Kitobni o'qish: «Книжные магазины»

Jorge Carrión

Librerías

Editorial Аnagrama

By arrangement with Literarische Agentur Mertin Inh. Nicole Witt e. K., Frankfurt am Main, Germany

© Jorge Carrión, 2013

© М. Мамлыга, послесловие, 2024

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2019, 2024

* * *

Третьего апреля 2013 года жюри в составе Сальвадора Клотаса, Романа Губерна, Ксавье Руберта де Вентоса, Фернандо Саватера, Висенте Верду и издателя Хорхе Эрральде присудило 41-ю премию издательства Anagrama книге Луиса Гойтисоло «Природа романа».

В число финалистов вошла книга Хорхе Карриона «Книжные магазины».

Книжный магазин – это лишь мысль во времени.

Карлос Паскуаль. «Полномочия читателя»

Нет сомнения, что нередко мне случается говорить о вещах, которые гораздо лучше и правильнее излагались знатоками этих вопросов. Эти опыты – только проба моих природных способностей и ни в коем случае не испытание моих познаний; и тот, кто изобличит меня в невежестве, ничуть меня этим не обидит, так как в том, что я говорю, я не отвечаю даже перед собою, не то что перед другими, и какое-либо самодовольство мне чуждо. Кто хочет знания, пусть ищет его там, где оно находится, и я меньше всего вижу свое призвание в том, чтобы дать его. То, что я излагаю здесь, всего лишь мои фантазии, и с их помощью я стремлюсь дать представление не о вещах, а о себе самом.

Мишель де Монтень. «О книгах»¹

Типограф XVI века должен был быть искушен во многих ремеслах. Помимо типографа, он был еще и книготорговцем, предпринимателем-капиталистом, составителем оглавлений и переводчиком, знавшим различные языки, равно как и корректором и издателем. Он должен был состоять в хороших отношениях с именитыми эрудитами, с одной стороны, и с богатыми меценатами и правителями – с другой. Его особый вклад в интеллектуальную жизнь не следует недооценивать.

Мартин Лайонс. «Книги»

Там они и остаются.

Но ненадолго.

Я-то знаю. Поэтому я пошла. Чтобы проститься. Всякий раз, когда я путешествую, я неизменно делаю это затем, чтобы проститься.

Сьюзен Сонтаг. «Поездка без гида»

Шагать: прочитывать клочок земли, расшифровывать кусок мира.

Октавио Пас. «Грамматическая обезьяна»

Человек познает способности лишь через опыт. Когда орленок впервые расправляет крылья и доверяется воздушному потоку, он трепещет, точно молодая голубка. Когда сочинитель пишет свой первый труд, ни он сам, ни издатель еще не знают его настоящей цены. Но если издатель платит нам столько, сколько считает нужным, мы, в свою очередь, продаем ему то, что считаем нужным. И только успех позволяет и книгопродавцу, и литератору оценить работу.

Дени Дидро. «Письмо о книжной торговле»²

Введение, начинающееся со старого рассказа Стефана Цвейга

Его можно взять в руки, как книгу, этот городок, и полистать страницы, – столько-то страниц в голове у каждого из обитателей. А когда война кончится, тогда в один прекрасный день, в один прекрасный год книги снова можно будет написать, созовем всех этих людей, и они прочтут наизусть всё, что знают, и мы всё это напечатаем на бумаге. А потом, возможно, наступит новый век тьмы и придется опять всё начинать сначала. Но у человека есть одно замечательное свойство: если приходится всё начинать сначала, он не отчаивается и не теряет мужества, ибо он знает, что это очень важно, что это стоит усилий.

Рэй Брэдбери. «451 градус по Фаренгейту»³

Между отдельным произведением и всей мировой литературой устанавливается связь, похожая на ту, что один книжный магазин поддерживает со всеми книжными, которые существуют, существовали и, возможно, будут существовать. Синекдоха и аналогия – ключевые для человеческого мышления приемы. Я начну разговор обо всех книжных магазинах настоящего, прошлого и – кто знает? – возможно, будущего с одной-единственной новеллы Стефана Цвейга под названием «Мендель-букинист» (1929). Ее действие разворачивается в Вене на закате империи. Затем я перейду к другим повестям – о читателях бурного ХХ века.

На этот раз мы оказываемся не в Frauenhuber или Imperial, знаменитых венских кафе, о которых Цвейг вспоминал во «Вчерашнем мире»: «А основные новости мы узнавали в нашем „просветительском центре“– кафе»⁴. Повествование начинается с того, что рассказчик возвращается домой с окраины города и из-за внезапно хлынувшего дождя спешит укрыться в первом встречном заведении. Он устраивается за столиком, и его постепенно охватывает ощущение, что это место ему знакомо. Рассказчик шарит взглядом по мебели, по стойке, по бильярду, по ломберным столам и телефонной будке, чувствуя, словно уже бывал здесь, упорно думает и наконец вспоминает – резко вспоминает.

Он находится в кафе Glück, а там, прямо перед ним, сидел когда-то букинист Якоб Мендель, сидел дни напролет, с половины восьмого утра до закрытия, окруженный каталогами и сложенными в стопки изданиями. Глядя сквозь очки на эти списки, на все эти данные и запоминая их, он теребил бороду и локоны в такт чтению, которое весьма походило на молитву: Мендель приехал в Вену с намерением выучиться на раввина, но старые книги увели его с этого пути, чтобы он «отдался» их «сверкающему и тысячеликому многобожию». Чтобы он стал Великим Менделем. Потому что Мендель был «небывалым чудом памяти», «библиографическим феноменом», miraculum mundi⁵, «волшебным всесветным механизмом, регистрирующим книги», «титаном»:

За этим грязновато-бледным лбом, обросшим серым мохом, запечатлены были незримыми письменами, словно отлитые из металла, титульные листы всех когда-либо вышедших книг. Он мгновенно, не колеблясь, называл место выхода любого сочинения, появилось ли оно вчера или двести лет тому назад, его автора, первоначальную цену и букинистическую; помнил отчетливо и ясно и переплет, и иллюстрации, и факсимиле ‹…› Он знал каждое растение, каждую инфузорию, каждую звезду в изменчивом зыбком книжном космосе. По каждой специальности он знал больше, чем специалисты, знал библиотеки лучше, чем библиотекари, наличность книг большинства фирм он знал лучше, чем их владельцы, вопреки всем спискам и картотекам, опираясь единственно на свой магический дар, на свою несравненную память, всю силу которой можно показать, только приведя сотни примеров⁶.

Великолепные метафоры: волосы – серый мох, заученные книги – живые существа или звезды, составляющие сообщество привидений, мир текстов. Познания бродячего торговца, у которого нет разрешения на открытие собственного магазина, оказываются обширнее знаний любого специалиста и библиотекаря. Его импровизированный книжный, расположившийся на столе, всегда одном и том же, в кафе Glück – это храм, куда совершают паломничество любители и собиратели книг, а также все те, кто не смог найти библиографические сведения в официальных источниках. Так, в студенческие годы, после тщетных поисков нужного издания в библиотеке, рассказчик оказывается однажды у легендарного столика благодаря университетскому товарищу – проводнику, указавшему, где находится сокровенное место, не обозначенное ни в путеводителях, ни на картах и известное лишь посвященным.

«Мендель-букинист» вписывается в ряд тех книг ХХ века, где речь идет об отношениях между памятью и чтением. Этот список можно было бы открыть «Бумажным миром» Луиджи Пиранделло (1909), а завершить «Энциклопедией мертвых (целой жизни)» Данило Киша (1981), включив в него помимо новеллы Цвейга три вещи, написанные Хорхе Луисом Борхесом в середине прошлого века. Потому что у Борхеса старая металитературная традиция обретает такую зрелость, такую запредельность, которая заставляет нас воспринимать всех авторов, которые писали до и после него, как провозвестников и наследников. «Вавилонская библиотека» 1941 года описывает гипертекстуальный мир в виде библиотеки-улья: он лишен смысла, литература в нем представляет собой исключительно дешифровку (это кажется парадоксом: в рассказе Борхеса чтение ради удовольствия находится под запретом). Сюжет «Алефа», опубликованного в журнале Sur⁷ четыре года спустя, строится вокруг вопроса о том, как воспринимать превращение Вавилонской библиотеки в крохотную сферу, где сгущается всё пространство и время, и касается прежде всего возможности перевести чтение в поэму, в язык, который сделает полезным существование необыкновенного алефа. Однако ближе всего к Цвейгу Борхесов «Фунес, помнящий», где главный герой, обретающийся на задворках западной цивилизации, воплощает собой, подобно Менделю, гения памяти:

Вавилон, Лондон и Нью-Йорк своим яростным блеском поражают воображение человеческое; однако никто в этих кишащих людьми башнях или на этих мятущихся улицах не испытывал столь непрестанного жара и гнета реальности, как тот, что обрушивался денно и нощно на бедного Иренео в его убогом южноамериканском предместье⁸.

Как и Мендель, Фунес не получает удовольствия от своей удивительной способности запоминать. Для них читать не означает находить доводы, следить за судьбами героев, вникать в их психологию, выявлять, сопоставлять, думать, ощущать всеми фибрами души страх и наслаждение. Сорок четыре года спустя выйдет «Короткое замыкание». Чтение для них, как и для персонажа того фильма, робота Номера 5, – поглощение данных, облако ярлыков, индексирование и обработка информации; желание этому процессу чуждо. Рассказы Цвейга и Борхеса полностью дополняют друг друга: старик и юноша, полная память о книгах и исчерпывающая память о мире, Вавилонская библиотека в одном-единственном мозгу и алеф в одной-единственной памяти, два героя, объединенные тем, что живут бедно и отчужденно.

Пиранделло в «Бумажном мире» представляет другую картину чтения, картину, пронизанную бедностью и одержимостью. Но Баличчи, пристрастившийся к чтению настолько, что его кожа обрела цвет и текстуру бумаги, погрязший в долгах из-за своей страсти, постепенно слепнет: «Вот он, весь его мир! А ему в нем больше не жить, разве что в той степени, в какой поможет память!»⁹ Окруженный осязаемой реальностью, томами, неупорядоченными, словно фигуры из «Тетриса», он решает нанять кого-нибудь для каталогизации этих книг, наведения порядка в его библиотеке, чтобы «извлечь из хаоса» его мир. Однако и после этого, не способный читать, Баличчи чувствует себя неполноценным, сиротой. Он нанимает чтицу, Тильде Пальоккини, но его раздражает ее голос, ее интонация, и они решают – читать она должна тихим голосом, почти беззвучно, чтобы он мог воскрешать в памяти, вслед мелькающим строкам и страницам, собственное чтение, оставшееся в прошлом. Весь его мир оказывается упорядоченным в воспоминаниях.

Мир, который можно объять, уменьшенный благодаря метафоре библиотеки, книжного магазина на столике кафе или фотографической памяти, мир, который можно описать и картографировать.

Неслучайно герой новеллы Киша «Энциклопедия мертвых (целая жизнь)» – как раз топограф. Вся его жизнь до мелочей подчинялась своего рода секте или группе безымянных эрудитов, с конца XVIII века занимавшихся – независимо от деятелей Просвещения – собственной энциклопедической работой по розыску тех исторических персонажей, которых не найти ни в одной из энциклопедий, изданных, известных, имеющихся в библиотеках. Поэтому в некоей северной библиотеке существуют залы энциклопедии мертвых. Каждый зал посвящен одной из букв алфавита, каждый том прикован цепью к своей полке, и его нельзя ни скопировать, ни воспроизвести: они лишь предметы выборочного чтения, жертвы мгновенного забвения.

«Моя память, сэр, похожа на вместилище мусора», – говорит Фунес. Борхес всегда повествует о провале: те три чуда, что он рисует в своем воображении, обречены на смерть или абсурд. Мы уже знаем, какие глупые стихи Карлос Архентино сумел написать на основе невероятного алефа, из обладания которым он не извлек ни малейшей пользы. И библиотекарь Борхеса, неутомимо странствовавший между книжных стеллажей, в старости перечисляет все незыблемые убеждения и надежды, которые человечество теряло на протяжении веков, и в конце утверждает: «Я знаю места, где молодежь поклоняется книгам и с пылом язычников целует страницы, не умея прочесть при этом ни буквы». Той же горечью пронизаны все упомянутые нами истории: герой Пиранделло слепнет, Мендель умер, Вавилонская библиотека теряет обитателей из-за легочных заболеваний и самоубийств, Беатрис Витербо скончалась, отец Борхеса болен, Фунес скончался от воспаления легких, отец рассказчицы Киша тоже исчез. Эти шесть произведений объединяет боль – боль человека и мира: «Невыразимо меланхоличная память: иногда я много раз проходил по вычищенным коридорам и лестницам, не встречая ни единого библиотекаря».

