Kitobni o'qish: «Полковник Кварич»

Посвящаю эту историю сельской жизни

моему другу и товарищу по охоте

Чарльзу Дж. Лонгману¹.

Иллюстраторы:

Сайрус Кунео и др.

Знак информационной продукции 12+

© Бушуев А.В., Бушуева Т.С., перевод на русский язык, 2020

© ООО «Издательство «Вече», 2020

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2020

Сайт издательства www.veche.ru

Глава I
Гарольд Кварич размышляет

Есть вещи и лица, которые, когда их впервые касаешься или видишь, оставляют в памяти отпечаток, подобный тому, какой солнце оставляет на чувствительной к свету фотографической пластинке, и запечатлеваются навеки. Возьмем, к примеру, лицо. Возможно, мы никогда не увидим его снова, или же, напротив, оно станет спутником нашей жизни, но его образ сохраняется в памяти именно таким, каким мы увидели его впервые. Та же улыбка или хмурый взгляд, то же выражение, неизменное и неизменяемое, напоминают нам в круговороте мирских изменений о нерушимой природе любого опыта, действия и стороны нашей жизни. Ибо то, что было, существует, оно не знает порчи, но вечно живет в своем застывшем и завершенном «я».

Это слишком серьезные мысли по поводу довольно незначительных вещей, но они внезапно возникли в сознании человека военной внешности и выправки, который в тот вечер, когда началась эта история, стоял, наклонившись над калиткой у сельской дороги одного графства в восточной Англии, рассеянно глядя на поле спелой ржи.

Это был человек своеобразной внешности, довольно потрепанный жизнью, на вид лет сорока с небольшим. И все же он нёс на себе ту безошибочную печать достоинства и самоуважения, которая, если и не принадлежит исключительно ему, по-прежнему является одним из отличительных свойств английского джентльмена. Он был некрасив лицом – можно даже сказать, несколько уродлив. Ни длинных усов, ни миндалевидного разреза глаз, ни аристократического вида полковника из романов… а наш мечтатель, да, был именно полковником. Вместо всего вышеперечисленного имелись – увы, и здесь мы не погрешим против истины – довольно колючие бакенбарды песочного цвета, маленькие, но добрые голубые глаза, широкий лоб, изборожденный глубокими морщинами, подобными тем, что можно увидеть на бюстах Юлия Цезаря, и длинный тонкий нос.

Имелась у него, однако, и одна приятная черта – губы такой нежности и красоты, что расположенные над квадратным и весьма мужественным подбородком, они казались там нелепо неуместными.

– Хм, – однажды сказала его старая тетушка, миссис Мэсси (которая недавно умерла и оставила ему все свое имущество), впервые увидев его тридцать пять лет назад. – Хм! Природа собиралась сделать из тебя красивую девочку, но передумала после того, как закончила рот. Ну, ничего, лучше быть некрасивым мужчиной, нежели красивой женщиной. Так что не переживай, мой мальчик! Мне нравится твое уродливое лицо!

Надо сказать, что в этом старушка была не одинока, ибо, хотя лицо полковника Гарольда Кварича и было некрасиво, люди находили в нем нечто притягательное, стоило им привыкнуть к его суровым манерам и хмурому выражению. Что именно это было, определить довольно трудно, но, возможно, ближе всего к истине будет назвать это светом чистоты, который, несмотря на расхожее мнение противоположного толка, можно встретить на лицах мужчин столь же часто, что и на лицах женщин.

Глядя на полковника Кварича, любой мало-мальски проницательный человек должен был почувствовать, что он находится в обществе хорошего человека, – не ханжи, и не маменькиного сынка, но человека, который благодаря размышлениям и борьбе, оставившим на нем свою печать, состоялся как личность, – человека, умеющего за себя постоять; того, кого приличные люди уважали, а злодеи побаивались. Мужчины это чувствовали. Он был популярен среди сослуживцев, хотя и не допускал панибратства. А вот женщины не проявляли к нему интереса. Как правило, они либо боялись, либо недолюбливали его. Его присутствие раздражало наиболее легкомысленных представительниц их пола, которые смутно понимали, что его природа им антагонистична, более же серьезные особы отказывались его понимать. Возможно, именно поэтому полковник Кварич так и не женился, и после двадцати пяти лет у него не было ни с кем любовных отношений.

И все же сейчас, когда он, опершись на калитку, смотрел на поле спелой ржи, волнующееся, как золотое море под порывами ветра, его мысли занимала женщина. До этого полковник Кварич дважды бывал в Хонэме, один раз – десять лет, а второй раз – четыре года назад. Теперь он приехал, чтобы обосноваться там навсегда. Его старая тетушка, миссис Мэсси, владела в деревне домом, вернее, крошечным домиком под названием Хонэм-Коттедж, или Моулхилл, и в обоих вышеупомянутых случаях он приезжал проведать ее. Теперь миссис Мэсси была мертва и ее косточки покоились в могиле.

