Kitobni o'qish: «Корея глазами корейца. Ключи к пониманию Страны утренней свежести»

© 한국인의 탄생

한국의 역사를 넘어 한국의 역사

첫 번째 판은 2023 년 11 월 15 일에 발매되었다.

지은홍대송

Russian translation rights arranged with Medici Media through EYA (Eric Yang Agency)

© Рязанова М. К., перевод на русский язык, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

При переводе в кириллицу корейских имён, топонимов и терминов мы следовали транскрипционной системе Л. Р. Концевича в целях единообразия. Географические названия указаны в соответствии с правилами Концевича (в частности, в начале слов используется «Йо», а не «Ё»). Корейские имена в книге пишутся в один слог (Ким Минсу, а не Ким Мин Су) и с озвончением в интервокальной позиции первого согласного звука в имени (Ким Джуён, а не Ким Чуён). Исключением стали имена нескольких известных личностей, поскольку запись их имён в иной форме давно устоялась в материалах на русском языке (это, прежде всего, имена северокорейских вождей: например, Ким Ир Сен, а не Ким Ильсон). Озвончённый вариант звука [ㅈ] передаётся с помощью сочетания «дж», а не «чж» (например, Мун Джэин, а не Мун Чжэин). Для удобства читателя и во избежание разночтений ниже мы приводим список некоторых упомянутых в книге личностей и вариации записи их имён.

Хон Дэсон / Хон Тэсон

Мун Джэин / Мун Чжэин / Мун Чэин

Пон Джунхо / Пон Чжунхо / Пон Чунхо

Кан Гамчхан / Кан Камчхан

Кан Джо / Кан Чжо / Кан Чо

У Джанджун / У Чжанчжун / У Чанчжун / У Чанджун

Ким Дэджун / Ким Дэчжун / Ким Тэчжун / Ким Тэджун

Чон Духван / Чон Тухван

Хёнджон / Хёнчжон

Хёджон / Хёчжон

Хонджон / Хончжон

Сонджо / Сончжо

Сонджон / Сончжон

Кёнджон / Кёнчжон

Чон Доджон / Чон Дочжон / Чон Точжон / Чон Тоджон

Ха Гонджин / Ха Гончжин / Ха Кончжин / Ха Конджин

Чонджо / Чончжо

Чхэ Джегон / Чхэ Чжегон / Чхэ Чегон

Ким Джэгю / Ким Чжэгю / Ким Чэгю

Ли Банвон / Ли Панвон

Седжон / Сечжон

Седжо / Сечжо

Тхэджон / Тхэчжон

Чон Монджу / Чон Мончжу

Ан Джонсам / Ан Чжонсам / Ан Чонсам

Ким Джэхёк / Ким Чжэхёк / Ким Чэхёк

Чо Джун / Чо Чжун / Чо Чун

Хон Дэён / Хон Тэён

Сон Гиджон / Сон Гичжон / Сон Кичжон / Сон Киджон

Чунджон / Чунчжон

Ки Дэсын / Ки Тэсын

Инджо / Инчжо

Коджон / Кочжон

Хон Джону / Хон Чжону / Хон Чону

Кванджон / Кванчжон

Ким Джонгу / Ким Чжонгу / Ким Чонгу

Квон Джиён / Квон Чжиён / Квон Чиён

Кан Дэсон / Кан Тэсон

Пак Тонджин / Пак Тончжин

Предисловие. Загадка корейцев

Корейцы демонстрируют удивительную способность сочетать в себе, казалось бы, противоположные качества. «Этой чёртовой стране нужно потерпеть окончательный крах, чтобы мы наконец образумились!» – это расхожее проклятие корейцы постоянно слышат и повторяют сами. В детстве я слышал его от взрослых, а теперь слышу и от друзей. И всё же по какой-то причине Республика Корея, неуклонно развиваясь на протяжении последних 80 с лишним лет, стала единственной среди стран, получивших независимость после Второй мировой страны, которая сумела войти в ряды великих держав.

С самого детства я так часто слышу фразы вроде «Корее конец!» или «Корейцы безнадёжны!», что теперь уже никак на них не реагирую. Послушать корейцев – так в мире нет более прогнившей и несостоятельной страны, чем их собственная, и, даже если она рухнет прямо сейчас, это их ничуть не удивит. Увы, Корея только делает вид, что вот-вот развалится, а в реальности годами терпит неудачу в этом благородном начинании. Несмотря на коррумпированных медработников и некомпетентных чиновников, корейская система медицинского страхования считается одной из лучших в мире, а полиция, хоть и прогнила насквозь, обеспечивает безопасность, которая занимает первое место в мировых рейтингах. Если верить стенаниям негодующих корейских граждан, они изо дня в день страдают под гнётом несправедливой корейской действительности. Хотя по мировым стандартам они наслаждаются завидным уровнем жизни с надёжным водоснабжением, электричеством, безопасностью, транспортом, социальным обеспечением, медицинским обслуживанием и бытовой техникой от крупных корпораций, каждый день для них – это настоящая мука из-за безнравственности других людей. Кореец за один день может выдать столько брани в адрес своей страны и народа, сколько иностранцу не удастся и за целую жизнь, – причём он успеет при этом закончить все дела и даже отдохнуть.

Корейцы проклинают Корею и себя самих. Граждане проклинают чиновников, чиновники – граждан. Ученики и учителя ненавидят друг друга, мужчины и женщины разделились на два враждующих лагеря, либералы и консерваторы мечтают, чтобы избиратели их оппонентов исчезли с лица Земли. Обвиняемый, представ перед судом, заранее полон ненависти к судье и прокурору. В Корее даже преступник, узнав о тех, кто совершил более страшное, чем он, преступление, вздохнёт: «До чего же докатилась наша страна?»

При этом, ругая свою страну, корейцы не простят критики в адрес Кореи иностранцу. Если кореец с его никудышным национальным характером вдруг добьётся успеха за границей – за него будет болеть вся страна. В разговорах за выпивкой корейцы с жаром клеймят никчёмность своих сограждан, но, оставшись наедине с собой, вспоминают подвиги героев корейской истории и мучаются от стыда за собственное несовершенство. Кореец, добившийся богатства собственными усилиями, на публике громко заявляет: «В этой стране всё решают деньги!», а дома тихонько переводит деньги на благотворительность. Патриотизм и самопожертвование, как известно, у всех в почёте, поэтому было бы логично сделаться патриотом, даже не будучи им. Но корейцы поступают ровно наоборот: обладая сильным духом патриотизма и самоотречения, они делают вид, что это не так. Притворяются циниками, не верящими в какую-то там человечность, и замирают от страха, что их доброта будет разоблачена.

Все эти противоречия, а также сам процесс развития современной Кореи и даже её история крайне необычны для внешнего восприятия, но по сути своей они являются по-настоящему корейскими. Не бывает следствия без причины, а причинно-следственная связь (因果) – это логический закон. Корейцы могут казаться двуличными внешне, но внутренняя их сущность таковой не является. Противоречия будут одновременно и лучшим инструментом для понимания корейцев, и мишенью нашего анализа. Нет более быстрого пути для понимания того или иного явления, чем разъяснение его противоречий и осознание того, что то, что казалось парадоксальным, на самом деле таковым не является. А раз цель этой книги – понять корейцев, мишенью нашего с вами исследования станут эти самые противоречия.

Кто же такие корейцы? Корейцы – дети трагической судьбы и потомки революции. Предлагаю называть корейцами и южнокорейцев (жителей Республики Корея), и северян, и китайских и японских корейцев, и корё-сарам (советских/ российских корейцев), и корейскую диаспору США. Итак, кто же их создал? Первым их общим предком, на которого мы обратим своё внимание, будет «дедушка Тангун» – фигура мифическая. Однако есть и реально существовавшие исторические предки. Первый – это король Хёнджон из династии Корё, который в результате полномасштабной войны с киданями¹ впервые объединил жителей Корейского полуострова как единый народ. Второй – это Чон Доджон, также известный под псевдонимом Самбон, конфуцианский учёный и архитектор новой государственной системы Чосон. Именно он создал отличительные особенности корейского характера.

История – это течение времени, в водовороте которого бесконечно переплетаются случайности и закономерности. Она соткана из миллионов судеб и событий, из череды побед и поражений. Поэтому попытка описать Корею и корейцев, сосредоточившись всего на трёх личностях, – это грубое упрощение и обобщение истории. Однако данная книга – это не «Вся история Кореи», а «постижение сути корейцев». А для постижения необязательно блуждать окольными тропами – существуют кратчайшие пути. Наше повествование начнётся с Книги Бытия² – с того злополучного момента, когда Тангун решил стать прародителем корейского народа.

Часть I. В тисках Корейского полуострова

Глава 1. Книга Бытия

Незваный гость

Известный любому корейцу миф о Тангуне весьма прост. Небесный владыка Хванин (桓因)³ не отличался особой супружеской верностью: он завёл семью на стороне, в которой родился сын Хванун. Хванин не скрывал, что относится к своим сыновьям по-разному, и делать наследником небес незаконнорожденного сына он, конечно, не собирался, так что Хвануну (桓雄) нужно было самому найти территории, где он мог царствовать. Он заявил, что желает править земными людьми (не заботясь, что по этому поводу думают люди). Хванин вручил ему три небесные печати и выделил ему трёх помощников: Пхунбэка, Уса и Унса⁴. Таким образом и решился вопрос престолонаследия. Судьба незаконорождённого всегда несправедлива, но, так или иначе, Хванун спустился на землю.

Когда с небес спустился Хванун, к нему обратились медведь и тигр, умоляя превратить их в людей. Их отчаянное стремление наводит на мысль, что звери, видимо, порядком устали от дискриминации со стороны не слишком политически корректных людей. Хвануну, по нынешним меркам, явно не хватало понимания принципов культурного релятивизма: двух животных с совершенно разными пищевыми привычками он заставил сто дней сидеть в пещере на строгой вегетарианской диете, состоящей из полыни и чеснока. Это было нечестное соревнование: медведь всеяден, а тигр – убеждённый мясоед. Когда тигр, не выдержав, убежал из пещеры, победителем стал стойко продержавшийся до этого момента медведь. По мифологическим меркам, на это ушёл всего 21 день – трижды семь, сущий пустяк. Прошедшая испытание медведица превратилась в женщину, и Хванун, словно только этого и ждал, сделал её своей женой. Так, согласно широко известному мифу о Тангуне, от союза Хвануна и женщины-медведицы родился Тангун, прародитель корейского народа.

Хотя сегодня миф о Тангуне известен в том виде, как было рассказано выше, изначально существовало множество его версий. После основания Республики Корея в середине XX века возникла необходимость выбрать одну из многочисленных версий мифа, различавшихся в зависимости от региона, исторических источников и устных преданий, для использования в государственном образовании. В результате за основу было принято изложение мифа в «Самгук юса» (三國遺事)⁵, однако существуют и другие редакции с иным развитием сюжета. В некоторых вариантах Хванун выбирает между тигром и лисой, в других – «небесная кровь» передаётся Тангуну не по отцовской, а по материнской линии. Есть и такие версии, где особенно акцентируются откровенно эротические мотивы. Мужское достоинство Хвануна было столь огромным, что, когда он спустился с небес, все люди и животные разбежались в ужасе. Все, кроме одной медведицы, которая утащила его к себе в пещеру. Видимо, её необычайно мощные физические данные до того дня не позволяли ей найти достойного партнёра, способного удовлетворить её потребности, поэтому ей сразу и приглянулся Хванун. История умалчивает, вступил ли Хванун в эти отношения добровольно или же стал жертвой медвежьего натиска, но хочется верить, что он остался доволен. Так или иначе, объединяет разнообразные версии главное: от союза Хвануна с представительницей «местной фауны» родился Тангун, который вскоре проявил выдающиеся политические способности и стал править людьми.

На самом деле не столь уж важно, как именно родился Тангун. Независимо от того, какие тайны стоят за его происхождением, он почитался как основоположник корейской цивилизации ещё задолго до основания Республики Корея.

И, как и современные люди, конфуцианские учёные эпохи Чосон тоже едва ли по-настоящему верили в историчность мифа о Тангуне. В конце концов, Тангун всегда был символом. Сначала он считался предком всех правителей Корейского полуострова, теперь же это более универсальный образ праотца всех корейцев. Это логично, поскольку в демократическом государстве власть принадлежит народу.

Невозможно точно определить, какие конкретные исторические события метафорически отражены в мифе о Тангуне. Однако можно набросать их общий контур. Согласно устоявшейся версии, Тангун олицетворяет собой пришлые племена – носителей более развитой цивилизации, в то время как медведь и тигр символизируют коренное население. Чёткую границу между пришлыми племенами емэк (濊貊)⁶ и местными племенами хан (韓人)⁷ провести не представляется возможным. Однако важно то, что в любом случае цивилизация Корейского полуострова представляет собой синкретическую культуру смешанного этноса. Медведь и тигр, возможно, были тотемами местных племён. Они же могли олицетворять и сами эти племена или силы природы. Прямо скажем, в мифе о Тангуне, без сомнения, скрывается насилие, немыслимое по современным меркам. Ведь чужаки пришли не с мирными предложениями – они явились с мечами в руках. И что же? В итоге им пришлось договариваться с местными силами – будь то медведь, тигр или оба сразу. Под местными силами можно понимать коренное население, диких зверей или саму природу – а скорее всего, всё вместе.

Отцы отцов

Крайне показательно, что миф о Тангуне является не космогоническим мифом, а историей об основании государства. Когда Хванун спустился с небес, люди уже жили на земле. Тангун – это плод союза пришлых и местных племён, достигнутого в результате договорённости с кем-то или чем-то, что в мифе символизирует медведь. Среди множества вариаций мифа есть и такая, где появляется богиня Маго Хальми⁸ – созидательница Корейского полуострова и сама его природа. В этой версии племя пакталь, которым правил Тангун, напало на племя Маго и одержало над ним победу. Богиня бежала и, спрятавшись, стала наблюдать за тем, как царствует Тангун. Убедившись в его милосердии и мудрости, она добровольно подчинилась ему, а Тангун оказал высшие почести Маго и её военачальникам. Финал этой истории показывает, как вооружённое противостояние завершается в итоге примирением и союзом.

Не стоит болтать про какую-то врождённую корейскую миролюбивость. До Второй промышленной революции природу Корейского полуострова было невозможно покорить. Дикая, суровая, полная опасностей, она требовала невероятного терпения и мудрости. Коренные жители, сопротивлявшиеся пришлым племенам, должны были обладать колоссальной стойкостью, что подвергало столь же суровым испытаниям захватчиков. При этом пришельцам наверняка необходимы были навыки выживания, отточенные жителями этих суровых земель. Скорее всего, пришлые силы изначально были кочевниками, которые в процессе проникновения на север Корейского полуострова и в Маньчжурию перешли к полукочевому-полуземледельческому образу жизни. Как бы то ни было, первая в корейской истории политическая система, воплощённая в образе Тангуна, стала смешением цивилизованного и первобытного. В этом первом государстве цивилизованные формы производства (скотоводство и земледелие) сочетались с первобытными (охотой и собирательством). Природные условия Корейского полуострова настолько суровы, что невозможно, занимаясь исключительно скотоводством, удовлетворить потребность в мясе, равно как и одно лишь земледелие не позволило бы прокормиться растительной пищей. Чтобы не голодать, местные жители постоянно добывали пропитание с помощью охоты и собирательства. Даже в современных корейских городах весной до сих пор можно встретить людей, собирающих полынь, и это никого не удивляет. Также собирают хурму, финики ююба и орехи деревьев гинкго. Добыча свежих морепродуктов в реках, морях и на илистых отмелях – такое же обычное дело.

Завоевания в привычном смысле слова, обычные для европейской истории, были невозможны на Корейском полуострове. Этим он отличается и от Японии. Японская цивилизация сформировалась в процессе «этнической чистки», когда ямато⁹ (大和) завоевали земли племён эдзо¹⁰ (蝦夷). Термин эдзо буквально означает «варвары, подобные жабам или креветкам». Их также называли эмиси (毛人) – «волосатые дикари», что вызывает ассоциации с гориллами или шимпанзе в зоопарке. К ним действительно относились соответствующим образом: японцы даже отправляли пленных эдзо в Китай как «охотничьи трофеи» и «экзотические диковинки». Знак 夷 в иероглифическом названии эдзо указывает на «восточных варваров»¹¹. Официальный титул сёгунов (將軍), которые долго время фактически правили Японией вместо императора (天皇), являвшегося символической фигурой, звучал как сэйи-тайсёгун (征夷大將軍) – «великий полководец, покоряющий восточных варваров». Японская цивилизация Ямато, зародившаяся на юго-западе Японского архипелага, постепенно продвигалась на северо-восток, забирая у племён эдзо земли и жизни. В процессе истребления местного населения формировалась японская идентичность. После эдзо пришёл черёд коренных жителей современного Хоккайдо – айнов. Им относительно «повезло»: они не были полностью истреблены и существуют и по сей день, хотя и крайне малочисленны.

Природа Японии тоже весьма сурова и трудна для освоения в сравнении с Европой, Ближним Востоком, Южной Америкой и другими ареалами мировых цивилизаций, но всё же не настолько, как на Корейском полуострове. На Японских островах пришлые силы в процессе адаптации к окружающей среде не ощущали необходимости объединяться с коренным населением. В корейской же культуре, напротив, история союза между внешними и местными силами отражена не только в мифе о Тангуне, но и в мифологии государства Когурё¹². В тексте на стеле¹³ вана Квангэтхо¹⁴ основатель когурёской государственности Чхумон¹⁵ говорит следующее¹⁶:

我是皇天之子 母河伯女郎

«Я сын неба, а моя мать – дочь Хабэка» (河伯, бог реки).

Как и в случае с Тангуном, одна из кровных линий его родителей восходит к внешним силам (небеса), а другая – к местным (речное божество). При этом он, будучи «нечистым» метисом-полукровкой, гордо превращает этот факт в обоснование своей власти. Если бы кто-то – хозяева местных земель или непрошеные гости – одержал безоговорочную победу, то смешанное происхождение не могло бы служить для легитимации власти. Ван Квангэтхо в реальной истории воспроизвёл ситуацию, поразительно схожую с мифом о противостоянии и последующем примирении Тангуна и Маго Хальми. На следующий год после его восшествия на престол произошло следующее событие:

На 2-й год (в 36 г. до н. э.) в 6-й месяц лета Сонян сдался вместе со своим государством¹⁷. Его земли образовали округ Тамульдо (多勿都), главой которого был назначен Сонян. В языке Когурё «тамуль» означало «восстановление исконных земель», поэтому округ получил такое название¹⁸.