Поэтому меня неприятно поразило, когда я увидел этот мраморный стол Якоба Менделя – былое прибежище оракула – опустелым, как могильная плита. Только теперь, в более зрелые годы, я понял, как много исчезает с уходом каждого такого человека, – прежде всего потому, что всё неповторимое день ото дня становится всё драгоценнее в нашем обреченном на однообразие мире.

Его необыкновенную природу, говорит Цвейг, можно было раскрыть только через примеры. Чтобы рассказать об алефе, Борхес обращается к хаотичному перечислению отдельных фрагментов существа, способного обрабатывать универсальное. Киш, писатель, творивший после Борхеса, настаивает на том, что каждый приводимый пример является лишь малой частью материала, обозначенного безымянными мудрецами. Столик в уличном кафе может быть крохотным ключиком от двери в одно из измерений, которые накладываются друг на друга в любом большом городе. И у человека может быть ключ, открывающий дверь в мир, где нет геополитических границ, где Европа понимается как единое культурное пространство, выходящее за рамки войн или падения империй. Культурное пространство, которое всегда гостеприимно, поскольку существует лишь в голове того, кто по нему путешествует. В отличие от Борхеса, считавшего, что История лишена смысла, цель Цвейга – рассказать о том, как Первая мировая война создала современные границы. Мендель спокойно живет своей жизнью, не имея никакого документа, удостоверяющего его изначальное гражданство или гражданство принявшей его страны. В его книжный мир не проникла новость о начале войны, но вдруг открытки, которые он отправляет книготорговцам в Париж или Лондон, столицы враждебных стран, привлекают внимание цензора (этого важнейшего в истории преследования книг читателя; читателя, чье занятие – доносить на читателей). Тайная полиция обнаруживает, что Мендель – русский, а значит, и вероятный враг. В одной стычке он теряет очки. Менделя отправляют в концентрационный лагерь, где он проводит два года, лишенный насущного, постоянного и любимого занятия – чтения. Хлопотами важных и влиятельных клиентов, коллекционеров книг, осознающих его гениальность, Менделя освобождают, но к возвращению в Glück он уже не может концентрироваться, как прежде, и шагает к неотвратимому концу. Изгнанный из кафе, Мендель вскоре умирает в нищете.

Важно, что он – Вечный жид, принадлежащий Народу Книги, что он родом с Востока и его постигло несчастье скончаться на Западе, пусть это и произошло после нескольких десятилетий невольной ассимиляции, принесших ему уважение и даже почитание тех немногих избранных, способных оценить его исключительность. Отношения Менделя с напечатанной информацией, говорит нам Цвейг, покрывали все его эротические потребности. Подобно древним мудрецам Черной Африки, он был человеком-библиотекой, а его нематериальное произведение – накопленной энергией, которой он делился с другими.

Эта история рассказана нам устами единственной свидетельницы тех времен, когда в кафе был другой хозяин и другой персонал, а само оно представляло собой мир, утраченный в 1914–1918 годах, – устами старухи, к которой Мендель был искренне привязан. Она воплощает собой память о существовании, что было бы обречено на забвение, не оставь старуха свидетельство о нем писателю, превращающему его в рассказ. И этот процесс вспоминания и исследования, это временное отдаление, заставляет слова рассказчика, столь похожего на Цвейга, звучать в тональности, близкой к откровению:

Всё исключительное и мощное в нашем бытии создается лишь внутренней сосредоточенностью, лишь благородной монотонностью, священной одержимостью безумцев. ‹…› И всё же я умудрился забыть его; правда, то были годы войны, а я, подобно ему, с головой ушел в свою работу.

Рассказчика охватывает стыд. Потому что он забыл образец, мастера. И жертву. Вся его повесть подводит к этому признанию. И подспудно говорит о перемещении: с периферии в молодости к возможному центру в зрелом возрасте, когда он забыл истоки, которые не должен был забывать. Это повесть о путешествии к истокам, физическом путешествии, сопровождающемся путешествием памяти и достигающем кульминации в выражении благодарности. Щедрый и ироничный, рассказчик позволяет безграмотной старушке оставить себе книгу, которая принадлежала Менделю, – одно из немногих надежных свидетельств его пребывания в мире. Новелла заканчивается такими словами: «Книги пишутся только ради того, чтобы и за пределами своей жизни остаться близким людям и тем оградить себя от неумолимого врага всего живущего – тлена и забвения».

Отдавая дань памяти бродячего книготорговца из исчезнувшего мира, вновь собирая и восстанавливая его историю, Цвейг действует как исследователь в понимании Вальтера Беньямина: как коллекционер, старьевщик. Об этом писал Жорж Диди-Юберман в своем эссе «Перед лицом времени»: «Разграблением обеспечивается не только симптоматическая опора невежеству – истина подавленного времени истории, – но и само место и текстура „содержимого вещей“, „работы над вещами“». Память Фунеса подобна свалке. Перечисленные мною примеры, образующие некую серию повествований о чтении и памяти, на самом деле исследуют соотношение между чтением и забвением. Соотношение, осуществляющееся посредством предметов – результата определенного ремесленного процесса, – которые мы называем книгами и читаем, словно они суть отходы, развалины текстуры былого и его идей, дошедших до нас. Потому что судьба совокупностей заключается в том, чтобы сводиться к частям, фрагментам, хаотичным перечислениям, примерам, которые можно прочесть.

О книгах как об объектах, вещах, о книжных магазинах как об археологических остатках, лавках старьевщика или архивах, которые не желают делиться с нами заключенными в них знаниями и которые в силу самой своей природы отказываются занимать то место в истории культуры, что им соответствует, об их зачастую антипространственном свойстве, то есть противостоянии политическому управлению пространства в национальных или государственных категориях, о значении преемственности, об эрозии прошлого, о памяти и книгах, о нематериальном наследии и его отражении в материалах, которые имеют тенденцию разлагаться, о Книжном магазине и Библиотеке как о двуликом Янусе или родственных душах, о цензуре, всегда полицейской, о неприкаянных пространствах, о книжном магазине как о кафе и очаге за пределами сторон света, Востока и Запада, о жизнях и произведениях книготорговцев, оседлых или странствующих, обособленных или принадлежащих к одной и той же традиции, о напряженности между уникальным и серийным, о роли встречи в книжном контексте и о ее эротизме, скрытой сексуальности, о чтении как об одержимости и безумии и как о бессознательном побуждении или бизнесе с присущими ему проблемами управления и злоупотреблениями на рабочем месте, о множестве центров и бесконечных перифериях, о мире как о книжном магазине и книжном магазине как о мире, об иронии и торжественности, об истории всех книг и книг по отдельности, с именами и фамилиями на клапанах суперобложки, из бумаги или из пикселей, об универсальных и моих личных книжных, – обо всём этом пойдет речь в настоящей книге, которая до недавних пор находилась в каком-нибудь книжном, библиотеке или на полке у друга, а теперь, читатель, принадлежит, пусть даже временно, твоей личной библиотеке.

То есть эта книга только вышла из одной гетеротопии, чтобы проникнуть в другую с соответствующими изменениями смысла, с сопутствующими преобразованиями значений. Так она и будет работать: предлагая как утешение, даруемое упорядочивающим чтением, так и отступления или противоречия, которые вызывают беспокойство или угрожают, воссоздавая возможные традиции и в то же время напоминая, что речь идет лишь о примерах, исключениях из карты и хронологии книжных магазинов. Их невозможно воссоздать, они сотканы из отсутствия и забвения, предлагая аналогии и синекдохи, собрания золотых фрагментов и обрывков истории или будущей энциклопедии, написать которую нельзя.

[Гетеротопия – ] этот беспорядок, высвечивающий фрагменты многочисленных возможных порядков в лишенной закона и геометрии области гетероклитного; и надо истолковать это слово, исходя непосредственно из его этимологии, чтобы уловить, что явления здесь «положены», «расположены», «размещены» в настолько различных плоскостях, что невозможно найти для них пространство встречи, определить общее место для тех и других.

Мишель Фуко. «Слова и вещи»¹⁰

1. Путешествие без конца

Книжный магазин помещает наставления в любви рядом с разноцветными картинками, заставляет Наполеона под Маренго скакать верхом на коне рядом с воспоминаниями домашней прислуги, а между сонником и поваренной книгой проводит маршем старых англичан по широким и узким путям Евангелия.

Вальтер Беньямин. «Пассажи»

В каждом книжном магазине сосредоточен весь мир. Не воздушная трасса, а проход между полками объединяет твою страну и ее языки с необъятными краями, где говорят на других наречиях. Не пересечение государственных границ, а шаг, всего лишь шаг нужен, чтобы очутиться в ином месте и в иной эпохе. Книга, изданная в 1976 году, стоит рядом с вышедшей вчера, только что доставленной и всё еще пахнущей лигнином (из которого получают ванилин). Монография о доисторических переселениях сосуществует с исследованием мегаполисов XXI века. За полным собранием сочинений Камю наталкиваешься на работы Сервантеса – ни в одном другом ограниченном пространстве не оказываются столь верными слова Ж. В. Фоша: «M’exalta el nou i m’enamora el vell»¹¹. Это не дорога, а лестничный пролет, порог или, может быть, снова что-то иное: разворот, связующее звено между одним жанром и другим, одной дисциплиной или увлечением и их оборотной, а зачастую и дополняющей, стороной: между греческой драмой и великим американским романом, микробиологией и фотографией, историей Дальнего Востока и популярными романами о Диком Западе, индийской поэзией и хрониками Индии, энтомологией и теорией хаоса.

Чтобы получить доступ к карте любого книжного, этого представительства мира – многих миров, называемых нами миром, – который так много у географических карт позаимствовал, к этой области свободы, где время замедляется, а туризм становится разновидностью чтения, не нужен никакой паспорт. И тем не менее в магазинах вроде Green Apple Books в Сан-Франциско, La Ballena Blanca в венесуэльской Мериде, Robinson Crusoe 389 в Стамбуле, La Lupa в Монтевидео, L’Écume des Pages в Париже, The Book Lounge в Кейптауне, Eterna Cadencia в Буэнос-Айресе, Rafael Alberti в Мадриде, Cálamo и Antígona в Сарагосе, Casa Tomada в Боготе, Metales Pesados в Сантьяго-де-Чили и его филиала в Вальпараисо, Dante & Descartes в Неаполе, John Sandoe Books в Лондоне или Literanta в Пальма-де-Майорка мне казалось, будто я проставляю печати в каком-то документе, собираю визы, подтверждающие мое пребывание в самых важных, или самых значимых, или лучших, или самых старых, или самых интересных книжных. Или просто тех, что оказались поблизости, когда в Братиславе вдруг пошел дождь, когда мне понадобился доступ к интернету в Аммане, когда захотелось наконец присесть и немного отдохнуть в Рио-де-Жанейро или когда зарябило в глазах от обилия храмов в Перу или Японии.

Первую визу я получил в гватемальском книжном Pensativo. Я оказался там в конце июля 1998 года; страна всё еще содрогалась от предсмертных хрипов епископа Херарди, которого жестоко убили через два дня после того, как он от имени Архиепископского отдела по правам человека представил четырехтомный отчет «Гватемала: никогда больше», где были собраны документы о примерно пятидесяти четырех тысячах случаев нарушений прав человека, произошедших за почти тридцать шесть лет военной диктатуры. Ему размозжили череп настолько сильно, что епископа не удалось идентифицировать по чертам лица. В те неспокойные месяцы я сменил жилье четыре или пять раз, так что настоящим домом стал для меня культурный центр La Cúpula, состоявший из бара-галереи Los Girasoles, книжного и других магазинов. Pensativo возник в старой столице Гватемалы в 1987 году, когда страна всё еще была объята войной, благодаря упорству антрополога и феминистки Аны Марии Кофиньо, только что вернувшейся на родину после длительного пребывания в Мексике. Семейное заведение на улице дель Арко прежде являлось заправочной станцией и автомастерской. С вулканов, окружающих город, по-прежнему доносились выстрелы повстанцев, солдат и военизированных отрядов. Как это случалось и случается во множестве других книжных, как в большей или меньшей степени случалось и случается во всех книжных магазинах мира, импорт изданий, которых было не найти в этой центральноамериканской стране, ставка на национальную литературу, презентации, выставки искусства и энергия, вскоре объединившая магазин с прочими недавно открытыми пространствами, сделали Pensativo центром сопротивления. И открытости. За основанием издательства, выпускавшего гватемальскую литературу, последовало открытие в столице его филиала, который проработал двенадцать лет, до 2006 года. И где я, хотя там об этом никто не знает, был счастлив.

После закрытия Pensativo журналист Морис Эчеверриа написал:

Теперь, когда есть Sophos и постепенно расширяется Artemis Edinter, мы забыли, что в тяжелое время именно Pensativo помогал нам сохранять ясность умов и интеллектуальную выдержку, а не пытался прочищать мозги.