Она завещала ему дом, и Кварич с некоторой неохотой вышел в отставку, поскольку не видел для себя в армии дальнейших перспектив, и переехал сюда. Это был его первый вечер на новом месте, ибо полковник прибыл последним поездом накануне вечером. Весь день он был занят тем, что пытался навести в доме порядок, и теперь, сильно устав, отдыхал, наклонившись над калиткой. Это был, хотя многие люди вряд ли в это поверят, один из самых восхитительных и, безусловно, один из самых недорогих видов отдыха в мире.

И пока Кварич стоял, опершись на калитку, перед его мысленным взором возникло женское лицо, что довольно часто случалось с ним последние пять лет. Пять лет миновало с тех пор, как полковник впервые это лицо увидел, и все эти пять лет он провел в Индии и Египте, за исключением шести месяцев его пребывания в госпитале вследствие удара арабского копья в бедро.

Это лицо возникало перед Кваричем в самых разных местах и при самых разных обстоятельствах: во сне, в часы бодрствования, в офицерской столовой, на охоте и даже в пылу битвы. Он хорошо это помнил… это было в Эль-Тебе². Случилось так, что суровая необходимость вынудила его застрелить человека. Пуля сразила врага, и тот, несколько раз дернувшись, упал на землю бездыханным. Полковник смотрел, как застреленный умирает, и не мог ничего с собой сделать: он стоял, как будто завороженный, глядя на результат движения собственной руки до самого его жуткого завершения, и, воистину, завершение и начало были очень близки друг к другу.

Ужас этого зрелища, ужас от того, что он был вынужден сделать, защищая собственную жизнь, наполнил его отвращением даже в пылу битвы, и даже тогда, поверх этого жуткого, искаженного предсмертной мукой лица, словно маска, закрывая его собой, возникло другое – лицо этой женщины. И вот теперь оно появилось снова, вдохновив Кварича на довольно банальные размышления относительно неизменности вещей и впечатлений, с которых и начинается наша история.

Пять лет – это хороший срок странствий человека по миру. За это время с нами случаются многие вещи. Если бы вдумчивый человек взял на себя труд записать все впечатления, которые попадают в его сознание в тот период, он бы наполнил библиотеку множеством томов, один только пересказ событий занял бы целую полку. И все же, как они незначительны, если оглянуться назад! Казалось, он еще вчера наклонился над этой самой калиткой и, повернув голову, увидел юную девушку в черном, которая, заткнув за пояс веточку жимолости, с палкой в руке, неторопливо шла по дороге.

Было в этой девушке нечто такое, что поразило его, даже когда она была еще далеко, – достоинство, грация и гордые плечи. Затем, когда она подошла ближе, он разглядел мягкие темные глаза и волнистые каштановые волосы, так странно и эффектно оттенявшие ее бледное лицо с крупными, выразительными чертами. Это не было красивое лицо: рот был слишком велик, а нос не так прям, как хотелось бы, но чувствовалась за ее широким лбом мощь ума, а ее черты несли несомненную печать силы и благородства, странным образом впечатлившие нашего героя.

Случилось так, что в тот момент, когда она подошла к тому месту, где он стоял, налетевший порыв ветра – надо сказать, день был довольно ветреным – сорвал с головы дамы шляпку и забросил ее по ту сторону живой изгороди. И наш герой, словно при исполнении служебных обязанностей, перелез в поле и вернул девушке ее головной убор. Одарив его быстрой улыбкой и огоньком в карих глазах, она удостоила его благодарным кивком и пошла дальше.

Да, удостоила кивком и пошла дальше. Он же еще долго смотрел ей вслед, глядя, как она идет по дороге, пока ее силуэт не растворился в грозовом свете заката. Вернувшись в дом, он описал ее своей старой тетушке и спросил, кто она такая. Так он узнал, что это была Ида де ла Молль (да, звучит как имя из романа), единственная дочь старого сквайра из замка Хонэм. На следующий день полковник уехал в Индию и с тех пор больше не видел мисс де ла Молль.

И вот теперь Кварич задавался вопросом, что с ней стало. Возможно, она вышла замуж – такая яркая внешность почти наверняка привлечет внимание мужчин. Но, в конце концов, какая ему разница? Он не собирался обзаводиться супругой: женщины как класс мало интересовали его, если не сказать, что он их вообще не любил. Как уже было упомянуто, он никогда не был женат и с двадцати пяти лет даже не имел ни с кем любовных отношений. Но хотя Кварич не был женат, однажды – до того, как ему исполнилось двадцать пять лет, – он едва не совершил этот шаг.