Конечно, Сонян мог быть как ханьцем¹⁹, так и представителем племени емэк, причём последнее гораздо более вероятно. Однако ключевой момент здесь в том, что он точно был человеком, лучше знакомым с природой и населением подконтрольной ему территории. Корейский полуостров обладает скудными ресурсами, поэтому здесь мало продуктов, нужных для выживания, и, если их отнять, люди умрут – а уж перед лицом смерти они будут сопротивляться до конца. Суровый рельеф Корейского полуострова даёт преимущество обороняющимся, если те обладают выносливостью – а без выносливости здесь вообще невозможно выжить. Жители полуострова действительно мужественно терпят невзгоды и искусно изматывают превосходящего по численности противника. Поэтому с точки зрения захватчиков ущерб от такого противостояния оказывается настолько значимым, что им не остаётся ничего иного, кроме как заключить союз с местными племенами, став с ними единым целым. Конечно, можно возразить, что миф о Тангуне возник в регионе, включающем север Корейского полуострова, Маньчжурию и, если смотреть шире, Ляодун, – однако сохранили этот миф до наших дней жители земель к югу от реки Амноккан.

Чистая смесь

Подобно Древнему Чосону, Когурё, Пэкче и Силла были мирными союзами местных и пришлых племен. Уточню: речь идёт об итоговом мире. В древности понятия «прав человека» не существовало, поэтому уровень ненависти и насилия между племенами до достижения мира, несомненно, был высочайшим. Однако после заключения союза эти сообщества стали сплочённой общиной, совместно противостоявшей внешним угрозам, и в этом – уникальность цивилизации Корейского полуострова. Вкратце историю возникшего здесь сообщества можно изложить так:

Корейская нация сформировалась через слияние пришлых чужаков и коренного населения. Однако после того как это слияние было завершено, она яростно сопротивлялась новым захватчикам.

Изначально емэк и хан были разными племенами. Три древних объединения народности хан, создавшие земледельческую цивилизацию на юге Корейского полуострова, назывались Махан (馬韓), Чинхан (辰韓) и Пёнхан (弁韓). Вместе они именовались Самхан (三韓, «Три Хан»).

Объединение Самгук (кор. 삼국 – Три государства: Когурё, Пэкче и Силла), и поначалу оно не было тем же самым, что и Самхан: Когурё было государством, где правящий и средний классы составляли представители емэк, а Пэкче, Силла и Кая (позже поглощённое государством Силла) управлялись племенами емэк и хан. Однако позже правящие классы Когурё, Пэкче и Силла стали называть свои страны одним словом – Самхан. То есть с определённого момента они начали идентифицировать себя с хан – коренным населением полуострова. Подобное было бы немыслимо в системе, где завоевателей и завоёванных разделяет пропасть неравноправия.

Понятие «Поднебесная» (天下) можно определить как «земли человечества под небом». Для китайцев «объединение Поднебесной» означало объединение Центральной равнины²⁰ под главенством ханьской цивилизации. В понимании Чингисхана «объединение Поднебесной» подразумевало единство всего кочевого мира от Восточной до Центральной Азии. Для правителей Японии «объединить Поднебесную» означало стать верховным правителем земель Японского архипелага, при этом символически почитая императора как сакральную фигуру. А для древних и средневековых жителей Корейского полуострова «объединение Поднебесной» означало объединение Самхан (Трёх Хан). Поэтому Объединённое Силла²¹ впервые создало единое государство Самхан, а Корё, наследник Когурё, объединил Самхан вновь²². Для корейцев Самхан – это «мир, которому мы принадлежим», их Поднебесная. Когда три хан объединяются, они превращаются в Тэхан (大韓 «великий хан») – будь то Корейская империя²³ или Республика Корея²⁴.

Таким образом, корейцы являются народом смешанного происхождения, но с двойственной природой – эта система, будучи смешанной, является при этом замкнутой. С того момента, как процесс слияния завершился, корейцы больше ни с кем не хотят смешиваться. Где проходит грань между генетическим и культурным смешением – сложный вопрос. Между племенами емэк и хан могло не быть генетических различий (или же они были незначительными), а могло статься, что они всё же существовали. Ясно одно: культурно племена определённо различались. Так или иначе, корейцы, однажды сформировавшись как нация, почти не изменились вплоть до наших дней. Можно даже сказать: вовсе не изменились. Региональные генетические различия у корейцев настолько несущественны, что по мировым стандартам их можно назвать народом с наибольшей генетической однородностью (если считать народом группу численностью хотя бы в несколько сотен тысяч человек). Впрочем, безапелляционное утверждение «Мы – единственное в мире моноэтническое государство!», внушаемое в системе образования Республики Корея и КНДР, все же ошибочно. Даже если бы это было правдой, непонятно, в чём здесь причина для гордости. Однако в то же время корейцы действительно имеют больше всего оснований претендовать на статус моноэтнической группы.

Корейцы медленно взрослеют: их лица долго остаются юными, поэтому, где бы они ни жили, они выглядят моложе своих лет. Их телесный запах – один из наиболее слабо выраженных в мире²⁵, их цвет кожи – самый светлый в Азии, а рост – самый высокий²⁶. Однако в этой книге подобные физические характеристики не имеют значения. Важен сам факт того, что общность под названием «корейцы» обосновалась на землях Корейского полуострова. Культурные особенности рождаются в ходе взаимодействия человека с природой. У корейцев скверный нрав, они поразительно эгоистичны и в то же время самоотверженны. Разгадка тайны их национального характера, сочетающего в себе низменное и возвышенное, лишь кажется сложной: достаточно разобраться в том, как устроена эта двойственность, и всё станет предельно ясно.

Нация чеснока и полыни

У корейцев есть две шутки о мифе о Тангуне. Первая связана с чесноком: если уж в самом мифе об основании нации фигурируют два хищника, объедающиеся чесноком, то неудивительно, что корейцы его так любят. Конечно, растение, называвшееся тогда «чеснок», – не совсем тот чеснок, который мы знаем сегодня. Изначально это название относилось к дикому чесноку, или черемше, пока его не «украли» для сельскохозяйственного гибрида. Но нынешний чеснок и его древний тёзка – близкие родственники. Главное для корейцев – аллицин (Allicin)²⁷, и здесь как раз ничего не изменилось.

Вторая шутка (и в этой книге мы её рассмотрим подробно) – о том, что Тангун серьёзно просчитался в своих инвестициях в недвижимость, причём в двух аспектах. Во-первых, он ошибся с климатом. Ярко выраженные четыре времени года в Корее прекрасны для созерцания, но крайне мучительны для жизни. В мире есть места жарче и холоднее Кореи. Но нет в мире места с такими экстремальными контрастами в рамках одного года, как в этой стране. Корейцы страдают не от абсолютных температур, а от их резких перепадов. Летом где-нибудь на Тайване или в странах Юго-Восточной Азии жарче; зимой в некоторых регионах Китая и России холоднее. Да даже если взять соседнюю Японию: там тоже есть выраженные четыре сезона с жарой и холодом в пределах года, но контраст между ними ощущается намного мягче, чем в Корее. Почти весь Корейский полуостров имеет схожие климатические условия: здесь по-настоящему жарко летом и очень холодно зимой. Корейцы с древних времён и до наших дней из года в год подвергаются подвергаются воздействию экстремальных климатических колебаний. Урожайность земель полуострова также способна привести в отчаяние. Более 70% территории – это суровая и непредсказуемая гористая местность. Равнины, впрочем, тоже не отличаются особым плодородием – узкие полоски равнинных земель разве что чуть более благоприятны для хозяйства, чем горные районы. Зимы на Корейском полуострове так суровы, что он превращается в холодную пустыню.

Согласно имеющимся археологическим данным, корейская цивилизация первой в мире добилась успеха в создании системы выращивания риса²⁸. Это означает, что культурный рис – тот самый, что мы сегодня называем рисом, – скорее всего, впервые был одомашнен на Корейском полуострове²⁹. Если задуматься, это весьма естественно. Рис – это культура с самой высокой урожайностью на единицу площади. Почему именно на Корейском полуострове – самом суровом из всех регионов, где люди занимались рисоводством, – впервые добились успеха в выращивании риса? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно пойти от обратного: именно потому, что эти земли были столь малопригодны для хозяйства, не оставалось ничего, кроме как освоить рисоводство – ради того, чтобы выжить и сохранить свою цивилизацию. Корейский полуостров, без сомнения, является одним из самых сложных регионов в мире для выращивания риса. Именно поэтому логично предположить, что рисоводство распространилось по всему миру отсюда: если уж здесь, в самых трудных условиях, добились успеха, значит, в других регионах с более благоприятным климатом оно должно было распространяться проще, быстрее и масштабнее. Однако суровые земли полуострова серьёзно ограничивают урожайность. Для корейцев рис был самой важной – и в то же время самой дефицитной сельскохозяйственной культурой.

Не знаю, насколько это корректное выражение, но корейцы – «самые высокие в мире монголоиды». И при этом оказавшиеся в самых неблагоприятных условиях. Я рискну выдвинуть смелое предположение: одержимость чесноком связана с корейской действительностью, в которой приходилось находить и превращать в пищу всё что угодно. Корейцы были вынуждены есть всё, что съедобно. Считается, что наибольшим разнообразием употребляемых в пищу продуктов отличается Китай. Может, оно и так, но только если рассматривать Китай в целом. Однако это разнообразие – результат объединения множества регионов с разными традициями и природными условиями. Население современного Китая примерно в 28 раз превышает население Кореи, а его территория почти в 100 раз больше площади Южной Кореи. Большинство китайских провинций по размеру превосходят Корею. Что, если сравнить рацион среднестатистического китайца из одной провинции и рацион среднего корейца? Вероятно, у корейца он окажется в несколько раз разнообразнее. Более того, с точки зрения мировых стандартов необычные пищевые ингредиенты в Китае относятся к сфере высокой кухни, тогда как в Корее они являются частью повседневного рациона.

В корейском языке больше всего слов для обозначения съедобных водорослей. Даже если не учитывать диалектизмы и излишне детальную классификацию, в одном только литературном корейском языке насчитывается около 50 терминов: миёк, тасима, ким, пхарэ, камтхэ, умуткасари, сосиль, моджабан, тхот, толь касари, мэсэни, чхонгак, ккосирэги и другие. В английском все эти разновидности обычно обозначаются просто как seaweed (букв. «морская трава»), а в китайском – общим термином хайтай (кит. 海苔). А в корейском языке обобщённым словом намуль называют любые растительные ингредиенты. И большинство видов намуль нужно обязательно бланшировать или варить в подсоленной воде перед употреблением их в качестве салата – по очень простой причине: растения, которые не выращиваются как овощи, а собираются в дикой природе, часто бывают ядовитыми, поэтому необходимо нейтрализовать или уменьшить их токсичность. Корейцы – единственный народ в мире, кто просто одержим поеданием буквально всего, что съедобно. Например, в Японии популярен такой корейский продукт, как солёная икра минтая – разновидность чоткаль³⁰. Но японцы, наверное, даже не представляют, что в Корее существуют сотни видов чоткаль, помимо икры минтая. Если учитывать только главный ингредиент – это уже как минимум несколько сотен разновидностей, а если добавить региональные и семейные рецепты, количество «солёных ферментированных продуктов животного происхождения» превысит десятки тысяч.

Чтобы пережить суровые зимы и вёсны, корейцы научились сушить, солить, вялить и ферментировать продукты. Возьмём для примера всего одну рыбу – минтай: в зависимости от способа обработки он превращается в пуго (сушёный), хвантхэ (высушенный на холодном ветру и имеющий золотистый оттенок), моктхэ (более тёмный и нежный по текстуре, чем хвантхэ), чактхэ (высушенный без внутренностей), кходари (высушенный наполовину) или ногари (вяленые мальки минтая). Если же обозначить общим названием «кимчхи» все корейские блюда из ферментированных овощей, то разновидностей кимчхи мы насчитаем столько же, сколько съедобных растений на Земле. Самый популярный ингредиент – пекинская капуста³¹, но корейцы умудряются квасить даже клубнику и авокадо. Если учесть, что техника квашения кимчхи у каждого своя, а ингредиенты могут комбинироваться, количество разновидностей кимчхи возрастает в геометрической прогрессии. Лично я, к примеру, могу приготовить как минимум двадцать видов. И это мы ещё не включили в наш подсчёт ферментированные блюда животного происхождения – например, квашеную камбалу, ферментированного ската или кимчхи из устриц. Если же учитывать и их, мы приблизимся к астрономическим цифрам. Одним словом – бесконечность.

Аллицин, основной активный компонент чеснока, обладает множеством полезных свойств. Однако его главная функция заключается в уничтожении вредоносных бактерий в организме человека: он разрушает белковые структуры микробов. Похоже, корейцы нуждались в этом веществе, чтобы есть всё, что только годится в пищу, а именно – чтобы массово уничтожать разнообразные уникальные бактерии, присутствующие на различных продуктах. Когда ешь всё подряд ради выживания, крайне важно не умереть от бактериальной инфекции после всех усилий по добыче пропитания. Почти во всех корейских блюдах чеснок является обязательным ингредиентом, к тому же в очень больших количествах. Причём обычно его режут так мелко, что не съесть его невозможно. Корейцы не просто считают чеснок вкусным – они настолько помешаны на его вкусе, что блюдо кажется им неполноценным, если они не ощущают чесночного аромата. То же самое относится и к полыни, другому растению из мифа о Тангуне. Полынь обладает антисептическими свойствами – в частности, при употреблении в пищу она предотвращает инфекции желудочно-кишечного тракта³² и помогает пищеварению. Сами по себе полынь и чеснок не так важны – их истинное значение в том, что они позволяют безопасно употреблять другие продукты.

В корейской мифологии человеческая природа рождается из чеснока и полыни. Человек в корейском понимании по сути своей далёк от возвышенного. Принятие адской необходимости делать всё возможное, чтобы прокормиться и выжить, – вот что корейцы признают как истинную сущность человека. Это не абстрактная философская концепция, а практическая задача, которую ставит сама жизнь. Корейцы не считают полноценным человеком того, кто не стремится изо всех сил жить хотя бы чуточку сытнее и лучше. Как гласит корейская пословица: «Даже в собачьем дерьме валяться – всё лучше, чем в гробу красоваться». Корейцы по природе своей прагматичны и приземлённы, но парадоксальным образом именно это становится источником их возвышенности. Они придают куда большее значение универсальным ценностям и принципам, чем китайцы или японцы. В результате корейская цивилизация эволюционировала от идеи «Я выживу» к «Мы выживем», а затем и к «Поможем выжить другим». Далее в книге мы подробно рассмотрим данный процесс. Но прежде нам следует продолжить рассказ о неудачных инвестициях Тангуна в недвижимость.

Глава 2. Мирная жизнь – ад борьбы за выживание

Человеческая трапеза

Для жителей Корейского полуострова состояние мира не является настоящим миром. В любое время продолжается бесконечная борьба за выживание. Корейцы научились есть всё и освоили любые способы обеспечить себя пропитанием. Еды не хватало настолько, что другого выхода не оставалось. Их одержимость рисом, обладающим максимальной питательной ценностью, стала будто частью их генетического кода. Культура питания народа – это зеркало, в котором отражена его среда обитания.

Хотя каждый год поступают новости о снижении потребления риса среди корейцев, рис по-прежнему оказывает на них магическое действие, устоять перед которым невозможно. Корейская кухня развивалась так, чтобы было удобно есть рис в больших количествах. Корейские панчханы³³ слишком солёные и острые, если есть их сами по себе. Но они рассчитаны на то, чтобы идеально сочетаться с рисом, смягчающим их пикантность. Поэтому даже изначально пресные закуски, такие как тофу или оладьи, перед тем как отправить их в рот, обмакивают в соевый соус, намеренно делая их солонее. Истинное предназначение панчханов – быть партнёром для риса. Острый вкус кимчхи вызывает слюноотделение, помогая рису легче проходить в горло. Ту же роль играют и супы. До эпохи Корё было в основном распространено кимчхи в «жидких» вариантах, таких как набак-кимчхи или тончхими³⁴. В то время кимчхи часто выполняло роль супа. Хотя сегодня их функции разделены, в целом корейские супы и рагу, а также кимчхи и соевый соус играли схожую роль: собственно за счёт жидкости или же стимулируя слюноотделение, они увлажняли полость рта, помогая процессу поглощения риса. Итак, корейская трапеза состоит из риса, жидких блюд и панчханов³⁵. «Рис и всё остальное, что помогает его есть» – такова базовая структура корейской кухни.

Сам по себе рис не слишком возбуждает аппетит. Проживая в условиях нехватки продовольствия, корейцы в результате стали делать блюда, дополняющие рис, более острыми и пряными. Для сохранения продуктов их ферментировали, мариновали, выдерживали в специях, засушивали и солили – в процессе белковые структуры продуктов менялись, создавая тот самый вкус умами³⁶. У корейцев настоящая зависимость от этого вкусового сочетания – рис и умами. В корейском языке есть любопытное выражение: обжигающе горячий суп называют 시원하다, то есть «освежающим», «прохладным». Разумеется, речь тут не о температуре, что приводит в замешательство иностранцев. Чтобы разгадать эту лингвистическую загадку, важно иметь в виду: корейцы используют эту характеристику только для действительно вкусного бульона. «Прохлада» здесь означает то особое освежающее удовольствие, когда пикантный вкус умами обволакивает язык, стекает под него, а затем проскальзывает в горло. Это мимолётное блаженство вкуса, которое испаряется до обидного быстро. Вот почему корейцы, когда глотают любимый суп, издают возгласы «Кхы-ы-ы» или «А-а-а», а взгляды у них затуманиваются. Это не осознанные действия, а физиологическая реакция тела.

