прикоснулся к метеориту и ничего не почувствовал, никакого волшебства, никакого восторга. А ведь какое-то время назад в другом музее я, затаив дыхание от волнения, держал в руках крошечный метеорит, который упал на землю после того, как оторвался от поверхности Марса. Другие посетители тоже прикасаются к «Вильяметту», кто с любопытством, кто с восторгом, кто с грубоватой фамильярностью или полным безразличием, но никто не прикасался к нему с благоговением. Парадоксальным образом само музейное окружение лишает этот исключительный объект его фантастической ауры, превращая в один из сотен интересных экспонатов. Я пытаюсь представить подобную массу металла в образованном ею кратере посреди орегонских лесов, где его когда-то нашли. Там он, конечно, должен был казаться чем-то из иного мира, даром богов.

Метеорит совершенно случайно обнаружил в 1902 г. иммигрант из Уэльса Эллис Хьюз на землях, по странному совпадению принадлежавших Орегонской сталелитейной компании. На протяжении нескольких месяцев Хьюз выкапывал громадину, затем соорудил специальную повозку и перевез метеорит к своему дому. Заявив, что нашел его на своей земле, Хьюз за осмотр достопримечательности брал с посетителей по 25 центов. К несчастью для него, одним из посетителей был юрист из Орегонской сталелитейной компании, заподозривший, что метеорит нашли на земле компании. После чего последовало довольно запутанное судебное разбирательство, которое Хьюз проиграл. Метеорит перешел во владение к компании, позже продавшей его одному филантропу, который и передал экспонат музею.

Метеорит «Вильяметт» сильно поврежден коррозией за столетия во влажных лесах, он весь в шрамах и выбоинах. Лучшие образцы железных метеоритов находят поблизости от полюсов во льдах. В 1818 г. британский исследователь Арктики Джон Росс был поражен, обнаружив, что охотники-эскимосы используют стальные орудия. Он предположил, что их металл имеет метеоритное происхождение, но только в 1894 г. американской экспедиции, возглавляемой Робертом Пири, удалось найти источник – три метеорита из четырех, которые получили от эскимосов названия в соответствии со своей величиной: «чум», «мужчина», «женщина» и «собака». Приложив огромные усилия, Пири извлек «чум» весом в 31 тонну; ныне он также находится в Американском музее естественной истории вместе с «женщиной» и «собакой». Четвертый метеорит, «мужчина», был обнаружен лишь в 1960-е гг. и выставляется в Копенгагене.

С этим открытием связан своеобразный парадокс: чтобы доставить массивные железные метеориты, обнаруженные в арктических льдах, Пири пришлось построить железную дорогу. Ее строительство потребовало ввоза гораздо большего количества железа, чем то, которое составляло массу метеоритов, – еще одно доказательство того, что небесный металл до сих пор обладает властью над металлом земным.

Метеориты из железа, как правило, становились весьма привлекательными предметами поклонения. Но в тех случаях, когда на первый план выходила необходимость выживания, первостепенное внимание, естественно, обращали на практическую пользу металла. Задолго до того, как обнаружили, что железо можно получать из земной руды, главным его источником для человечества было небо. Однако метеориты падают редко, поэтому в самых различных культурах, от Древнего Египта до ацтеков, железом дорожили за его практическую пользу и часто ценили выше золота. Предметы из железа, такие как, например, мечи, по своим функциональным характеристикам превосходили любое другое оружие. Бедуины считают, что человек, вооруженный мечом из метеоритного железа, становится неуязвимым. Тем не менее метеоритного сырья всегда было слишком мало и не хватило бы на то, чтобы вооружить армию, поэтому подобное оружие использовалось чаще для ритуальных, нежели для боевых целей.

Примерно пять тысяч лет назад, вероятно в Месопотамии, люди впервые научились выплавлять железо из довольно широко распространенных на земле руд. Постепенно почитание упавших с неба железных глыб сменилось откровенным недоверием к ним. До XIX столетия в образованном обществе относились с глубочайшим презрением к самой мысли, что куски чистого металла могут просто так упасть с неба. Как-то Французская академия путем голосования приняла резолюцию, что железных метеоритов в реальности не существует. И лишь с появлением новых методов анализа возникла возможность подтвердить их неземное происхождение. Прежде всего тем, что во многих из них содержится определенное количество (порой значительное) никеля, то есть они не могли быть частью земных руд. По сути, они представляют собой нержавеющую сталь. Более того, когда был впервые выпущен сплав стали с никелем, он рекламировался как «метеоритная сталь», таким образом подчеркивались его особые свойства. И наоборот, если в каких-либо древних артефактах, сделанных из железа, отсутствует никель, это служит для археологов явным свидетельством того, что металл был выплавлен из земной руды.

* * *

Хотя названия всех металлов в языках, произошедших от латыни, мужского рода (в немецком среднего), сами по себе металлы имеют гендерные ассоциации, совершенно не зависящие от их грамматического рода. Золото и серебро связывают с солнцем и луной, которые почти повсеместно ассоциируются соответственно с мужским и женским началом. К примеру, в греческой мифологии солнечный бог Аполлон облечен в золотые одежды, а его сестра Артемида охотится с помощью серебряного лука. В мифологии инков луна была сестрой солнца, состоявшей с ним в кровосмесительном браке. У других древних элементов гендерные ассоциации не столь однозначны. Например, ртуть в китайской и западной алхимической теории представляет женское начало, а сера – мужское, при том, что в индийской традиции она связывается с мужским божеством Шивой. Как бы то ни было, нет более мужского металла, чем железо.

Когда советская пресса назвала Маргарет Тэтчер «железной леди» за ее настойчивое противостояние коммунизму, она восприняла это как комплимент. Железо всегда символизировало силу и жесткость, слова почти синонимичные в повседневном употреблении, однако имеющие разные и совершенно конкретные значения в естественных науках. Железо обычно отличается твердостью, то есть оно очень незначительно меняет форму при силовом воздействии на него, но оно также значительно менее эластично и менее ковко, чем другие древние металлы. И именно названное качество неподатливости, а не только его твердость, служит основой большинства метафор, связанных с железом. Удачное символическое словосочетание, придуманное когда-то Черчиллем, «железный занавес» также построено на ассоциациях с физической и поведенческой негибкостью и, по-видимому, содержит тонкий намек на Сталина. С другой стороны, Веллингтон заслужил прозвище «железный герцог» не за героизм на поле боя, а за то, что повесил на окнах своего лондонского дома железные ставни, чтобы защититься от «толпы».

Ассоциации железа с мужественностью подчеркиваются и тем, что оно, как никакой другой металл, подходит для изготовления оружия. Тем не менее это вовсе не значит, что сделать из железа хороший меч легко. В Саттон-Ху в Суффолке, англосаксонском королевском захоронении, обнаруженном в 1939 г., археологи нашли шлем, изготовленный из цельного куска железа. Предположительно он принадлежал королю Редвальду, умершему около 625 г. н. э. Там же находились его меч и щит, сохранившиеся значительно хуже. Клинок меча был изготовлен путем сложного технологического процесса, подразумевающего наложение листов железа один на другой для создания формы клинка, в результате чего на его поверхности появляется тонкий декоративный рисунок. В случае использования названной технологии требуемые характеристики могут быть правильно распределены по поверхности: предельная твердость – ближе к лезвию клинка и некоторая гибкость в середине, чтобы меч не сломался при сильном ударе. Искусство кузнеца заключалось в его интуитивном понимании, когда нужно добавить больше углерода, получаемого из древесного угля в горне, в расплавленное железо, чтобы добиться более твердой стали. Музей в Саттон-Ху организовал показ железных листов и стержней того типа, с которых кузнецы начинали свою работу. Они похожи на свежий пластилин серого цвета. Но без жара раскаленного горна трудно представить себе, как из них создать такое прекрасное оружие, или прочувствовать настойчивые, размеренные, много раз повторяющиеся процессы нагревания и размягчения, ковки и закалки, ассоциировавшиеся с циклами смерти и возрождения в огне, что придавали мечу особое ритуальное значение.

Редкость железа на протяжении довольно долгого времени и технические сложности, связанные с его обработкой, наделяли профессию кузнеца большим престижем и окружали таинственностью. Кузница была местом, где пылал адский огонь, а от необработанной руды исходил резкий запах серы. Вейланд, или Виланд, англосаксонский бог-кузнец, подобно Гефесту в древнегреческих мифах, изображался изгнанным вместе со своей кузницей на остров, настолько отвратительным казалось все, что было связано с его трудом. И все же сам кузнец – мастер в одной из самых нужных профессий, и он обычно славен не только своим искусством, но и смекалкой и изобретательностью. К примеру, Ильмаринен в финской мифологии одновременно и кузнец, и изобретатель.

Таким образом, мечи, изготовленные из железа, были исключительно ценными артефактами – слишком ценными, чтобы их использовать в реальном сражении, – и, естественно, им приписывали магические свойства. Хотя технология создания этих мечей не всегда ясна, скорее всего, Экскалибур, меч из легенд о короле Артуре, был сделан из железа. Его название происходит либо от валлийскогоcaled, означающего «твердый», либо от греко-латинского слова со значением «сталь» chalybs. Меч Сигурда, Грам, в скандинавской мифологии также железный. Изготовление изделий из железа достигло уровня высокого искусства в Японии, где очень мало меди, необходимой для производства бронзы, и других металлов, считавшихся драгоценными за пределами Японии. Кусанаги, меч VII века, являющийся в Японии частью императорских регалий, практически наверняка изготовлен из железа, хотя узнать точно невозможно, так как сам меч, или его копия, хранится в специальном святилище и осматривать его запрещено.

Не удовольствовавшись сценой в «Золоте Рейна», где герой Зигфрид выковывает волшебный меч, Вагнер начал работу над оперой, основанной на легенде о кузнеце Виланде (и еще над одной на сюжет новеллы Э. Т. А. Гофмана «Фалунские рудники», действие которой развивается в обширных медных рудниках в Швеции; о них мы поговорим позже). Когда в 1983 г. были опубликованы отрывки из документов, которые предположительно были дневниками Гитлера, а затем сенсационно выяснилось в 1983 г., что это было всего лишь подделкой, в одном из наиболее правдоподобных аспектов обмана утверждалось, что Гитлер, страстный поклонник Вагнера, имел намерение закончить незавершенный труд композитора.

Хотя железу испокон века приписывались воинственные мужские характеристики, лишь с развитием современных научных методов исследования удалось доказать, что красный цвет крови и железной руды обусловлен одной и той же причиной.

Об этой связи подозревали уже давно. Зигфрид, убив дракона Фафнира мечом собственноручного изготовления, слизывает кровь дракона, пролившуюся ему на руку. Кровь, так же как и меч, наделена волшебными свойствами, и Зигфрид внезапно обретает способность понимать язык птиц. Возможно, даже «Айрн-Брю», изготавливаемый, согласно рекламе, с добавлением железа, привлекает не в последнюю очередь благодаря игре с табу на употребление в пищу крови несмотря на то, что количество железа в нем микроскопическое, а его ржавый цвет – результат пищевых добавок.

Хотя и прежде часто упоминалось о металлическом вкусе крови, объяснение этому нашлось лишь в середине XVIII столетия. Историю о том, как это произошло, редко вспоминают в анналах науки. Однако эксперимент сам по себе был довольно прост, и провел его впервые, по-видимому, болонский врач Винченцо Менгини около 1745 г. Он прожарил кровь нескольких млекопитающих, а также птиц, рыб и человека. Затем пошевелил плотные остатки магнитным ножом и с удовлетворением обнаружил, что частички крови пристали к ножу. Из пяти унций собачьей крови он получил почти целую унцию плотного материала, большая часть которого обладала магнитными свойствами. (Считается, что он получил примерно такие же результаты и с человеческой кровью, хотя в описаниях названных экспериментов и не говорится, каким способом он ее добыл.)