Я ищу Sophos в сети: без сомнения, это место, где я коротал бы вечера, живи теперь в Гватемале. Это один из тех просторных, залитых светом, пропитанных семейной атмосферой книжных магазинов с кафе, которые во множестве появились повсюду: это и Ler Devagar в Лиссабоне, и El Péndulo в Мехико, и McNally Jackson в Нью-Йорке, и The London Review of Books в Лондоне, и 10 Corso Como в Милане – просторные, привыкшие принимать самых разных читателей и быстро превращаться в клуб, место встречи. В 1998 году Artemis Edinter уже существовал; ему больше тридцати лет, и сегодня он насчитывает восемь филиалов, так что, скорее всего, в моей библиотеке есть какая-нибудь книга, купленная в одном из этих магазинов, но какая именно, я уже не помню. В Pensativo я видел шевелюру, лицо и руки поэта Умберто Акабаля и запомнил наизусть его стихи о налобнике, при помощи которого майя по-прежнему переносят грузы, порой в три раза превышающие их по размеру и весу («Для / нас / индейцев / небо кончается там / где начинается / мекапаль»). Там я видел, как из-под ремня джинсов мужчины, присевшего на корточки, чтобы поговорить с трехлетним сыном, высовывалась рукоять пистолета. Там я купил книгу «Пусть меня убьют, если …» Родриго Рея Росы, напечатанную на самой низкокачественной бумаге. Я к такой раньше никогда не прикасался, но она напоминает те листы, в которые мама заворачивала мне в детстве бутерброды, и это стало своего рода прикосновением к тысяче экземпляров, отпечатанных в типографии издательства Don Quijote 28 декабря 1996 года, почти через месяц после демократических выборов. Там же я купил и «Гватемала: больше никогда», однотомное резюме отчета о ненависти и смерти, изначально выпущенного в четырех книгах («Милитаризация детства», «Массовые изнасилования», «Техника на службе у насилия», «Психосексуальный контроль войска»). Книгах о том, что противно самой природе книжного магазина.

В тот день, когда я наконец разложил на письменном столе все карточки, открытки, заметки, фотографии, рисунки, которые распихивал по папкам после каждого путешествия в надежде, что настанет время, когда я напишу эту книгу, то обнаружил перед собой скорее не заполненный визами паспорт, а карту мира. Вернее, карту моего мира. Привязанную тем самым к моей же биографии: сколькие из тех книжных, должно быть, закрылись или сменили адрес, сколькие из них расширились, сколькие стали частью международных сетей, или провели сокращения в штате, или обзавелись своим доменом. com.

Это карта моих путешествий, которая не может быть полной; карта, где остаются огромные неисследованные и неописанные территории, где десятки, сотни значимых и важных книжных магазинов еще не отмечены. Карта, которая отражает тем не менее некое изменчивое и неясное состояние, явление, заслуживающее осмысления, – хотя бы для того, чтобы о нем узнали те, кто, входя в книжный магазин, чувствуют себя словно в посольстве неизвестной страны, в машине времени, в караван-сарае или на странице документа, выданного неведомым государством. Потому что во всех странах мира книжные магазины вроде Pensativo исчезают, исчезли, превратились в туристическую достопримечательность и открыли свой сайт или вошли в состав какой-либо книжной сети и носят теперь ее название. И вот я видел перед собой коллаж, иллюстрирующий то, что в своей работе «Атлас. Как держать мир на своих плечах?» Диди-Юберман назвал подвижным познанием, в рамках которого – словно в книжном магазине – актуальны «как эмоциональный, так и когнитивный элементы». Поверхность моего письменного стола разместилась между «классификацией и беспорядком или, если хотите, между разумом и воображением», ведь «стол функционирует как операционная система, призванная разъединять, разрывать, разрушать», а также «соединять, накапливать, располагать», а, стало быть, «стол собирает разнородности, придает форму множественным отношениям»: «разнородные пространства и времена постоянно встречаются, сталкиваются, пересекаются или сливаются воедино».

История книжных магазинов существенно отличается от истории библиотек. Первые лишены преемственности и институциональной поддержки. Они свободны, потому что книжные – ответы, которые частная инициатива дает на общественные проблемы, но именно по этой причине их не изучают, чаще всего не отмечают в туристических путеводителях, им не посвящают докторских диссертаций, пока время не превращает их в легенды. Такой легендой стал двор собора Святого Павла, где, как пишет Энн Скотт в «Восемнадцати книжных лавках», в XVII веке среди прочих тридцати лавок работала и The Parrot: ее владелец Уильям Эсплей был не только книготорговцем, но и одним из издателей Шекспира. Такой легендой, которую подпитывала слава La Maison des Amis des Livres Адриен Монье и Shakespeare and Company Сильвии Бич, стала улица Одеон в Париже. Такой легендой стала Чаринг-Кросс-роуд, главная улица лондонских библиофилов, увековеченная в названии лучшей из прочитанных мною нехудожественных работ о книжной торговле – «Чаринг-Кросс-роуд, 84» Хелен Ханфф. Экземпляр первого издания этой книги, где страсть к чтению переплетается с человеческими чувствами, а драма уживается с комедией, был выставлен за 250 фунтов на витрине Goldsboro Books, в шаге от Чаринг-Кросс-роуд. Я с волнением рассматривал его там, тщетно пытаясь выяснить, как найти книжный магазин Ханфф. Такой легендой стал книжный Dei Marini, позднее названный Casella. Он был основан в 1825 году в Неаполе Дженнаро Казеллой; его сын Франческо, унаследовав магазин, собирал здесь на рубеже XIX–ХХ веков людей вроде Филиппо Т. Маринетти, Эдуардо де Филиппо, Поля Валери, Луиджи Эйнауди, Дж. Бернарда Шоу и Анатоля Франса, жившего в гостинице Hassler на улице Кьятамоне, но посещавшего книжный ежедневно, будто собственную гостиную. Легендой стала и «Книжная лавка писателей» в Москве, в короткий период революционной свободы на рубеже десятых и двадцатых годов ХХ века ставшая культурным центром, руководимым интеллектуалами. Историю библиотек можно полно изложить, классифицируя их по городам, областям и странам, не нарушая установленных международными договорами границ, обращаясь к специализированной библиографии и архивам, где задокументирована эволюция фондов, приемы классификации, а также хранятся распоряжения, договоры, газетные вырезки, списки закупок и другие бумаги, позволяющие вести статистику, собирать информацию и выстраивать хронологию. Историю книжных магазинов, напротив, можно рассказывать только при помощи альбома с открытками и фотографиями, ситуативной карты, виртуального моста между магазинами исчезнувшими и существующими, при помощи некоторых литературных отрывков и эссе.

Разобрав все эти визитные карточки, брошюры, рекламные проспекты, открытки, каталоги, снимки, записи и ксерокопии, я обнаружил множество книжных, не укладывающихся ни в какие хронологические или географические критерии, особенных, таких, которые невозможно понять, исходя из обозначенных мною масштабов и маршрутов. Я имею в виду магазины, специализирующиеся на путешествиях, магазины-парадоксы: ведь если любой книжный приглашает к путешествию, да и сам представляет собой странствие, то эти отличаются от всех остальных. Как и детские книжные, и магазины комиксов, и букинистические, как и лавки rare books¹². Их своеобразие описывается причастием «специализирующийся». Специализация ощутима в самом распределении пространства: вместо деления по жанрам, языкам или академическим дисциплинам они структурированы по географическим зонам. Крайнее выражение этого принципа мы находим в сети Altaïr. Ее главный магазин в Барселоне представляет собой одно из самых удивительных пространств, которые я когда-либо видел: здесь поэтические сборники, романы или эссе тоже распределяются по странам и континентам, из-за чего ты обнаруживаешь их рядом с путеводителями или картами. И географические атласы в книжных, специализирующихся на путешествиях, не менее важны, чем поэтические или прозаические сборники. Следуя по маршруту, который предлагает тебе Altaïr, ты минуешь витрину и оказываешься перед доской с объявлениями о самых разнообразных турах. За ней выставлены выпуски одноименного журнала. Далее – романы, книги по истории и тематические путеводители по Барселоне. Располагаются они в соответствии с принципом, который соблюдается в книжных магазинах практически любой страны: от близкого, местного к более далекому – ко всей вселенной. Таким образом посетитель попадает в мир, упорядоченный в соответствии именно с этим принципом, и движется от Каталонии, Испании и Европы к прочим континентам, распределенным по двум этажам магазина. Внизу находятся карты и атласы мира, а дальше, в глубине – туристическое бюро. Ведь объявления на доске, журналы, книги неизбежно подталкивают к мысли о путешествии.

Под вывеской Ulyssus в Жироне красуется надпись: «Книжный магазин путешествий», и, подобно основателям Altaïr Альберту Падролю и Жозепу Бернадасу, его владелец Жозеп Мария Иглесиас ощущает себя прежде всего путешественником, а не книготорговцем или издателем. А путешественница и писательница Катрин Домен, возглавляющая парижский Ulysses, каждое лето организует книжную торговлю в андайском казино. Естественно, магазины такого рода обычно полны карт и глобусов: например, в амстердамском Pied à Terre десятки глобусов украдкой наблюдают за тобой, пока ты ищешь путеводители и другие книги. Его девиз донельзя патетичен: «Рай путешественника». Для мадридского магазина Deviaje приоритетна его ипостась туристического агентства: «Путешествия по индивидуальному заказу, книжный магазин, аксессуары для путешествий». Порядок составляющих не влияет на продукт, потому что во всём мире книготорговые точки, специализирующиеся на путешествиях, являются по совместительству магазинами, торгующими товарами для туристов. Мадридский же Desnivel, чья специализация – горный и экстремальный туризм, продает GPS-устройства и компасы. То же происходит в берлинском Chatwins, где значительная часть пространства отведена под молескины, эти вновь возродившиеся записные книжки ручной работы, которые Брюс Чатвин некогда покупал в одном парижском магазине. В 1986 году в Туре закрылось последнее семейное предприятие, которое их изготавливало, о чем Чатвин и поведал читателям в книге «Тропы песен», опубликованной годом позже.

Пепел Чатвина был развеян в 1989 году на юге Пелопоннеса близ византийской часовни в Кардамиле – одном из семи городов, которые Агамемнон предложил Ахиллу за его согласие продолжать осаду Трои; развеян рядом с домом его наставника, знаменитого писателя и путешественника Патрика Ли Фермора. Панихиду отслужили в одной из церквей западного Лондона. Тридцатью годами ранее молодой провинциал по имени Брюс Чатвин, не имевший ни работы, ни денег, приехал в британскую столицу и устроился стажером в Sotheby’s, еще не зная о том, что однажды тоже станет писателем-путешественником, легендой и творцом легенд. Не зная, что его именем назовут берлинский книжный магазин. Среди многих книжных, которые в конце пятидесятых годов обнаружил Чатвин в столице, выделялись два: Foyles и Stanfords. Первый – общего профиля, второй специализировался на туризме. Один был полон книг, второй – атласов и карт.

Пятьдесят километров полок превращали Foyles, расположенный посреди Чаринг-Кросс-роуд, в самый большой книжный лабиринт в мире. Туристической достопримечательностью магазин делали не только размеры, но и сумасбродство его хозяйки Кристины Фойл – благодаря ней магазин оставался чудовищным анахронизмом на протяжении всей второй половины минувшего столетия. Там не использовали калькуляторы, кассовые машины, телефоны и любые иные технологические достижения при обработке заказов и продаже; заказы оформлялись по издательствам, а не по авторам или жанрам; существовало три разных очереди, которые приходилось выстаивать клиентам ради оплаты покупок; работников увольняли безо всякой на то причины. Магазином Foyles, основанным в 1903 году, она руководила с 1945 по 1999. Эксцентричность Кристины Фойл наследственная: Уильям Фойл, ее отец, тоже предавался чудачествам, пока не передал управление книжным дочери. Но именно Кристина придумала то, что прославило магазин, – его литературные завтраки. С 21 октября 1930 года до сегодняшнего дня полмиллиона читателей позавтракали более чем с тысячей авторов, среди которых были Т. С. Элиот, Г. Дж. Уэллс, Бернард Шоу, Уинстон Черчилль и Джон Леннон.

Теперь легенды о причудах Кристины Фойл – лишь часть прошлого (и книг вроде этой): в 2014 году Foyles стал огромным современным книжным и переехал в соседнее здание под номером 107 на всё той же Чаринг-Кросс-роуд. Перестройкой бывшего Центрального колледжа искусства и дизайна имени Святого Мартина занималось архитектурное бюро Lifschutz Davidson Sandilands. Столкнувшись с задачей спроектировать самый большой британский книжный магазин XXI века, оно сделало выбор в пользу обширного внутреннего двора, через который льется свет, усиливаемый огромными лампами – знаками пунктуации в большом сквозном тексте. Двор, словно придаточные предложения, окружают восходящие и нисходящие лестницы. Кафе, где всегда царит оживление, находится наверху, близ зоны презентаций и выставочного зала, часто являющимся площадкой для мультимедийных проектов, а внизу, при входе, посетителя встречает девиз: «Добро пожаловать, любитель книг, ты пришел к друзьям». Что сказала бы Кристина, восстань она из гроба … Что ж, на самом деле она обнаружила бы памятник своим многолюдным завтракам.