Торговая марка первой в мире пищевой добавки, искусственно создающей вкус умами³⁷, – «Адзиномото» (яп. 味の素). Поначалу японцы, соотечественники создателей, отвергали этот продукт. Это было настолько вкусно, что вызывало не просто недоумение, а настоящий ужас: люди думали, что этот колдовской вкус создан лисицами или другими ёкаями³⁸. «Адзиномото» оказался на грани исчезновения из-за коммерческого провала, но по причудливой иронии судьбы он, попав в Корею, позже покорил весь мир. Для корейцев времён японского колониального правления вкус «Адзиномото» оказался понятным и притягательным. Усилитель вкуса имел оглушительный успех в Корее, а впоследствии стал незаменимой приправой во всём мире – как в общепите, так и в домашней кухне.

Казалось бы, корейская кухня может считаться исключительной, но на самом деле она предельно универсальна. Вообще продукты, составляющие основу рациона человека, как правило, безвкусны. Еда с ярким вкусом не может стать основной в рационе – она быстро приедается и вызывает отторжение. Основная еда не приносит удовольствия, но хотя бы не утомляет. Поэтому злаки, картофель, маниок и другие базовые культуры одинаково пресны. Приём пищи долгое время был для человека рутинной обязанностью. Кочевники – не исключение. То, как мы сегодня представляем себе кочевые цивилизации, весьма далеко от исторической реальности. Всадники на лошадях и верблюдах, искусно готовящие жирную баранину, – это результат многовекового развития кочевой культуры. Основная пища сохранивших кочевой образ жизни оленеводов России и Финляндии так же пресна и невыразительна, как и у древних земледельцев. Монотонно и кропотливо пережёвывают они жёсткое оленье мясо, которое трудно разжевать и которое с трудом проходит в горло. То же можно сказать и о традиционном рационе инуитов, охотников-собирателей.

И в земледельческих, и в кочевых культурах все жидкости – кровь животных, молоко, вино, пиво, разнообразные йогурты, чай, кофе – помогают проглатывать основную пищу. Кислый вкус, стимулирующий слюноотделение, облегчает проталкивание пережёванной еды в горло. Поэтому кофе, сопровождающий приём пищи в США, отличается высокой кислотностью, немецкое пиво имеет выраженную кислинку, а уж о вине и говорить нечего. Кимчхи одновременно даёт и жидкость, и кислоту. Иероглиф 餐 (кор. чхан – «приём пищи», «перекус») в древности означал «есть рис, смешивая его с жидкостью». Во времена войн династий Чу и Хань³⁹, когда Сян Юй и Лю Бан сражались за гегемонию на Центральной равнине Китая, китайская трапеза состояла из сухих пропаренных злаков (飯) и похлёбки (羹) из чего придётся. Лю Бан, выходец из простой крестьянской семьи, питался так всю жизнь – по крайней мере, до восхождения на трон. Немецкая квашеная капуста зауэркраут, древнеримский соус гарум из анчоусов, маринованные огурцы или маслины – все спутники основной еды, которой недостаёт влаги, насыщены солью и кислотой, чтобы максимально стимулировать слюноотделение.

Гены пищевых традиций: наследие борьбы за выживание

Развитие цивилизации позволило прокормить большую популяцию, но при этом вынуждало придерживаться простой структуры рациона из двух элементов: «основного продукта и того, что помогает его съесть». Конечно, и сегодня в разных уголках мира остаются те, кто по привычке или в силу бедности придерживается такого питания. Однако со временем культуры, достигшие определённого уровня развития и численности населения, усложнили и разнообразили свою кухню. Хотя в основном эти изменения начинались в высших слоях общества, постепенно более утончённая еда, распространяясь сверху вниз, добиралась и до обычных людей. Сегодня, когда производственные возможности человечества выросли, люди в относительно благополучных регионах наслаждаются изысканными и разнообразными блюдами. Удивительно, но одна корейская кухня сохранила древние принципы питания в неизменном виде. Она развивалась, сохраняя изначальную структуру. Её принципы уникальны своей крайней строгостью и универсальностью.

Корейская трапеза предсказуема, а накрытый стол выглядит при этом богато и красочно. Всё дело в том, что все социальные слои, от монархов до слуг, вовлечены в единую систему питания хансик папсан (кор. 한식 밥상, «традиционный корейский стол»), где каждый приём пищи происходит по чёткому сценарию. В корейской кухне так называемый чонсик (кор. 정식, «установленное комплексное меню») – это один и тот же набор блюд, которые едят одновременно: рис, суп и панчханы – и неважно, король ты или крепостной крестьянин ноби. Но при этом виды супов и закусок исчисляются астрономическими цифрами, и при желании можно бесконечно изобретать новые. Только из одного вида рыбы уже можно приготовить сотни видов супов, рагу, панчханов и закусок к алкоголю. Таким образом, трапезы короля и его слуг были одинаковы по структуре, но различны по составу. Конечно, возможны и комбинации составных компонентов: если соединить рис с супом, получится кукпап (кор. 국밥 – букв. «суп и рис»), а если смешать рис с панчханами – пибимпап (кор. 비빔밥, «рисовая смесь»). Но оба блюда – лишь вариации в рамках всё той же системы. Да и этих робких изменений было достаточно, чтобы долгое время эти два блюда воспринимались как своего рода фастфуд.

Изначальную суть корейской кухни мы можем понять из самого слова пап (кор. 밥). В корейском языке это слово имеет три значения. Во-первых, это собственно чистый рис, сваренный на пару, – ссальпап (кор. 쌀밥). Во-вторых, это вариации с различными добавками: чапкокпап (кор. 잡곡밥, «мультизерновой рис»), кхонпап (кор. 콩밥, «рис с соевыми бобами»), порипап (кор. 보리밥, «ячменный рис»). Пап – это зерновые, сваренные в воде в исходном виде. Корейцы делят зерновые на две основные категории – рис и прочие злаки, что показывает безоговорочное главенство риса. На Корейском полуострове чистый рис ссальпап – это король зерновых, эталон и образец. Рис – единственный во всём мире злак, который употребляют в пищу как основной продукт, готовя его целиком и без предварительной обработки. Причина – в уникальных свойствах риса: он вкусен сам по себе и при этом не приедается. Судьба других злаков – пшеницы, ячменя, сорго, проса и чумизы – совершенно иная: их употребляют в виде хлеба, каш, лепёшек или алкогольных напитков. Иными словами, это уже не пап. Что касается кукурузы, её можно готовить на пару или запекать в изначальном виде, но на родине кукурузы, в цивилизациях Центральной и Южной Америки, её просушивали и перемалывали в муку, которую затем использовали для приготовления блюд. Жители же Корейского полуострова даже «второстепенные» злаки употребляли в форме пап – то есть в виде отваренных целых зёрен, без предварительного помола. Мультизерновой рис чапкокпап – это имитация полноценного риса ссальпап. Настолько сильной была их приверженность чистому «истинному рису». Он был эталоном, определяющим весь ритуал приёма пищи. В корейском языке есть выражение «сила риса»⁴⁰. Наиболее характерным примером его использования, пожалуй, является фраза: «Корейцы держатся на силе риса». Оно означает, что только употребление риса даёт энергию, необходимую для полноценной жизнедеятельности.

С биологической точки зрения корейская кухня подобна самостоятельно эволюционировавшей экосистеме маленького острова. Яркий пример архаичности, сохраняющейся в корейской кухне, – это ссам, культура заворачивания одних продуктов в другие (чаще всего в листовые овощи). Свежие листья растений, самым «нахальным» образом пробравшиеся на стол в естественном виде, без какой-либо обработки, – поразительное зрелище для иностранцев. Такие овощи, как морковь или огурцы, также бесцеремонно прорываются на стол в сыром виде – но при этом сопровождать их будут высокотехнологичные и утончённые ферментированные продукты: паста ссамчжан или солёные морепродукты чоткаль. Таков пейзаж этой парадоксальной экосистемы под названием «корейская кухня». Насколько уникальна корейская кухня, сохранившая принцип «рис плюс всё, что его дополняет», настолько она и вызывает зависимость. Да, иностранцы в Корее тоже тоскуют по родной еде – но у корейцев, уехавших за границу, без корейской еды начинается настоящая ломка. Несколько приёмов пищи без риса – и вот кореец уже испытывает ощутимый физический дискомфорт. Повторю: любовь корейцев к рису не была их добровольным выбором. Они были вынуждены перестроиться и полюбить рис, чтобы выжить в суровых природных условиях Корейского полуострова.

Наконец, в-третьих, слово пап означает пищу вообще, поскольку именно рис – главный герой корейского стола. Вот почему кореец, даже перекусив гамбургером, скажет, что поел пап (кор. 밥을 먹었다). Современному человеку такое отношение к рису может показаться странным. Ведь рис – это элементарно: достал из электрической рисоварки – и готово, а вот панчханы как раз требуют усилий и времени. Однако в доиндустриальную эпоху приготовление риса начиналось с тяжёлого труда на рисовых полях. Для корейцев рис важен настолько, что существует отдельное слово, обозначающее поля, где возделывают рис, – нон (кор. 논, «заливное поле»). У рисовых и, скажем, ячменных полей разный статус. Более того, для рисовых полей был даже специально создан отдельный иероглиф 畓 (произносится «тап»), который есть только в корейском языке и отсутствует в других языках Восточной Азии. И если рис – это эталон трапезы, то эталон труда – это выращивание риса. Рисоводство – это труд совершенно иного уровня по сравнению, например, со сбором ингредиентов для панчханов. Труд делает человека человеком – нет исключений у этого правила и для корейцев.

Сравнивая Корейский полуостров и Китай, можно увидеть, что самые северные регионы выращивания риса в Китае лишь немного совпадают по широте с самой южной частью Корейского полуострова. Корейский полуостров – самая неблагоприятная среда для рисоводства, ради которого предки корейцев буквально рисковали своей жизнью. Но именно благодаря своей одержимости рисом жители полуострова сумели разработать уникальные технологии его выращивания. К этому прилагалось терпение, помогавшее принимать тяготы как нечто само собой разумеющееся. Даже оказавшись в российском Приморье, корейские переселенцы продолжили отодвигать северную границу⁴¹ выращивания риса в мире. Корё-сарам⁴², которых в Корее часто называют словом ккареиски (кор. 까레이스키)⁴³, осваивали для рисоводства всё более холодные и засушливые регионы.

Обладая навыками возделывания риса, умением выживать и невероятной выносливостью, корё-сарам расселились на новых землях. Корейцы, насильственно переселённые из Восточной Азии в Центральную Азию, в поисках овощей для заготовок в конце концов разработали способ приготовления кимчхи из моркови – эта закуска известна как «морковка по-корейски». «Корейская морковка» завоевала сердца жителей Центральной Азии и России. Хотя главный панчхан южнокорейской кухни – это кимчхи из пекинской капусты, самым любимым на международном уровне видом кимчхи стала именно «морковь по-корейски».

Корейцы, переселившиеся на суровую землю Сахалина, не могли понять, как местные жители умудряются голодать на этом острове; те, в свою очередь, с недоумением наблюдали за корейцами, которые постоянно что-то готовили и неплохо себя чувствовали. Корейцы собирали и ели папоротник, лопух и морские водоросли, квасили кимчхи, готовили супы из всевозможных морепродуктов и питательные панчханы. Местные жители переняли у них кулинарные традиции, и сахалинская версия корейской кухни сохранилась и до наших дней.

Корейцы стали участниками жестокого эксперимента Иосифа Сталина, желавшего проверить, возможно ли вести сельское хозяйство в малопригодных для этого регионах, а если возможно, то насколько успешно. По воле Сталина большинство корейцев, потеряв с таким трудом освоенные земли, были насильственно переселены в различные районы Центральной Азии⁴⁴. Однако не прошло и трёх лет, как разбросанные кто куда, потерявшие всё корейцы достигли более высокого экономического уровня, чем местное население, причём во всех регионах. Вот простая арифметика их успеха: в первый год, с трудом обеспечив себя урожаем, они выжили; на второй год им удалось накопить излишки урожая; на третий они начали богатеть, используя эти излишки. Если провести аналогию с войной или спортом, можно сказать так: корейцы, прошедшие «школу выживания в аду» на Корейском полуострове, оказались достаточно закалёнными к моменту реальной проверки своих сил.

Для корейцев, которые когда-то были вынуждены освоить рисоводство, «компаньоном» в этих навязанных им условиях стала соя. Соя – это культура, хорошо растущая в бедных почвах, а её посадка на земляных валиках по краям заливных полей защищает рис от вредителей. Более того, она не просто не истощает почву – бактерии на её корнях выполняют роль натурального удобрения, восстанавливая плодородие земли и повышая таким образом урожайность. Поэтому совершенно закономерно, что технология ферментации соевой пасты имеет корейское происхождение (если углубляться в истоки, её можно считать наследием государства Когурё). Китай и Япония до появления соевой пасты с Корейского полуострова использовали рыбный соус (fish sauce), подобно странам Юго-Восточной Азии. Араи Хакусэки (新井白石), политический деятель и конфуцианский учёный периода Эдо, в 1719 году издал 20-томный словарь «Тога» (東雅), где представлены чёткие сведения о корейской соевой пасте (高麗醬):

Корейская паста мальджан (末醬), попав в Японию, стала называться на местный манер мисо, хотя на письме сохранила обозначение корёчжан («корейская паста»)⁴⁵.

Слова мальджан, мёджо и миджо, записанные китайскими иероглифами, являются этимологическими предшественниками современного меджу⁴⁶. Китайские исторические летописи, ругая Когурё на чём свет стоит, тем не менее выделяли корейскую соевую пасту как исключительно ценный местный продукт. А после падения Когурё меджу (основа для всех ферментированных приправ – от соевого соуса до пасты твенджан) упоминается уже как уникальный продукт государства Пархэ⁴⁷. В процессе брожения в сое происходит расщепление белков, создавая разнообразные питательные вещества, в которых нуждается организм, страдающий от постоянного недоедания.

Паста мальджан, конечно, важна, но не следует забывать и о роли бобовых ростков. Здесь под «ростками» имеются в виду все виды пророщенных бобов: ростки сои, маша, красной фасоли и другие. Когда бобы прорастают, в них образуются витамины (прежде всего, витамин С) и минералы, в которых нуждается человеческий организм. Кто же первым начал употреблять их в пищу? Кто именно был первооткрывателем, неизвестно, но корейцы стали первыми, кто документально зафиксировал использование пророщенных бобов в питании. По преданию, в 935 году Пэ Хёнгён (裵玄慶), видный военачальник, принимавший непосредственное участие в основании государства Корё, замочил бобы сои в речной воде и накормил проросшими семенами измученных голодом солдат. Бобы были не только «компаньоном» рисоводства, но и стратегическим военным ресурсом. В системе обороны в горных крепостях, о которой мы поговорим в следующей главе, соя и пророщенные бобы стали для корейцев буквально спасением.

Конкуренция и взаимопомощь: оптимальный баланс

Известно, что Южная Корея – очень густонаселённая страна, но реальная плотность населения ещё выше. Это связано с тем, что доля равнинных территорий крайне мала, да и среди них очень мало земель, пригодных для земледелия. Современный человек привык оценивать географические условия по плоским картам. Даже по ним видно, что около 80% площади страны – это горы, но такой подход не учитывает бесчисленных теней, отбрасываемых сложной системой горных цепей полуострова. Здесь критически не хватает солнечного света, необходимого для сельского хозяйства. Кроме того, поля должны находиться недалеко от дома. Нельзя забывать, что для крестьянина доиндустриальной эпохи долгая дорога была дополнительным трудом, отнимающим силы и время в ущерб основной работе. Ещё одно условие: доступ к достаточному количеству воды. Вот почему предки корейцев были вынуждены селиться скученно на ограниченных участках пригодной земли.

Рис – это культура, лучше всего позволяющая прокормить население, но процесс его выращивания требует огромного труда. Без одновременного участия огромного количества работников хорошего урожая тут не добиться. Документальные снимки, на которых толпы деревенских мужчин общими силами обрабатывают одно поле, показывают, что рисоводство на Корейском полуострове во все времена было крайне трудоёмким. Рис требует огромного количества воды – и, к счастью, уж воды-то в Корее много. Проблема в том, что из-за крутых склонов мучительно сложно удерживать воду и доставлять её на поля. Таким образом, выращивать рис на Корейском полуострове возможно – но невыносимо тяжело. Иероглиф 畓 (кор. 답), означающий «заливное поле», – это сочетание знаков «вода» (水) и «поле» (田). Превратить обычное поле в рисовое – значит подвести к нему воду, залить его водой и насытить землю влагой.

На Корейском полуострове никогда не было спокойных времён и «Великого Мира»⁴⁸. Даже мирные периоды были наполнены борьбой за выживание. А выжить в одиночку невозможно: необходимость коллективного сбора рисового урожая вынуждала корейцев жить бок о бок друг к другу в тесноте узких улиц, нравилось им это или нет. Так образовался порочный круг (или, быть может, позитивный цикл?). Рис позволял прокормить всё больше населения, рост которого требовал дальнейшего развития рисоводства, – и так без конца.

«Я должен работать на чужих полях, а мне помогут на моём – даже при том, что рис, собранный на моём участке, – это моя собственность». Результатом стало развитие у корейцев тонкого и сложного восприятия границ между общим и личным. Когда они не занимались сельскохозяйственными работами, приходилось бегать по горам, полям и прибрежным отмелям в поисках ингредиентов для супов и панчханов. Кроме того, корейцы разбивали огороды на небольших участках возле домов, задействуя всю имеющуюся землю и не оставляя буквально ни клочка пустого пространства. Корейцы умудрялись превращать в «огород» даже соломенные крыши и заборы, пуская по ним побеги вьющихся растений вроде огурцов, тыквы или горлянки.

Сейчас всё точно так же. Если взглянуть сверху на современные корейские городские кварталы, можно увидеть дворы, крыши, балконы и даже переулки, заполненные горшками и грядками с зелёным луком, периллой, салатом и перцем. Даже среди жильцов многоэтажных жилых комплексов то и дело находятся те, кто, выкорчевав дорогущий розовый куст, сажают вместо него тыкву, вызывая недовольство соседей. Для жителей Корейского полуострова жизнь, в которой нужно постоянно трудиться, чтобы не умереть с голоду, всегда была нормой. Корейцы до сих пор часто используют выражение «кормиться» в значении «зарабатывать на жизнь» (кор. '먹고 산다, «есть и жить»). Хотя сегодня корейцы в основном получают за свой труд не рис, а деньги, они не говорят: «Я делаю такую-то работу и этим зарабатываю деньги». Успешный предприниматель по-прежнему скажет: «Меня кормит мой бизнес» или «Наша компания существует (“ест и живёт”) за счёт такого-то товара».