Упомянутый эксперимент очень просто повторить. Поместите в формочку столовую ложку крови (кровь для своего эксперимента я выжал из упаковки с замороженной куриной печенью) и частично выпарите ее на медленном огне. Рыхлый осадок поместите в небольшой тигель или в любой сосуд из тугоплавкого материала и продолжайте высушивать осадок на огне. Выскребите осадок и разотрите его до состояния крупного порошка, напоминающего кофейную гущу. Высыпьте порошок на лист бумаги и проведите над ним магнитом. Несколько частичек сразу же пристанут к магниту.

Такого результата и ожидал Менгини. Вопрос: на основании чего у него возникла мысль, что в крови должно присутствовать железо? Она могла возникнуть у него только потому, что ассоциация железа с Марсом, кровью и войной, зародившаяся еще в греческой и римской мифологии, настолько укоренилась в алхимической теории его времени, что людям, страдавшим от болезней крови, иногда прописывали соли железа. Дополнительным свидетельством того, что связь между железом и кровью была известна давно, служит тот факт, что одна из главных железосодержащих руд носит название «гематит» – слово, появившееся в XVI столетии. Корень «гем» – производный от греческого слова, означающего «кровь».

В ходе дальнейших исследований Менгини готовил составы с большим содержанием железа, которые давал людям и животным, после чего наблюдал повышение количества красных кровяных телец; так он доказал, что цвет крови связан с присутствием в ней железа. Своими исследованиями Менгини внес значительный вклад в объяснение и лечение хлороза, заболевания, при котором кожа становится бледной и приобретает зеленоватый оттенок, и только после этого болезнь получила свое нынешнее название «анемия», от древнегреческого «ан» (приставка со значением отрицания) и «(г)ем» (кровь), что означает в сумме означает «бескровный».

Связь железа с Марсом начиналась не менее запутанным образом. Было вполне естественно для мистиков и философов искать связи между солнцем, луной и пятью видимыми планетами и сходным числом известных с древности металлов. Но при отсутствии развитой металлургии невозможно было решить, какие металлы чистые, а какие – смесь. Как следствие, латунь, бронза и сплавы, используемые для производства монет, часто помещались на один уровень с золотом, серебром, свинцом и оловом, а особый алхимический статус ртути означал, что поначалу ее вообще не связывали ни с какой планетой. В Персии железо первоначально ассоциировалось с Меркурием. Лишь значительно позже западные алхимики связали Меркурий с ртутью, а железо – с Марсом.

Когда впервые возникла мысль, что у Марса может быть некая более материальная связь с железом? Изобретение спектроскопа в 1859 г. позволило ученым проанализировать свет, исходящий от светящихся тел, что привело к открытию нескольких новых элементов – их определили с помощью цветов пламени, возникающем при их горении. Спектр подобен радуге, в которой всякий раз представлены разные сочетания цветовых полос. У каждого элемента свой характерный спектр, возникающий в результате особых характеристик поглощения и излучения света, что является следствием свойств энергетических уровней электронов, вращающихся по орбитам вокруг ядра атома. Первые спектроскопы, однако, были чувствительны только к световому излучению, исходящему от лабораторного пламени или от солнца. Они не могли дать никакой информации о свете, отраженном от несветящихся объектов. Ученые, конечно, могли выдвигать гипотезы, что красная планета богата железной рудой, но возможностей обосновать это было не больше, чем доказать, что луна сделана не из сыра. А в тот период, когда они могли бы начать с большей эффективностью изучать названный вопрос – в последние годы XIX столетия, – многих из них отвлекли белые, похожие на земные, полярные шапки и предполагаемые «каналы», покрывавшие его поверхность.

И только после того, как космические аппараты – «Викинг» в 1976 г. и «Пасфайндер» в 1997 г. – долетели до Марса, появилась возможность объяснить происхождение его цвета. Вместо ожидаемого светло-голубого оттенка от разреженной атмосферы небо на Марсе оказалось цвета ириски из-за частых пыльных бурь. Поверхность планеты покрыта мелкой пылью минерала лимонита – разновидности оксида железа. Последние данные с аппаратов, исследовавших Марс, свидетельствуют: содержание железа на поверхности планеты значительно выше, чем в коре, что в свою очередь говорит о том, что железо, скорее всего, имеет метеоритное происхождение, а не является результатом вулканических выбросов вещества мантии на поверхность.

Редко случается, что наука находит подтверждение древним суевериям. Однако с железом это произошло дважды: первый раз с подтверждением его присутствия в крови, второй раз – на Марсе.

* * *

В наше время при упоминании о железе на ум сразу же приходят не вызывавшие религиозное поклонение метеориты и не волшебные мечи, а технические достижения Промышленной революции. Римляне широко использовали железо для изготовления оружия, различных инструментов и сооружений, но лишь после 1747 г., когда впервые было установлено, как при добавлении угля к железу можно получать сталь, использование железа далеко обгоняет все остальные металлы. В 1747 г. Ричард Форд, унаследовавший литейный цех Абрахама Дарби в Шропшире, показал, как можно, варьируя количество кокса или угля, добавляемого к руде, выдавать более хрупкое или, наоборот, более прочное железо. Возможность регулировать свойства металла, ставшая результатом добавления к нему небольшого количества углерода, позволила производить металл для самых разных сфер использования, от несущих конструкций больших мостов, до шестеренок и колес паровых двигателей и прядильных машин.

Наиболее ярким, экстравагантным и популярным воплощением нового «железного века» стала железная дорога – новшество, связь которого с железом отмечена практически во всех языках, кроме английского:chemin de fer, Eisenbahn, via ferrea, järnväg, tetsudou. Железо таким способом прославило себя гораздо эффективнее, чем это когда-либо могло сделать золото в прошлом или кремний в будущем. Поэты той поры, естественно, воспринимали Промышленную революцию как разрушительную силу, а железо – как главный символ рабства у техники, важнейшего следствия названной революции. Уже в 1728 г. Джеймс Томсон, шотландец, прославившийся созданием слов к гимну «Правь, Британия», оплакивал утрату поэтического золотого века в «наши железные времена». Поэма Блейка «Иерусалим» пронизана темой дьявольского железа.

Мне представляется, что наиболее точно выразил отношение к железной дороге Олдос Хаксли, когда в «Слепом в Газе» в эпизоде, где главный герой с детским энтузиазмом отправляется в железнодорожное путешествие, писал: «Мужская душа, не достигшая зрелости,naturaliter ferrovialis⁷». (То есть мальчишки по своей природе любят железные дороги. Для Хаксли типичны сложные аллюзии. Здесь он обращается к раннехристианскому автору Тертуллиану, считавшему, что душа по природе христианка – anima naturaliter christiana.) Римское железо служило материалом для кандалов и цепей, викторианская сталь открыла новые земли, пересекла океаны и объединила людей. Она в прямом и переносном смысле строила мосты. Впечатляющий чугунный мост через реку Северн рядом с Коулбрукдейл, построенный в 1779 г., в настоящее время включен в число объектов всемирного наследия ЮНЕСКО. При возведении подвесного моста через пролив Менай, спроектированного Томасом Телфордом в 1819 г. и протянувшегося на 166 метров, использовался ковкий чугун. Таким образом были учтены требования Британского Адмиралтейства обеспечить свободный провоз грузов под мостом, что было бы невозможно, если бы мост был возведен на каменных быках. Тридцать лет спустя Роберт Стефенсон завершил строительство второго железного моста, основанного на трубчатой конструкции, который способен выдержать нагрузку паровоза, несущегося над проливом через квадратный тоннель. Обе структуры демонстрировали настоящую конструктивную «гимнастику в легком весе», ставшую возможной только благодаря искусно используемому в строительстве железу. От Хрустального дворца Джозефа Пэкстона до парохода «Грейт Истерн», спроектированного Изамбардом Кингдомом Брюнелем, – все эти шедевры инженерного искусства мы до сих пор воспринимаем с искренним восторгом. Однако в те времена ничто не могло сравниться с волнением, которое вызывала железная дорога – вспомните хотя бы излучающее энергию живописное полотно Тёрнера «Дождь, пар и скорость» с изображением поезда, несущегося по виадуку, – и воспоминания о ней до сих пор у многих вызывают ностальгию.

Как видно по нынешнему состоянию многих метеоритов, когда-то упавших на землю, там, где железо, вскоре появляется и ржавчина. Ржавчина обладает собственной довольно мощной символикой, связанной с ее кровавой окраской, ну, и, конечно, во многом определяемой символикой железа. И если подъем индустриальной эпохи сопровождался образами свежевыкованного железа, то ее упадок окрашен в цвета ржавчины. Несколько американских штатов, от Мичигана до Нью-Джерси, получили прозвище «ржавый пояс» после того, как металлообрабатывающая промышленность в этих районах стала жертвой конкуренции с зарубежными производителями. Может создаться впечатление, что символика ржавчины абсолютно негативная, хотя на самом деле это не совсем так. Точно так же, как любовь к руинам проистекает из тайного желания представить в воображении гибель нашей собственной цивилизации, не испытывая при том чудовищных последствий подобного коллапса, так и переход железа и стали в результате коррозии в более естественное состояние ржавчины вызывает ассоциации с возвращением в идиллическую Аркадию. Даже на самом пике Промышленной революции Джон Рёскин с восторгом говорил о том, что время и хаос когда-нибудь сделают свое дело. В 1858 г. он прочел лекцию в Танбридж-Уэллс⁸, где в воде знаменитых источников появилась ржавчина. В своей лекции Рёскин восхвалял «пятно цвета охры», которое, по его мнению, ни в коем случае нельзя рассматривать как «испорченное железо», но только как железо в его «самом совершенном и полезном состоянии». (В словах Рёскина содержалась скрытая тавтология, ибо охра есть не что иное, как обычный оксид железа.)

Точку зрения Рёскина с энтузиазмом поддерживают современные скульпторы, часто предпочитающие сталь с патиной ржавчины. «Ангел Севера» Энтони Гормли, установленный в Гейтсхеде, обнимает пространство широкими металлическими крыльями. Сталь, из которой он создан, приводит на память героическую эпоху судостроения, которым славился Тайнсайд⁹ (парадоксальным образом примерно с того самого времени, когда Рёскин прочел свою лекцию), но ржавчина явно запечатлевает закат названной эпохи. Громадные арки из ржавой стали Ричарда Серры также, на мой взгляд, служат полезным напоминанием о том, что все наши достижения и успехи преходящи. В музее неподалеку от Копенгагена я обнаружил еще одно творение Серры над узким, заросшим кустарником ущельем. Это нечто прямо противоположное первому большому железному мосту – он не пересекает долину, а блокирует ее, железо не предохраняется тщательно от всесокрушающей коррозии, а напротив, полностью отдано ей во власть и медленно разрушается среди опавших буковых листьев. Я подхожу к стене коричневого цвета и стучу по ней, желая убедиться, что там действительно металл, а не его имитация. Я провожу по нему пальцами, как, наверное, делал Рёскин, прикасаясь к какому-нибудь отслужившему свой век механизму викторианской эпохи, чтобы всеми органами чувств ощутить это «пятно цвета охры». Цвет со вкусом крови. Я задумался на мгновение, а не такой ли вкус у того марсианского метеорита, который я держал в руках, – вкус человеческой крови у камня с Марса, камня из небесного железа.

Торговцы элементами

Начало работе над этой книгой положила моя детская коллекция элементов. Мне так и не удалось выйти за пределы 30 или 40 элементов. Я искал их где только можно, а один или два более редких даже похитил из школы. По характеру я совсем не коллекционер. Однако, принявшись за работу на сей раз, я убедился, что существует целая группа людей, которые не просто собрали всю таблицу Менделеева, но для которых подобное собирание стало делом жизни и профессией в прямом смысле слова.