«Исследуй, открывай, вдохновляй» – таков девиз Stanfords, о котором мне напоминает прихваченная оттуда закладка. Хотя одноименная компания была основана на всё той же Чаринг-Кросс-роуд, где по-прежнему располагается Foyles, в 1901 году для посетителей открыл свои двери знаменитый магазин на Лонг-Акр в Ковент-Гардене. К тому времени у Stanfords уже сложились прочные отношения с Королевским географическим обществом благодаря изданию лучших карт той эпохи, когда британская колониальная экспансия и расцвет туризма вызвали к жизни их массовый выпуск. Пол каждого из трех этажей магазина воспроизводит гигантскую карту: мира, Лондона, Гималаев. И пусть на этих этажах мы найдем и путеводители, и книги о путешествиях, и аксессуары, главное здесь – карты. В том числе военные: с пятидесятых до восьмидесятых годов в подвальном помещении магазина располагался отдел авиационной и военной топографии. Помнится, я посетил Stanfords, потому что кто-то мне сказал или я где-то прочитал, будто здесь покупал свои карты Чатвин. Разумеется, нет никаких свидетельств, подтверждающих это. Список знаменитых клиентов открывается доктором Ливингстоном и капитаном Робертом Скоттом, а завершается Биллом Брайсоном и сэром Ранульфом Файнсом, одним из последних живых первооткрывателей, включая Флоренс Найтингейл, Сесиля Родса, Уилфреда Тесайджера и Шерлока Холмса, который именно в Stanfords заказал карту таинственной пустоши, позволившую ему раскрыть тайну «Собаки Баскервилей».

Оба торговых дома существуют до сих пор. У Foyles пять лондонских филиалов и один бристольский. Помимо небольшого помещения в Королевском географическом обществе, которое открывается только для проведения мероприятий, у Stanfords есть магазины в Бристоле и Манчестере. Чатвин не дожил пары лет до открытия в 1991 году Daunt Books – книжного для читателей-путешественников, расположившегося в эдвардианском здании на Мэрилебон-Хай-стрит, куда естественный свет проникает через огромные витражи. Это личный проект Джеймса Донта, отпрыска дипломатической семьи, привыкшего к переездам. Пожив в Нью-Йорке, он решил, что хочет посвятить себя двум страстям: путешествиям и чтению. И сегодня его детище представляет собой лондонскую сеть, состоящую из восьми магазинов. Тридцать четыре магазина по всей территории Франции принадлежат сети Au Vieux Campeur, с 1941 года продающей путеводители, карты, книги о путешествиях и товары для пеших походов, кемпинга и альпинизма. Ее история напоминает судьбу молескинов.

В конце XIX – начале ХХ века многие профессиональные художники и любители обзавелись привычкой путешествовать с блокнотами, на плотных страницах которых можно было рисовать акварели или писать тушью. Обложки таких блокнотов, сделанные из молескиновой ткани, защищали рисунки и заметки от превратностей погоды; они производились в различных местах Франции и продавались в Париже. Теперь мы знаем, что их использовали Уайльд, Ван Гог, Матисс, Хемингуэй и Пикассо; но сколько еще тысяч безвестных путешественников владели этими блокнотами? Где сейчас их молескины? Чатвин упоминает их в своих эссе, и, возможно, именно это побудило маленькую миланскую фирму Nodo & Nodo назвать так свои записные книжки, выпущенные в 1999 году тиражом в пять тысяч копий. Я помню, как увидел экземпляры этого или следующих, тоже ограниченных тиражей, во флорентийском книжном сети Feltrinelli и мгновенно испытал фетишистское наслаждение от чувства узнавания. То же, что испытывает любой прилежный читатель, входя в Lello в Порту или в City Lights в Сан-Франциско. На протяжении нескольких лет за молескинами приходилось отправляться в чужие края. Необязательно в Париж, но купить их можно было далеко не везде. В 2008 году молескины продавали пятнадцать тысяч книжных в пятидесяти странах мира. Сейчас дизайн у них по-прежнему итальянский, но производство из-за возросшего спроса перенесено в Китай. До 2009 года нужно было ехать в Лиссабон, чтобы попасть в Livraria Bertrand, самый старый книжный магазин в мире; затем открылся его недолго просуществовавший филиал в Барселоне, где я живу, и серийность выиграла очередную, бессчетную битву у старого, уже почти исчезнувшего понятия – ауры.

Мы шли по узкому и темному коридору, пока я не попал на книжный развал, где завязанные и пыльные папки рассказывали о всех видах разорения.

Вальтер Беньямин. «Пассажи»

2. Афины. Начало

Пришел, чтобы читать. Раскрыты

две, три книги; историки, поэты.

Но почитав десять минут,

отвлекся. На диване

он полуспит. Им полностью владеют книги –

но ему лишь двадцать три, и он красивый очень.

Константинос Кавафис. «Пришел, чтобы читать …»¹³

По Афинам можно бродить, как по диковинному базару с книжными лавками. И диковинность обусловлена не окружающим тебя упадком и не осязаемым ощущением древности, а языком, на котором написаны как названия магазинов, так и указатели на стеллажах, не говоря уже о заголовках книг и именах авторов. Для западного читателя Восток начинается там, где он видит неизвестные ему алфавиты: в Сараево, Белграде, Афинах. На полках гранадских или венецианских книжных магазинов не оставила следа письменность древних пришельцев с Востока: мы всё читаем в переводах на наши языки, позабыв, что и языки пришельцев служили когда-то средством перевода. Значение древнегреческой культуры, философии и литературы возможно понять, лишь учитывая, что возникли они там, где встречаются Средиземноморье и Азия, между этрусками и персами, рядом с ливийцами, египтянами и финикийцами. Эллинство – место встречи посланников цивилизаций, перекрестье цивилизационных потоков. И цепь, связующая различные алфавиты.

После долгих поисков в интернете при помощи визитной карточки одного из магазинов, которую я храню с лета 2006 года, я наконец нахожу упоминание искомого места на английском языке: Books Arcade. «Галерея книги», или «Книжный пассаж», – двадцать лавок с дверями кованого железа, где представлены сорок пять издательских марок, в том числе Kedros и Издательство Национального банка. Сидя в одном из многочисленных кресел, расставленных в проходах, под потолочным вентилятором, перемалывавшим жаркий воздух словно в замедленной съемке, я набросал несколько заметок о соотношении между книжными магазинами и библиотеками. Потому что пассаж Pesmazoglou – так его тоже называют по одной из прилегающих к магазину улиц – расположен напротив Национальной библиотеки Греции.

Проход напротив Здания. Галерея без даты открытия напротив Памятника, обладающего задокументированной историей: первый камень Национальной библиотеки в неоклассическом стиле, строительство которой финансировалось братьями Валлианосами, был заложен в 1888 году, а открытие состоялось в 1903. Там хранится около четырех с половиной тысяч рукописей на древнегреческом языке, христианские кодексы и важные документы времен Греческой революции (недаром идея основать библиотеку принадлежала, судя по всему, Иоганну Якобу Майеру, любителю эллинской культуры и товарищу по оружию лорда Байрона). Но ведь библиотека – не просто сооружение, это собрание книг. Прежде чем занять нынешнее здание, Национальная библиотека располагалась в приюте для сирот на острове Эгина, в банях римского рынка, в церкви Святого Элевтерия и в Университете Оттона. Скоро она переедет в новое монументальное здание на морской набережной, спроектированное архитектором Ренцо Пьяно. А Александрийская библиотека¹⁴ – лишь слабый отзвук древнего гимна. Хотя ее архитектура потрясает, вступая в диалог с плещущимся поблизости морем и графемами ста двадцати письменных систем, нанесенными на мраморную облицовку, хотя туристы со всего мира приезжают ею полюбоваться, стены здания всё же не вмещают достаточного числа томов для того, чтобы она могла стать новым воплощением той библиотеки, у которой позаимствовала имя.

Густая тень Александрийской библиотеки затмила собой все предшествующие, современные и будущие библиотеки, стерев из коллективной памяти книжные лавки, что ее питали. А ведь она родилась не из пустоты, в III веке до н. э. она была главным клиентом книготорговцев Восточного Средиземноморья. Библиотека не может существовать без Книжной лавки, которая изначально связана с Издательством. Книготорговля получила развитие еще до V века до н. э. К этому времени в греческой культуре письменная составляющая начинала преобладать над устной, значительная часть Восточного Средиземноморья уже знала произведения философов, историков и поэтов, которых мы сегодня считаем классиками. Афиней упоминает утраченное произведение «Лин», которое было написано Алексидом в IV веке до н. э. Его главный герой говорит молодому Гераклу:

 
Пойди, возьми какую хочешь книжицу.
Перечитай заглавия внимательно
И выбери; потом в досужий час прочтешь.
Здесь есть Орфей и Гесиод, трагедии,
Херил, Гомер и Эпихарм, есть всякая
Литература. Этим обнаружишь ты
Свою наклонность¹⁵.
 

Геракл выбирает поваренную книгу, не оправдывая ожиданий своего наставника. Потому что в книжной лавке имеются тексты на любой читательский вкус: речи, поэмы, заметки, книги по технике или праву, сборники острот. А также самого разного качества: прообраз современного издательства представлял собой группу переписчиков. От их усидчивости, дисциплины, ответственности и степени загруженности зависело количество изменений и ошибок, которые будут содержаться в тех копиях произведений, что попадут к читателям. Ради экономии времени кто-то из них диктовал, а остальные записывали. Поэтому на римский рынок выпускались сотни текстов одновременно. Находясь в изгнании, Овидий утешался мыслью о том, что он самый читаемый автор Рима, потому что копии его произведений добирались до самых далеких уголков империи.

Альфонсо Рейес в «Книгах и книготорговцах Античности» (своего рода резюме труда «Мир книг в классической древности» Г. Л. Пиннера, опубликованного уже после смерти автора) говорит о «книжных коммерсантах» – первых издателях, распространителях и книготорговцах вроде Аттика, друга Цицерона, который занимался всеми аспектами книжного дела. Первые греческие и римские книжные представляли собой, по-видимому, либо передвижные лотки и навесы, где продавались или выдавались на время книги, либо лавки при заведениях переписчиков. «В Риме книжные лавки были известны по меньшей мере со времен Цицерона и Катулла, – пишет Рейес. – Они находились в лучших торговых районах и служили местом встречи эрудитов и библиофилов». Среди множества предпринимателей, державших лавки поблизости от Форума и в других районах Рима, были братья Созии, издатели Горация, Секунд, один из издателей Марциала, и Атрект. У дверей лежали списки, рекламировавшие новинки. И за скромную плату можно было ознакомиться с самыми ценными томами. То же происходило в крупных городах империи, таких как Реймс и Лион, чьи великолепные книжные лавки поразили Плиния Младшего, когда он удостоверился в том, что там продавались и его произведения.

Чтобы римские богачи могли хвастать своими библиотеками, получили распространение не только купля-продажа ценных экземпляров, но и приобретение книг на вес, дабы поразить окружающих внешними атрибутами культурности. Частные собрания, зачастую собиравшиеся библиофилами, пополнялись непосредственно из книжных лавок и служили образцом для собраний общественных, то есть библиотек, которые возникли отнюдь не при демократии, а при тирании: основание первых из них приписывается Поликрату, тирану Самоса, и афинскому тирану Писистрату. Библиотека – это власть: благодаря добыче, полученной во время далматской кампании, полководец Азиний Поллион основал в 39 году до н. э. Римскую библиотеку. Там впервые были представлены как греческие, так и римские произведения. Четыре столетия спустя, на закате империи, в столице насчитывалось двадцать восемь библиотек. Как и от Пергамской и Палатинской библиотек, от них остались лишь руины.

Александрийская библиотека, видимо, создавалась по образцу частной библиотеки Аристотеля – возможно, первой в истории библиотеки, где появилась некая классификация. Поэтому диалог между частными и общественными собраниями, между Книжной лавкой и Библиотекой так же стар, как и сама цивилизация, но чаша весов Истории всегда склоняется в пользу тяжеловесной Библиотеки, а не легковесной Книжной лавки. Легкость настоящего противостоит тяжести традиции. Нет ничего более далекого от понятия книжной лавки, чем понятие наследия. В то время как Библиотекарь накапливает, собирает, в лучшем случае на время одалживает товар, который перестает им быть или ценность которого застывает, Книготорговец приобретает, чтобы избавиться от приобретенного, покупает и продает. Его стихия – движение и оборот. Библиотека всегда находится на шаг позади: она укоренена в прошлом. Книжная лавка, напротив, привязана к настоящему, живет им, подпитывается присущей ему тягой к переменам. Если История обеспечивает преемственность Библиотеки, Будущее постоянно угрожает существованию Книжной лавки. Библиотека основательна, монументальна, она привязана к власти, к городским властям, к государствам и их армиям: так, Питер Бёрк в своей «Социальной истории знания» пишет о полутора тысячах рукописей, вывезенных армией Наполеона из австрийских Нидерландов, и еще полутора тысячах, вывезенных из Италии, «в основном из Болоньи и Ватикана», чтобы удовлетворить запросы французских библиотек. Библиотека – это устойчивость. Книжная лавка, напротив, текуча, временна, она существует столько же, сколько длится ее способность поддерживать с минимальными изменениями определенную идею. Книжная лавка распространяет, Библиотека – хранит.