Так как же разделяется индивидуальное и коллективное в этом деле добычи пропитания? Я провёл множество интервью с пожилыми людьми, ещё заставшими сельское хозяйство в его традиционном виде⁴⁹. В ходе этих бесед мною была выявлена характерная закономерность. Во-первых, растения. Условно разделим культивируемые для употребления в пищу растения на зерновые и огородные культуры. При возделывании зерновых крестьяне коллективно трудятся в поле, а урожай получает владелец земли. А огородные культуры выращиваются на межах рисовых полей или на огородах возле домов, и за уход за ними отвечает только их хозяин, он же является и собственником урожая. Растения – это то, что собирают, тогда как животных забивают: забой – это акт лишения жизни. Из-за чрезмерного преобладания углеводов в рационе корейцев животный белок считался ценнейшим питательным веществом. Чем больше белка давало животное, чем ценнее была его жизнь, тем меньше оно считалось чьим-то личным, становясь коллективной собственностью.

Когда забивают быка – это праздник для всей деревни. Можно удивиться: «Зачем же делить с кем-то столь ценное мясо?» Но в среднестатистической деревне ни одна семья не может позволить себе забивать по быку каждый год. Так что, если при забое скота мясо не делить на всю деревню, люди начнут слабеть и долго не протянут. Свиньи, хотя и менее «общественны» по сравнению с быками, всё же не считались полностью частной собственностью. Зарезав свинью, хозяин должен был угостить соседей – пусть и не в таких масштабах, как с говядиной. Собаки находились на грани общественного и личного. Их мясо не предназначалось для многих, но несколько мужчин могли совместно забить пса, а их семьи получали долю. Ну а куры – это уже исключительно личная собственность. Так, ситуация, когда свёкры радушно принимают зятя, выражена в пословице: «Для зятя и курицу-наседку зарезать не жалко!» – потому что курами можно было распоряжаться самостоятельно без оглядки на мнение соседей.

Есть ещё один продукт, помимо злаков и домашнего скота, который относился к сфере общественного, – это кимчхи. Кимджан (заготовка кимчхи на зиму) – крайне трудоёмкий процесс, который важно завершить до наступления холодов, и одному или вдвоём с ним не справиться. Как и в сельском хозяйстве, здесь объединяли усилия по принципу трудовой взаимопомощи пхумаси⁵⁰. Семьи, которые были зажиточнее и заготавливали больше кимчхи, делились им с другими. А если у кого-то не было заготовок или заканчивались их запасы, можно было попросить о кимчхи, как просят о подаянии. Был даже специальный термин кимчхи тоннян (кор. 김치 동냥, «кимчхи-милостыня»), подобный термину чот тоннян (кор. 젖동냥, «милостыня грудным молоком»). В прежние времена, когда не было искусственных смесей, в случае смерти матери младенец питался грудным молоком другой женщины. Поскольку речь шла о жизни и смерти, женщины, имевшие молоко, охотно кормили чужих малышей. То же самое происходило и с кимчхи, что ярко показывает, насколько оно было важно для корейцев. Однако если речь идёт не о кимчхи, а о других растительных продуктах, будь то огородные культуры или собранные дикорастущие растения, корейцы внезапно черствеют душой: никому и в голову не придёт этим делиться. Это уж, будь добр, добывай сам.

Приведённые примеры не могут объяснить всех обычаев, которые различаются от региона к региону. Важно здесь то, что в корейском обществе публичная и частная сферы были тесно переплетены, и это восприятие свойственно всем членам сельской общины. В таких условиях люди неизбежно начинали следить друг за другом и сравнивать себя с остальными. Речь не о жёстком контроле надзирателя за заключённым, а о мягком, незаметном наблюдении. Или, если выразиться иначе, о пристальном внимании к деталям. У корейцев сформировалась привычка ежедневно обмениваться этими взглядами – то ли контролирующими, то ли любопытствующими. В этом состоянии постоянного напряжения им приходится жить всю жизнь: нельзя показывать слабости, нужно любой ценой превзойти других. Потому что в условиях борьбы за выживание «не жить лучше, чем сосед» фактически означало «голодать». К тому же среда, где люди бесконечно сравнивают своё положение с другими, неизбежно разжигает дух соперничества.

Сосед, мой ненавистный союзник

Корейцам не до философских размышлений. Когда вопрос выживания стоит предельно остро, а сосед решил во что бы то ни стало превзойти себя уже сегодня, а потому неистово трудолюбив, – тут не до рефлексии. Страшное дело! Отстать от своих знакомых в борьбе за существование – это настоящее несчастье. Яркое описание этой ситуации можно найти в отрывке из рассказа Ли Мунёля «Наш испорченный герой», опубликованного в 1987 году:

«Я оглянулся вокруг и пришёл в ужас. Те гигантские корпорации, которые я считал замками на песке, вовсю расцветали. Мои коллеги, которые остались там работать, были уже начальниками отделов или топ-менеджерами, физиономии их сияли от самодовольства. Один из моих школьных товарищей запустил лапу в торговлю недвижимостью, и теперь доходы от аренды позволяли ему быть постоянным членом гольф-клуба. Другой друг открыл какое-то левое агентство, где он сам не знал, чем торговал, сделал кучу денег и ходил гордый, как индюк. Ещё один одноклассник, про которого я думал, что он остался служить на сверхсрочной, сумел занять завидный пост в правительстве. А ещё один, который был не способен даже подрабатывать репетитором к экзаменам и в конце концов попал в самую бросовую школу, теперь как-то ухитрился получить докторскую степень в Америке и расхаживал с важным профессорским видом. Я засуетился. К тому времени меня больше не интересовали ни моральные аспекты успеха, ни социальные проблемы, которые делают возможным несправедливый успех, меня интересовал только сам успех, которого добились мои друзья и знакомые. Я хотел найти себе скромное местечко за их богатым столом»⁵¹.

Нельзя сказать, что инстинктивное стремление «жить сытнее и лучше других» – это плохо, но красоты в нём нет точно. Выходит, нет ничего возвышенного ни в тебе, ни в окружающих. В среде, где изо дня в день наблюдаешь примитивные желания людей, просто не может укорениться вера в человеческое благородство. В сущности, корейцы не любят людей. Отрывок из книги «Парерга и Паралипомена» Артура Шопенгауэра как нельзя лучше описывает этот феномен:

«Стадо дикобразов легло в один холодный зимний день тесною кучей, чтобы, согреваясь взаимной теплотою, не замерзнуть. Однако вскоре они почувствовали уколы от игл друг друга, что заставило их лечь подальше друг от друга. Затем, когда потребность согреться вновь заставила их придвинуться, они опять попали в прежнее неприятное положение, так что они метались из одной печальной крайности в другую, пока не легли на умеренном расстоянии друг от друга, при котором они с наибольшим удобством могли переносить холод. Так потребность в обществе, проистекающая из пустоты и монотонности личной внутренней жизни, толкает людей друг к другу; но их многочисленные отталкивающие свойства и невыносимые недостатки заставляют их расходиться. Средняя мера расстояния, которую они, наконец, находят, как единственно возможную для совместного пребывания, – это вежливость и воспитанность нравов»⁵².

Корейцы как эти дикобразы: их слишком тесное соседство не оставляет пространства для уважения и человеческого отношения. Корейца вечно раздражают другие корейцы. В число раздражающих его корейцев входит и он сам – ведь не существует корейца успешного настолько, чтобы он мог быть доволен собой. Но важно помнить: это именно раздражение, а не гнев. Кореец испытывает к людям лишь лёгкую неприязнь, без жгучей ярости и без ледяного безразличия. Кореец хочет, чтобы его соседи, родственники и друзья жили беднее, чем он, но вовсе не желает им погибнуть в аварии. Представьте элегантную женщину, горделиво шагающую по сеульской улице, которая вдруг оступается и падает в нелепой позе. Корейцы внутренне высмеют её куда язвительнее, чем прохожие в любой другой стране. Но всё будет иначе, если они заметят у пострадавшей признаки обморока или кровь: пешеходы мгновенно меняют своё отношение и сбегаются на помощь, словно муравьи на кусочек сахара.

На Корейском полуострове сосед – это необходимое условие выживания в сельском хозяйстве. Корейцы слишком связаны друг с другом, чтобы желать чужого несчастья. Приведём в качестве иллюстрации пословицу: «Когда двоюродный брат покупает землю – так завидно, что аж живот болит». Смерти брату, конечно, никто не желает – просто болит живот, но и эта боль мучительна. И, разумеется, любой предпочёл бы её избежать. Когда человек уже раздражён, а кто-то пытается вывести его из себя ещё больше, он ощетинивается и выпускает колючки. Вот почему корейцы, в целом дружелюбно настроенные по отношению к иностранцам, иногда вдруг резко ожесточаются и отстраняются.

Как-то в молодости я работал преподавателем на курсах английского, и там я познакомился с несколькими носителями языка из англоязычных стран. Среди них была одна очень полная белая женщина, и однажды она спросила у учеников-корейцев: Do you think I'm really fat? («Как вы считаете, я действительно толстая?»). Видимо, она решила, что уже достаточно сблизилась с учениками. Естественно, она ожидала бурной реакции вроде: «Что? Вы толстая? Да кто вам такое сказал?! Вы прекрасны!» – но корейские студенты с каменными лицами хором ответили: «Yes». Полагаю, за этим «Yes» скрывалось примерно следующее:

«Вы и правда толстая, но я не собираюсь тратить силы на очевидную ложь ради вашего душевного комфорта. Сам факт, что вы задали такой вопрос, означает, что вы и сами это знаете. Если вам не нравится слышать, что вы толстая, то вместо того, чтобы доставать меня такими вопросами, может быть, вам просто меньше есть и больше двигаться?»

Дама была крайне шокирована и уязвлена, и, разразившись долгой тирадой, задала тот же самый вопрос мне. Она действительно была толстой, так что мне не оставалось ничего, кроме как ответить так же, как и студенты:

«Yes».

Чем умнее, тем несчастнее

К собственной жизни и к окружающей среде корейцы относятся так же, как и к людям: они вечно чем-то измотаны. Поскольку урожайность Корейского полуострова была ниже, чем у любой другой аграрной страны, жизнь и работа здесь всегда были трагедией. Почему трагедией? Если бы усердный труд и бережливость вели в итоге к богатству, в этом не было бы ничего трагического. Трагизм тут в том, что, сколько ни трудись и ни экономь, на Корейском полуострове всё сводится лишь к выживанию. Здесь быстрее всего заканчивается зерно, как бы тяжело ни трудились крестьяне. Корейские зимы бесконечно долгие и суровые. Пережив зиму, приходится начинать с нуля. Даже если ценой нечеловеческих усилий удавалось создать запасы продовольствия, регулярные засухи уничтожали все запасы. Единственным утешением было, пожалуй, то, что ты не помер с голоду и у тебя есть шанс начать всё заново.

Чувства, которые корейцы испытывают к другим людям, к собственной жизни и к окружающему миру, – это ни любовь, ни ненависть; это их чередование. Такие эмоциональные качели очень истощают психику. Корейцы цепляются за жизнь, но не любят её. Много ли вы встречали корейцев, которые говорили, что довольны жизнью? Выражение «живу, потому что не могу умереть» вы услышите в сотню раз чаще. У корейцев попросту отсутствует способность воспринимать доставшуюся им среду обитания как благо. Если кто-то находит природные условия Корейского полуострова благодатными – что ж, такого человека следует считать психически нездоровым. Я говорю сейчас не только о тяготах простого народа, еле сводящего концы с концами. Вот как жаловался на жизнь сам Сонджо (宣祖), король эпохи Чосон:

«Есть ли под Небом страна беднее нашей? <..> Наше государство протянулось на тысячи ли, но большую часть занимают горы и реки, а пахотных земель так мало. В горах – одни деревья, в реках – только камни, и, если сравнить с Китаем, наша страна уступит даже одной их провинции⁵³. <..> Даже Япония не настолько нищая, как мы!»⁵⁴

Для отдельного человека государство – такая же часть окружающей среды, как и природа.

И потому корейцы не видят в нём ничего великого. Государство для них – это непредсказуемость и сплошные промахи. А те, кто им управляет, – такие же люди, как я или мой сосед: те же примитивные желания, та же самодовольная уверенность в собственной исключительности. В восприятии корейца жизнь выглядит так:

«Я несовершенен и не питаю каких-то особых надежд в этом грязном мире, но, чтобы не умереть с голоду и не отстать от таких же, как я, посредственностей, я должен работать (или учиться) до изнеможения, как раб, – сегодня и всегда».

Корейцы унаследовали от предков склонность к тревожности, а следствием стал их высокий интеллект. Наверное, вы в недоумении: о чём это он? Я вас прекрасно понимаю. В наше время заявление в книге корейского автора о высоком интеллекте своих соотечественников может показаться крайне неуместным. Однако обойти этот спорный момент – значит оставить книгу неполной. Существуют различные виды тестов на коэффициент интеллекта, и согласно результатам некоторых из них корейцы не лидируют в мире, однако, если рассматривать все статистические данные в совокупности, интеллектуальные способности корейцев уверенно занимают первое место⁵⁵. За ними с минимальным отставанием следуют Китай, Япония и Израиль. Понимаю, что эта тема может вызвать дискомфорт у всех, в том числе у корейцев, но прошу немного потерпеть. Ведь конечная цель человека – счастье, а не умственные способности. Высокий интеллект корейцев и их хроническая неудовлетворённость жизнью неразделимы, как инь и ян.

Природные условия Корейского полуострова воспитали в нас привычку воспринимать всё в негативном ключе. Даже если сейчас, когда собран урожай, ты объедаешься рисом, ты прекрасно понимаешь, что грядущей весной снова будешь голодать. Предстоящая зима принесёт лютые холода, а летом придётся работать в поле до полусмерти. Погода на полуострове в принципе переменчива, что довольно мучительно, даже когда не происходит чего-то экстремального; но, когда климат преподносит совсем неожиданные сюрпризы, наступает кромешный ад. Засухи, тайфуны, затяжные дожди, аномальные заморозки или жара, а также нападения тигров, этих главных врагов корейцев в доиндустриальную эпоху, – всё это несло за собой дыхание смерти. Поэтому корейцам приходилось много тревожиться, и эта привычка прогнозировать будущее способствовала развитию их интеллекта. Если, опьянев от сегодняшнего благополучия, они расслабятся и отвлекутся от негативных мыслей – они не смогут предвидеть грядущих бедствий и подготовиться к ним. Отсутствие счастья – это не просто цена за выживание, но и сам секрет выживания корейцев.

Даже наслаждаясь погодой в по-настоящему чудесный день, корейцы никогда не отдаются этому чувству полностью. О хорошей погоде они с сожалением вздыхают. Едва ли вам встретится кореец, который с лучезарной улыбкой воскликнет: «Сегодня такая славная погода, и настроение сразу отличное!» – а если таковой и найдётся, он будет выглядеть большим оригиналом. Истинно по-корейски – произнести с горьким вздохом: «Эх, погодка-то какая… Хоро-о-о-шая!..» Потому что какой бы прекрасной ни была погода – надолго она не задержится. Весна и осень в Корее невероятно красивы – но весенние цветы так быстро опадают, уступая место густой зелёной листве, а осеннее буйство красок неминуемо оканчивается листопадом и вскоре сменяется унынием зимней пустоты. Поэтому истинный кореец, даже любуясь прекрасными пейзажами, непременно добавит к восхищению горечь тоски о быстротечности времени, а голос его будет тих и бесстрастен.

Эмоции хан (恨)⁵⁶ и хын (興)⁵⁷

Среди народов мира корейцы, наряду с японцами, обладают самым низким уровнем выработки нейромедиатора серотонина – так называемого гормона счастья. Это означает, что у них наиболее распространён короткий S/S-тип⁵⁸ серотониновых рецепторов⁵⁹. На самом деле это касается не только Кореи и Японии. Вообще все жители Восточной Азии (корейцы, китайцы, японцы и тайваньцы) обладают самым низким уровнем серотонина в мире. Иными словами, около четверти мирового населения – это люди, в меньшей степени предрасположенные к счастью. Но даже среди перечисленных народов корейцы выделяются низким уровнем нейротрансмиттера анандамида, это вещество способно вызывать чувство беспричинного счастья. Корейцы – народ с самым низким уровнем выработки анандамида в мире, что делает их наиболее пессимистично настроенной нацией на планете.

Корейцы – как в самой Корее, так и за границей – всегда недоумевают, когда незнакомые иностранцы улыбаются им и здороваются, глядя в глаза: «Чему тут улыбаться-то?» В глазах корейцев жизнерадостные иностранцы выглядят так, будто только что выиграли в лотерею. Корейцы же не улыбаются без причины и не проявляют особого радушия к незнакомцам. В 1990-х в Корее стал популярен групповой туризм в страны Юго-Восточной Азии с их относительно низкими ценами. Это произошло после бурного экономического роста 1980-х, получившего название «экономический бум трёх низких показателей» (низкие цены на нефть, низкие процентные ставки и низкий курс валюты). И все туристы по приезде твердили одно:

«Вот потому они и ленивые, что слишком уж жизнерадостные. А раз ленивые, как тут стране развиваться?»

Корейцам казалось, что жители стран Юго-Восточной Азии работают слишком медленно и расслабленно. А раз так – то это и не работа вовсе. «Без труда невозможно жить хорошо» – вот как они рассуждают. Это может показаться несколько дискриминационными высказываниями, но, чтобы понять мировоззрение корейцев, нужно послушать и тех из них, кто побывал в развитых странах:

«Люди там такие расслабленные и улыбчивые – видать, потому что живут в богатой стране».

Один и тот же феномен корейцы оценивают по-разному – но противоречия тут нет. Для них люди из других стран кажутся ленивыми или расслабленными. Короче говоря, они выглядят так, будто не работают усердно. Конечно, с миром всё в порядке – это просто корейцы особенно несчастны. Беззаботность и радостный смех не даются им просто так. Мозг корейцев устроен таким образом, что они чувствуют счастье, только когда трудятся, соревнуются и таким образом достигают статуса и богатства, – и это результат естественного отбора. Для жителей Корейского полуострова склонность к пессимизму была важным условием для выживания, а обладатели жизнерадостного характера не выживали.