В настоящее время им очень помогает Интернет. Периодическая таблица представляет собой идеальную карту, хорошо знакомый зрительный мнемонический образ, способный служить прекрасным путеводителем. Питер ван дер Крогт, преподаватель географии в Утрехтском университете и историк картографии, высоко ценит подобные характеристики таблицы Менделеева. На его веб-сайте размещена этимология и история открытия 112 элементов. (На сайте также имеются ссылки на его коллекцию автомобильных номеров и монет с картами.) На другом веб-сайте вы найдете настоящее произведение столярного искусства – периодическую таблицу Теодора Грея. И он даже может вам продать таблицу периодических таблиц. Рассказ о каждом элементе расположен за гравированным деревянным порталом. Как только вы переступаете этот роскошный порог, перед вами сразу же возникают великолепные изображения элементов и подробности о том, где и как он их раздобыл. Иногда источники получения элементов довольно экзотичны, но чаще – вполне обыденны: церий он взял из зажигалки для туристических костров, приобретенной в «Уол-Марте»; бром у него – в форме бромида натрия, используемого в качестве соли для ванн. Грей также всегда готов принимать подарки. «У многих на чердаках, если покопаться, можно отыскать парочку элементов, – со свойственным ему лаконизмом пишет он на своем сайте. – Кстати, если у вас есть обедненный уран из Афганистана, я бы с радостью его у вас позаимствовал».

Макс Уитби и Фиона Барклай превратили работу с химическими элементами в нечто большее, чем просто хобби. Они торгуют ими, поставляют энтузиастам типа Грея образцы чистых химических элементов из своей импровизированной лаборатории, размещенной на бывшей шоколадной фабрике на западе Лондона. Уитби – бывший директор программы «Завтрашний мир» на «Би-Би-Си». Поначалу он занялся мультимедийными изданиями, а затем обнаружил в себе былую тягу к естественным наукам. Совсем недавно ему присудили докторскую степень за исследования в области углеродных «нанотруб», крошечных трубочек из графита, в настоящее время являющихся одной из наиболее активно развивающихся областей химии. Фиона управляет компанией «Bird-Guides», которая производит именно то, на что указывает ее название. Макс и Фиона выпускают большое количество DVD по естествознанию и в дополнение к этому занимаются торговлей химическими элементами.

Мы встретились за ланчем в невероятно аутентичном тайском ресторане, правда, с не слишком чистыми ложками. Макс и Фиона пришли подготовленными. На стол они выкладывают образцы различных металлов, размером и формой напоминающие коробки для 35-миллиметровой пленки. Мне предлагают идентифицировать образцы. Легче всего отличить магний и вольфрам, остальные ставят меня в тупик. Некоторые, на первый взгляд, очень похожи – с одинаковым зеленоватым отливом. Тем не менее при более пристальном разглядывании замечаешь легкую разницу. Свет, который они отражают, отличается оттенками – едва заметным розоватым, желтоватым или голубоватым. Поверхности идеально отполированы, но, в зависимости от характера природного затвердевания металлов, они существенно различаются: у одних образцов поверхность почти зеркальная, у других – немного зернистая, с намеком на кристаллическую микроструктуру.

И только когда берешь образцы в руки, начинаешь по-настоящему их различать. Вы примерно представляете, сколько должен весить кусок металла такого размера – информация, которую вы собирали на протяжении всей своей жизни на опыте обращения с различными металлическими предметами. Но эти непривычные вам образцы сразу же опровергают устоявшиеся представления. Одни, как, например, вольфрам, необычайно тяжелые, другие, наоборот, невероятно легкие, так что сразу внушают подозрение, что перед вами не металл, а хитро замаскированный пластик. Поднимая их каждый по очереди, вы начинаете терять доверие к своему прошлому опыту относительно того, сколько должен весить металл, и поражаетесь тому, каким тяжелым или, напротив, легким кажется каждый новый образец по сравнению с предыдущим. На ощупь они тоже очень разные. Одни теплые, а другие, наоборот, как будто забирают тепло у вас. И пахнут они по-разному, на одних остается осадок от предыдущих прикосновений, другие же сохраняют цитрусовую чистоту. Я беру образец за образцом и испытываю искреннее разочарование от того, как много из них мне не удалось правильно идентифицировать. Остается искать утешения в том факте, что планка установлена слишком высоко. Один из образцов – блок гафния, химический элемент, используемый прежде всего для изготовления стержней в ядерных реакторах. Что они, черт возьми, с ним делают?

– Созерцаем его, – говорит Макс.

– Но почему элементы? – спрашиваю я.

– Мне нравится то, как таблица Менделеева объясняет наш мир. Каждая ячейка – маленькая частичка нашей цивилизации, – отвечает Макс.

Для Фионы главное – коллекционирование: «Птицы, бабочки и химические элементы».

Суть состоит в том, чтобы покупать химические элементы партиями, как они обычно продаются для промышленности, после чего расплавлять их и переделывать в более привлекательную форму. Большинство коллекционеров предпочитают приобретать металлы в виде сверкающих шариков с красивым блеском. Другие, немецкие коллекционеры, по какой-то причине хотят получить более естественно выглядящие образцы, и их создание может включать нагревание и охлаждение кусков элемента таким образом, что они образуют крупные кристаллы.

Примерно 30 химических элементов можно купить в магазине, если, конечно, знать нужный магазин. Магний, к примеру, продается для использования в качестве «протекторного анода» на судах; тот помещают ниже ватерлинии, где он корродирует, тем самым предохраняя другие, более ценные металлические части корабля. Магний Макса – именно такой протекторный анод с нефтяного танкера, громадный кусок величиной с ванну для ног. Более редкие металлы, используемые в качестве катализаторов, продаются в виде порошка. Макс и Фиона обрабатывают и формуют приобретенное сырье, чтобы придать ему более привлекательный для покупателей облик, который те в свою очередь воспринимают как «химические элементы в их первозданном виде». Так ли это на самом деле, вопрос, конечно, спорный. Однако аккуратно нарезанные, разложенные и поданные таким образом химические элементы приобретают по-настоящему привлекательный облик. Инертные газы продаются в разрядных трубках, скрученных в форме букв, представляющих их обозначение в таблице Менделеева. Наиболее химически активные и ядовитые элементы – в запечатанных ампулах с указанием ограничений на транспортировку. Продаются даже такие радиоактивные раритеты, как радий и прометий, в виде светящихся стрелок от старых наручных часов в безопасной упаковке из смолы.

Среди клиентов – школы и химические компании. Для них Макс и Фиона делают великолепные выставочные экземпляры элементов и их соединений в специальных подсвеченных коробочках. Еще одну довольно значительную группу покупателей составляют люди, одержимые некой навязчивой идеей. Среди клиентов довольно много радиологов. Возможно, связь их профессии со способностью отдельных химических элементов распадаться на другие элементы формирует особое отношение к периодической таблице. Других привлекает ее целостность. Идеалом подобной коллекции был бы полный набор элементов. Из нее вы, в принципе, могли бы создать коллекцию чего угодно.

Макс и Фиона демонстрируют мне бусинки редких металлов: родия, рутения, палладия и осмия. Все перечисленные элементы близки платине. Они очень похожи друг на друга, хотя при более пристальном разглядывании замечаешь небольшие отличия. Вот, к примеру, осмий отчетливо отливает голубым, чего нет у его драгоценных соседей. Я беру их в руки и прикидываю вес – самые плотные из всех химических элементов и, следовательно, вообще самые плотные из всех известных нам веществ. Я осторожно нюхаю их. Хотя металлический осмий безвреден, его летучий оксид – одно из самых резко пахнущих и самых ядовитых веществ. С облегчением отмечаю, что от металла не исходит никакого запаха. В 2004 г. тетроксид осмия оказался в центре террористической акции, планировавшейся в Лондоне. Я спрашиваю, не возникают ли трудности в невинной торговле химическими элементами из-за подобных ситуаций. Макс признается, что пару раз его посещали представители «атомной полиции»: «Они были очень вежливы. Дали нам несколько советов по поводу увеличения нашего ассортимента».

Сегодня Макс и Фиона планируют придать товарный вид промышленному молибдену. Молибден – прекрасный пример множества химических элементов, о которых мы редко слышим, несмотря на то что они довольно распространены и часто очень полезны. Молибден применяется при изготовлении специальных стальных сплавов. Вместо того чтобы сразу отливать слитки или делать бруски, Макс и Фиона начинают с того, что тусклый серый металл в порошкообразной форме прессуют в брикет. У молибдена одна из самых высоких температур плавления среди всех химических элементов, поэтому следующий этап работы – настоящая морока. Здесь требуется очень мощная электрическая печь. Дно печи – медная пластина, которую предохраняет от плавления при столь высокой температуре холодная вода, бегущая под ней. По бокам – то, что, на первый взгляд кажется стеклянным колпаком, а на самом деле является защитным экраном из кварца, из которого сделаны прозрачные круглые стенки печи. Все описываемое устройство не больше обычной скороварки, но она способна, подобно елизаветинскому театру, «вмещать в себя миры».

Неожиданно на медной сцене встречаются три химических актера: небольшие кусочки вольфрама и титана, а также молибден. Фиона открывает клапан в стоящем рядом газовом баллоне, нагнетающем инертный газ аргон в камеру. Макс включает ток – 453 ампера, – идущий от жужжащего электрического сварочного агрегата; такие сварочные агрегаты используют при строительстве стальных мостов. Вольфрам – единственный проводник, который в подобных условиях не расплавится, – выступает в качестве «бойка»; он замкнет цепь и даст вспышку. После чего в жертву будет принесен небольшой кусочек титана в некоем подобии ритуала, который на самом деле есть просто способ убрать остатки кислорода в камере. Если этого не сделать, молибден может быть испорчен. Затем Макс подносит пламя к каждому куску серого молибдена по очереди. Я слежу за процедурой сквозь толстую пластину из темного стекла и вижу, как металл начинает светиться оранжевым светом и собирается в шарик. Оранжевый цвет исчезает по мере того, как каждый шарик остывает. Три элемента по-разному отреагировали на сильное нагревание: один преобразился, другой разрушился, третий остался без изменений. Спектакль окончен. После остывания бусинок молибдена Макс высыпает их мне в руку, на них маленькие ямочки, как у переваренных горошин. Они ярче железа, но более насыщенного серого цвета, чем у хрома. Я складываю их с намерением добавить к своей периодической таблице.

Среди карбонариев

Говорят, что в 1939 г. человек, именовавший себя «Последний Угольщик», зарабатывал себе на хлеб, снабжая углем буфеты в лондонских отелях. Однако он был не первым и не последним претендентом на этот титул. Среди таковых значатся Обадайя Уикенз из Тонбриджа в Кенте и Гарри Кларк из Восточного Эссекса. А в Лесу Дина¹⁰ Эдвард Робертс называл себя «Последним Угольщиком» еще в 1930 г., однако продолжал заниматься своим делом даже в 1950-е гг. Возможно, долгие часы, проведенные за созерцанием угасающего пламени очагов и каминов, наводят на подобные мрачные мысли.

В наши дни мне не составляет большого труда найти угольщика. Даже в своем совсем не лесном графстве Норфолк я мог бы его отыскать, но я решил нанести визит Джиму Беттлу, который трудится в лесах долины Блэкмур, где развиваются события романа Т. Гарди «В краю лесов». Эта книга оставила неизгладимые, хоть и не совсем приятные воспоминания, так как мне пришлось изучать ее для сдачи экзамена на аттестат зрелости.

Джим встречает меня рядом со своим домом в Хэзелбери Брайан, мы едем с ним несколько миль, затем поворачиваем на дорогу среди холмов, ведущую к тому лесу, где находится одна из его печей для обжига.

Гарди дополнил предисловие к своему роману шутливым ответом на множество вопросов читателей, которые касались местоположения Маленького Хинтока – деревни, где развивается действие романа. Даже я не знаю точно, где она расположена, отвечал он:

Чтобы хоть как-то удовлетворить любопытство читателей, я однажды несколько часов провел с другом на велосипеде в настойчивых поисках истинного расположения этого места; увы, наши поиски завершились полным фиаско.