Книжная лавка – это постоянный кризис, подчиненный конфликту между новинками и остатками тиражей, и именно поэтому она находится в центре споров о культурных канонах. Великие римские авторы осознавали, что влияние человека зависело от доступа публики к его творениям. Гомер олицетворяет собой столетия, предшествовавшие становлению книжного дела. Его центральное место в западном каноне прямо связано с тем, что произведения Гомера сохранились лучше всего. Иными словами, его больше всех переписывали. Больше всех распространяли, продавали, дарили, крали, покупали коллекционеры, обычные читатели, книготорговцы, библиофилы, управляющие библиотеками. От папирусных и пергаментных свитков, от кодексов из греческих и римских книжных лавок, от всего текстового капитала, который был пущен в обращение, а затем на время заточен в частных и общественных пространствах и по большей части уничтожен в бесчисленных войнах, пожарах и переездах, зависит наше представление о культурной традиции, наш список авторитетных авторов и названий. Местонахождение книжной лавки играет ключевую роль в структурировании этих канонов: некогда Афины и Рим служили центрами всех возможных миров. На этой их утраченной и недостижимой столичности зиждется последующая человеческая культура.

После падения Римской империи торговля книгами сократилась. Средневековые монастыри взяли на себя задачу распространения письменной культуры посредством переписывания, пока изобретенная в Китае бумага совершала свой долгий путь в Европу. Пергамент был так дорог, что многие тексты стирали, а на их месте записывали новые: мало какие метафоры культурных путей могут сравниться по выразительности с метафорой палимпсеста. Некоторые средневековые книги насчитывали порядка ста рукописных копий, их могли читать тысячи людей, а слушать – намного больше, так как изустная передача вновь стала более значимой, чем индивидуальное чтение. Всё это не означало, что книготорговля прекратилась, ведь потребность в чтении испытывали не только духовенство и знать. После того как в XI–XIII веках были основаны старейшие европейские университеты (Болонский, Оксфордский, Парижский, Кембриджский, Саламанкский, Неапольский), в книгах нуждалось всё большее число студентов. Как писал Альберто Мангель в «Истории чтения»:

Приблизительно с конца XII века книги уже рассматривались как товар, и в Европе стоимость книг настолько возросла, что ростовщики стали принимать их в качестве залога; упоминания о таких сделках встречаются во многих средневековых книгах, особенно в тех, что принадлежали студентам¹⁶.

Выдача книг за деньги была привычным явлением до расцвета ксерокопирования в середине прошлого века. Копировальные центры вокруг Национальной библиотеки Греции и соседней с ней Афинской академии сосуществуют с университетами, издательствами, культурными центрами и наиболее компактной частью книжного базара, потому что все эти институции взаимосвязаны. Я помню, как в просторном пиано-баре книжного магазина Ianos, части цивилизационной сети, с его стеллажами цвета красного дерева и белыми указателями на зеленом фоне, читал сборник стихов Кавафиса, который носил с собой в рюкзаке, потому что не мог прочесть названия ни единой из окружавших меня книг. Из тысяч изданий на греческом, стоявших на темных деревянных полках книжного магазина Politeia, я часами выуживал несколько сотен книг на английском. У магазина, занимающего два этажа и мансарду, четыре входных двери. Это одно из тех пространств, где света в избытке: бесконечное количество окон и всего шесть круглых ламп озаряют суперобложки, названия книг и свободную поверхность пола. Полития (politeia) – это обозначение государственности.

Наконец я зашел в Librairie Kauffmann. Не только потому, что это афинский магазин французской книги, а значит, там есть то, что я смогу прочесть, но и потому, что посещение его – как штамп в воображаемом паспорте. Первоначальный облик Librairie Kauffmann впечатляет: на черно-белом снимке, датируемом 1919 годом, виден киоск, у которого стоит женщина с частично покрытой головой, одетая на восточный манер, а над ней вывеска – Librairie Kauffmann. Так начинал свое дело Герман Кауфман – с уличной лавки, где продавал подержанные французские книги. Десять лет спустя он обосновался на улице Зоодохос Пигис; там его лавка с течением времени расширялась, пока не превратилась в большое помещение с видом на проспект и не включила благодаря договоренности с издательством Hachette в свой ассортимент новые книги. Вскоре этот книжный магазин стал местом, куда приходили самые образованные жители Афин, чтобы раздобыть книги на французском, где их дети покупали учебники и книги, обязательные для прочтения во франкоязычных школах и лицеях. На стене, идущей вдоль лестницы, среди фотографий Фриды Кало или Андре Мальро висит диплом, присужденный Кауфману на Exposition Internationale de Arts et des Techniques de París¹⁷. С помощью Hachette он создал Эллинское агентство дистрибуции. После смерти Кауфмана в 1965 году управление компанией взяла на себя его вдова, с именем которой связаны такие важные начинания, как Confluences¹⁸, серия произведений греческой литературы на французском языке или публикация Dictionnaire français-grec moderne¹⁹. В магазине, специализирующемся на иностранных книгах, обязательно должен быть как минимум двуязычный словарь.

Сайт Kauffmann не работает. В интернете нет информации о том, что магазин всё еще существует. После долгих бесплодных поисков я обнаруживаю оранжевую карточку, оставшуюся после того путешествия, с оттиснутым деревом под греческими и латинскими буквами, словно расплывчатый архипелаг на морском дне. Набираю телефонный номер. Два, три раза. Никто не отвечает. Блуждая по поисковикам от одной интернет-страницы к другой, я натыкаюсь на политические фотографии, которых не хотел видеть. На одной из них – пассаж Pesmazoglou (или Книжная галерея), сожженный в ходе беспорядков начала 2012 года за то, что в нем располагались частные компании и филиал Издательства Национального банка. А библиотека в то же время, вопреки заявлениям международной прессы, осталась нетронутой и от пожаров не пострадала: она государственная и старинная, у нее есть дата открытия и планы на переезд, ее прошлое и будущее максимально ясны, она никуда не денется.

А из занимавшихся чародейством довольно многие, собрав книги свои, сожгли перед всеми, и сложили цены их, и оказалось их на пятьдесят тысяч драхм.

Деяния. 19:19

3. Старейшие книжные мира

Я никогда не мог читать книгу, полностью погружаясь в нее; всегда, на каждом шагу, комментарий разума или воображения мешал последовательности повествования. Спустя несколько минут пишущим становился я, а то, что было написано, не находилось нигде.

Фернандо Пессоа. «Книга непокоя»²⁰

Книжному магазину надлежит не только быть старинным, но и выглядеть соответствующе. Когда заходишь в лиссабонский Livraria Bertrand на улице Гарретт, 73, неподалеку от Café Brasileira и памятника Фернандо Пессоа, то есть самого сердца Шиаду²¹, под буквой В на красном фоне логотипа видишь горделивое число: 1732. В первом зале всё указывает на почтенное прошлое, к которому отсылает эта дата. Витрина c особо ценными книгами; раздвижные лестницы или деревянные приступки – с их помощью можно добраться до самых высоких полок ветхих книжных шкафов; покрытая ржавчиной доска, сообщающая, что ты находишься в «Зале имени Акилину Рибейру», названном в честь одного из самых именитых его посетителей, постоянного, как и Оливейра Мартинш, Эса де Кейрош, Антеру де Кентал или Жозе Кардозу Пиреш. И конечно, диплом «Книги рекордов Гиннесса», удостоверяющий, что этот магазин – самый старый в мире действующий книжный.

Непрерывная деятельность. И задокументированная. В доме номер 1 по Тринити-стрит в Кембридже в определенные периоды, начиная с 1581 года, также продавались книги, а покупателями были такие знаменитости, как Уильям Мейкпис Теккерей и Чарльз Кингсли, но само здание подолгу занимало лишь Издательство Кембриджского университета, где книжная торговля как таковая не велась. Отсутствие надежных документов делает столь же зыбкими основания для определения возраста краковского Matras (люди старшего поколения называют его Gebether i Wolff), который часто называют преемником книжной лавки Франца Якоба Мерцениха, открытой здесь в 1610 году и проработавшей вплоть до 1872. На рубеже XIX–ХХ веков Matras стал местом, где собирался знаменитый литературный салон; сейчас в нем проводятся важные мероприятия, ведь ЮНЕСКО присвоило Кракову статус города литературы. А быть может, старейшим книжным магазином в мире является парижский Librairie Delamain, открывшийся в «Комеди Франсез», по разным сведениям, в 1700, 1703 или 1710 году и переехавший на улицу Сент-Оноре лишь в 1906. Однако же доказательств его непрерывной работы нет, в частности потому, что на протяжении своей долгой истории магазин пережил по меньшей мере один пожар и одно наводнение, от чего, несомненно, пострадал его архив. Известно, тем не менее, что в XVIII веке магазином управляла та самая семья Дюшен, которая издавала Ретифа де ла Бретонна, Вольтера и Руссо; и что самый известный владелец магазина в ХХ веке, издатель Пьер-Виктор Сток, проиграл его в покер. Винчестверский книжный P & G Wells с большой вероятностью является самым старым в Великобритании и, возможно, самым старым книжным, не менявшим своего местоположения, занимающим лишь одно помещение, то есть абсолютно независимым (в конце ХХ века открылся его единственный филиал в университете). Сохранились квитанции на покупку изданий, датируемые 1729 годом, а постоянная книготорговля в этой точке на Колледж-стрит, по-видимому, восходит к пятидесятым годам XVIII века. В 1768 году начал торговать книгами Hodges Figgis, работающий и по сей день. Он является не только самым старым, но и самым большим ирландским книжным: на его складе насчитывается шестьдесят тысяч экземпляров изданий. Это еще и самый «дублинский» книжный, потому что он фигурирует в самой дублинской из всех книг – не в «Дублинцах», а в «Улиссе» всё того же Джеймса Джойса («She, she, she. What she? The virgin at Hodges Figgis’ window on Monday looking in for one of the alphabet books you were going to write»)²². А в Лондоне самый старый – Hatchards, открывший свои двери в 1797 году и с тех пор так их и не закрывавший. Он может похвастаться аристократического вида зданием под номером 187 на улице Пикадилли и масляным портретом основателя Джона Хатчарда, которые сообщают заведению налет почтенной старины. Теперь оно принадлежит сети Waterstones, но при этом не теряет ни грана своей укутанной в мягкие ковры индивидуальности: по сравнению с более популярными книжными, этот по-прежнему выставляет на втором этаже романы, а на первом – исторические и другие исследования, а также очерки в твердой обложке, которые покупают постоянные клиенты по дороге в Королевскую академию или ателье на Джермин-стрит. Последнее время, в нашу эпоху алгоритмов, получила развитие услуга подписки: три специально нанятых эксперта изучают вкусы клиентов и на регулярной основе отсылают им избранные произведения. Мэри Кеннеди, мой проводник по закоулкам и по истории этого книжного, с гордостью сообщила: «Каждый имеет право вернуть книги, которые ему не понравились, но возврат у нас произошел только один раз».

Быть может, единственным по-настоящему важным в моей биографии книжным магазином XIX века является буэнос-айресский Librería de Ávila, что располагается напротив церкви Святого Игнатия и в двух шагах от Национального колледжа. Датой его появления можно, по-видимому, считать 1785 год, поскольку именно тогда на том же углу расположилась лавка, в которой помимо снеди и выпивки продавались и книги. Если P & G издавал книги для Винчестерского колледжа, то его буэнос-айресский современник даже названием перекликался с соседним образовательным учреждением – Librería del Colegio («Книжный магазин Колледжа»). Самые ранние из связанных с ним документов относятся к 1830 году. На фасаде можно прочесть: «Antiguos Libros Modernos»²³. Во время моего первого посещения Буэнос-Айреса в июле 2002 года я купил в подвале несколько экземпляров журнала Sur. Прикосновение к старым книгам – это одно из немногих тактильных ощущений, благодаря которому можно почувствовать связь с далеким прошлым. Хотя понятие «антикварный книжный» относится к XVIII веку, когда бурно развивались такие дисциплины, как история и археология, уже в XVI–XVII веках его использовали переплетчики и книготорговцы, работавшие как с печатными изданиями, так и с рукописями. То же можно сказать и о каталогах типографов и издателей, которые эволюционировали от простых списков до изысканных книжечек в роскошном оформлении. Я никогда не прикасался ни к одной из этих реликвий. И ни к одной непечатной книге.