Тревожность подарила корейцам острый ум и способность к концентрации, но, увы, интеллект не всегда пропорционален мудрости. Поскольку корейцы не верят, что жизнь может быть счастливой, они склонны к азартным инвестициям в акции, недвижимость и цифровые валюты. Они одержимы мечтой о везении, которое позволит сорвать джекпот с одной попытки. Счастье для корейца – это разбогатеть в одночасье или, по крайней мере, получить доход, эквивалентный годам работы. В ином случае он не готов чувствовать себя счастливым.

Корейские инвестиционные аналитики пребывают в постоянной тревоге: «Мы работаем больше всех в мире, а потом через инвестиции в акции и цифровые валюты отдаём все наши кровные сбережения прямо в руки иностранцам!» Эти эксперты в телеэфирах и газетных колонках умоляют публику инвестировать более осмотрительно, но ситуация почему-то нисколько не улучшается. Корейцы обладают, наряду с индийцами, лучшими в мире способностями к работе с числами. Умом они понимают, что, если инвестировать вот так, по-корейски, можно прогореть. Но при этом они глубоко убеждены, что более разумные инвестиции и постепенное накопление капитала способны лишь смягчить степень неудовлетворённости жизнью, но никак не изменят самого факта, что ты несчастен, – поэтому в итоге распоряжаются активами с фирменным корейским азартом.

Возраст – ещё одна сфера, где проявляется корейская привычка к всеобъемлющей тревоге и пессимизму. Самокритичность корейцев особенно ярко проявляется в их отношении к собственному возрасту. В тридцать лет кореец уверен, что он уже старый и лучшие дни позади. При этом он будет вызывать жгучую зависть у сорокалетних, ощущающих, что жизнь закончилась. Когда корейцы, отпраздновав шестидесятилетний юбилей, переезжают в деревню, местным старикам они кажутся полными сил юнцами, которым всё по плечу. Американцы же, даже будучи несчастными, всегда полны надежд и заявляют, что счастливы и ещё молоды. В глазах корейцев, которые с двадцати с чем-то лет начинают жаловаться, что «с возрастом организм уже не тот», американцы выглядят так, будто случайно переборщили с дозой антидепрессантов.

Корейцы с детства впитывают знание о том, что большинство позитивных установок будут безжалостно раздавлены колесом судьбы. Чтобы избежать горького разочарования, когда радужные надежды рассыпаются в прах, они заранее выбирают пессимизм. Они с готовностью признают тот факт, что упустили хорошие возможности из-за того, что уже «староваты», но при этом корят себя за то, что не смогли добиться большего, чем другие в их возрасте. Весьма парадоксальная черта характера для нации, представители которой генетически стареют позже всех. Для корейцев слова «Вы выглядите юно!» столь же желанны, как и комплименты о красоте и привлекательности. Поэтому они тратят огромные деньги и массу времени на омолаживающие процедуры.

Жизнь, полная тревог, формирует резистентность к беспокойству. Это проявляется как привычка внешне реагировать на грядущие опасности притуплённо и безучастно, даже если внутренне ты страдаешь. Если бы корейцы остро реагировали на все поводы для волнения, они бы просто не выжили. Фильм-катастрофа 2004 года «Послезавтра» (The Day After Tomorrow) о глобальной катастрофе из-за таяния ледников в корейском прокате получил название «Завтра». Корейские дистрибьюторы, отказавшиеся от оригинального названия, руководствовались следующей логикой: «Если сказать корейцам, что послезавтра наступит конец света, они не почувствуют экстренности ситуации. Сначала они будут переживать о том, что нужно сделать завтра».

Читая всё это, можно решить, что корейцы – сплошь мрачные меланхолики. Однако, как часто отмечают китайцы и японцы, корейцы не просто не лишены энергии, а напротив – выглядят исключительно активными и весёлыми, а если говорить о негативном аспекте их темперамента – вспыльчивыми и неуравновешенными. Утверждение, что корейцы – это нация скорби хан, будет упрощением. Если уж сравнивать, то им, напротив, куда ближе эмоция безудержного веселья хын. Ибо если бы они не умели добывать энергию из ничего – жизнь на Корейском полуострове была бы беспросветно мрачной.

Острые ощущения против усталости и страха

Где корейцы черпают энергию в своей нелёгкой жизни? Как красный перец, попавший в Корею во время Имджинской войны (1592–1598)⁶⁰, навсегда изменил палитру национальной кухни, так и острые ощущения стали исключительно важной частью корейской жизни. С научной точки зрения острота – это не вкус, а боль. И эта боль во рту действует как анестезия, позволяющая временно забыть о реальных страданиях. Похожим образом работают и ругательства: они способны стать острой приправой к горькой действительности. Если уж невозможно избавиться от чувства неудовлетворённости, лучше, напротив, превратить её в яркий стимул, изрыгая проклятия. Корейская брань настолько экспрессивна и разнообразна, что шокирует даже японцев, чей язык наиболее близок к корейскому.

Смею утверждать, что самые загрязнённые в языковом отношении места на планете – это южнокорейские средние и старшие школы⁶¹. Поскольку это период, когда нужно освоить ругательства на всю предстоящую жизнь, можно считать это важной частью становления. Миру очень повезло, что в ситуации, когда языком международного общения является английский, корейцам он совершенно не даётся. Если бы корейцы бегло владели английским – язык мирового общения оказался бы засорён бранными словами. Для корейца фразы вроде «Я твои кишки вытащу и буду прыгать через них как через скакалку», «Я тебе глаза вырву и буду играть ими в пинг-понг» или «Я тебе глазные яблоки с яйцами местами поменяю»⁶² – это не более чем предварительная разведка боем. Настоящая словесная схватка начинается лишь после оскорблений в адрес отца или матери, и вот тогда в голове запускается процесс творческого выбора из миллиона ругательств.

Подобно тому, как корейская кухня становится всё острее, крепчает и градус брани. Корейская молодёжь уже посягает на святое, осмеливаясь оскорблять даже родственников. Если говорить о региональных различиях, можно выделить следующие стили: воинственный пусанский, прямолинейный йоннамский⁶³, поэтичный хонамский⁶⁴, стиль провинции Чхунчхондо (мягкий, но такой глубокий, что адресат брани ещё долго будет вспоминать её ночами перед сном), бойкий и живой стиль провинции Канвондо, монументальный и торжественный стиль северокорейского телевещания и, наконец, сеульский – изнеженный и потому всеми презираемый. Мой сеульский бранный арсенал – самый слабый в Корее, но я уверен: даже с ним я дам фору любому иностранцу. Важен также и фонетический аспект корейских ругательств. Стоит услышать их один раз, и их уже не выкинешь из головы – этот пленительный вкус сочно ложится на язык, оставляя долгое послевкусие. Поэтому, когда южнокорейские фильмы и сериалы стали популярны за рубежом, не могло не получить мирового распространения и ругательство ссибаль (кор. 씨발). По значению это не более чем банальный аналог английского fuck, fucking, но смачность произношения с лихвой компенсирует смысловую простоту⁶⁵.

Честно говоря, мне как корейцу интересно, чем занималось столь многочисленное население Китая на протяжении его долгой истории, если самым сильным ругательством у них считается ванбадань (王八蛋, «яйцо черепахи»). Япония, конечно, во времена реставрации Мэйдзи запретила традиционные оскорбления, но с тех пор вообще-то прошло уже больше ста лет, а самое крепкое ругательство у них – это просто кусо (糞, «дерьмо»), так что они тоже не особо старались. У Кореи, Китая и Японии есть оскорбительные прозвища друг для друга, но, разумеется, меньше всего на них обращают внимание корейцы. Они просто не понимают, почему китайцы и японцы так бурно реагируют, когда слышат оскорбительные слова в свой адрес.

Корейцы могут презрительно называть китайцев ччангэ (кор. 짱개), а японцев – ччокпари (кор. 쪽발이). Для китайцев есть ещё оскорбительное прозвище ччанкколла (кор. 짱꼴라), но это не что иное, как калька с японского обзывательства чанкоро (яп. ちゃんころ, «деньги», «медные монеты») в адрес китайцев, так что его нельзя считать самобытным корейским ругательством. Ччангэ – это искажённое произношение слова чангве (кор. 장궤), которым обозначали сундук для хранения денег (по сути – кассу в торговой лавке). Поскольку касса была символом торгового дела и доступ к ней имел только хозяин лавки, термин ччангэ в сущности означает просто «китайского лавочника». А ччокпари – это всего-то «разделённая стопа», то есть «человек в сандалиях гэта»⁶⁶. Китайцы с конца эпохи династии Цин начали активно выезжать за границу и богатеть, занимаясь торговлей, а японцы носили гэта. Да, сейчас эти слова используются как оскорбления, но изначально они просто отражали исторические и культурные особенности. Корейцы не понимают, почему китайцы и японцы так болезненно на них реагируют. Японцы – на грани нервного срыва, а китайцы и вовсе бьются в истерике. Вообще-то для соседних стран естественно иметь взаимные унизительные прозвища. Так что, может, это мы ещё чересчур учтивы?

Ну-ка, что там у наших соседей? Китайцы обзывают японцев жибэньгуйцзы (кит. 日本鬼 子, «японские демоны»), а японцы, когда говорят о Китае пренебрежительно, используют слово Сина (яп. 支那). Если вспомнить зверства, которые творила японская армия в Китае во время войны 1937–1945 гг., то «демоны» – это ещё очень мягкое выражение. Сина же – всего лишь фонетическая транскрипция английского China, и вся уничижительность заключается лишь в отказе использовать иероглиф 中 («середина»), что равнозначно отрицанию статуса Китая как Срединного государства и центра Поднебесной. У китайцев и японцев есть также оскорбительные прозвища и для корейцев. Китайцы называют нас гаоли банцзы (кит. 高麗棒子, «дубины из Корё»), а японцы используют слово чон (яп. チョン). Гаоли банцзы в худшем случае означает «неотёсанные корейские деревенщины», а чон звучит практически мило – это просто «дурачок». В Корее слова вроде «дубина» или «дурак» могут вообще служить для выражения симпатии – так могут дразнить друг друга мальчики и девочки младшего школьного возраста, выросшие в интеллигентных семьях. Впрочем, как ни крути, это всё-таки нехорошие слова.

Именно китайские и японские прозвища для корейцев имеют отчётливый уничижительный оттенок, но при этом, когда звучат в обе стороны взаимные оскорбления, как раз корейцы – странное дело! – остаются невозмутимыми, в то время как японцы и китайцы приходят в ярость. Случается, что корейские туристы в Китае в шутку представляются как гаоли банцзы. Таким образом они просто обозначают свою национальность, без задней мысли, – но китайцы при этом смущаются, как будто их тайные мысли стали явными. Должно быть, им неловко, потому что им доводилось использовать это слово – ну и что с того? Мне кажется, китайцы и японцы верят, что их народы неприкосновенны и их нельзя оскорблять в принципе. Корейцы же рассуждают так: «Все люди одинаковы: раз мы обзываем их, значит, и они будут обзывать нас». Для корейцев сам факт существования обидных прозвищ у соседей не является чем-то шокирующим.

Нация, которая пьёт, поёт и танцует

Одного только сквернословия недостаточно для того, чтобы зарядиться жизненной энергией. Корейское веселье ярче всего проявляется в ымджугаму (飮酒歌舞) – сочетании алкоголя, песен и танцев. Человеческой природе свойственно ожидать вознаграждения. Я убеждён, что источником хын становится сама беспощадность условий Корейского полуострова. Умеренное страдание можно компенсировать отдыхом. Но если мучительность испытаний переступает критическую черту, за которой простой отдых уже не помогает, – это уже другой разговор. Чем суровее будни, тем важнее ритуалы, подтверждающие радость бытия. Южнокорейские ночные клубы, где танцуют до утра, заполнены медсёстрами, бортпроводниками и представителями других профессий с долгим рабочим днём и экстремальной нагрузкой. Университетские фестивали, корпоративные ужины, всевозможные вечеринки, где с размахом веселятся и пьют, образуют единую систему с заполонившими всю страну барами и караоке.

Финал фильма «Мать» режиссёра Пон Джунхо производит совершенно завораживающее впечатление. Внутри мчащегося автобуса все встают и начинают танцевать – эта сюрреалистичная сцена длится и длится, заполняя экран, а потом постепенно сменяется заключительными титрами. Для корейцев этот финал не менее эффектен, но для них эта сцена не является чем-то непривычным. Автобусы с караоке-системами и светомузыкой использовались во время Зимних Олимпийских игр 2018 года в Пхёнчхане, вызывая изумление у иностранных спортсменов. Основными же клиентами таких «туристических автобусов, где пьют, танцуют и поют», традиционно являются сельские жители среднего и пожилого возраста. Это настоящая культура: когда целые деревни или большие семьи отправляются куда-то отдохнуть, принято не терять времени в пути и начинать веселиться уже в дороге. Поскольку корейцы изо дня в день заняты тяжёлым физическим трудом, это яростное противостояние усталости стало для них насущной необходимостью.

В культовом фильме Майкла Манна «Соучастник» (Collateral) есть сцена, где наёмный убийца (персонаж Тома Круза) проникает в ночной клуб в корейском квартале Лос-Анджелеса и убивает его владельца. Массовку для съёмок этой сцены Манн набрал из местных студентов-корейцев. Он просто отпустил их танцевать под музыку, позволив им вести себя естественно. Позже режиссёр говорил, что очень доволен тем, «как отвязно они умеют веселиться». Для Лос-Анджелеса это, возможно, было шоком, но в Южной Корее такие сцены можно наблюдать ежедневно в десятках тысяч клубов по всей стране.

Китайские путешественники древности, посетившие места проживания корейских племён, были, судя по всему, весьма поражены местными массовыми пиршествами с песнями и танцами. В «Описании восточных варваров» (кит. 東夷傳)⁶⁷, разделе китайской династийной хроники Саньгочжи (кит. 三國志, «Записи о Трёх царствах») говорится, что во время новогоднего праздника Ёнго (迎鼓) в государстве Пуё «люди дни напролёт едят, пьют, поют и танцуют», да и в обычные дни все, независимо от возраста, поют на дорогах и днём и ночью, и звуки пения не смолкают. О жителях государства Тонъе (東濊, «восточные е»)⁶⁸, чьи этнические особенности, законы и обычаи описаны как идентичные когурёским, сказано: «Днём и ночью пьют, поют и танцуют». Об Окчо (沃沮)⁶⁹ можно предположить то же самое, поскольку их язык тоже был «весьма схож» с когурёским. Описание Махана (馬韓) не менее красноречиво: «Десятки людей собираются толпой, пьют, танцуют и поют без перерыва днём и ночью». Пёнхан (弁韓) и Чинхан (辰韓) ничем не отличались – о них прямо сказано: «Любят вино, песни и танцы». Пуё, Когурё, Тонъе, Окчо, Махан, Чинхан и Пёнхан – всё это предки современных корейцев. Как мы видим, в отношении к веселью корейцы вообще не изменились – сейчас всё так же, как и тогда.

Нация шаманизма

Мнение, что «корейцы имеют очень шаманистическое мировоззрение», ошибочно: корейцы – это само воплощение шаманизма. В стране, производящей полупроводники и истребители, насчитывается около 300 тысяч официально зарегистрированных шаманок, а по неофициальным оценкам их порядка 500 тысяч. Если же добавить гадателей, использующих не работу с духовной энергией, а системы знаний, вроде геомантии (кор. 풍수, «пхунсу»)⁷⁰ и различных методов предсказания судьбы, общее число приблизится к одному миллиону. Широко известен слух о том, что SK hynix, один из ведущих корейских конгломератов, при строительстве нового завода по производству полупроводников с применением квантовых технологий прибегал к помощи шаманки при выборе места для строительства.

Корейский шаманизм тесно связан с шаманскими традициями сибирских кочевников Северной Азии. Однако сверхъестественные способности сибирских шаманов, этих «прародителей» шаманизма, довольно скромны по сравнению с корейскими. Одна из главных функций сибирского шамана – видеть за жителей деревни сны, предвещающие беременность. Но корейцы видят такие сны сами. Большинству корейцев известны подобные сны, которые приснились их матери, отцу или же знакомым родителей. Например, моя мать увидела сон сразу про двоих сыновей – меня и моего брата, родившегося годом позже: ей приснились два тигра, спускающиеся с гор. Кто знает, может быть, было бы лучше, если бы это были быки, собаки или кошки?.. Мы не стали ни трудолюбивыми, как быки, ни верными, как собаки, да и милыми, как котики, нас не назвать.

Шаман в состоянии экстаза бьёт в барабан, звонит в колокольчики, танцует, поёт и выкрикивает заклинания. Если отправиться в ночной клуб в Южной Корее, можно увидеть сотни таких «шаманов», так что корейской шаманке недостаточно фокусов северных шаманов, чтобы подтвердить свою силу. Нужно босой ходить по лезвию ножа, выгнув спину дугой, – только тогда она получит признание, да и то – это будет просто признание её в качестве мудан (кор. 무당, «шаманка»), а чтобы получить хорошие отзывы, придётся ещё постараться.

Все корейцы по природе своей немного шаманы: увидев сон, предвещающий удачу, они покупают лотерейный билет, а дурной сон заставит их пересмотреть принятые решения. Оценивая других людей, они любят использовать выражения вроде «чувствую, что он хороший», «интуиция подсказывает» или «у меня возникло ощущение, что…». Про подозрительные места они говорят: «Здесь ощущается энергия инь» – и стараются заранее избежать неудачи. Если вдуматься, все эти выражения – это язык, отражающий экстрасенсорные способности. И корейские мудан – это «шаманы среди шаманов». Это невероятно сильные личности, и среди них много по-настоящему сострадательных и бескорыстных людей, но нередко встречаются и откровенно бессовестные. Непорядочные шаманки в Корее представляют серьёзную опасность для своих клиентов.