Хотя многие литературные критики полагают, что описание Маленького Хинтока основано на реальной деревушке под названием Минтерне-Магна, расположенной в нескольких милях к западу, у Джима есть все основания считать, что прообразом Маленького Хинтока на самом деле является Турнуорт – ближайшая деревня к тому месту, куда мы направляемся.

В отличие от героев Гарди, которые были вынуждены зарабатывать себе на жизнь тем живым топливом, что росло вокруг них, для Джима выжигание древесного угля – добровольный выбор. Обнаружив, что местные землевладельцы, устраивая поля для гольфа и расчищая территорию под другие нужды, просто сжигают вырубленную древесину, Джим решил найти для нее более достойное применение и стал искать потенциальный рынок для древесного угля. В 1996 г. он приобрел свою первую печь и всерьез занялся угольным бизнесом. Джим вспоминает беседу с консультантом из «Бизнес линк»¹¹, которая была преисполнена восторга по поводу его планов, но сильно упала в его глазах, когда после часового обсуждения задала ему вопрос – где он собирается копать свой уголь? «Поразительно, как много людей не подозревают о существовании древесного угля», – замечает Джим.

А ведь древесный уголь – почти чистый углерод – чище большей части разновидностей каменного угля, и, если его правильно сжигать, он дает больше тепла, чем древесина, сжигаемая на открытом огне. Кроме того, в нем практически отсутствуют сера и масла, снижающие качество каменного угля.

Мы прибываем на место назначения, в Бонсли-Вуд, расположенный высоко на холме к югу от Блэндфорда. Печь Джима представляет собой стальной барабан в два или три метра в диаметре с тонкой стальной крышкой сверху. По краям находятся восемь небольших клапанов, контролирующих скорость горения. Она прекрасно вписывается в окружающий пейзаж – лужайку посреди зарослей орешника, – а ее покрытые ржавчиной стенки хорошо гармонируют с осенними красками леса. Джим с помощниками обычно располагают печь в том месте, где идет прореживание леса и где его печь можно «подкармливать» за счет вырубаемого подлеска. Исчерпав ресурсы в одном месте, они переходят на другое. Такие переходы они совершают дважды или трижды за сезон с каждой из своих печей. Мы встретились с Джимом в середине октября, и эту конкретную печь он уже собирался гасить на зиму. За год он использовал ее 135 раз. В ней выжигают в основном орешник, березу и ясень. Другие виды древесины идут по специальным запросам: художники предпочитают ивовый уголь; в лаборатории, где древесный уголь используется в качестве нейтрального абсорбента, Джим поставляет сосновый. Производители пиротехники покупают несколько разных видов древесного угля для создания необходимого эффекта при выстреле.

Каждая печь способна вместить полторы тонны дров, но на выходе дает только четверть тонны древесного угля. Эта простая особенность древесного угля объясняет бродячую жизнь угольщика. Ему гораздо выгоднее жечь древесину там, где она растет, а не возить ее за тридевять земель к какой-то раз и навсегда установленной печи. Это же отчасти становится причиной его маргинального положения в обществе, делая угольщика одиночкой, странником, блуждающим по лесам, часто без постоянного жилья.

Для каждого обжига древесина тщательно готовится. Вначале основную часть древесного угля с прошлого обжига собирают в центре. Длинные бревна, которые называются направляющими, выкладывают с верха этой кучи по направлению к клапанам, чтобы обеспечить проход воздуха к пламени. После чего осторожно укладывают остальную древесину. В промежутках между отдельными ее кусками кладут древесный уголь. Куски помельче размещаются по направлению к краям печи, а крупные – в центре, где горячее, чтобы дрова выгорали ровнее. Хотя печи Джима стальные, подобный тщательный отбор и укладка древесины и угля – часть традиционной практики выжигания, которая корнями уходит в глубокую древность, когда дрова укладывали в мелкую яму, выкопанную в земле, и прикрывали дерном, чтобы контролировать процесс горения.

Вначале в печи зажигается древесный уголь, и ему позволяют разгореться, прежде чем закрыть стальную крышку. Она ограничивает поступление кислорода в печь и не дает углероду в древесине полностью выгореть и превратиться в углекислый газ. После чего пламени больше нет, да и дыма не так уж много – древесина постепенно выгорает, превращаясь в уголь. Процесс горения контролируется с помощью восьми клапанов, находящихся в нижней части печи, к которым поочередно присоединяются длинные трубы, выполняющие роль дымоходов. Клапаны без труб выполняют функцию воздухозаборников. В ходе процесса выгорания Джим со своими помощниками меняет положение труб, чтобы вся находящаяся в печи древесина получала одинаковое количество тепла.

В печи, которую нам предстояло опорожнить, огонь разожгли два дня назад, а с утра следующего дня в нее прекратили доступ воздуха, чтобы у нее было 24 часа на остывание. Джим и его помощник поднимают крышку. Древесный уголь далеко не весь черный, как я ожидал. Он лежит большими гладкими кусками и блестит, словно матированная сталь. У многих кусков еще сохраняется форма ветки или ствола того дерева, которое пошло в дело. Иногда я даже могу узнать его породу. Работа состоит лишь в том, чтобы залезть в печь и выгрузить из нее куски угля. В руках кусочки сразу же ломаются, и их можно упаковывать в качестве будущего топлива для пикников. Древесный уголь на самом деле поразительно легкий. Чтобы собрать десятикилограммовый бумажный мешок, нужно зачерпнуть много горстей.

Конечно, неверно говорить, что использование древесного угля переживает активное возрождение. Во всей Британии сейчас всего несколько человек, подобно Джиму, занимаются этим ремеслом. «Не так уж и просто удержаться в нашем деле», – признается Джим. Основными проблемами остаются импорт древесного угля из-за рубежа, невежество потребителей и централизованные закупки розничными торговцами. Однако в дальней перспективе экономические, экологические и нравственные аргументы, несомненно, на стороне Джима. В Великобритании спрос на древесный уголь резко возрос благодаря росту в последнее время популярности барбекю. Тем не менее Джим говорит, что более 90 процентов древесного угля, удовлетворяющего названный спрос, поставляется из-за рубежа; большая его часть – это побочный продукт неконтролируемого вырубания лесов в джунглях Западной Африки, Юго-Восточной Азии и Бразилии. Производство древесного угля Джимом не наносит вреда окружающей среде – у него есть соответствующие документы, выданные Комитетом по охране лесов, – однако его небольшому бизнесу не под силу получить аккредитацию, которая позволила бы продемонстрировать упомянутый факт потребителям с помощью размещения на его мешках с углем символа Совета по охране лесов. Тем временем британские повара, специализирующиеся на приготовлении барбекю, невольно способствуют уничтожению лесов Амазонии, даже не ведая о том, что само слово «Бразилия» имеет отношение к сожженной древесине. Португальцы дали название стране, воспользовавшись словомbrasa, означающим «горячие угли» – такую ассоциацию у них вызвал красный цвет стволов бразильских деревьев, которые в настоящее время вырубаются со скоростью 10 000 кв. километров (территория четырех Дорсетов) в год.

Желание выжить в этом бизнесе сделало из Джима борца за охрану окружающей среды. Есть что-то такое в самой природе того товара, которым он торгует, что разжигает у него в душе стремление к общественной активности. Ведь черный уголь – древесный и каменный – всегда служил материалом для бунтов. Его добывают бедняки, чтобы согревать богатых. Еще в 1662 г. Джон Эвелин выступил перед своими коллегами по Королевскому научному обществу с речью о лесах и лесной культуре, которую он назвалSylva. В ней он отметил, что уголь, добываемый в лесах, идет на производство железа, пороха и на «Лондон и Двор» (Эвелин хорошо знал, о чем говорил, ибо его семья владела лицензией на производство пороха для короны).

Между теми, кто добывает, и теми, кто потребляет добытое, всегда существовало некое напряжение, и оно еще раз напоминает нам, что энергия – это сила. Забастовки шахтеров – традиционно самые кровавые и из всех конфликтов в промышленности с самым большим трудом поддаются урегулированию. В «Дороге на пирс Уиган» Джордж Оруэлл описывал шахтеров как «измазанных копотью кариатид», на которых держится национальная экономика. В знаменитом описании угольной шахты, где восхищение сочетается с ужасом, он применяет к своим героям эпитет «великолепные», к объему продукции, поднимаемой на поверхность, – эпитет «чудовищный», шум именует «ужасающим», а сам уголь называет просто «черным» – безликий товар, предназначенный к уничтожению. В романе «Любовник леди Чаттерлей» Д. Г. Лоуренса его героиня Конни, леди Чаттерлей, боится «масс промышленных рабочих», а перед шахтерами испытывает некий мистический ужас. Они: «Фауна элементов: углерода, железа, кремния… Элементарные, стихийные творения мира неорганической природы, жуткие и уродливые!». В романе Э. Золя «Жерминаль» дается яркая картина жизни шахтеров во Франции середины XIX века, кульминацией сюжета становится забастовка. После того как сломленные шахтеры возвращаются к работе, старший сын в семье, о которой ведется повествование, гибнет во время взрыва в шахте. Его тело выносят на поверхность, оно само уже превратилось в «черный уголь, сгорело, сделалось неузнаваемым». По сути, мы и есть то, что выкапываем в шахтах.

Угольщики и лесничие, с которыми они часто работают совместно, вызывают схожие чувства страха и восхищения – прежде всего потому, что работают они, как правило, в одиночку или с очень небольшим числом помощников, а также потому, что леса, по которым они так свободно разгуливают, во все времена бывали пристанищем разбойников. В Средние века, когда леса покрывали большую часть территории Британии, они принадлежали королю. «Лесные суды» выносили суровые приговоры, от смертной казни за убийство королевского оленя до ослепления или кастрации за меньшие проступки. И даже сбор бурелома был запрещен после того, как короли узурпировали традиционные права простонародья и захватили еще большие лесные угодья под охотничьи территории. Угольщикам необходимо было получать специальное высочайшее разрешение на производство древесного угля как топлива и для использования в кузнечном деле. Таким образом, производство древесного угля было одним из немногих более или менее законных «лесных» занятий.

Рассказы о Робин Гуде изобилуют упоминаниями о самых разнообразных способах маскировки, включая и маскировку под угольщиков. В более достоверной средневековой истории говорится о Фульке Фицуорине, шропширском дворянине, которого в детстве отослали ко двору Генриха II, позднее же он был лишен имущества и был вынужден добывать себе пропитание разбоем. При дворе он поссорился с юным принцем Джоном. Позднее, уже став разбойником, Фульк узнает, что Джон, теперь уже король, находится неподалеку, в Виндзорском лесу. Он переодевается в угольщика, чтобы заманить короля глубже в чащу, заявив ему, что где-то там, в глубине, видел прекрасного оленя. Фульк заставляет плененного короля дать обещание вернуть ему его имущество. Король Джон (Иоанн) правил в начале XIII столетия. Ему принадлежит постановление о закрытии лесных кузниц. Возможно, причиной тому послужили встречи подобного рода. Великая хартия вольностей, которую королю Джону пришлось подписать в 1215 г., отчасти была вызвана широкой непопулярностью этих драконовских законов.

Образ странных обитателей леса может показаться нам жутковатым, но названный мотив красной нитью проходит от легенд о Робин Гуде до облаченного в зеленую мантию Санта-Клауса; не зря представления о последнем частично восходят к «зеленому человеку» из языческой мифологии. И ассоциации здесь возникают не только с самими деревьями, но и с продуктами их горения. У басков Санта-Клаус принимает образ толстого угольщика Олентцеро, который в своем угольном мешке приносит деревянные игрушки, им же собственноручно и вырезанные.