Свен Даль в «Истории книг» писал, что в первые годы после изобретения книгопечатания рукописи ценились выше печатных изданий за счет престижа, как некогда папирусу отдавалось предпочтение перед пергаментом или как в шестидесятые годы прошлого века – ручному набору перед машинным. Сначала печатник сам торговал своей продукцией, «но вскоре появились странствующие торговцы, которые переходили из города в город, предлагая книги, купленные у печатников». Они оглашали на улицах список имевшихся у них наименований, называли постоялый двор, где останавливались и раскидывали свой кочевой рынок. В больших городах встречались и те, кто нашел постоянные места продажи. С XVI века тираж книги мог исчисляться тысячами экземпляров, а количество читателей – сотнями тысяч: в это столетие по Европе курсировало более ста тысяч различных печатных книг. Их можно было выбирать с помощью карточек в ящиках или непосредственно на полках. Книги, как правило, выпускали непереплетенными, чтобы покупатель мог выбрать переплет на свой вкус. Поэтому старинные книжные собрания, где единообразны лишь корешки, столь необычны для современного человека. Такие собрания можно найти в подвале Librería de Ávila и в магазинах старых книг рядом с Авенида-де-Майо в Буэнос-Айресе.

Какими были книжные магазины XVIII века, когда на улицах Лиссабона, Лондона и Буэнос-Айреса открылись соответственно Bertrand Livreiros, Hatchards и Librería del Colegio? Судя по гравюрам XVII–XVIII веков, которые исследовал Генри Петроски в «Книге на книжной полке», – подробном путеводителе по истории того, как мы расставляем наши книги – книготорговец вел свои дела, сидя за большим столом, и часто непосредственно общался с типографией или издательством, от которого зависел, а вокруг него громоздились сшитые, но не переплетенные тетради – то самое содержимое книжных лавок. Картотечные ящики зачастую являлись частью прилавка, как можно видеть на знаменитой гравюре «The Temple of the Muses» («Храм муз»), изображающей, возможно, самый легендарный и красивый книжный магазин XVIII века, располагавшийся на лондонской Финсбери-сквер. Им управлял Джеймс Лакингтон, который отказывался уничтожать некупленные книги и распродавал их задешево в соответствии со своим пониманием собственной профессиональной миссии. Он писал: «Книги – ключ к знанию, разуму и счастью, и у каждого должно быть право получать их по доступным ценам вне зависимости от экономического благосостояния, социального класса или пола».

Среди письменных свидетельств о книжных магазинах XVIII столетия примечательны строки Гёте, который 27 сентября 1786 года отмечал в своем «Итальянском путешествии»:

Наконец я достал сочинения Палладио, правда, не оригинальное издание, которое я видел в Виченце, с гравюрами на дереве, но точную копию, даже факсимиле на меди, выполненную одним достойным человеком, бывшим английским консулом в Венеции Смитом. Англичанам следует отдать справедливость, что они издавна умели ценить хорошее и в распространении его проявляют грандиозный размах. По случаю этой покупки я зашел в книжную лавку, которые в Италии имеют весьма своеобразный вид. Все книги стоят кругом, без переплетов, и целый день там встречаешь хорошее общество. Из белого духовенства, знати, художников все, кто хоть сколько-нибудь близки литературе, заглядывают сюда. Требуют книгу, отыскивают в ней нужное место, читают и разговаривают о чем придется. Я застал около полудюжины посетителей, которые сразу обратили на меня внимание, когда я спросил сочинения Палладио. Пока хозяин лавки разыскивал книгу, они стали расхваливать ее достоинства, сравнивая оригинал и копию. И самое сочинение, и заслуги его автора были им хорошо известны. Принимая меня за архитектора, они похвалили меня за то, что я начал изучать творения этого художника раньше, чем других: для использования и применения он дает даже больше, чем сам Витрувий; он основательно изучил древних и древности и пытался приблизить их к нашим потребностям. Я долго разговаривал с этими любезными людьми, узнал еще кое-что, касавшееся достопримечательностей города, и откланялся²⁴.

Первая фраза говорит об осуществлении желания: такова цель любого посещения книжного магазина. Последняя – о приобретении знания, но не из книг, а от людей, которые их читают. Больше всего немецкого эрудита и путешественника удивляет то, что все издания сшиты в тетради и доступны, благодаря чему посетители могут общаться и друг с другом, и с книгами. Единообразный переплет получил распространение в Европе лишь около 1823 года, с появлением необходимой для его изготовления машины. После этого книжные магазины стали всё больше походить на библиотеки, потому как предлагали готовый продукт, а не полуфабрикат, во времена Гёте речь могла идти о кустарных переплетах. В «Сентиментальном путешествии» (1768) Лоренс Стерн посещает книжную лавку на набережной Конти, чтобы купить собрание сочинений Шекспира, но книготорговец отвечает, что такого издания у него нет. Возмущенный путешественник берет то, что лежит на столе, и восклицает: «Как! Вот же» Тогда продавец объясняет, что эта книга принадлежит не ему, а одному графу, который прислал ее на переплет: сей esprit fort²⁵ «любит английские книги» и дружит с островитянами.

В 1802 году Шатобриан, получив известие о подделке четырех томов «Гения христианства», отправился в Авиньон. В своих воспоминаниях он сообщает, что, «переходя от одного книжного к другому, сумел обнаружить автора подделки, который не знал, кто я такой». Таких было много в каждом городе, и о большинстве не сохранилось никаких воспоминаний. Мы склонны видеть в литературе абстракцию, хотя на самом деле речь идет о необъятной сети предметов, тел, материалов, пространств. Наши глаза, которые читают; руки, которые пишут, переворачивают страницы и держат тома; нервные импульсы, возникающие в мозгу; ноги, несущие нас в книжные магазины и библиотеки (или оттуда); биохимически обусловленное желание; деньги, которыми мы расплачиваются; бумага, картон и ткань; полки, которые вмещают книги; перемолотая древесина и исчезнувшие леса; еще больше глаз и рук, ведущих грузовики, загружающих коробки, расставляющих тома, любопытствующих, поглядывающих и листающих; договоры, буквы и цифры, фотографии; склады и места продажи; квадратные метры города; знаки, экраны, слова из краски и пикселей.

От глагола poiéin – «делать» происходит слово поэзия, которое в Древней Греции – до появления прозы – было по сути синонимом литературы. Социолог Ричард Сеннет исследовал в своей работе «Мастер» сокровенную связь между рукой и глазом: «Любой хороший ремесленник поддерживает диалог между конкретными приемами и мышлением; развиваясь, этот диалог становится опорой для привычек, а привычки, в свою очередь, задают ритм, с которым проблемы решаются и обнаруживаются». Он говорит прежде всего о плотниках, музыкантах, поварах, скрипичных мастерах – тех, кого мы обычно понимаем под словом «ремесленники». На самом деле его рассуждение можно перенести на бесчисленное количество профессионалов, создающих книгу, а именно: изготовителей бумаги, типографов, печатников, переплетчиков и иллюстраторов. Как и на любого читателя – на расширение его зрачков, на способность сосредоточиваться, на положение тела, на память кончиков пальцев. Само письмо, если оно каллиграфическое, то есть выполненное вручную, всё еще подчиняется законам совершенства в таких цивилизациях, как китайская или арабская. А по меркам истории культуры переход от ручного письма к клавиатурному набору совершился совсем недавно. Хотя книготорговец не участвует непосредственно в создании предмета, его образ напоминает читателя-ремесленника, который, после десяти тысяч часов, необходимых, согласно различным исследованиям, чтобы стать экспертом в каком-либо деле, становится способным сочетать ремесло с совершенством, производство с поэзией.

Некоторые книжные магазины уделяют большое внимание тактильной стороне, чтобы бумага и дерево оставались свидетелями этой традиции читателей-ремесленников. Например, три английских магазина Topping & Company оборудованы стеллажами, изготовленными местными плотниками; и маленькие надписи, указывающие секции, и карточки с рекомендуемыми наименованиями сделаны вручную. Богатый отдел поэзии в магазине Бата демонстрирует, как важно, чтобы книжный сохранял и приумножал интересы общества, в которое он вписан. «Люди этого маленького города гордятся своей любовью к поэзии, – рассказал мне Сабер Хан, один из местных продавцов, – а мы гордимся тем, что предлагаем одно из самых значительных собраний поэзии в стране». Поскольку читатели и плотники в каждом месте разные, у каждого магазина Topping & Company «свой характер, как у братьев и сестер, но кофе во всех бесплатный, потому что в чашке кофе никому нельзя отказывать». Там я видел, как читатели часами засиживались на деревянных стульях за деревянными столами. И видел подстилку и миску собаки, которая бродила по книжному магазину – своему и нашему дому. Его девиз «A proper old-fashioned bookshop» можно было бы перевести как «Настоящий книжный на старинный лад» или «Книжный, каким он должен быть вне зависимости от моды».

Как сказал мне Жозе Пиньу, отец-основатель лиссабонского Ler Devagar, книжный магазин способен восстанавливать социальную и экономическую ткань того места, где находится, поскольку представляет собой чистое настоящее, ускоренный двигатель изменений. Отсюда понятно, что многие книжные становятся частью социальных проектов. Я вспоминаю магазины во многих городах Латинской Америки, поддерживающие контакт с Элоизой Картонерой и ее аргентинской лавкой, и книги, переплетенные безработными, которые собирают на улицах бумагу и картон. Я вспоминаю ресторан La Jícara в мексиканской Оахаке, где подают вкуснейшую местную еду, совмещенный с книжным для детей и взрослых – там продаются только книги независимых издательств. Я вспоминаю Housing Works Bookstore Cafe, которым руководят исключительно волонтеры и который отдает все доходы от продажи книг, сдачи в аренду помещений и кафетерия на нужды самых обездоленных жителей Нью-Йорка. Это книжные магазины, протягивающие руку, чтобы выстроить цепочки между людьми. Нет лучшей метафоры книжной традиции, ведь мы читаем не только глазами, но и руками. Когда я путешествовал, мне много раз рассказывали одну и ту же историю. Магазину нужно было переезжать, и клиенты, уже ставшие друзьями, предлагали свою помощь. Такая человеческая цепочка соединила старое помещение памплонского Auzolan с новым. Или помещения RiverRun в Портсмуте. Или Robinson Crusoe в Стамбуле. Или Nollegiu в барселонском районе Побленоу.

Романо Монтрони, несколько десятилетий проработавший в магазине Feltrinelli на болонской площади Порта-Равеньяна, писал в «Десяти заповедях продавца книг», что «клиент – самый важный человек в компании». С его точки зрения, в центре повседневной деятельности книжного магазина находится пыль: «Ее нужно вытирать каждый день, и этим должны заниматься все! – восклицает он в „Продать душу. Ремесло продавца книг“. – Пыль – это жизненно важная тема для продавца книг. Он вытирает ее с утра, в течение первого получаса, сверху вниз и по часовой стрелке. Вытирая ее, продавец запоминает, где находятся книги, и познаёт их физически».

По меньшей мере со времен Древнего Рима книжные представляют собой пространства, в которых текстуальность, будучи динамичной, становится и физически ощутимой – не то что в аудитории или в библиотеке. И именно читатели больше, чем кто-либо, двигаются, связывают выставленные экземпляры с прилавком, а значит, и с продавцами, достают монеты, банкноты или кредитные карты и обменивают их на книги, наблюдают в своем движении, что ищут или покупают другие. Книги, книготорговцы и сами книжные воплощают статичность рядом с клиентами, которые постоянно заходят, выходят и роль которых состоит именно в движении. Они путешественники по миниатюрному городу, и их задача – сделать так, чтобы буквы, пребывающие внутри книги в состоянии покоя, стали подвижными на время чтения, потому что, как писал Малларме: «Книга как предельное расширение буквы должна непосредственно извлекать из нее некую подвижность». Однако книжный обладает собственными сердечными ритмами, независимо от того, наполнен он покупателями и любопытствующими или нет. Эти ритмы не ограничиваются лишь распаковкой, раскладыванием, возвращением книги в магазин или на полку. Или сменой персонала. У книжных магазинов также складываются конфликтные отношения с помещениями, где они пребывают и которые их отчасти определяют, но не образуют. И со своими собственными названиями, которые часто меняются с приходом новых собственников. Внутри и снаружи книжные магазины – подвижны и изменчивы. Поэтому титул «самого старого книжного», согласно «Книге рекордов Гиннесса», принадлежит Livraria Bertrand: ведь только он может доказать непрерывность своей многолетней деятельности с самого момента основания. Обычно же книжный магазин меняет название всякий раз, как переходит в другие руки.