Даже от служителей «официальных» религий корейцы ждут выполнения шаманских функций. В Корее термин «монах высокой добродетели» (кор. 고승) относится не столько к тем, кто преуспел в освобождении от желаний или обладает выдающимися интеллектуальными способностями, сколько к монахам, наделённым сверхъестественной силой. Доказанное обладание духовной силой считается важнейшим, великим достижением. Многие из корейских буддийских храмов изначально имели (или сохраняют до сих пор) монашеские хижины или пещеры-кельи. Это места, где в течение длительного времени монах в полном одиночестве постигал буддийскую истину, сопротивляясь в одиночку силе гор, ужасам ночи и атакам злых духов. Ну как не возвести на таком месте полноценный буддийский храм с проведением всех положенных обрядов? Ведь верующие непременно потянутся сюда толпами.

Точно так же «большой пастор» (кор. 큰 목사님), управляющий мегацерковью⁷¹, – это личность, которую Бог любит больше, чем других пасторов. Он стяжает больше Святого Духа, щедро распределяет его среди своих прихожан и заслуженно наслаждается богатством и славой. В Южной Корее не редкость, когда человек, увлекавшийся шаманизмом, становится христианином, – ведь, как ни крути, а Яхве, Создатель вселенной, могущественнее, чем легендарные военачальники Чхве Ён⁷² и Гуань Юй⁷³, духи гор или богини женщин и деторождения Самсин Хальмони. Корейские мегацеркви не говорят своим прихожанам, что демонов и духов не существует, – они говорят, что те просто слабее Бога Яхве. Они утверждают, что он превосходит их с точки зрения силы духовной энергии. Поэтому меняется и смысл понятия «спасения».

В христианстве спасение означает полный отказ от зла. Спасение – это восстановление добродетельности через самоанализ и смирение. Например, в традиционной христианской картине мира, если человек, достигший богатства и власти обманом, раскаивается в своих грехах и теряет всё, – это спасение. Он теряет материальные блага, но душа его спасена. В буддизме это точно так же: цель буддийской практики – вырваться из мира желаний в интеллектуальный мир, где становится возможным понять универсальные принципы мироздания. Если человеку удалось полностью «переселиться» в духовный мир и закрепиться в нём, это называют «освобождением» (кор. 해탈; 解脫). Корейцы не рассматривают это как спасение: духовный мир несовместим с реалиями Корейского полуострова, где постоянно приходится вести конкурентную борьбу за выживание. Сверхъестественное здесь подобно лекарству: если нет практической эффективности, оно не получает признания.

В 1980–1990-х гг. церковь Сунбогым (Церковь Полного Евангелия) под руководством пастора Чо Ёнги, оказавшего огромное влияние на корейское христианство, стала очень популярной благодаря своей доктрине «спасения в три такта». Если вы не просто верите в Бога, но и мудро инвестируете, делая пожертвования Церкви Полного Евангелия, то: во-первых, вы разбогатеете; во-вторых, будете здоровы и проживёте долгую жизнь, сохраняя богатство; в-третьих, хотя вы и непременно когда-нибудь умрёте, вам не о чем беспокоиться – ведь вас ждёт рай. Пастор Чо Ёнги неоднократно демонстрировал чудеса – например, ставил на ноги людей с инвалидностью. Неважно, было ли это постановочное шоу, истинное проявление силы Святого Духа или мощный эффект плацебо – важно здесь то, что это было наглядной демонстрацией сверхъестественных способностей. Само корейское понятие ёнхом (кор. 영험, «чудодейственная сила») состоит из иероглифов 靈驗, где 靈 означает «духовную силу», а 驗 – «подтверждение чего-либо в физической реальности». Чудеса Церкви Полного Евангелия являются ёнхом в прямом смысле слова.

Безусловно, в Южной Корее множество искренних пасторов, священников и монахов. Однако на уровне массового сознания корейские буддизм и христианство так и остались в рамках шаманистического мировосприятия. А что насчёт КНДР? Провозгласив себя социалистическим государством, Северная Корея низвела шаманизм и другие религии до уровня суеверий. Взамен, сделав полный круг, страна вернулась к теократической модели общества, в которой Великий, или Государственный, Шаман (кор. 국무; 國巫) одновременно является верховным правителем. Поэтому династия Кимов – Ким Ир Сен, Ким Чен Ир и Ким Чен Ын – обладают той самой чудодейственной силой.

Подвиги Ким Ир Сена в его партизанской борьбе с японцами были настолько раздуты пропагандой, что стали чем-то анекдотичным, но его военное мастерство и вправду было выдающимся. Однако в КНДР не говорят о его военных талантах и отваге – вместо этого подчёркивается, что он обладал сверхъестественными способностями ёнхом. Согласно легендам, он мастерил гранаты из сосновых шишек, делал пули из риса или бобов, переплывал реки на листьях деревьев. Его сын, Ким Чен Ир, якобы владел магическим приёмом «сокращения расстояний»⁷⁴ и ловил молнии руками. Ким Чен Ыну, который получил школьное образование в Швейцарии и увлекался баскетболом, видимо, было дико неловко от этих рассказов про «магию» деда и отца, и он публично заявил: «В реальности „сокращение пространства“ невозможно». Зато себя он объявил вундеркиндом, который в три года играл на пианино и стрелял из ружья, а в шесть лет демонстрировал мастерство верховой езды. Похоже, он решил стать не чудотворцем со сверхъестественными способностями, а всесторонне одарённым гением – да только степень «гениальности» такова, что получился всё тот же Великий Шаман.

Идеология чучхе также является своего рода религией, поэтому можно утверждать: ни одна из религий Корейского полуострова никогда полностью не выходила за рамки парадигмы шаманизма. Конфуцианство – не единственное среди корейских учений и верований, что отвергало шаманизм, но лишь оно последовательно отрицало его на фундаментальном уровне. Конфуцианство не просто опиралось на государственную власть – в эпоху Чосон оно и было самой властью, самой политикой. Было бы слишком однобоко воспринимать шаманизм исключительно как подавляемую конфуцианством на протяжении всего периода Чосон народную традицию. Сам факт постоянных гонений означает, что шаманизм демонстрировал поразительную жизнеспособность, требовавшую столь жёстких ответных мер. Конфуцианство не только не искоренило шаманизм, но и не смогло одержать над ним сколько-нибудь убедительной победы. Если «голова» – двор и столица Ханян⁷⁵ – мыслила конфуцианскими категориями, то «тело», которым является простой народ, оставалось приверженным шаманизму. Более того, оплоты конфуцианства – двор, столица и государственные провинциальные школы хянгё – были окружены несметными полчищами шаманок и порой теряли ключевые позиции под их натиском. Яркий пример – императрица Мёнсон⁷⁶, последняя королева Чосона: её привязанность к шаманке Чиннёнгун (眞靈君) привела к растрате государственной казны.

Шаманизм и суеверия встречаются по всему миру. Однако в Корее они распространены чрезвычайно. Приверженность корейцев шаманизму проистекает из их привычки тревожиться. Как бы высок ни был интеллект, всё равно невозможно предугадать будущее. Остаётся лишь вера в то, что реальность, не приносящая удовлетворения, будет длиться вечно. Подношения духам и божествам ничем не отличаются от азартных инвестиций. Когда стресс от попыток предсказать будущее превышает пределы человеческой выносливости, полагаться на удачу полезнее для психического здоровья.

Другое название шаманизма в Корее – кибок (祈福), то есть буквально «выпрашивание счастья»⁷⁷. Хотя этот термин и корректен с академической точки зрения, он недостаточно отражает суть корейского мировоззрения. Простое желание жить лучше при уже более-менее сносном существовании, все эти «списки желаний» не обеспечат нужного заряда энергии. Не надежда на лучшее, а отчаянная мольба о том, чтобы будущее оказалось не столь ужасным, как предполагают худшие опасения, – вот что лежит в основе корейской склонности к шаманизму.

Ошибка Тангуна при выборе места

Утверждение, что корейцы оказались в плену Корейского полуострова, имеет двойной смысл. Корейская идентичность формировалась не только внутри территории, выбранной Тангуном; невозможно понять исконную природу корейцев без учёта внешних факторов. Настало время поговорить о роковой ошибке Тангуна. В чём же он ошибся? В выборе географического положения страны. Тангун неудачно выбрал соседей. Ближайший сосед Кореи, её старый добрый «друг» и в то же время грозный враг – Китай.

Я предлагаю не разыгрывать между автором и читателем этот спектакль искренней веры в то, что корейцы – миролюбивый народ в белых одеждах. Корейцы действительно любили одеваться в белое⁷⁸, но это было вопросом вкуса, не более. К миру они тоже стремились, но исключительно с точки зрения практической необходимости. Их миролюбие не имело ничего общего с гуманизмом или человечностью. Просто мир был предпочтительнее войны с превосходящим противником – Китаем. Но неизбежно наступали моменты, когда приходилось идти на войну.

Возможно, утверждение, что нация рождается в войне, является преувеличением. Нации могут формироваться и в мирное время, но в ходе войны этот процесс обретает особенно драматичную форму. Война подобна родовым схваткам при рождении нации. Корейцы склонны упускать из виду тот факт, что их нация была сформирована войнами. Война и мирное время, будучи совершенно разными состояниями, для корейцев являются неразрывно связанными. Теперь нам предстоит поговорить о войне.

Глава 3. Война – это горные крепости

Китай – это преисподняя

Какую идентичность сформировали жители Корейского полуострова под угрозой войны, возникшей из-за неудачных земельных инвестиций Тангуна, и каким образом они её сохранили?

Можно задать этот вопрос по-другому:

Почему Корея не была поглощена Китаем?

Этот процесс, результат которого вызывает недоумение у всех историков, – и есть один из нескольких ключей к разгадке тайны корейцев. Почему Корея не исчезла много лет назад? Иными словами, почему вообще Корея существует? Как ей удалось выжить перед лицом китайской экспансии?

Корейцы часто забывают, что они вообще-то народ воинов. Всё из-за того, что их недавние военные успехи оставляют желать лучшего. Под «недавними» я имею в виду период начиная с Имджинской войны. Во время Имджинской войны (1592–1598) Чосон оказался на грани уничтожения под натиском Японии. А в результате войны с маньчжурами (1636–1637) корейский правитель был вынужден унизительно капитулировать перед вторгшейся армией прямо на территории своего государства. В конце эпохи Чосон⁷⁹ страна стала трофеем в Русско-японской войне, превратившись в японскую колонию без сколько-нибудь серьёзного сопротивления. Эта рана свежа до сих пор и ещё долго будет терзать корейское самолюбие. Гражданская война (Корейская война), которая не закончена до сих пор, стала «мини-холодной войной» и прокси-конфликтом США и СССР – ни Север, ни Юг не смогли бы воевать без поддержки своих «старших братьев». У Северной Кореи, впрочем, был ещё и надёжный второй «брат» в лице Компартии Китая.

Для современных корейцев заблуждение, что их нация не способна воевать, вполне естественно. Однако это не так. Среди основных народов Евразийского континента трудно найти такой, который не умел бы воевать. Проигравшие уже исчезли: они утратили свою родословную и язык, и их идентичность была стёрта. В этой книге мы не будем углубляться в сложные дискуссии о том, что такое «нация», но если народ теряет даже что-то одно – язык либо память о своих корнях – он прекращает своё существование. Слово «нация» здесь можно заменить словом «этнос» – суть не изменится. Полуостров связан с континентом, и его положение отличается от островных государств. Сравнение с Японией помогает яснее понять специфику Корейского полуострова.

Ямато (大和人)⁸⁰, составляющие большинство японского населения и, собственно, сам японский народ, находясь, в отличие от Кореи, в безопасности на своих островах, могли с лёгкостью отнимать жизнь и имущество у аборигенов, не знавших изощрённых методов войны. Кроме того, они были защищены от иностранных вторжений. За всю историю японская территория подвергалась серьёзной опасности от силы три раза.

Первый случай – это набеги силласких пиратов (新羅寇) в конце периода Объединённого Силла. Их действия в Японии никак нельзя назвать попыткой завоевания на уровне государства. Они были исключительно произволом частных грабительских банд – морским разбоем, пусть и преступным по своей сути. Ирония истории в том, что силлаские пираты совершали опустошительные набеги на Кюсю (九州), который позже станет оплотом японских пиратов вако, но до Хонсю (本州) им добраться так и не удалось. Как только Япония мобилизовала силы и ресурсы государства, атаки силласких пиратов на Хонсю были полностью отражены. Второй случай – вторжение объединённых войск Корё и Монголии (麗蒙聯合軍)⁸¹. В этот раз страну спасли не самураи, беспомощно гибнувшие под натиском врага, а стихийное бедствие. Два тайфуна смели флот союзников, и так родился миф о камикадзе (神風, «божественный ветер»). Третий случай – удары США по японским городам в конце Тихоокеанской войны в рамках Второй мировой. Здесь причиной стала сама Япония – бомбардировка Перл-Харбора спровоцировала ответный удар США. Корейцы за время династий Корё и Чосон трижды отправляли карательные экспедиции на остров Цусима (對馬島), но цель заключалась лишь в уничтожении баз пиратов вако – ни малейшего интереса к захвату японских территорий у корейцев не было. За исключением этих трёх эпизодов Япония всегда оставалась в безопасности. Среди современных великих держав или развитых стран она может похвастаться самой безопасной историей.

Для Корейского полуострова – и это принципиальное отличие от Японского архипелага – близость Китая стала роковым фактором. Корейской цивилизации с трудом удалось избежать гибели, потому что сама природа китайской государственности, её ключевая идея – это стремление к объединению и экспансии. Цинь Шихуанди (秦始皇, основатель династии Цинь) не только впервые объединил Центральную равнину, но и создал саму концепцию «Китая». Корни ханьской цивилизации восходят к хуася (華夏), и именно хуася являются прародителями ханьцев. После того как создавшая Китай династия Цинь быстро пала, а Хань (漢) вновь объединила страну, хуася стали называться ханьцами. Хань – это не этническое, а культурное понятие. Ханьская культура то покоряла соседей, то порой сама оказывалась покорённой. Но даже проигрывая войны, ханьцы в конечном счёте побеждали: покорившие их завоеватели и стремительно разбогатевшие в результате войн чужаки через несколько поколений оказывались ассимилированы ханьской культурой. На протяжении долгого времени Китай превосходил соседние народы по уровню цивилизованности. Кроме того, китайское изобилие было невероятно притягательным для тех, кто мог позволить себе роскошь. Захватчики раз за разом выбирали возможность стать частью Срединного государства.

Среди терракотовых воинов, охраняющих гробницу Цинь Шихуанди, множество лиц, в которых невозможно разглядеть восточноазиатские черты. Но сегодня все их потомки являются ханьцами. Когда династия Цинь впервые объединила Китай, значительную часть её населения составляли сижун (西戎)⁸² – так называемые «западные варвары». А обозначение дунъи (東夷), «восточные варвары», изначально относилось к жителям Шаньдунского полуострова. После ассимиляции Шаньдуна китайской цивилизацией термин дунъи стал применяться преимущественно к жителям Корейского полуострова. Ханьцы расширяли свои владения и численность – вне зависимости от того, одерживали ли они победы или терпели поражения. Императоры маньчжурской династии Цин в период расцвета своей империи считали себя правителями мировой державы, объединявшей не только Китай с его земледельческой цивилизацией, но и окраинные кочевые народы. И это неудивительно – под их властью находились не только ханьцы, но и маньчжуры, монголы, тибетцы и уйгуры. Однако сегодня не только китайские историки, но и мировая историческая наука признаёт Цин китайской династией. Так же и императоры Канси, Юнчжэн и Цяньлун⁸³ однозначно классифицируются как китайские правители. Заметим, что сегодня менее 100 человек в мире владеют маньчжурским языком, и всего около 10 из них являются его носителями с рождения⁸⁴. Вот он, итог завоевания Китая маньчжурскими воинами. Для сравнения: численность ханьцев сегодня превышает 1,3 миллиарда человек.

Со времён Цинь Шихуанди мечтой всех успешных правителей Китая было стать императором, а самой желанной целью – быть императором единого Китая. Раздробленный Китай всегда устремлялся к объединению. В китайской традиции «объединение Поднебесной» подразумевает интеграцию всех ханьцев (не «варваров») в единую систему под властью одного императора. Объединение Поднебесной само по себе является масштабной задачей, но не является конечной целью: за объединением должна последовать Эпоха Великого Спокойствия (太平聖代). Важным условием её достижения было либо изгнание «варваров», либо их поглощение – лишь так можно было обезопасить границы. Таким образом, за раздробленностью Китая следовало его объединение, объединённый Китай стремился к расширению, а неудача экспансии вновь вела к раздробленности. Единый Китай неизменно устремлялся к территориальной экспансии. Империя Цинь напала на территорию современного Вьетнама, империя Хань – на Древний Чосон. Цивилизация Корейского полуострова не раз стояла на грани гибели. После уничтожения Древнего Чосона династией Хань созданные на его территории четыре ханьских округа (漢四郡)⁸⁵ едва не привели к полной китаизации региона. А если бы государство Силла проиграло в войне с империей Тан (羅唐戰爭)⁸⁶ вскоре после падения Когурё и Пэкче – корейская цивилизация могла бы бесследно исчезнуть.

Страдания, которые сейчас испытывают тибетцы и уйгуры, а также откровенные притязания Китая на историю и культуру Кореи, являются продолжением долгой истории китайской экспансии, а вовсе не особенностью политики одной лишь Коммунистической партии КНР. Поэтому, когда Китай поглотит Тайвань и завершит «объединение Поднебесной», следующим логичным шагом для его «Великого Спокойствия» станет наступление на Корею, что не только подтверждается имеющимися данными, но и исторически закономерно.

Китай и «китаи»

Превосходящая в разы численность населения соседнего государства представляет собой колоссальную угрозу и источник постоянного давления. Хотя у корейцев нет особых предубеждений против отдельных китайцев, их огромное количество не может не вызывать внутреннего содрогания просто на инстинктивном уровне. История Корейского полуострова – это, с одной стороны, история жестокой борьбы за выживание внутри страны, а с другой – история неизбывного страха быть поглощёнными Китаем. Эта история началась после того, как империя Хань (вслед за империей Цинь Шихуанди) повторно объединила китайские земли, и длилась более двух тысячелетий.