Перераспределение богатства и власти было одной из главнейших целей карбонариев, революционных предшественников Рисорджименто, приведшего к объединению Италии в 1871 г. Они начинали как тайное общество в Неаполитанском королевстве, созданное в ходе наполеоновских войн с целью сопротивления французской оккупации. Их название происходит от итальянского словаcarbonaro, «угольщик». Первоначально флаг карбонариев был красно-сине-черный, последний цвет символизировал древесный уголь, и только значительно позже он приобрел красно-бело-зеленый цвет современного итальянского флага. Карбонариями двигали благородные патриотические, либеральные и секулярные устремления. После поражения Наполеона объектом их противодействия становятся новые повелители Италии: австрийцы и союзные им папские власти. Движение разрасталось, и в 1820 г. после нескольких неудачных попыток восстания карбонарии устроили патриотические бунты в нескольких итальянских городах. В начале девятого часа вечером 8 декабря 1820 г. лорд Байрон, находившийся тогда в Равенне, оказался внутри этих драматических событий, в ходе которых был убит влиятельный руководитель местных карбонариев. В поэме «Дон Жуан» Байрон описал происшедшее:

 
На той неделе – в пятницу как раз —
Я собирался выйти на прогулку.
Я шляпу взял. Уж был девятый час¹²…
 

Он слышит выстрелы, выбегает из дому и видит человека, распростертого на земле.

 
Пять пуль его, беднягу, уложили;
За что – теперь уж поздно толковать.¹³
 

Хотя Байрон пытается дистанцироваться от происшедшего:

 
Жизнь кончилась довольно глупой дракой
С каким-то итальянским забиякой!¹⁴
 

Однако сам он принимал активное участие в движении карбонариев, был избран «капо» и участвовал в покупке и хранении оружия.

Организация карбонариев напоминала масонскую. Представление о том, что они якобы одевались в дерюгу от мешков с углем и что их руководитель восседал на троне, сделанном из груды древесного угля, – не более, чем миф в духе тех легенд, что создавались о борцах за свободу и независимость, составляющих заговоры в лесах Абруцци. На самом же деле это были крестьяне, рабочие, портные и даже кое-кто из мелкого духовенства, которые просто испытывали чувство солидарности с перепачканными в саже представителями одной из древнейших профессий. Итальянский карбонарий имел столь же смутное представление о процессе производства древесного угля, как франкмасон о работе каменщика.

Углерод пользуется ни с чем не сравнимой популярностью не потому, что это единственное возможное топливо, а потому, что это единственное твердое топливо с очень удобным и, по сути, важнейшим свойством – сгорать практически до конца, не оставляя никаких продуктов горения. В 1860 г. Майкл Фарадей посвятил одну из своих прославленных рождественских лекций в Королевской Ассоциации «Химической истории свечи», в которой объяснил юным слушателям, что продуктом любого горения углерода служит углекислый газ, не оставляющий осадка. Почти за 50 лет до того он собственными глазами видел, как во Флоренции его наставник Гемфри Дэви на опыте продемонстрировал справедливость этого утверждения: он полностью сжег алмаз, воспользовавшись «большим зажигательным стеклом герцога Тосканского». От алмаза не осталось и следа. Упомянутой особенностью углерод отличается почти от всех других горючих веществ. Если бы углерод оставлял в ходе горения твердый остаток, какой оставляют металлы – то есть оксид, более тяжелый, чем само исходное вещество, – с объемом отходов от наших очагов мы просто не смогли бы справиться.

Углекислому газу тоже надо куда-то уходить. Для Фарадея эта химическая особенность углерода была настоящим экономическим чудом, но даже он понимал, насколько вредно то, что мы сейчас бы назвали выбросами углекислоты в городах викторианской эпохи. «Свеча будет гореть четыре, пять, шесть или семь часов. Каков же в таком случае должен быть дневной объем углерода, попадающего в атмосферу в виде углекислого газа!» Фарадей подсчитал, что человек в день в своем организме преобразует семь унций углерода из сахара, а лошадь – 79 унций. «Не менее 5 000 000 фунтов, или 548 тонн, углекислого газа выдыхается обитателями Лондона за двадцать четыре часа». Фарадей недоумевал по поводу того, что растения способны поглотить весь этот углекислый газ. Конечно, ему ничего не было известно о том его количестве, которое уже тогда накапливалось в земной атмосфере. Выбросы углекислоты в Лондоне в настоящее время оцениваются в 44 миллиона тонн в год, эта цифра в 220 раз превосходит объем углекислого газа, выдыхавшегося в викторианские времена.

Шарады плутония

Гленн Сиборг был, наверное, самым великим открывателем химических элементов за всю историю. В 1940 г. его открытием стал плутоний, в 1944 г. – кюрий и америций, в 1949 и 1950 гг. – берклий и калифорний. Кроме того, он приложил руку и к открытию ряда других элементов. На его счету их больше, чем у Вильяма Рамзая, обнаружившего инертные газы, к тому же он опередил и великих открывателей новых металлов: Гемфри Дэви и прославленного Йёнса Якоба Берцелиуса из Стокгольма.

У Сиборга, как и у многих других ученых, открывших химические элементы, текла шведская кровь. Фамилия его отца – американизированный вариант шведской фамилии Сьеберг, его мать тоже была шведкой, шведский язык был родным языком в доме, где он вырос в Ишпеминге в северном Мичигане. Этот район Соединенных Штатов облюбовали скандинавские иммигранты, которые мгновенно начинали чувствовать себя там как дома, стоило им пройтись по немощеным улицам из хорошо утрамбованной железной руды.

Те годы, когда Сиборг заканчивал школу, ознаменовались новостями, приходившими от химиков со всех концов света. Они заявляли, что им удалось отыскать последние несколько элементов, которых не доставало в периодической таблице Менделеева. Названия, ими предлагаемые для новооткрытых элементов, как правило, строились на географических ассоциациях: алабамин, руссиум, виргиниум, молдавиум, иллиниум, флорентиум, ниппониум. К тому моменту, когда в 1929 г. Сиборгу исполнилось 17 лет, периодическую таблицу заполнили до урана, у которого было 92 протона в ядре атома и, соответственно, атомное число равнялось 92. Хотя некоторые из упомянутых заявлений оказались ошибочными или, по крайней мере, преждевременными, со временем было подтверждено, что химические элементы, известные нам ныне под названиями технеций, астат, прометий и франций, могут быть успешно синтезированы в радиационных лабораториях.

Сиборга захватили открытия, сделанные в этой новой научной области, расположенной на границе физики и химии. Теперь можно было превращать химические элементы один в другой, и могущественные радиационные лаборатории владели ключом к названному волшебству. Как только у него возникла такая возможность, Сиборг начал проводить собственные радиационные эксперименты. Еще будучи студентом-старшекурсником в Калифорнийском университете в Беркли, он занялся бомбардировками теллурия атомами и нейтронами дейтерия с тем, чтобы превратить его в тяжелый изотоп йода, радиоактивное присутствие которого можно легко отследить и благодаря этому его можно использовать для контроля функции щитовидной железы. В дальнейшем научатся локализовывать опухоли с помощью использования счетчика Гейгера, который регистрирует места наиболее высокой концентрации йода. Работать с теллурием крайне неприятно – его соединение с водородом похоже на сероводород и обладает таким же отвратительным запахом тухлых яиц, только гораздо более сильным. Позднее Сиборгу удалось передать исследования теллурия одному из своих студентов, которому было очень трудно отделаться от преследовавшей его вони. Даже по прошествии нескольких дней можно было с уверенностью сказать, какими книгами он пользовался, благодаря тошнотворному запаху, от них исходящему.

Сиборг вовсе не собирался на этом завершать работу по превращению химических элементов. Он понял, что предел у количества элементов только кажущийся. Так называемые сильные ядерные взаимодействия, которые связывают нейтроны и протоны, образуя ядро атома, действительно сильны лишь на очень небольших расстояниях. В более крупных атомных ядрах взаимоотталкивание положительных электрических зарядов протонов становится значительно более важным фактором. «В какой-то момент обе силы могут сравняться. До сих пор никому не приходила в голову мысль, что в этом, возможно, и заключается главная причина того, что мы не нашли в природе ни одного элемента с числом протонов большим, чем у урана-92», – писал Сиборг в воспоминаниях.

Из подобных рассуждений напрашивался вывод: бомбардировать уран частицами и посмотреть, не застрянет ли в нем какая-нибудь. К началу 1939 г. появились и другие причины для таких исследований. Мир поспешно вооружался, готовясь к новой большой войне. Известия об успешном делении атома пришли из нацистского Берлина. Отто Ган бомбардировал атомы урана нейтронами и обнаружил, что от него отделяются не только мелкие частицы, как и в процессе естественного радиоактивного распада, но целые атомы раскалываются надвое. Он был поражен и растерян, обнаружив среди продуктов реакции барий с атомным весом чуть более половины атомного веса урана. Его растерянность прошла, когда работавшая вместе с ним в течение долгого времени физик еврейского происхождения Лиза Мейтнер (вместе с которой он открыл элемент протактиний в 1918 г. и которая в тот момент находилась в эмиграции в Швеции) сообщила о своих расчетах, подтвердивших объективность полученных им данных. Она также обратила внимание на то, что тяжелый уран, атомы которого содержали больше обычного числа нейтронов, должны распадаться на атомы менее крупных элементов, высвобождая при этом значительные объемы энергии. Коллега Сиборга Эд Макмиллан вскоре сделал сходные наблюдения и пришел к выводу, что не все атомы урана распадаются таким же образом и некоторые из них могут просто поглощать нейтроны. А если так, то их можно превратить в атомы нового элемента с номером 93.

Упомянутое предположение вскоре подтвердилось, а сообщение об открытии было опубликовано в 1940 г. К тому времени Европа находилась в состоянии войны, и публикация в открытой печати потенциально стратегической информации вызвала ярость в Британии. Единственным, что сохранялось в секрете, было название нового элемента. Макмиллан решил назвать его нептунием, последовав примеру с ураном, даже несмотря на то, что планета Нептун на тот момент была известна уже почти целое столетие. Однако информация о названии нового элемента хранилась в секрете до окончания войны.

Поиски Сиборгом элемента с номером 94, напротив, проходили в атмосфере предельной секретности. Период полураспада нептуния слишком мал для очень многих видов использования и, конечно, в первую очередь для того, что теперь стали называть «атомной бомбой» (существует мнение, что это словосочетание придумал Г. Уэллс в романе «Освобожденный мир» в 1913 г.). Впрочем, были основания полагать, что следующий элемент будет иным. Исследования начались в Беркли, но после вступления Соединенных Штатов в войну и начала реализации Манхэттенского проекта центр усилий по синтезу плутония переместился в Чикаго. Сиборг проработал там три года до 1945 г. в здании, из соображений конспирации именовавшемся Металлургической лабораторией, или «Мет Лаб». Первоначальная задача состояла в том, чтобы создать ядерный реактор, в котором куски урана собирались бы таким образом, чтобы возникла цепная реакция. Ее результатом должен был стать элемент с номером 94. Поначалу искомый элемент называли просто «94»; в дальнейшем, когда стало понятно, что подобное название слишком прозрачно, химики изменили код на «49» и называли его «медью». Все шло хорошо, пока в одном из экспериментов не потребовалась настоящая медь, которую стали именовать «честное слово, медь».

Новый элемент был получен в августе 1942 г. Сиборг писал в дневнике – не слишком подчеркивая свою роль в происшедшем – о «самом потрясающем дне в „Мет Лаб“»:

Нашим специалистам в микрохимии впервые удалось получить элемент 94! Человеческий глаз впервые увидел элемент 94 (да и вообще, если уж на то пошло, какой бы то ни было синтетический элемент). Мои чувства сходны с чувствами отца новорожденного, который с увлечением следит за развитием своего отпрыска с момента его зачатия.