«Самый старый книжный в Италии» иллюстрирует это положение: Libreria Bozzi был основан в 1810 году и по-прежнему находится на запущенном генуэзском перекрестке, но его первого владельца, пережившего Французскую революцию, звали Антонио Бёф; в 1927 году магазин приобрел Альберто Коломбо, отец первой жены Марио Боцци, который дал магазину свое имя, сохраняющееся и сейчас, когда им руководит Тонино Боцци. Книжный Lello в Порту – другой тому пример. Компанию под названием Livraria Internacional основал Эрнесто Шардрон на улице Клеригуш; в 1881 году Жозе Пинту де Соуза перевел ее на улицу Алмада; тринадцать лет спустя Матье Луган продал ее Жозе Леллу и его брату Антониу, которые переименовали ее в Sociedade José Pinto Sousa Lello & Irmão. На этом перемены не закончились: в 1906 году было построено нынешнее здание в стиле неоготики и ар-деко, а свое окончательное имя, Livraria Lello & Irmão, книжный приобрел лишь в 1919 году. В углу здесь всё еще висит статья, которую посвятил ему Энрике Вила-Матас, назвавший этот магазин самым красивым в мире. Карточка с фиолетовой эмблемой и адресом, сохранившаяся у меня после посещения магазина в 2002 году, напечатана на элегантной, немного шероховатой бумаге. Под эмблемой название – Livraria Lello. Управляет магазином компания Prólogo Livreiros, S. A.

Схожая история у другого широко известного магазина, ровесника предыдущего – туринского Luxemburg. Хотя он был основан в 1872 году – если, подчеркиваю, мы согласимся с тем, что смена собственника, помещения и даже названия не уничтожают индивидуальности книжного, – на протяжении большей части его существования у Luxemburg, как и у Librería de Ávila, было другое название. Libreria Casanova, управлявшийся видным пьемонтским издателем Франческо Казановой, являлся культурным центром первостепенной значимости в последние десятилетия XIX – начале ХХ века. Среди его завсегдатаев были неаполитанская журналистка Матильде Серао, декадент Антонио Фогаццаро и основатель веризма²⁶ Джованни Верга. Казанова стал близким другом Эдмондо де Амичиса и опубликовал его Gli Azzurri e i Rossi²⁷ в 1897 году. Под руководством Казановы магазин шел в ногу со временем. Когда в 1963 году за дело взялся писатель Анджело Пеццана, переименовавший книжный в Hellas, он также смог почувствовать новые веяния. Пеццана основал первое движение итальянских гомосексуалистов, и потому неудивительно, что именно здесь 17 февраля 1972 года в сопровождении поэтических чтений и музыкального представления был презентован контркультурный и психоделический журнал Tampax, который позднее дал начало другому – Zombie International. Пятью годами ранее в подвале этого книжного читал отрывки из своих произведений Аллен Гинзберг, которого сопровождала Фернанда Пивано, популяризатор американской литературы в Италии. Когда в 1992 году Гинзберг вернулся в Турин, он прочитал продолжение поэмы «Хум Бом!», начатой им в 1971 году, – героями в ней выступали Буш и Саддам (пока пишу эти строки, я слушаю запись на YouTube: это эхо сердцебиения книжного магазина семидесятых годов). Именно Пеццана в 1975 году снова сменил название книжного на Luxemburg Libreria Internazionale. Его политическая и культурная деятельность не прекращалась: он стоял у истоков как Международной ассоциации лесбиянок и геев и Итало-израильского фонда, так и Туринского книжного салона. На втором этаже, в глубине под деревянной лестницей, находится маленький кабинет книготорговца, украшенный флагами Израиля и Италии, а в еврейской секции ассортимент почти так же разнообразен, как в разделе международных журналов при входе или в разделе книг на европейских языках на верхнем этаже. На фотографии изображен поэт-битник на белом фоне, а пожелтевшая вырезка из газеты сообщает о его посещении магазина. В шкафу-витрине выставлены квитанции и заказы Франческо Казановы. Сам Пеццана, в очках, съехавших на самый край носа, пробивает мне чек за экземпляр последнего романа Алессандро Барикко, который я купил, чтобы подарить Марилене. Проход в подвал закрыт.

Сохранился каталог Bertrand Livreiros 1755 года, когда в Лиссабоне произошло землетрясение. На его страницах братья-французы перечисляют почти две тысячи наименований, одна треть которых – книги по истории, вторая – книги о науках и искусствах, а третья посвящена праву, теологии и литературе. Бóльшая часть этих книг написана по-французски и издана в Париже. Спустя несколько месяцев после землетрясения многие итальянские и французские книготорговцы, работавшие в Лиссабоне, возобновили свою деятельность, и, хотя каталоги Bertrand Livreiros тех лет не сохранились, есть бланки заказов наименований, отправленных Святой инквизиции и в цензурное ведомство, которое впоследствии унаследовало ее функции. В 1773 году на одном из публичных аукционов, где распродавались пустующие участки, братья приобрели место для книжной лавки на улице, тогда называвшейся Портаж-де-Санта-Катарина. Компания оставалась в семейном владении до 1876 года, когда последний прямой наследник Жоао Аугусто Бертран Мартин передал ее фирме Carvalho & Cia, ставшей первой из многих торговых компаний, которые с тех пор владели маркой, дополненной числом 1732, чтобы никто не сомневался в ее древности.

«Fondata nel 1872»²⁸ – гласит карточка, которую Пеццана дарит мне на прощание.

Потому в этот раз, следуя привычке, я в первое же утро по прибытии в Саутуолд направился в Reading Room, чтобы записать впечатления минувшего дня. Как и в прежние разы, я машинально перелистал судовой журнал сторожевого корабля «Саутуолд», который осенью 1914 года стоял на якоре у причала. ‹…› Каждый раз, разбирая такую запись, я удивлялся, что здесь, на бумаге, можно воочию увидеть след, давно исчезнувший в воздухе или на воде.

В. Г. Зебальд. «Кольца Сатурна»²⁹

4. Shakespeares and Companies

Пренебрежение к книжному магазину менее связано с прерыванием его деятельности (я так не считаю), чем с его очевидным бессилием по отношению к исключительному произведению.

Стефан Малларме. «Книга»

Начнем эту главу с цитаты из «Истории сквозь призму театра» (1865) Теодора Мюре, сохраненной Беньямином в его незавершенной работе «Пассажи», которую мы уже вспоминали:

Непременно были модистки, которые работали, сидя на больших табуретах, повернутых к улице и не отделенных стеклами; их оживленные лица были далеко не последней местной достопримечательностью для некоторых прохожих. Кроме того, Galeries de Bois служили центром нового книжного магазина.

Сходство между шитьем и письмом, между тканью и текстом, между швеей и писателем проходит красной нитью через историю литературы и искусства. Привлекательность работниц, их женственных тел соотносится в этих строках с потреблением культуры. Мюре подчеркивает отсутствие стекла во времена, когда все книжные начинали обзаводиться витринами и открыто выставлять товар, что роднило их с магазинами игрушек или одежды. Рассказывая о возвращении Якоба Менделя в Вену после двух лет пребывания в концентрационном лагере, Цвейг упоминает «выставленные на витринах книги», поскольку именно в них внутренний опыт, получаемый от посещений книжных, обретает внешний облик, а с ним и атрибуты городской культурной жизни. Следующее место у Беньямина иллюстрирует некую смысловую преемственность:

Юлиус Роденберг о маленьком читальном зале в пассаже Оперы: «Какой уютной представляется мне в воспоминании эта маленькая полутемная комнатка с ее высокими рядами книг, зелеными столами, рыжеволосым сотрудником (большой любитель книг, он всегда читал романы вместо того, чтобы подавать их другим), с ее немецкими газетами, которые радовали сердце немца каждое утро (за исключением Kölnische Zeitung – она появлялась в среднем раз в две недели). А если вдруг в Париже появлялись новинки, то узнавать о них было лучше всего здесь – тут мы их и слушали».

Салоны, читальные залы, кружки, кафе или книжные магазины роднит между собой их близость к домашним очагам или политическим ячейкам, где циркулирует информация, отмечает в романе «Путешественник века» Андрес Неуман, который, кстати, писал, что книжные магазины – это «мимолетные домашние очаги». Зарубежная и местная пресса ведут диалог в экстерриториальных умах путешественников и изгнанников, чьи перемещения из одной европейской столицы в другую заменили собою гран-туры³⁰. Европа становится большим пространством, по которому движутся книги, производимые промышленными методами; этот процесс сопровождается расширением сетей книжных магазинов, увеличением числа историй с продолжением, ставших основной коммерческой формой романа, быстрым ростом числа грамотных людей и преобразованием континента в запутанный клубок железных дорог. Тогда же складываются институты, отслеживающие производство и реализацию издательской продукции. Например, в Германии, как напоминает нам Свен Даль, в 1825 году была создана Ассоциация книготорговцев, двадцатью тремя годами позже добившаяся отмены цензуры. В 1870 году Ассоциация сумела настоять на введении во всей стране нормы, согласно которой авторские права сохраняют свою силу на протяжении тридцати лет после смерти автора. К этому времени уже сложилась система реализации и появились оптовые торговцы, выступавшие в роли посредников. Как и прочие потребительские товары, книги также подчиняются нормам трудового законодательства, прихотям конкуренции, рекламы или скандала.

Неслучайно два крупнейших литературных скандала XIX столетия произошли одновременно и в одном месте – Париже (вынесем за скобки Оскара Уайльда, который, кстати, умер в бедности также во французской столице). Процессы 1857 года по делам об оскорблении морали и нравственности против Шарля Бодлера за его шедевр, поэтический сборник «Цветы зла», и Гюстава Флобера за замечательную «Госпожу Бовари» – прекрасный повод для того, чтобы поразмышлять об изменениях, происходивших в книжном деле и в истории литературы. И поискать ответы на вопросы о том, до какой степени писатель несет ответственность за то, что пишет? А если речь идет о вымысле? Законна ли цензура в демократическом обществе? Насколько может повлиять книга на человека? Какова юридическая связь издателя с книгой? А типографа, распространителя, продавца? Вопросы такого рода возникали и раньше: в 1747 году Дидро судили по обвинению одного приходского священника за «Письмо о слепых» и заточили в Венсенский замок, пока книготорговцы, объединившись, не добились его освобождения под тем предлогом, что если проект «Энциклопедии» застопорится, то главным пострадавшим окажется национальная промышленность. В «Происхождении рассказчика», собрании протоколов обоих судебных процессов XIX века, Дэниэл Линк разъясняет название собственной книги: «Оно связано прежде всего с (современным) понятием автора: его появление (на месте преступления), одновременное исчезновение и то, как ответственность (уголовная и этическая) позволяет связать определенные формулировки с определенными именами собственными». Бодлер проиграл процесс (его оштрафовали и вынудили убрать из сборника шесть стихотворений), Флобер выиграл. Протоколы свидетельствуют, что главным героем обоих процессов был прокурор Эрнест Пинар. Любопытная деталь: именно в проигранном им процессе он показал себя великолепным литературным критиком. Ему мы обязаны тем толкованием жанра романа, которое преобладает и по сей день. Любой читатель – критик, но лишь те, кто так или иначе придают общественной огласке свое мнение о прочитанном, превращаются в литературных критиков. Пинар стал им по праву, и протоколы процесса – тому доказательство.

На протяжении всей своей жизни Бодлер хотел написать «историю „Цветов зла“», чтобы показать – его книга, осужденная за безнравственность, была «глубоко нравственной». Что с ней произошло в реальности? Его издатель Пуле-Маласси стал продавать полное издание «Цветов зла» по цене, вдвое превышавшей изначальную, и успешно реализовал также часть тиража с изъятыми стихотворениями. А в 1858 году вышло второе издание, снова полное, и было распродано всего за несколько месяцев. Скандал вокруг Уайльда стал настоящей трагедией; скандалы, в которых оказались замешаны Флобер и Бодлер, к серьезным последствиям не привели. Однако они даже в XXI веке служат своего рода рекламой обоим шедеврам. Равно как и другим, что были написаны после них.