Иностранцы, посещающие Южную Корею, удивляются, видя, как местные жители как ни в чём не бывало заполняют шумные центральные улицы в пятницу вечером, несмотря на то что КНДР запускает ракеты в море, высокопоставленные чиновники Компартии Китая открыто угрожают стране, а японские военные корабли вторгаются в южнокорейские территориальные воды. Эта поразительная невозмутимость объясняется уникальным инстинктом, развитым у корейцев. Они понимают: если реагировать на каждую угрозу национальной безопасности, из-за постоянного стресса можно и умереть раньше времени.

Возьмём, к примеру, Японию. В последнее десятилетие в списках бестселлеров японских книжных магазинов регулярно появлялись различные книги, пропитанные ненавистью к Корее. За эти же десять с лишним лет в японской политике произошел резкий крен вправо, и хлынул бесконечный поток ультраправых высказываний, направленных против Кореи. Для корейцев всё это – действия соседа, который когда-то превратил их в колонию, а также страны, превосходящей их в несколько раз по численности населения, территории и объему экономики.

Давайте просто представим, что правящей партией в Германии становится партия, заявляющая, что «нацисты тоже заслуживают понимания». Что немецкое правительство прямо заявило бы о намерении «сделать жизнь поляков невыносимой», а немецкие книгоиздатели годами бы выпускали книги, полные ненависти и проклятий в адрес Польши, которые регулярно попадали бы в списки бестселлеров. Да это бы взорвало Европу! В той Европе, которую я знаю, немцев начали бы избивать на польских улицах, а автомобили немецкого производства и магазины с немецкими вывесками полыхали бы в огне. И это было бы абсолютно «естественно». Если бы подобные агрессивные высказывания японских политиков и деятелей культуры в отношении Кореи звучали в Европе, международное сообщество никогда бы этого не допустило. На Западе крайне чувствительно относятся к вопросам ущемления прав европейцев и нанесения ущерба европейцам. Однако масштабная кампания Японии по очернению Кореи воспринимается как «внутреннее дело азиатов» и потому остаётся исключена из мировой повестки. По той же причине Запад практически не реагирует на откровенные угрозы Китая в адрес Кореи. Конечно, и Китай, и Япония прекрасно это сознают. Но лучше всех это понимают сами корейцы. В конце концов, Корейский полуостров существует в таком положении уже более двух тысяч лет.

Корейцы принимают как данность тот факт, что мир не понимает их положения. Иностранцы и представить себе не могут, сколь многочисленные угрозы корейцы пропускают мимо ушей, будто ничего не происходит. Неужели корейцы настолько бесчувственны? Вовсе нет. Они всё помнят. Но хранят эти воспоминания в тёмном чулане, куда не проникает свет, аккуратно складывая их слой за слоем. При этом они автоматически отключают «систему распознавания угроз». Но когда приходит наконец время извлечь все эти воспоминания, они включают в чулане свет и жмут на кнопку аварийной сигнализации.

Когда на Корейском полуострове звучит сигнал тревоги, его жители вдруг совершают невозможное. На долю Когурё выпало семь китайских вторжений (империй Суй и Тан) – шесть раз они были отражены, и лишь седьмое поражение привело к падению государства. В исторических документах точно зафиксировано, что во второй войне Суй с Когурё китайская армия насчитывала 1 133 800 солдат. А количество солдат, занимавшихся доставкой продовольствия, согласно летописям, было вдвое больше. По современным меркам, когда участники тылового обеспечения считаются военнослужащими регулярной армии, это означает, что в одной военной кампании было задействовано около 3,4 миллиона человек.

В войнах аграрных цивилизаций доиндустриальной эпохи численность людей, обеспечивавших тыл во время войн, как минимум в десять раз превосходила численность воюющей армии. Соотношение служащих в армии Суй является очень типичным. В тылу количество мужчин, занимавшихся снабжением, вдвое превышало численность воинов. В ещё более глубоком тылу требовалось обеспечивать и этих снабженцев. Если проследить эту цепочку до самого конца, мы увидим, что в родных деревнях мужчин, призванных на войну, жителям приходилось компенсировать нехватку рабочей силы, изъятой войной. Таким образом, общее число задействованных в работе на войну людей в итоге превышало численность собственно солдат более чем десятикратно. Только за одно из семи вторжений в ходе войн Когурё с Китаем было мобилизовано как минимум 10 миллионов китайцев. Даже в войне Тан с Силла, согласно разрозненным данным летописей о численности отдельных подразделений, Китай привлёк свыше 200 тысяч солдат. А общая численность армии могла составлять 500 тысяч, один миллион или даже больше. К счастью, победа объединённых сил Силла и отрядов Когурё и Пэкче, боровшихся за возрождение своих государств, положила конец 78-летней⁸⁷ корейско-китайской войне, начавшейся с конфликта Когурё и Суй в 598 году.

Тот факт, что жители Корейского полуострова, находясь в непосредственной близости от Китая, смогли до сих пор сохранить свою уникальную этническую, языковую и культурную идентичность, – это исключительный феномен в мировой истории, и это способствовало формированию столь же уникального национального характера. Население объединённых китайских империй почти всегда превышало население Корейского полуострова в 10 и более раз, а сегодня эта разница примерно 28-кратна. Разрыв в производительности труда ещё более разительный. Благодаря намного более плодородным, чем корейские, землям Китай имеет избыток не только людских ресурсов, но и материальных средств, необходимых для ведения войны. В честном поединке сил и ресурсов невозможно одолеть Китай с его количественным превосходством. Однако я говорю здесь не только о Китае как таковом.

Корё в первые годы своего существования трижды оказывалось на грани уничтожения из-за вторжений киданей. Государство Корё также едва не пало под натиском Монгольской империи, однако в тот раз, ценой 30-летнего сопротивления, смогло сохранить свою национальную идентичность, капитулировав на выгодных условиях. Япония однажды потерпела неудачу в попытке уничтожить корейскую государственность (Имджинская война), но в другой раз преуспела (аннексия Кореи в 1910 году). Здесь может возникнуть вопрос: разве кочевые цивилизации и Япония – это Китай? Однако для Кореи все захватчики были просто ещё одним Китаем.

Выжить в аду

Хотя ближайший сосед для жителей Корейского полуострова – это Китай, в этническом отношении к ним были ближе кочевые народности, прежде всего чжурчжэни. Земли Корейского полуострова плохо пригодны для земледелия, но заниматься скотоводством здесь ещё более затруднительно. По крайней мере, к югу от реки Амноккан настоящего скотоводства в полном смысле слова никогда не существовало. Конечно, сохранилось множество свидетельств о разведении лошадей и быков. Например, Ногян (綠楊)⁸⁸, часть уезда Янджугун (楊州郡)⁸⁹, известен как пастбище, где содержались лошади, принадлежавшие Ли Сонге, основателю династии Чосон. Однако для Ли Сонге, который ещё до того, как оказался на троне, стал самым успешным военачальником в Восточной Азии, лошади были скорее военным ресурсом и предметом роскоши⁹⁰. Это нельзя назвать настоящим скотоводством. Истинное скотоводство должно быть полноценной экономической деятельностью, источником средств к существованию, подобно кочевому хозяйству монголов или земледелию оседлых народов. Даже на Чеджудо коневодство не имело значения для местных жителей, более того – оно им мешало, поскольку они были вынуждены разводить лошадей, не являющихся их собственностью, и поставлять их государству. На протяжении всей истории Корейского полуострова лошади, как и быки, оставались крайне дорогими домашними животными.

Одна корова составляла почти всё состояние зажиточного крестьянина, а лошадь стоила ещё дороже. Западные путешественники, посещавшие Чосон в XIX веке, были поражены местными лошадьми, коровами и ослами. В западных странах такие животные обычно паслись на лугах, самостоятельно обеспечивая себя кормом, а от людей им в лучшем случае перепадало сено или овощи. В Корее же коровы с осени до весны питались специальной кашей, которую хозяева варили и приносили им по меньшей мере дважды в день. Лошадей также кормили особой «конской кашей» – в Сеуле даже существовала «улица каши для лошадей» (кор. 말죽거리)⁹¹. Без дополнительного питания травоядный домашний скот не выжил бы на суровой корейской земле, дававшей скудную растительность, да и то только летом. Иностранцам корейские домашние животные казались избалованными, ленивыми и наглыми. Они поражались, сравнивая их с выносливыми животными у себя на родине, которые росли прекрасно без особого ухода. На их взгляд, у корейской домашней скотины был скверный характер. Особое изумление вызывал дурной нрав корейских пони – их даже описывали как «хищников» и «дьявольских созданий».

По части скверного характера коровы ничуть не уступали лошадям. Стоило корейским быкам и коровам решить, что их жестоко эксплуатируют, как они отказывались работать и устраивали забастовки. Если им не нравилось сено или специально сваренная для них «коровья каша», они даже устраивали голодовки, и людям приходилось давать им отдых, подкармливать их питательной укреплящей пищей и всячески им угождать, чтобы их успокоить. Эти «лечебные корма» включали: зерно; осьминогов или змей (их тайно подмешивали в кашу: если хозяина уличали в этом чудовищно преступном кормлении мясными продуктами, ему приходилось туго); листья и корни бобовых растений⁹². Представляя огромную ценность, домашний скот имел все возможности проявлять свой дурной нрав и становиться ещё и ещё строптивее. Выращивание риса – самое трудное занятие в мире, но животноводство – ещё более тяжелое.

Жители Корейского полуострова уступали Китаю в десятки раз по площади пахотных земель и производительности на единицу площади, а поголовье скота, доступного для военных нужд, уступало кочевым народам в сотни раз.

В войнах доиндустриальной эпохи боевая эффективность одного кавалериста (騎兵, воина на коне) эквивалентна 5–15 пехотинцам, а в некоторых случаях – 20 и более. Если рассуждать реалистично, боевая мощь народов-всадников (монголов, киданей, чжурчжэней)⁹³ превосходила все разумные пределы возможностей корейцев. Корейскому полуострову не хватало всего: людских ресурсов, продовольствия и тяглового скота. Многочисленные пешие войска китайцев или же боевые скакуны северных кочевников представляли одинаковую угрозу.

К тому же кочевники Северо-Восточной Азии, постоянно враждуя между собой и сражаясь против огромных полчищ китайской пехоты, совершенствовали тактику и укрепляли боевой дух. Когда азиатские кочевники перемещались на запад, они либо сами становились грозными завоевателями, как древние тюрки (突厥), либо были катализатором формирования этносов-завоевателей – например, германских племён⁹⁴.

Лучшие европейские воины не могли достойно противостоять всадникам из Северо-Восточной Азии вплоть до XIII века, когда монголы вторглись в Европу. Когда монгольская армия начала опустошать Европу, командовали операцией Джэбэ и Субэдэй – всего двое из восьми ближайших соратников Чингисхана⁹⁵, и они руководили лишь частью войск Монгольской империи. Изначально их задача заключалась лишь в преследовании и разгроме монгольского племени меркитов⁹⁶, бежавших на запад. Но раз уж они оказались в тех краях, то решили заодно собрать информацию и разведать пути для перемещений на лошадях – и попутно опустошили такие европейские государства, как русские княжества и Грузия. Однако истинная мощь Монгольской империи заключалась в подчинённых Чингисханом степях, Китае и Корее. Это естественно, ведь после объединения монголами кочевнической цивилизации Северо-Восточной Азии и её народов именно эти регионы находились ближе всего к кочевой резиденции хана (верховного правителя Монгольской империи) и его родственников.

Китайская империя Сун⁹⁷ сопротивлялась 44 года и была полностью уничтожена, а государство Корё после 39 лет упорного сопротивления сумело сохранить своеобразный статус: формально вассального, но в некотором смысле независимого государства, так называемого «государства зятьёв» (кор. 부마국, кит. 驸马国)⁹⁸. На момент этих событий население Сун составляло около 100 миллионов человек, тогда как в Корё было менее 10 миллионов. 100 тысяч всадников, вторгшихся на Корейский полуостров, по своей мощи были сопоставимы с более чем миллионом китайских пехотинцев. И те и другие представляли собой чрезвычайно сильного противника. Поэтому вопрос «Как Когурё смогло отразить миллионную армию Суй?» по сути аналогичен вопросу «Как у Корё получилось 39 лет сопротивляться монголам?».

С течением времени в понятие «ещё один Китай» была включена и Япония. С самого начала Японии была уготована судьба превзойти по мощи государства Корейского полуострова. Япония является крупной державой не только в сравнении с Кореей, но и на мировом уровне. Японский архипелаг в 1,7 раза больше Корейского полуострова, а его рисовые поля обширнее и плодороднее. Более теплый и влажный климат также создаёт гораздо более благоприятные условия для земледелия. В доиндустриальных рисоводческих государствах продуктивность риса напрямую определяла национальную мощь. Если сравнивать Китай, Корею и Японию, японская цивилизация начала развиваться позднее всех. Однако когда освоение пахотных земель архипелага завершилось, её превосходство над Корейским полуостровом в численности населения и ресурсах стало исторической неизбежностью.

Японские войска неоднократно вели военные действия на Корейском полуострове, но ни в древний период, ни в Средние века так и не смогли добиться желаемых результатов. Когда они вторглись в Силла, то потерпели поражение от пришедшей на помощь армии Когурё. Объединённые силы Пэкче и Японии были полностью разгромлены коалицией Силла и китайской империи Тан. В сражениях против вторгшихся на архипелаг союзных (монголо-корейских) войск Ёмон японцы подверглись беспощадной резне. Однако к концу XVI века, ко времени Имджинской войны ситуация изменилась. Несмотря на то, что перед вторжением в Чосон Япония пережила длительный период Сэнгоку (戰國時代, «Эпоха воюющих провинций»), сопровождавшийся огромными человеческими потерями и сокращением пахотных земель, она всё же превосходила Чосон как по численности населения, так и по объёмам производства риса. Хотя в итоге японцы потерпели поражение в Имджинской войне и были вынуждены отступить, они поставили Чосон на грань полного уничтожения.

Население Японии значительно увеличилось в период Эдо (1603–1868). К началу XIX века Япония неожиданно стала четвёртой по численности населения страной мира, уступая лишь Китаю, Индии и Франции. Вторая попытка японской агрессии против Кореи увенчалась успехом, и корейцы стали колониальными подданными Японии. Сегодня Япония занимает 11-е место в мире по населению (по данным 2022 года) и обладает третьей по величине экономикой. Следовательно, с точки зрения потенциала для военной конфронтации очевидно, что Япония представляет собой «ещё один Китай». Если взглянуть на расстановку сил в Восточной Азии, видно, что Южная Корея, находясь в состоянии гражданской войны с Северной Кореей, окружена «четырьмя Китаями»: первый (собственно Китай) опасен как никогда; второй (Япония) вновь становится угрожающим; к третьему (России) тоже относятся с опаской; четвёртый «Китай» – это, к счастью, дружественные США.

Теперь вернёмся к исходному вопросу: как жителям Корейского полуострова удалось сохранить свою идентичность перед лицом Китая (или «китаев»)? Как уже было сказано, в честном противостоянии сил и ресурсов сопротивляться Китаю с его численным превосходством невозможно. А значит, не оставалось ничего, кроме как разработать метод отражения внешних угроз с ограниченным населением и ресурсами, выталкивающий врага за пределы полуострова. И первым таким методом стали горные крепости. Корейцы – народ борьбы за выживание, народ крепкой брани, народ безудержного веселья и – народ горных крепостей.

Горные крепости – болезнь для врага

Горные крепости, как следует из названия, – это крепости, построенные на горах с учётом горного рельефа. В Корее так называют и крепости, построенные на склонах гор, необязательно глубоко в горах. Ведь Корейский полуостров, по сути, весь состоит из гор. Большинство мест, которые корейцы считают «не горами», – жилые районы и оживлённые кварталы – с географической точки зрения всё равно являются горами. Жителям Корейского полуострова не удалось освоить скалистые районы, где стоит немного копнуть землю – и можно увидеть каменные породы. Более двух третей полуострова состоят из невероятно твёрдых видов гранита и метаморфических пород. Причём и большинство метаморфических пород здесь – это чрезвычайно твёрдые гнейсы.

Широкие равнины и простые геометрические формы, такие как круг или квадрат, – это основа архитектуры. Однако на Корейском полуострове обширные ровные участки – несбыточная мечта, а если они и есть, то в первую очередь используются для земледелия. Здесь крайне сложно воплотить базовые архитектурные принципы. Конечно, их пытаются применять, но масштаб их использования крайне ограничен. Поэтому и корейские дворцы, и традиционные дома ханок довольно тесные. Камень здесь слишком твёрдый и тяжёлый: его добыча, транспортировка и обработка требуют непомерных усилий. Древесины тоже не хватает. До внедрения искусственно высаживаемых гибридных пород деревья Корейского полуострова из-за изменчивого климата и скудных почв росли медленно, редко достигали значительной толщины и высоты, а древесина была чрезмерно твёрдой. Более того, каменистые почвы вынуждали деревья расходовать слишком много энергии на развитие корневой системы в поисках воды и питательных веществ. Поэтому один из символов корейской природы – это сосна, которая, цепко укоренившись в гранитных скалах, выросла причудливо изогнутой. Зрелище, безусловно, живописное, но это не пейзаж страны, жить в которой хорошо и сытно.

Китайские посланники и западные путешественники, оказавшиеся в Корее в период до японской оккупации, были шокированы тем, как выглядят дома простых людей. Европейцам эти хижины казались настолько убогими, что напоминали загоны для скота – они поражались, видя, как оттуда выходят люди. Китайских послов тоже потрясали соломенные крыши. Многочисленные исторические свидетельства подтверждают, что китайская правящая элита отнюдь не считала цивилизации Корё и Чосона примитивными. Но как тогда понимать эти крыши, подобные тем, что встречались разве что в глухих деревнях Китая времён эпохи Вёсен и Осеней⁹⁹? Китайцы интерпретировали сосуществование черепичных домов и соломенных лачуг как крайнюю форму социального неравенства: «Простой народ в этой стране ужасно беден!» Но если бедность – понятие относительное, то реальность объективна: да, соломенные крыши использовались для выращивания съедобных вьющихся растений, однако главной причиной была острая нехватка строительных материалов.