Теперь отпрыску необходимо было дать имя. В свете намечавшихся военных событий вполне оправданно были отвергнуты названия экстремий и ультимий. Сиборг последовал примеру Макмиллана и воспользовался тем фактом, что в Солнечной системе есть одна «неиспользованная» планета – Плутон, открытая в 1930 г. «Вначале мы думали назвать его плутием, затем поняли, что плутоний звучит красивее», – писал он позднее, настаивая, что единственным источником ассоциаций для него было название планеты. Когда же ему напомнили, что Плутон был и римским богом подземного мира и мертвых, Сиборг ответил, что любой подобный символизм «абсолютно случаен. Мне был совершенно неизвестен упомянутый бог и причины, по которым планету назвали именно так. Мы попросту следовали сложившейся „планетарной“ традиции».

Мне протесты известного химика представляются чрезмерно нарочитыми. И факты свидетельствуют против него. У Сиборга было превосходное филологическое образование, в естественные науки он пришел довольно поздно. Немыслимо, чтобы ему никогда раньше не приходилось слышать о боге Плутоне и о том, что тот был владыкой подземного царства мертвых. Когда же речь зашла о выборе химического символа для плутония, Сиборг проявил большую откровенность. «Каждый химический элемент имеет одно- или двухбуквенное сокращение. Если следовать стандартным правилам, символ для плутония должен был состоять из двух латинских согласных:Pl, но вместо этого мы остановились на Pu», – пояснил он. P.U. в американском сленге означает «распространение порочащих сведений» и вообще что-либо крайне неприятное и отвратительное. «Мы думали, что нас за нашу маленькую шутку могут раскритиковать, но никто ничего не заметил». Несколько главных участников Манхэттенского проекта даже создали «клуб UPPU („ты мочишься плутонием“)». Для желавших вступить в члены клуба существовало единственное правило – необходимо было так часто и активно работать с плутонием, чтобы он появился в моче.

Первую микроскопическую крупинку плутония Сиборг получил в августе 1943 г., год спустя после того, как ему удалось выделить первые невидимые атомы. Еще через год его реактор уже производил массу плутония в целый грамм и даже более. Все торопились с завершением работ по созданию атомной бомбы, поэтому времени для особых восторгов по поводу открытия не было, и еще меньше его было на серьезные размышления относительно того, какими характеристиками может обладать новый элемент. В большинстве случаев за открытием химического элемента следуют активные исследования учеными его характеристик, оценки его реактивности и попытки получения его соединений. В случае же с плутонием самым важным было выверить определенные чисто технические параметры, имевшие отношение к его радиоактивному распаду. Большее, казалось, никого особенно не интересовало. Даже имя открывателя, обычный предмет гордости, до поры до времени держали в тайне. В конце войны несколько участников Манхэттенского проекта с женами собрались на игру в шарады, которая еще раз подтвердила тот высокий уровень секретности, что окружал проект. «Когда мужья попытались загадать слово „плутоний“, их жены были растеряны, им никогда раньше не приходилось его слышать».

Химик проснулся в Сиборге значительно позже. В докладе «Первое взвешивание плутония» (1967) он описывает новый химический элемент с благоговейным трепетом:

Плутоний настолько необычен, что кажется невероятным. При некоторых условиях он может быть почти таким же твердым и хрупким, как стекло, а при других – таким же мягким, как пластмасса или свинец. При нагревании на воздухе он сгорает и быстро превращается в порошок, а при комнатной температуре медленно распадается… И он чудовищно токсичен, даже в небольших количествах.

Несмотря на сказанное, Сиборг наивно полагал, что плутоний сможет когда-нибудь заменить золото в качестве денежного стандарта. Возможно, он действительно забыл всю символику, связанную с Плутоном.

Однако основные возможности плутония лежат, конечно, совершенно в другой области. Нескольких его фунтов достаточно для производства атомной бомбы. Плутоний в этом смысле значительно более эффективен, чем его альтернатива – расщепляющиеся изотопы урана. Вернер Гейзенберг и другие немецкие ученые уже в 1941 г. понимали, что из элемента номер 94 можно получить мощную ядерную взрывчатку. Тем не менее создается впечатление, что союзники никогда не принимали всерьез возможность получения нацистами плутония, а немцы, в свою очередь, не знали, что им уже располагают союзники. Если бы обеим сторонам было известно об интересах друг друга и они обратили бы на последствия этого серьезное внимание, события Второй мировой войны могли бы принять совершенно иной оборот.

Плутоний, элемент, который вообще едва ли кто-либо видел, быстро занял место, традиционно отведенное сере с ее демоническими ассоциациями, поначалу благодаря его роли в изготовлении атомной бомбы, а затем благодаря осознанию обществом того, насколько трудно от него избавиться. Период радиоактивного полураспада изотопа плутония в радиоактивных отходах составляет 24 000 лет, что превращает вопрос его безопасной утилизации в крайне острую проблему. Любые сооружения, предназначенные для захоронения плутония, должны простоять значительно дольше египетских пирамид, и те цивилизации, которые будут наследовать нашей, должны отдавать себе отчет в том, какое опасное содержимое находится в данных сооружениях.

* * *

Обучаясь на химическом факультете, я как-то решил устроиться на работу на время летних каникул и пошел в организацию с громким названием Институт изучения атомной энергии в Харвелле, в Оксфордшире. Именно там мне впервые и единственный раз в жизни довелось столкнуться с плутонием. Я ощутил ауру могущества, окружавшую этот химический элемент, когда в качестве одного из условий моего приема на работу я должен был подписать Акт о сохранении государственной тайны. Мне так и осталось непонятным, что мне надлежало хранить в тайне: бедность обстановки, в которой нам приходилось работать, или совсем добитый военный автобус, на котором нас возили на службу. Трясясь в старой колымаге по заросшим травой полосам военного аэродрома, где после 1945 г. расположился лагерь нашего исследовательского учреждения, я читал «Уловку-22».

Меня назначили на работу в лабораторию, которую возглавлял джентльмен с трубкой в зубах и размашистой походкой мсье Юло. Лаборатория имела «красный» (третий из четырех) уровень секретности. Это значило, что у меня был допуск к работе с растворами пониженной концентрации, содержащими плутоний, и я должен был носить специальные холщовые галоши, в которых было очень удобно скользить по полу, покрытому линолеумом. Однако я чувствовал острейшую зависть к тем студентам, которым доверили работать в «лиловых» лабораториях самого высокого уровня секретности. Цель исследований состояла в том, чтобы установить, как плутоний поглощается материалом, из которого позднее могут быть изготовлены стеклянные блоки. Считалось, что такое превращение в стекло – перспективный способ утилизации отходов. Однако, каким образом эта утилизация будет происходить и где, не уточнялось. От раза к разу я проводил один и тот же эксперимент: выливал растворы «плута» на белый титановый песок, который и был сырьем для стекла. Перенося колбы с радиоактивной жидкостью с места на место, никакого чувства опасности я не испытывал. Они не излучали зеленое свечение, как в «Симпсонах», и я ни разу случайно не прихватил с собой колбы с работы, засунув их в карман, как сделал Гомер Симпсон, уходя со Спрингфилдского реактора. (Кстати, меня никто никогда и не обыскивал.) Единственное, что прочно засело в памяти с того времени, – это тишина и однообразная рутина летних дней, которые я проводил за записыванием бесконечных столбиков цифр на пахнущие плесенью листы бумаги. Так я первый и последний раз в жизни работал в лаборатории.

При воспоминании о тех днях я чувствую ностальгическое желание добавить плутоний к своей периодической таблице. У меня в ней отсутствуют все естественные элементы с атомными номерами больше 82 – свинца. А из тех, что больше урана и которые производятся искусственно, у меня есть только америций Сиборга, взятый из механизма домашнего индикатора дыма; поток альфа-частиц, испускаемых им, замыкает там электрическую цепь, каковая разрывается только в том случае, если на пути альфа-частиц появляется дым. У меня даже нет ни кусочка радиоактивного фарфора «Фиеста», производившегося в США с 1930-х гг., за которым гоняются многие коллекционеры. Его оранжевый цвет, схожий с цветом папайи, вызван использованием при глазировке оксида урана.

Отыскать образец элемента, который я когда-то выливал громадными порциями, оказалось не так уж просто. В 1990-е гг. реакторы и исследовательские программы в Харвелле были практически закрыты вследствие обвинений в загрязнении местной системы водоснабжения и, как ни парадоксально, в неэффективной практике утилизации отходов.AEA Technology, частная компания, пришедшая на смену Институту изучения атомной энергии, вероятно, вполне разумным, хотя и несколько странным образом изменила направление деятельности, перейдя к консультированию по вопросам изменения климата. Я попытался связаться с организацией под названием «Британское ядерное топливо», занимавшейся ядерными отходами в Великобритании, однако обнаружил, что телефон ее директора по связям с общественностью отключен, а позже из ее веб-сайта выяснил, что компания «ликвидировала все деловые проекты и закрыла свой центр».

Американцы, похоже, более открыты относительно подобных вещей. В книге Джереми Бернстайна «Плутоний» воспроизводится спецификация изотопа плутония-239, который можно приобрести в Национальной лаборатории Оук-Ридж в Теннеси. Он продается в виде порошка окисла 99-процентной чистоты. «Это плутоний уровня супероружия». В книге дается также номер телефона и адрес электронной почты: isotopes@ornl.gov. Я отправил туда запрос о небольшом количестве вещества, в умоляющем тоне добавив, что для меня оно будет приятным напоминанием о часах, проведенных в лаборатории с растворами плутония. Ответ я получил быстро, и звучал он твердо и бескомпромиссно: «Нет, мы не можем предложить образец плутония для какой бы то ни было демонстрации».

С моей точки зрения, подобное поведение не совсем достойно. Распространение плутония, насколько мне известны соображения его хранителей и их руководителей, ограничено по одной причине – многие полагают, что единственное, что может подвигнуть человека на поиски плутония, это его стремление добавить к уже имеющимся на планете 23 000 ядерных боеголовок еще одну, свою собственную. В данном случае, как и во многих других, главную роль играет жуткая репутация элемента. А тот факт, что он также является ни в чем не повинным участником пантеона химических элементов с номером 94, просто не принимается во внимание.

Кроме того, мне ведь совсем немного его нужно. Оставался только один путь – довести подобную логику до конца. Я узнал, что могу, в принципе, достаточно легко приобрести «плутоний» в качестве гомеопатического лекарства. Однако суть гомеопатических средств в том-то и заключается – и это абсолютно непонятно ни одному человеку с нормальным естественнонаучным образованием – что они содержат лишь микроскопический след (а скорее всего, даже и следа не содержат) того активного ингредиента, о котором заявляют. Таким образом, Плутоний гомеопатический, жидкость, распространяемая компанией «Гелиос Гомеопатия» в Танбридж-Уэллс в Кенте, как предполагается, является предельно слабым раствором плутония. Что-то извращенное есть в желании назвать продукт, предназначенный для свихнувшихся мистиков, именем химического элемента, который уже достаточно давно воспринимается как символ стремления человечества к самоуничтожению. В литературе, распространяемой компанией «Гелиос», делается несколько диковатая попытка дать этому объяснение:

Радиоактивный ящик Пандоры открыли и впустили тьму в свет. У нас есть только один способ вновь зажечь свет – полностью войти в область тьмы. Радиоактивные материалы, и плутоний в особенности, воздействуют на глубочайшие уровни человеческого существа – костную ткань, ДНК, генетическую структуру, внутренние органы и самые сокровенные эмоции.

Оснований не согласиться с приведенным замечанием у меня нет. К тому же цена за тьму не слишком высокая – вполне приемлемые 14 фунтов.

Отправляюсь в магазин компании «Гелиос» в Ковент-Гарден.

– Мне бы хотелось приобрести у вас плутоний, – говорю я невинным голосом.

Продавец хмурится.

– Мне нужно посоветоваться с фармацевтом.