Социальная значимость литературного чтения обусловлена активной критической и околокритической деятельностью. Тот факт, что в роли критика выступает прокурор и мы можем судить об этом по его текстам, поражает не меньше, чем если бы в этой роли выступал книготорговец. Тем не менее два наиболее значительных книжных магазина Парижа первой половины ХХ века – а быть может, всего мира и всего века – представили множество мемуаров, которые позволяют нам увидеть роль книжного в человеческих отношениях и во взимодействии с критикой. Параллельное чтение «Улицы Одеон» Адриен Монье и «Шекспира и компании» Сильвии Бич дает возможность говорить о двух проектах-близнецах. Это касается даже их изначального финансирования, ведь Монье смогла открыть La Maison des Amis des Livres в 1915 году благодаря компенсации, выплаченной ее отцу, пострадавшему в железнодорожном происшествии. А Бич получила от матери сбережения и вложила их в магазин, открывшийся неподалеку в 1919 году и переехавший на улицу Одеон два года спустя. Для обеих самым важным в их деле была возможность общаться с писателями, которые также являлись клиентами и становились друзьями. Бóльшая часть выставленных в их магазинах книг принадлежала перу именитых посетителей: в La Maison des Amis des Livres это среди прочих Вальтер Беньямин, Андре Бретон, Поль Валери, Жюль Ромен, Леон-Поль Фарг, в случае Shakespeare and Company – Эрнест Хемингуэй, Фрэнсис Скотт Фицджеральд, Жан Прево, Андре Жид, Джеймс Джойс, Валери Ларбо. Если такое разделение вообще уместно, ведь прогулка по улице Одеон подразумевала посещение обоих книжных, и публика, и дружеские связи их владелиц переплетались как в культурных мероприятиях, так и в личной жизни. Если Монье придерживалась определенного принципа равноправия и не руководствовалась своими пристрастиями, то Бич безоговорочно тяготела к Джойсу, которого она называла «лучшим писателем моего времени» еще до того, как с ним познакомилась. История семьи Джойса тесно связана с Shakespeare and Company: молодые Джорджо и Лючия переносили ящики во время переезда книжного с улицы Дюпюитрен на улицу Одеон, где магазин стал играть роль почтовой и банковской конторы для всей семьи; Лючия позднее стала любовницей Сэмюэла Беккета, ассистента ее отца, а затем Мирсин Москос, ассистентки и помощницы Бич в книжном. Процесс издания «Улисса» составляет основную сюжетную линию книги Бич, и весь текст строится вокруг личности Джойса. На мой взгляд, центральное место этого романа и этого автора в истории Бич неслучайно: литературные книжные магазины строили свой дискурс на выработке утонченного вкуса, стремящегося к сложности. Как говорит Пьер Бурдьё в «Различении», «любой язык эстетики по определению содержится в отрицании легкого, понимаемого во всех смыслах, которые придают этому слову буржуазная этика и буржуазная эстетика».

Монье повествует о «прекрасных посещениях – авторов и увлеченных любителей». Бич – о «пилигримах», которые приезжают из Соединенных Штатов, привлеченные ореолом города, где жили Пикассо, Паунд или Стравинский. Действительно, хозяйка Shakespeare and Company становится настоящим гидом для посетителей вроде Шервуда Андерсона и многих других, которые просят отвести их к дому Гертруды Стайн, и запечатлевает эти свои походы с помощью Ман Рэя, чьи фотографии украшают магазин. Оба книжных играли и роль библиотек, где можно было взять издания для прочтения («В те дни у меня не было денег на покупку книг», – говорит по этому поводу Хемингуэй в «Празднике, который всегда с тобой»). А Shakespeare and Company располагал еще гостевой комнатой. Таким образом книжный объединял в себе галерею искусства, библиотеку и гостиницу. И посольство: Бич хвастается тем, что купила самый большой флаг США в Париже. И культурный центр: в обоих магазинах периодически устраивались творческие вечера и лекции, а в La Maison des Amis des Livres прошло первое публичное исполнение «Сократа» Эрика Сати в 1919 году и первое чтение «Улисса» два года спустя. Сложные и избранные музыка и литература.

Бич не намеревалась закрывать книжный магазин во время оккупации, однако ее гражданство и дружеские связи с евреями привлекли внимание нацистов. В один прекрасный день 1941 года явился «немецкий офицер высокого ранга» и на «прекрасном английском языке» сказал ей, что хочет купить последний экземпляр «Поминок по Финнегану», выставленный на витрине. Она отказала. Две недели спустя он вернулся с угрозами. И она решила закрыть магазин, сложить книги и архив в помещении, расположенном в том же здании, прямо над квартирой, где она жила. Бич провела шесть месяцев в лагере для интернированных лиц. По возвращении в Париж она скрывалась: «Я ежедневно тайно посещала улицу Одеон, узнавала последние новости о магазине Адриенны, видела последние номера подпольного обозрения Éditions de Minuit». Хемингуэй был тем солдатом армии союзников, который в 1944 году освободил улицу легендарных книжных (а потом отправился освобождать бар отеля Ritz). La Maison des Amis des Livres проработал до 1951 года; четыре года спустя Монье совершила самоубийство, не выдержав голосов, которые на протяжении восьми месяцев слышала у себя в голове.

В эти десятилетия Леон-Поль Фарг был связным между франко-англосаксонским Парижем и Парижем латиноамериканским. Алехо Карпентьер описывает его как человека удивительной эрудиции, блестящего поэта, всегда в одежде цвета морской волны, последнего полуночника, обожавшего большой город и чуравшегося путешествий. Несмотря на беспорядочные блуждания и непунктуальность, он, судя по всему, был предан пивной Lipp, Café de Flore, в котором встречался с Пикассо, улице Одеон и дому Эльвиры де Альвеар, где беседовал с Артуро Усларом Пьетри и Мигелем Анхель Астуриасом. Другим культовым поэтом, связывавшим два берега, был Поль Валери. Виктория Окампо познакомилась с ним в 1928 году в ходе судьбоносного путешествия, когда она занималась главным делом своей жизни – журналом Sur, впервые вышедшим три года спустя. На протяжении нескольких месяцев она знакомилась с философами, писателями и художниками. Льва Шестова Окампо посетила в сопровождении Хосе Ортеги-и-Гассета. Встреча с Пьером Дриё ла Рошелем не прошла для нее бесследно: охваченные страстью, толкавшей их к адюльтеру, они бежали в Лондон. Познакомившись с Монье и Бич, Окампо открыла для себя творчество Вирджинии Вулф и в 1934 году вновь пересекла Ла-Манш, чтобы с ней познакомиться; в 1939 году она снова вернулась в компании Жизель Фройнд, чьи снимки Вулф получили бóльшую известность, чем фотографии Окампо, сделанные Ман Рэем. Владелицы двух книжных представили ее и Валери Ларбо. А Монье не раз приходила на чай в дом, который за десятилетие до того снимали в Париже Альфонсо Рейес и его супруга. Однако, судя по их статьям, письмам и книгам, ни одно из этих латиноамериканских имен не осело в памяти владелиц парижских книжных.

Нет сомнений в том, что обе были тесно связаны с литературой своей эпохи: хозяйка Shakespeare and Company рискнула всеми своими сбережениями ради издания шедевра одного человека, хозяйка La Maison des Amis des Livres – ради издания собственного литературного журнала Le Navire d’Argent³¹. Но у Монье критический дух и стремление к прямому участию в спорах того времени проявляются гораздо ярче, чем у Бич. В ее книге содержится, помимо прочего, глубокий анализ поэзии Пьера Реверди. Бич вспоминала о разговоре, состоявшемся после ужина, во время которого она лично познакомилась с Джойсом, а Жюль Бенда спорил с Монье о лучших современных французских авторах. Говоря об авангарде, она замечает: «Все мы прекрасно осознавали, что двигались к возрождению». А по поводу роли книжного в литературной действительности ее времени говорит:

Действительно необходимо, чтобы дом, посвященный книгам, основывался и сознательно управлялся человеком, в котором максимальная эрудиция сочетается с любовью к новизне, и который, не впадая в снобизм, будет готов служить истине и предлагать новые формулы.

Чтобы удовлетворять и большинство, и меньшинство, нужно совершать искусные маневры и прежде всего располагать большим пространством. La Maison des Amis des Livres был маленьким магазином с ограниченным фондом. Многие посещавшие его писатели радостно встречали свои книги на выкладке или дарили экземпляры местной библиотеке, поэтому понятно, что круг друзей и единомышленников и составлял ассортимент предлагаемых изданий, тем более что хозяйка магазина всячески их продвигала. И подобный книжный становился особым местом, где исключительное произведение, не находившее себе угла, по словам Малларме, в обычном магазине, не только продается, но и обзаводится подписчиками, спонсорами, переводчиками, издателями.

«И как много открытий можно совершить в книжном, – пишет Монье, – куда, среди безымянных прохожих, заходят авторы „Плеяд“³² – те из нас, кто уже кажутся „великими личностями“ и простой улыбкой оправдывают то, что мы называем своими заветными надеждами». Владелица книжного, критик, популяризатор культуры включает себя в элиту. Несмотря на трудности с поиском издателя или средств к существованию – это лучшие писатели ее времени. Они окружены ореолом признания: они признаны теми, кто видит их лично, потому что, даже если их еще не читали, их видели на фотографиях, как когда-то Эйфелеву башню. В уже цитировавшемся фрагменте из «Замогильных записок» Шатобриан, говоря о плагиате его произведений, отмечает:

Я был в счастливом расположении духа; моя репутация облегчала мне жизнь: есть много мечтаний в первом опьянении славой, и глаза сначала наполняются наслаждением от пробивающегося света; но, когда этот свет гаснет, вы остаетесь во мраке; если он продолжает светить, вы, привыкнув, становитесь к нему нечувствительны.

Ключевое слово здесь, разумеется, репутация. С ним связано понятие столь же значимое, – посвящение. С самого возникновения модернизма сложнейшая литературная система стала выстраиваться вокруг узлов посвящения – публикаций в определенных издательствах или сборниках, восхвалений со стороны определенных критиков или писателей, переводов на определенные языки, получения наград, премий, признаний сначала на местном, а потом и на международном уровне, общения с определенными людьми, посещения определенных кафе, салонов, книжных магазинов. Париж, как и страна, столицей которой он является, как и ее язык, оставались на протяжении XIX и первой половины ХХ века первой и самой влиятельной литературной республикой мира, центром, где обретала легитимность значительная часть литературных процессов. Когда Гёте в «Итальянском путешествии» описывает книжную лавку, он соотносит между собой три национальных культурных системы: немецкую, представителем которой он является, английскую (оценивая английское издание приобретенной им книги) и итальянскую (Палладио и саму лавку). Как нам напомнила Паскаль Казанова, Гёте в своем произведении говорил как о мировой литературе, так и о мировом рынке культурных товаров. Он прекрасно осознавал, что современность будет зиждиться на преобразовании культурных и художественных ценностей в товар, который обращается на двух параллельных рынках – духовном, где целью является признание, известность, и экономическом, нацеленном на получение прибыли за труд, оказывающийся тем самым между ремеслом и искусством.

Как и большинство биографий, исследований и коллективных трудов по знаковым в истории культуры эпохам и регионам, «Мировая республика литературы» Казановы не затрагивает тему значения книжных магазинов в литературной геополитике. Среди исключений – Shakespeare and Company, упомянутый один раз в связи с Джойсом, и La Maison des Amis des Livres, появляющийся в абзаце о писателе как пассажире без четко определенной родины:

Совмещение несовместимого превратило Париж и для самой Франции, и для всего остального мира в столицу республики без границ и пределов, в главный город вселенской родины, лишенной патриотизма, в центр королевства литературы, живущего вопреки государственным законам, чье безнациональное население повинуется лишь императиву искусства и литературы, словом, в столицу Мировой Республики Литературы. «Здесь, – пишет Анри Мишо о книжном магазине Адриен Монье, который был главным святилищем Парижа и где происходило приобщение к литературе, – родина тех, кто не нашел себе родины, живя свободно, распустив душу по ветру». Париж становится столицей для тех, кто провозглашает себя живущим вне наций, вне законов политики, – одним словом, для художников³³.

В статье 1969 года, давшей название журналу Extraterritorial, Джордж Стайнер говорит о постмодернистских авторах вроде Борхеса, Беккета или Набокова, представителях «многоязычного воображения», «интериоризированного перевода», благодаря которому они сумели создать удивительные произведения. Фридриха Ницше, когда он жил в Турине, поражали трехъязычные книжные лавки. Несколько севернее, в Триесте, еще одном приграничном и многоязычном городе, лавка Librería Antiquaria в межвоенные годы была местом литературных дискуссий. Управлявший ею поэт Умберто Саба и его друг Итало Звево, оба уроженцы Триеста, обсуждали там творчество писателей из разных стран, в частности, Джеймса Джойса. Смена места жительства и языка приводит к некоей художественной экстерриториальности, но как граждане художники подчиняются законам своих стран, а как авторы – правилам игры соответствующей литературной среды. Хотя в Париже писатели и лелеяли свою воображаемую свободу, стать свободным по отношению к государству было, возможно, проще, чем к механизмам литературной посвященности. Монье выступала в роли не только владелицы книжного, но и литературного критика, – судьи и заинтересованной стороны. Современники признавали ее влияние: в 1923 году Монье публично обвинили в том, что своими рекомендациями для читателей она сильно повлияла на «Историю современной французской литературы» Рене Лалу, который, согласно отзыву в Les Cahiers Idéalistes³⁴, пренебрег теми, чьих произведений нет на книжных полках у Монье. В свою защиту она выдвигала довод о том, что лишь выставляла наименования, которых не было в других магазинах, и, перечисляя их, как бы озвучивала некий канон.