Черепица требует обжига в печи – а для этого нужны дрова. Хотя Корейский полуостров горист, древесина была в дефиците. Дело было не только в плохом качестве древесины – суровые зимы требовали огромного количества дров. Выжить в мороз было важнее качества крыши. Здесь кроется ответ на вопрос, почему возведение дворцов в эпоху Чосон сотрясало всю страну. Для строительства аналогичных по масштабу сооружений Корее требовалось в десятки раз больше трудовых ресурсов, чем Китаю, и в несколько раз больше, чем Японии. Не следует забывать, что строительные расходы включали затраты на подъём в горы, где находились древесина и камень, и последующий спуск вниз с добытыми материалами.

Традиционная архитектура никогда не стремилась подчинить себе природную среду. Она возводилась по принципу минимального вмешательства в ландшафт и гармонии с окружающей средой. Именно это создало неповторимую красоту корейской архитектуры. Корейские павильоны чонджа (кор. 정자) никогда не располагаются в центре садов или на горных вершинах. Скромно прячась между строениями, они неожиданно открываются взору путника, или же, притаившись на горных склонах, то появляются, то исчезают из виду, едва различимые в ландшафте. Иностранцы, увидев павильон Кёнхверу посреди пруда в дворцовом комплексе Кёнбоккун, приходят в изумление и рассыпаются в восторгах, но, вообще говоря, если посмотреть отстранённо, это просто одно здание и пруд. Безусловно, павильон исключителен с эстетической точки зрения – но для части дворцового комплекса это естественно. Кёнхверу производит столь сильное впечатление тем, что он словно скрывает своё присутствие, чтобы затем внезапно предстать перед зрителем. Загнутые края корейских черепичных крыш не стремятся, подобно китайским, пронзить небо, но и не склоняются перед ним покорно, как японские. Их мягкий изгиб кажется одновременно бунтарским и податливым, балансирующим между сопротивлением и согласием.

Корейская архитектурная эстетика продолжает жить, даже несмотря на то, что страна превратилась в «царство цемента». В современных многоквартирных комплексах иногда можно заметить неровности рельефа: очевидно, что строительные компании сознательно решают их сохранить. Более того, здесь намеренно нарушают геометрическую упорядоченность. За корпусом 1 следует корпус 2, но корпуса 3 не будет там, где вы ожидаете его увидеть. Всё спроектировано так, чтобы новые жильцы или гости сначала немного поплутали, а затем неожиданно обнаружили нужный дом. Этажность и внешний облик домов также различаются – только это даёт корейцам чувство стабильности. Так называемый королевский этаж, где находятся самые дорогие квартиры, – вовсе не самый верхний. Например, в 10-этажном доме пик цены приходится на 7–8-й этажи. Корейцы отвергают геометрическую логику «чем выше – тем лучше вид, поэтому дороже». Ландшафтный дизайн внутри жилых комплексов также лишён строгой упорядоченности, потому что излишняя правильность вызывает дискомфорт на инстинктивном уровне. Хотя в новых домах, построенных под влиянием западных стран, пентхаусы на верхних этажах действительно самые дорогие, но это лишь потому, что их делают максимально роскошными и просторными. Вот почему жилые комплексы смешанного назначения («офистели»¹⁰⁰) с их жёстко регламентированной планировкой менее популярны, чем обычные квартиры, и стоят дешевле.

На Корейском полуострове мирное время и война сплетены в единое целое общей суровостью и жестокостью жизни. Поэтому жилые дома и оборонительные сооружения здесь также неразделимы. И строительство домов, и возведение крепостей одинаково сложны. Но в этой сложности кроется и оружие против захватчиков – ведь вторгшийся враг тоже оказывается заперт в ловушке полуострова. В бескрайнем горном ландшафте Корейского полуострова пути для продвижения противника предопределены изрезанными горными системами полуострова. Поэтому корейцы всегда возводили горные крепости в стратегических точках, которые противник не мог просто обойти. При строительстве крепостей скалы обрабатывали минимально – ровно настолько, насколько это было необходимо. Для дополнительных работ на Корейском полуострове нет ни избытка рабочей силы, ни продовольствия. Добытый при обработке скалы гранит тут же использовали для завершения строительства крепости¹⁰¹.

Добыча, транспортировка и кладка гранита были чрезвычайно трудоёмкими из-за сложных природных условий, поэтому крепостные стены приходилось возводить максимально прочными, используя ограниченное количество материала. Этим объясняется редкое использование прямых линий и прямых углов в традиционной корейской фортификации. Вы почти не увидите здесь каменных блоков правильной формы. Гранитные камни, немного или же значительно различающиеся по размеру и форме, плотно уложены в причудливом беспорядке¹⁰², что только увеличивает их обороноспособность. Корейские горные крепости полностью зависят от рельефа и вынуждены ему подчиняться, поэтому все они уникальны по форме. Даже в пределах одной крепости структура северных, южных, восточных и западных частей различается. Внутри тесных укреплений сосуществовало несколько типов так называемых «зон поражения» (kill zone – пространств, где атакующие оказываются в ловушке и уничтожаются мгновенно). Всё это ставило противника в ситуацию полной непредсказуемости, проистекающей из хаотичносй структуры крепости.

Битва за крепость Анси (Ансисон), где Когурё разгромило армию Тан под личным командованием императора Тайцзуна, хорошо известна корейцам. Однако изначально Ансисон (安市城) была китайской крепостью. Захватив её, Когурё перестроило укрепления в корейском стиле, доставив гранит с севера полуострова и из Маньчжурии. В то время китайские крепости строились из обожжённых глиняных кирпичей, уложенных в правильном порядке. Осадная техника и тактика, которые использовала армия императора Тайцзуна Ли Шиминя (太宗 李世民) при штурме Анси, были разработаны для взятия именно китайских крепостей. Однако китайцы столкнулись с мощью перестроенных стен и невероятной стойкостью защитников, потерпев сокрушительное поражение. Конечно, перестройка Анси потребовала от Когурё огромных затрат. Но это была ничтожная цена по сравнению с тем, что ждало бы их в случае падения крепости.

Строительство горных крепостей – это, говоря простым языком, альпакки¹⁰³. Спекулянты, которые устраивают альпакки, вымогая компенсацию у строительных компаний, приходящих с капиталом и контрактами извне, – это настоящая головная боль. Корейские крепости – это альпакки, цель которого – доставить вторгшимся китайским войскам максимум ущерба и страданий. Их задача – до самого решающего сражения выматывать врага, истощая его время, финансы, физические силы, численность, запасы и боевой дух. Корейцы стали истинными мастерами оборонительной тактики. Все трудности, которые местные рельеф и климат доставили строителям, теперь обрушивались на врага. Противник истощался уже на этапе восхождения к стенам крепости.

Запершись в горной крепости, защитники должны проявить физическую и психологическую выносливость при встрече с врагом. Чем дольше они продержатся, тем лучше. Потому что сменится время года, и тогда захватчики окажутся уязвимы перед резкими перепадами корейского климата. Если противник откажется от штурма и повернёт назад, защитники крепости совершат вылазку, ударят в тыл и перережут линии снабжения. Если попытается обойти крепость – финал будет тем же. А что, если им удастся, минуя крепость, устроить сражение там, где планировали? Допустим, но ведь возвращаться-то всё равно придётся. И вот тогда-то их ряды поредеют, а силы иссякнут. Для внешнего врага корейские горные крепости словно болезнь: если не справиться с ней сейчас, неминуемо столкнёшься с ней позже.

Вместе жить и вместе умирать

Чтобы причинить страдания врагу, придётся помучиться самим. Страдание порождается страданием. Первый этап обороны – тактика «выжженной земли»: перед отступлением в крепость уничтожаются продовольствие и ресурсы – всё, что мог бы использовать враг. Всё, что можно унести с собой в крепость, уносят, а остальное сжигают, даже жилые дома, а колодцы отравляют ядом. Но и захватчики – тоже эксперты в военном деле: они прекрасно понимают, что у осаждённых в крепости есть строго ограниченный запас времени. Однако корейцы всегда шокировали их тем, как долго они способны держать оборону. Выносливость корейцев закономерна: раз уж выпало жить на Корейском полуострове, волей-неволей пройдёшь школу Тангуна. Проблема в том, что терпеть и превозмогать нужно всем вместе.

Битва при Хэнджу (1593) входит в число самых значимых сражений Имджинской войны. Три тысячи защитников крепости Хэнджу разгромили тридцатитысячную японскую армию, что позволило Чосону вернуть столицу Ханян. С этим сражением связана легенда: когда у корейцев закончились стрелы и порох¹⁰⁴, женщины якобы подносили камни в подолах своих юбок, чтобы воины сбрасывали их на штурмующих японцев. Возможно, в этом есть доля правды, но история явно приукрашена. Защитники Чосона стреляли по врагу из-за деревянного частокола, а не с крепостных стен. Если бы женщины и правда подносили камни, солдатам пришлось бы мгновенно превратиться в метателей ядра олимпийского уровня – что маловероятно¹⁰⁵. Однако эта легенда весьма примечательна тем, что она была создана не в современную эпоху, а именно во времена династии Чосон. Она показывает, что для корейцев доиндустриальной эпохи было естественным сплочение всех жителей для противостояния внешним врагам.

Традиционно крепости (城) в Восточной Азии отличаются от европейских замков (англ. castle). Европейские замки были практически неприступными, но это связано с тем, что они строились как небольшие фортификационные сооружения, защищавшие лишь привилегированное меньшинство. Замок в Европе – это одновременно жилище и рабочее место его хозяина, а также средство контроля над подчинёнными классами. В то же время он защищал хозяина от внешних вторжений и восстаний подконтрольного населения. Можно сказать, что это своего рода башня. Поэтому только в Японии – единственной стране Восточной Азии, имевшей опыт феодализма, напоминающего европейский, – традиционные замки по структуре и функциям схожи с замками Европы. Японский замок – это сооружение, предназначенное для сохранения военной силы феодала, его вассалов и самураев. Хотя японцы использовали китайский иероглиф 城 («крепость»), по своей сути их замки, как и европейские, являются башнями. Китайские крепости, напротив, изначально развивались из укреплённых городов, или городов-крепостей (邑城). Здесь первый иероглиф 邑 в современном понимании означает «административный центр», а также «город» как таковой. Китайские укрепления обеспечивали защиту как представителей власти, так и городского населения, находившегося в стенах крепости.

Корейские же крепости отличаются и от китайских. Они строились для защиты всех жителей – как внутри, так и за пределами стен. В мирное время функции городских, или равнинных, крепостей были схожи с китайскими, но при вторжении врага корейцы стремились укрыть по возможности всех жителей окрестностей. Однако в истории Кореи мало случаев, когда равнинные крепости приносили победу. Крепость, честно построенная на открытой равнине по очевидным для всех и предсказуемым принципам, имеет столь же откровенные ограничения: перед лицом превосходящих сил противника она «честно» падёт. Поэтому квинтэссенция корейской фортификации – это горные крепости. Когда вторгался враг, предки корейцев бесчисленное количество раз отступали в горные укрепления, чтобы вместе держать оборону и сражаться.

Корейцы, которые из всех народов мира хуже всего относятся к своим соплеменникам, в момент беды вынуждены были сплачиваться, как назло, именно с этими самыми корейцами. В условиях ограниченного пространства горной крепости проявить единство можно только через готовность каждого жертвовать собой. В условиях катастрофы выживание не ограничивается лишь тем, что происходит внутри крепостных стен. Оборона в горных укреплениях начинается с тактики «выжженной земли» – когда всё имущество, остающееся за пределами крепости, уничтожается без исключений для кого бы то ни было, чтобы ничего не досталось врагу. А когда захватчик наконец отступает, восстановление собственноручно разрушенного быта возможно лишь через коллективные усилия – подобно системе взаимопомощи пхумаси в разгар сельскохозяйственных работ. Даже если для этого приходится через силу заставлять себя доверять друг другу.

Я вовсе не утверждаю, что корейцы с рождения более склонны к кооперации или что корейские горные крепости и их оборона были продуктом особой преданности стране. И уж тем более я не говорю, что корейцы по природе своей являются народом, отличающимся особой любовью к ближнему. Здесь я рассуждаю с точки зрения эволюционной логики. В борьбе против численно превосходящего врага неизбежно развивается склонность справляться с испытаниями сообща. Только так можно повысить шансы на выживание. Правящий класс Корейского полуострова должен был постоянно демонстрировать подчинённому населению, что они представляют собой меньшее зло по сравнению с внешними захватчиками. Например, Като Киёмаса (加藤清正), чтобы продемонстрировать великодушие оккупационных войск, объявил, что будет забирать лишь 40% от собранного урожая. Стандартная налоговая ставка в Японии составляла около 70%, а в некоторых случаях доходила до 90%, так что, с точки зрения японских военных, это действительно было огромной уступкой. Однако в Чосоне на тот момент налоговая ставка обычно не превышала 10% и не поднималась выше 30% даже в исключительных случаях. Поэтому, даже если жители Чосона не питали особых патриотических чувств, у них было достаточно причин присоединиться к народному ополчению Ыйбён (кор. 의병, 義兵, «армия справедливости»), сформированному правящим классом янбанов¹⁰⁶, и сражаться.

На протяжении всей истории семья монарха и аристократия Корейского полуострова были беднее, чем в других странах. Бедность правящего класса была обратно пропорциональна качеству жизни простых людей. Культура питания Корейского полуострова определялась трапезой простых людей, а не знати, как в других странах. Именно этим во многом объясняется, что приём пищи стал происходить по единой схеме и для вана, и для крепостного крестьянина ноби: это сочетание риса, супа и панчханов. Подобно тому, как система коллективной взаимопомощи в мирное время принимала иные формы во время войны, в сферах экономики и управления мирное и военное время также были нераздельны.

В типичном аграрном государстве мобилизовать войска несложно. В доиндустриальную эпоху слова «предоставляется жильё и питание» имели совершенно иную ценность, чем сегодня. Можно было иметь элитную армию, просто обеспечивая воинов едой и ночлегом. Разумеется, расходы на содержание армии покрывались за счёт эксплуатации крестьян. Когда требовалось много пехоты, их просто принудительно призывали. Сопротивляющихся – избивали, бросали в тюрьмы или убивали. Погибших на войне крестьян в мирное время быстро заменяли новые. С точки зрения правящего класса крестьяне, если дать им достаточно времени, самостоятельно «размножались» и «восстанавливали численность».

Иначе обстояло дело на Корейском полуострове, где сложился особый тип аграрного государства. В условиях, где и земледелие, и ведение военных действий являются исключительно трудоёмкими, поддержание численности населения становилось вопросом первостепенной важности. Подавляющая часть населения систематически сталкивалась с чрезмерной трудовой нагрузкой и угрозой голода. В стенах горных крепостей все – вне зависимости от сословия – должны были сообща переносить лишения, чтобы предотвратить ещё большие страдания в будущем. Нужно было малыми силами одолеть превосходящего противника, но при этом свести к минимуму жертвы среди защитников. Так на Корейском полуострове становится истиной парадоксальная в своей простоте мысль: чтобы сберечь население, необходимо его беречь.

Счастье, разделённое с другими, приносит радость. Страдание, разделённое с другими, объединяет. Боль – острее счастья, а потому она оставляет более глубокий след. Исторические привычки удивительно живучи: чувство единства, повторяясь, становится привычкой. Даже в современную эпоху корейцы строили и использовали горные крепости. Во время Вьетнамской войны, в которой южнокорейские войска участвовали в составе сил США и коалиции, была разработана уникальная тактическая доктрина под названием «Тактическая база роты» (Company Tactical Base)¹⁰⁷. Доктрина была разработана генералом Чхве Мёнсином, командующим южнокорейскими войсками во Вьетнаме, и именно южнокорейская армия доказала её эффективность на практике. Эта тактика была рассчитана на действия на уровне роты и представляла собой радикальный отказ от стандартной тактики выслеживания и уничтожения вьетконговцев, скрывающихся в джунглях. Вместо этого корейцы занимали стратегически неудобные для противника позиции в труднодоступных местах, где враг не мог их просто проигнорировать, создавали укрепления и изолировались внутри них. Они не атаковали, а ждали, пока противник нападёт сам.

«Тактическая база роты» казалась американским военным абсурдной затеей. По сути, это было средневековое фортификационное сооружение, где крепостные стены просто заменили колючей проволокой и траншеями. Американцы были в ярости и протестовали, считая, что корейцы хотят просто отсидеться в безопасности в своих отсталых укреплениях. По свидетельствам ветеранов, с которыми я беседовал, над головами корейских солдат, возводивших эти базы, часто свистели пули – это американские военные, пролетавшие на вертолётах или проезжавшие мимо на бронетехнике, открывали предупредительный огонь в знак протеста. Однако вскоре те же самые американцы уже бросали корейцам подарки – бутылки виски Johnnie Walker.

«Тактическая база роты» стала идеальным воплощением традиционной корейской военной доктрины: «нанести наибольший урон противнику, сохранив в живых как можно больше своих». Американские военные и вьетконговцы были шокированы боевой мощью корейских подразделений и оборонительными возможностями корейских баз. Эта тактика принесла ошеломляющие результаты во вьетнамской войне. Битва при Ча Бинь Донг (вьет. Trà Bình Đông) стала классическим примером успешного применения «Тактической базы роты». В этом сражении одна рота южнокорейской морской пехоты численностью 294 человека потеряла всего 15 бойцов, уничтожив при этом от двух до трёх тысяч солдат противника. После этого сражения лидер Северного Вьетнама Хо Ши Мин отдал приказ своим войскам: «При столкновении с корейскими частями – немедленно отступать, избегая боя».

«Тактическая база роты» стала основной доктриной современной войны и по сей день остаётся одним из излюбленных методов американских экспедиционных сил. Однако сегодня ни одна иностранная армия не использует корейскую тактику в её исходном виде. Корейская тактика обороны на уровне роты, как и традиционная оборона горных крепостей на Корейском полуострове, не предусматривает путей отступления. Вероятность победы высока, как и высоки шансы, что всем удастся выжить. Но в случае поражения погибнут все. Кроме того, последствием массового уничтожения гарнизона будет захват врагом всей оборонительной системы. Принято считать, что корейцы, традиционно искусные в обороне крепостей, являются нацией изобретательной, но не слишком храброй. Это не так: запереться в крепости, а затем держать её оборону – значит биться поистине отчаянно, бросая вызов судьбе и дерзко идя навстречу неизвестности.