«С кем?» – думаю я, отрывая взгляд от какой-то абсурдной надписи на очередном их лекарстве. До меня доносится какое-то приглушенно бормотание из-за стеллажей с маленькими коричневыми бутылочками, и вот продавец возвращается. Оказывается, в данный момент в их магазине нет плутония. Но он значится на их веб-сайте, напоминаю я. С явной неохотой из своего укрытия выходит «фармацевт» и объясняет, что у них его никогда не бывает, но, добавляет она, вовсе не по причине каких-то запретов или ограничений. Если мне нужны подробности, я могу связаться с их руководством. И тут «фармацевт» нарушает негласный этикет владельца магазина: прищурившись, она спрашивает, чем вызван мой интерес к плутонию. Я отвечаю, что по профессии я химик и что плутоний мне нужен для моей коллекции. Возможно, мне следовало бы сказать, что он мне необходим на тот случай, если меня поразит какая-нибудь внезапная лучевая болезнь, но уже поздно. И «фармацевт» отнюдь не в гомеопатических дозах демонстрирует мне скепсис настоящего гомеопата.

Правда, в Танбридж-Уэллс тамошний сотрудник по имени Джон Морган проявил бо́льшую искренность в беседе со мной.

– Сам элемент в препарате физически не присутствует, – сообщил он мне (я полагаю, такова принятая у гомеопатов гарантия качества их продукции). – Только его след, результат процесса «молекулярного растворения» или, возможно, полученный «радионическим» способом. – Оказывается, мистер Морган не совсем уверен в его происхождении. – Исходный материал явно недоступен.

Приведя все перечисленные «основания», Джон Морган заявляет, что данный препарат особенно эффективен для лечения депрессии, и жизнерадостным тоном добавляет:

– Ну, я полагаю, он может помочь вам и в случае поражения плутонием.

Чемоданы Менделеева

Забаллотированный членами Российской Академии наук и не замеченный нобелевским комитетом в первые годы его существования, Дмитрий Менделеев был по-настоящему вознагражден за открытие периодической таблицы примерно через полвека после своей смерти. Лишь в 1955 г. в его честь был назван один из элементов в таблице – 101-й. Как ни странно, за все время он оказался первым профессиональным химиком, память которого была увековечена таким способом. Элементы, предшествующие менделевию в периодической таблице и носящие имена великих людей, фермий и эйнштейний, названы в честь физиков и знаменовали вклад этих ученых в тот физический эксперимент, который известен под названием «Манхэттенский проект». Позже и другие элементы назовут в честь физиков – Резерфорда, Бора и т. д. Единственными элементами, увековечившими имена химиков, были гадолиний и кюрий, но даже Мария Кюри была в не меньшей степени физиком, чем химиком. Химикам не повезло в том смысле, что наиболее урожайная эпоха открытия элементов пришлась на времена, когда все были больше озабочены честью и славой своих стран и когда еще не вышли из моды классические идеалы. И вероятно, они упустили свой шанс навсегда. Вряд ли мы станем свидетелями появления дейвиума, берцелия, бунсения или рамзея.

Дмитрий родился в 1834 г. и, вероятно, был четырнадцатым и последним ребенком в семействе, проживавшем в Сибири. Мать отвезла его в Санкт-Петербург в надежде, что по крайней мере хоть один из ее детей чего-то добьется в жизни. Подобно многим начинавшим ученым своего времени, он на правительственную субсидию отправился в Германию для завершения образования. Люди типа Менделеева незаслуженно высмеяны Тургеневым в нескольких его романах. Как бы то ни было, для русского химика такая поездка была не проявлением дилетантизма, а достаточно эффективным способом познакомиться с последними достижениями науки. После возвращения в Санкт-Петербург в 1861 г. Менделеев делил свое время между университетом, в котором он вскоре возглавил кафедру химии, и экспедициями в отдаленные районы Урала и Кавказа, где выступал в качестве консультанта в различных правительственных и коммерческих проектах в самых разных сферах, от сыроварения и сельхозпроизводства до возникавшей в то время нефтяной промышленности.

Периодическая таблица элементов принадлежит к числу таких научных открытий, которые вдруг столь многому дают объяснения, что создается впечатление, будто они могли быть созданы только мгновенно, возникнуть в голове гения, подобно озарению, или присниться ему во сне. Менделеев услужливо сочинил легенду, в которой именно так все и происходило. Однако бросается в глаза то, что сама эта легенда появилась довольно поздно. На самом же деле, конечно, периодическая таблица стала плодом долгих размышлений и сопоставлений. Менделеев, работая над остро необходимым в то время учебником по химии на русском языке, пытался представить химические элементы студентам в некой системе. Он выписал известные тогда элементы с их атомным весом и некоторыми их химическими характеристиками на 63 карточки. Затем стал перекладывать карточки разными способами, словно составляя пасьянс. Вначале он разложил в ряд самые легкие элементы, не забывая при этом, что некоторые из них, к примеру галогены, как хлор и йод, должны располагаться рядом. Очень скоро Менделеев обнаружил, что самые легкие элементы каждого типа – самый легкий галоген, самый легкий щелочной металл и т. п. – предоставляют некую исходную точку для размещения их более тяжелых собратьев. Названный прорыв в размышлениях был сделан им буквально в течение одного дня, после чего нужно было лишь поместить оставшиеся элементы под самыми легкими представителями соответствующих групп по принципу увеличения атомного веса. Все это может показаться чрезвычайно простым, если не принимать во внимание множество не совсем однозначных характеристик у 63 известных на тот момент элементов и определенное число веществ, которые в те времена многие рассматривали в качестве элементов, но, как выяснилось позднее, они были либо каким-то другим элементом, либо соединением нескольких элементов. Из-за обоих названных факторов Менделееву было сложно обрести полную уверенность в том, что он создал прекрасный инструмент для научных исследований. В результате в 1869 г. в его учебнике «Основы химии» появился раздел, озаглавленный «Опыт системы элементов, основанный на их атомном весе и химическом сходстве», и лишь в следующем году описание периодического закона в более уверенной формулировке выходит в научном журнале. На незаполненные места в своей таблице он предложил варианты названий еще не открытых элементов, которые в наше время полностью забыты, и, хотя уже в 1871 г. он называл таблицу «периодической», пройдет еще много десятилетий, прежде чем все карточки будут разложены на полагающиеся им и знакомые нам теперь места.

Главной же сложностью для всех остальных было то, что таблица Менделеева появилась как будто ниоткуда. В течение нескольких лет не было представлено никаких доказательств ни за, ни против нее. С другой стороны, что может быть «верным» или «неверным» в расстановке символов на бумаге? Русский ученый заявлял, что с помощью его таблицы можно предугадать важные характеристики химических элементов, такие как плотность и температура плавления, но то, что делалось это исключительно с теоретической точки зрения, лило воду на мельницу его противников.

Тем не менее критикам пришлось замолчать, когда в 1875 г. Поль-Эмиль Лекок де Буабодран, совершенно не знакомый с работами Менделеева, объявил об открытии нового похожего на алюминий элемента, названного им галлием. Его атомный вес в точности соответствовал значению, которое Менделеев приписал пустой ячейке в своей таблице прямо под алюминием. И даже способ его открытия – путем определения характерного для него спектра – был также предсказан русским ученым. Однако плотность нового элемента, по подсчетам Лекока, оказалась ниже предполагавшейся Менделеевым, и тогда Дмитрий Иванович, отбросив все принципы вежливости, пишет Лекоку и предлагает ему найти более чистый образец элемента. И, когда Лекок выполнил пожелание Менделеева, плотность элемента почти в точности совпала с предположениями русского ученого. (Однако самую удивительную характеристику галлия, его очень низкую температуру плавления, не удалось предугадать никому. Он буквально тает в руках, будучи вторым металлом после ртути, который нередко можно встретить в жидком состоянии.)

Подобная история повторилась и в 1879 г., когда Ларс Нильсон из университета Уппсалы, открыв скандий, заполнил пустой промежуток, оставленный Менделеевым между кальцием и титаном, а затем в 1886 г., когда Клеменс Винклер из Фрейбергского горного университета, расположенного в богатом рудами районе на границе Саксонии и Богемии, из местного минерала выделил германий, в периодической системе находящийся между кремнием и оловом.

В последующих изданиях «Основ химии» Менделеева по мере поступления известий об открытии новых элементов заполнялись пустующие места в его таблице, а в издании 1889 г. были даже напечатаны портреты Лекока, Нильсона и Винклера, которые были представлены как «пропагандисты периодического закона». Несмотря на то что Менделеев был избран членом многих зарубежных академий, признанию его заслуг Петербургской Академией наук мешали его не совсем благонамеренные убеждения, семена которых были посеяны еще в пору сибирской юности, когда он познакомился с группой ссыльных декабристов – революционеров, попытавшихся свергнуть в 1825 г. царя Николая I. Позднее Менделеева заставили уйти в отставку с должности профессора в Петербургском университете. Как ни странно, вскоре ему удалось найти работу в качестве правительственного консультанта.

В течение какого-то времени каждое открытие нового химического элемента вызывало восторженную реакцию со стороны Менделеева, так как оно вписывалось в его грандиозную систему. Однако со временем были разработаны более усовершенствованные и сложные методики, с помощью которых стало возможным открывать новые элементы с непредвиденными характеристиками, и их не так легко было вписать в менделеевскую структуру. Открытие Уильямом Рамзаем инертных газов, начиная с аргона в 1894 г., стало первым испытанием периодической таблицы спустя 25 лет после ее триумфального подтверждения. Менделеев установил на основе расчета атомных весов, что между щелочными металлами и галогенами существуют пропуски, но отсутствовало целое семейство элементов, и было сложно представить, как скорректировать таблицу. В издании его книги 1895 г. звучит нотка скепсиса по поводу первых сообщений об открытии аргона и гелия. За этим последовала резковатая переписка между двумя учеными. Поначалу Менделеев отвергал претензии Рамзая на открытие нового элемента и предполагал, что его новый газ аргон – попросту тяжелая форма азота. (Подобно тому, как озон является формой кислорода, содержащей три атома вместо двух, так и подобная мнимая трехатомная молекула азота была бы в полтора раза тяжелее обычной двухатомной молекулы азота, близкой к весу обнаруженного Рамзаем аргона.) Но когда Рамзай добавил один за другим еще несколько элементов сходного типа: вначале гелий, затем неон, криптон и ксенон, Менделееву пришла в голову идея, что их можно включить в его систему, просто добавив новую колонку с самого края таблицы. Как ни удивительно, складывается впечатление, что именно неудача Менделеева с предсказанием существования инертных газов стала главной причиной того, что нобелевский комитет решил не присуждать ему премию по химии в 1906 г., когда этот вопрос был в конце концов поставлен на рассмотрение.

Открытие радиоактивного распада элементов Марией Кюри и другими, имевшее место в последние годы жизни Менделеева, внесло еще больший хаос в его систему элементов. Какой смысл помещать элементы в соответствующие клеточки, если, отбросив несколько субатомных частиц, они могут перепрыгивать из одной клеточки в другую? Как-то Менделеев решил дать бой спиритизму, который, по его мнению, стоял на пути научного прогресса у него в стране. И вот теперь, в 1902 г., посетив лабораторию Кюри, он почувствовал, что вновь столкнулся с некими дьявольскими силами, которые не без злости назвал «духом в материи».

Менделеева часто характеризовали как мистика и пророка, но это больше относится к его сибирскому происхождению, бурному темпераменту и всклокоченной бороде, чем к профессиональной деятельности. Его прижизненные портреты тоже мало что могут нам сообщить о нем: на одном из них ученый изображен сидящим в кресле с раскрытой книгой у самого лица и зажженной сигарой в руке. Менделеев был блестящим создателем периодической системы элементов, уверенность в правильности которой позволила ему оставить в ней незаполненные места. Однако периодическая система представляла собой вполне рациональную гипотезу, основанную на научных данных, и никакого отношения к пророчествам не имела. Вся его деятельность всегда строилась на рациональном подходе к миру, будь то борьба со спиритизмом, советы по развитию национальной экономики или рекомендации по поводу проведения сельскохозяйственных реформ. Полный самых разнообразных идей, Менделеев тем не менее по природе был консерватором и для многих ассоциировался с тогдашним российским официальным истэблишментом. Последним штрихом в завершение портрета Менделеева-консерватора стало назначение его в 1893 г. руководителем незадолго перед тем созданной палаты мер и весов.

За некоторое время до того, как занять профессорское место, Менделеев приобрел дачу под Москвой. Подобно Левину из «Анны Карениной», он использовал землю для демонстрации своих идей прогрессивного использования сельскохозяйственных угодий. Здесь его дочь Любовь Дмитриевна Менделеева познакомилась с молодым поэтом Александром Блоком, семье которого принадлежало соседнее поместье, и влюбилась в него. В 1903 г. через год после свадьбы Блок с восторгом пишет жене о ее отце, «который знает все, что происходит в мире. Он проник во все. Ничего от него не скрыто. Он обладает полнотой знания». Блок – автор «Скифов» и других произведений, в которых на языке литературного авангарда тех лет говорит дикая азиатская Россия – отмечал сложное хитросплетение в личности Менделеева глубоких русских корней с активной вовлеченностью в самые передовые тенденции европейской научной мысли. После смерти Менделеева в 1907 г. Блок с восхищением писал об оптимистическом взгляде ученого на будущее России, противопоставляя его нигилизму интеллигенции. Впрочем, позднее что-то изменилось, и поэт, преисполнившийся революционного энтузиазма, решил, что его тесть принадлежит уже только прошлому. 31 января 1919 г. он записал в дневнике: «Символический поступок: в советский Новый год я разбил конторку Менделеева».

Университетская квартира Менделеева – хотя, к сожалению, не его лаборатория, которая когда-то находилась рядом, – в настоящее время музей. Я посетил ее жарким июньским днем. Я пересек сверкающую в солнечных лучах Неву с ослепительным сиянием церковных куполов на ее берегах и проследовал дальше по элегантным улицам университетского комплекса геометрически распланированного Васильевского острова. Весь этот район Петербурга излучает дух устремлений Петра Великого основать столицу, способную соперничать с красивейшими европейскими городами.

Здесь Менделеев прожил 24 года с момента своего назначения на кафедру химии в 1867 г. до вынужденного ухода в отставку в 1890 г. Здесь прошли месяцы создания периодической системы, здесь с восторгом узнавал он о том, как сбывались его пророчества и открывались новые элементы, заполнявшие пустые места в его таблице. Комнаты забиты тяжелыми креслами и диванами и не менее тяжелыми томами научной литературы. В одной из них над всем доминирует портрет хозяина с сигарой. На стенах фотографии Менделеева с учеными, включая тех, кто открыл предсказанные им элементы, и известными петербуржцами. Многие гости менделеевской квартиры расписывались на скатерти. Тут же стоит и рабочий стол. Тот ли это стол, на котором он раскладывал карточки с элементами, или тот стол уничтожил Блок? Стопка карточек и другие документы, связанные с работой Менделеева над своим открытием, давно утрачены, но учебник его сохранился, как и периодическая таблица в нем, мгновенно узнаваемая последовательность элементов, хотя все в ней повернуто на 90 градусов по сравнению с современными таблицами: ряды там представлены как столбцы, а столбцы – как ряды. Так,B, C, N, O, F находятся слева в виде столбцов, а Al, Si, P, S, Cl – справа. Среди элементов с большим атомным весом я заметил структуры, которые мы сейчас восприняли бы как ошибочные: например, ртуть объединена с медью и серебром, а золото – с алюминием. Однако рядом с пропусками в последовательности элементов стоят знаки вопроса – истинное свидетельство гения Менделеева.

Глядя на знакомое расположение символов, трудно поверить, что никому до Менделеева не пришло в голову расположить элементы таким образом. Я спрашиваю куратора музея, Игоря Дмитриева, почему, по его мнению, этого не произошло.

– В то время уже было много различных классификаций элементов, – объясняет он. – Но ни одну из них не принимали всерьез. Ясно, что Менделееву пришлось нелегко.

Но больше всего мне запомнились чемоданы. Хотя Менделеев и не был мистиком, у него, без сомнения, были свои странности, и самая диковинная – хобби мастерить кожаные чемоданы. Его квартира была загромождена чемоданами в разной степени готовности, а также кожей, замками и инструментами, необходимыми для подобного занятия. Крайне соблазнительно, конечно, увидеть в этом хобби метафору, материальное свидетельство одержимости идеей аккуратного «упаковывания» всего и вся. Однако в подобной метафоре нет необходимости. Менделеев со многими учеными XIX столетия разделял страсть к упорядочиванию природы. К примеру, он с большим интересом следил за попытками современных ему натуралистов классифицировать живые существа. Тем не менее его построение системы химических элементов, стремление рассортировать базовые блоки вселенной, возникло исключительно из чисто педагогического желания облегчить студентам усвоение химических знаний, а отнюдь не из возмущения по поводу мирового хаоса.

* * *

Менделевий стал первым элементом, который пришлось втаскивать в мир буквально атом за атомом, начиная с 1955 г. Даже на данный момент его еще нет в таком количестве, которое можно было бы разглядеть невооруженным взглядом.

«Мы сочли справедливым, что должен быть химический элемент с именем русского ученого Дмитрия Менделеева, создателя периодической системы, – писал его открыватель Гленн Сиборг. – Практически во всех наших экспериментах, в ходе которых были открыты трансурановые элементы, мы опирались на его метод предсказания химических характеристик, основанный на положении элемента в таблице».

Это происходило в момент наивысшего напряжения «холодной войны». Его «смелый жест», как признает Сиборг, осудили некоторые американцы, но он был с благодарностью воспринят в высших кругах Советского Союза. Небольшие количества менделевия, полученные в ускорителях частиц в Беркли и в других местах, быстро распадаются, и исследование его базовых химических характеристик находится еще только в самом начале. Однако есть основания думать, что такое поведение элемента, названного в его честь, ничуть не расстроило бы Дмитрия Менделеева, одного из величайших химиков-теоретиков своего времени.

Жидкое зеркало

В фильме Жана Кокто «Орфей» 1949 г. Орфей, преследуя Эвридику, входит в преисподнюю через зеркало из ртути. Упомянутый эпизод – несомненный кинематографический шедевр. Орфея в исполнении Жана Маре подводят к большому зеркалу. Он надевает латексные перчатки – подготовительный магический ритуал, свидетельствующий о том, что Кокто, известный авангардист, вполне в духе ХХ века озабочен проблемами гигиены и безопасности. «В этих перчатках ты сможешь пройти сквозь зеркало, как сквозь воду, – объясняет Орфею проводник. – Вначале руки». С сомнением Орфей делает так, как ему сказали, подносит руки к отражающей поверхности и сталкивается с сопротивлением – перед ним обычное зеркало. «Il s’agit de croire», – говорят ему: «Нужно верить». И вот мы видим его пальцы крупным планом, они проходят сквозь преграду, по зеркалу от его рокового движения пробегает рябь.

Затем мы видим всю сцену сверху. Сама поверхность жидкого зеркала теперь скрыта от нас, но видно, как Орфей с проводником проходят сквозь него и исчезают.

Считается само собой разумеющимся, что мы не можем знать, что представляет собой загробный мир до того, как сами туда попадем. По этой причине Кокто искал полный оптический барьер между обоими мирами, который при всем том был бы физически проницаем. По слухам, для создания декорации потребовался резервуар в полтонны ртути. Подобное количество может кому-то показаться огромным, но следует вспомнить: названный жидкий металл настолько плотный, что на его поверхности способен удержаться кусок свинца. Полтонны ртути растекутся по поверхности большого зеркала слоем толщиной не более сантиметра. Конечно, невозможно зеркало из жидкой ртути поставить вертикально, поэтому Кокто пришлось повернуть камеру, чтобы создать иллюзию вертикального зеркала на то короткое мгновение, когда сквозь него проходят руки Орфея. Невозможно и небезопасно погружать тела полностью в ртуть, отсюда и переход на вид сверху на общем плане.

Режиссер мог бы использовать молоко или краску, чтобы получить нужный ему эффект, но ртуть – единственная жидкость, способная дать идеальное отражение. Материал предоставлял режиссеру также и совсем неожиданные дополнительные возможности. Позднее в одном из интервью Кокто рассказывал: «В ртути руки исчезают, и это сопровождается неким дрожанием, а на воде возникли бы рябь и круги. Кроме того, ртуть обладает определенным сопротивлением». В этом единственном движении становится заметна дрожь Орфея – дрожь страха и усилия воли, которое ему необходимо, чтобы покинуть мир живых. К тому же непривычные, почтинеестественные особенности ртути зримо демонстрируют загадочность мира сверхъестественного.

* * *

Известная людям примерно на протяжении 5000 лет ртуть, с одной стороны, всегда вызывала удивление и восторг своим уникальным сочетанием свойств жидкости и металла, что, с другой стороны, затрудняло отыскание реального применения для этого вещества. Для материала столь необычного и столь бесполезного существует только одна очевидная сфера использования – религиозные ритуалы. То, что Кокто воспользовался ртутью в качестве стены между нашим и иным миром, – всего лишь современный вариант уходящих в глубокую древность ассоциаций.

Первый китайский император Цинь Шихуанди, объединивший страну в 221 г. до н. э., по легенде, похоронен в поросшем зеленью кургане неподалеку от Сианя в провинции Шэньси на севере Китая. Историк Сыма Цянь, живший столетие спустя после смерти императора, описывает якобы находящуюся там внутри обширную обитую бронзой залу с потолком, украшенным драгоценными камнями и представляющим небеса. В зале находилась фантастическая модель императорского дворца, вокруг которого раскинулась столица Сяньян, а дальше и вся империя. На искусственном пейзаже были проделаны каналы, наполненные ртутью, которые изображали сто великих рек Китая. И хотя нелегко представить, как это делалось, Сыма Цянь пишет о механизмах, прокачивавших тяжелую жидкость по модели. Таким образом поддерживался постоянный поток, символизировавший вечную кровь жизни императора. Не исключено, что на момент его смерти кровь Циня на самом деле содержала ртуть, так как считается, что он принимал таблетки с ртутью в надежде обрести бессмертие.

Неподалеку отсюда в 1974 г. археологи обнаружили знаменитую терракотовую армию, сотни глиняных фигур в человеческий рост, вначале солдат, затем музыкантов, спортсменов и чиновников. По ним можно узнать мельчайшие подробности жизни в начале периода династии Цинь. Место находки сопоставили с описаниями ландшафта в истории Сыма Цяня и решили, что возвышение на расстоянии километра к западу и есть легендарная гробница императора. Дальнейшие раскопки показали, что места сокрытия терракотовой армии – всего лишь часть большого подземного комплекса вокруг упомянутого возвышения. Однако раскопки самого кургана пока не проводились из опасений повредить его содержимое и не в последнюю очередь его прославленные ртутные реки. Тем не менее ученые провели на месте захоронения различные безопасные тесты, включая химический анализ образцов почвы. Они выявили более высокое содержание ртути в непосредственной близости от кургана. По свидетельству Сыма Цяня, подземная модель империи в точности сориентирована в соответствии с реальной географией. В связи с этим важно отметить, что места наибольшей концентрации ртути совпадают с теми участками, где на модели должны располагаться прибрежные моря Китая и нижнее течение реки Янцзы.

Китайцы получали металлическую ртуть из имевшейся в достаточном количестве красной киновари. Названный пигмент сам по себе пронизывал всю китайскую культуру и считался крайне благоприятным цветом. Киноварь бросали в могилы, чтобы восстановить цвет щек умерших, и уже во времена династии Шан, 1600 г. до н. э., она использовалась в качестве чернил для окрашивания иероглифов, вырезанных на кусочках кости. Металлическая же ртуть применялась в качестве альтернативной жидкости в водяных часах и в механизированных армиллярных сферах. «Вполне вероятно, что китайцы использовали ртуть и киноварь в гораздо больших объемах, чем представители других культур», – пишет великий синолог Джозеф Нидхэм в своей 24-томной «Науке и цивилизации в Китае».