Это было двадцать лет назад, и никто толком не знал эту историю, потому что за двадцать лет многие вещи, к счастью, забываются. Но история была, равно как и последующий скандал, и помолвка была расторгнута едва ли не в тот день, когда должна была состояться свадьба. И после этого поползли слухи, что молодая женщина, которая, кстати, была наследницей внушительного состояния, сошла с ума, предположительно от горя, и была помещена в лечебницу для душевнобольных, где, как полагали, она оставалась и по сей день.

Он вернул девушке ее головной убор

Возможно, мысль о лице этой женщины, о женщине, которую он видел давно, когда она шла по дороге, и ее силуэт вырисовывался на фоне грозового неба, заставила его вспомнить другое лицо, скрытое за стенами сумасшедшего дома. Во всяком случае, со вздохом или, вернее, стоном, он резко отошел от калитки и быстрым шагом направился в дом.

Дорога, по который он шел, известна под названием «дорога длиной в милю». В старину это была подъездная дорога к воротам замка Хонэм, родового гнезда древнего и знатного семейства де ла Молль (иногда в истории и в старых документах можно встретить написание «Деламоль»). В наши дни сам замок Хонэм являет собой руины, с барским домом, построенным из древних развалин с одной стороны его внутреннего двора. Широкая дорога, что ответвляется к нему от главной дороги из Бойсингема³, местного провинциального городка – типичная сельская не мощенная дорога.

Полковник Кварич шагал по ней, пока не вышел на главную дорогу, где свернул. Несколько минут ходьбы привели его к выезду с главной дороги слева, если стоять лицом к Бойсингему. Это ответвление длиной около трехсот ярдов поднималось вверх по довольно крутому склону к собственному дому полковника, Хонэм-Коттеджу, или Моулхиллу⁴, как называли его местные жители, – название, призванное создать впечатление аккуратного домика из красного кирпича под черепичной крышей. На самом же деле ничего подобного там не было. Это была постройка пятнадцатого века, и чтобы это понять, достаточно было взглянуть на ее массивные каменные стены.

В древние времена в Бойсингеме, в двух милях отсюда, имелось большое аббатство, которое, как свидетельствуют хроники, ужасно пострадало от вспышки чумы в пятнадцатом веке. После этого монахи получили десять акров земли, известной под названием Моулхилл, пожалованные им тогдашним де ла Моллем и названной так не то по причине сходства с кротовиной (о чем речь пойдет ниже), не то в честь семьи. На этом возвышенном месте, которое, похоже, считалось необычайно полезным для здоровья, они построили маленький домик, ныне называемый Хонэм-Коттедж, в котором можно было укрыться в случае очередной вспышки чумы.

И каким они построили его, с некоторыми небольшими дополнениями, он и остался до наших дней, потому что в те времена люди не экономили на камне, дубе и извести. Это было небольшое, но красивое место на плоской вершине внушительного холма, которое включало в себя десять акров пастбищных угодий, первоначально предоставленных аббатству, и, как ни странно, до сих пор оставалось самым великолепным лесистым участком во всей этой местности.

Ибо на десяти акрах луга росло более пятидесяти огромных дубов, и некоторые из них – еще с самой глубокой древности, а другие, те, что, без сомнения, изначально росли очень близко друг к другу, имели прекрасные высокие стволы, внушительные в обхвате. Это место тетушка полковника Кварича, старая миссис Мэсси, приобрела почти тридцать лет назад, когда овдовела, и теперь, вместе со скромным доходом в двести фунтов годовых, оно, согласно ее завещанию, перешло к нашему герою.

Стряхнув с себя печальные мысли, Гарольд Кварич обернулся к своей парадной двери, чтобы полюбоваться пейзажем. Как уже было сказано, длинный одноэтажный дом стоял на вершине холма, а с юга, а также с запада и востока открывался прекрасный вид, какой только можно увидеть в округе. Там, примерно в миле к югу, посреди травянистых пастбищ, по-прежнему охраняемые с обеих сторон высокими башнями, хмурили брови массивные ворота старого нормандского замка.

Далее к западу, почти у подножия Моулхилла, склон уходил вниз лесистым оврагом, который плавно спускался в живописную долину реки Элл. Здесь серебристая речка, извиваясь, прокладывала себе путь через зеленые, окаймленные тополями болота, где коровы стояли по колено в цветах. Далее она протекала мимо причудливых деревянных мельниц, через продуваемый всеми ветрами Старый Бойсингемский луг, расцвеченный то здесь, то там золотистым утесником, теряясь вдали под живописным скоплением красных черепичных крыш древнего города. Куда бы вы ни бросили взгляд, вам открывался прекрасный вид, как и любой другой в восточных графствах, чей пейзаж прекрасен на свой особый лад, что бы ни утверждали скептики, чье воображение настолько слабо, что им нужны горы и бурный поток, чтобы возбудить в них восхищение.

За домом с севера не было никакого вида, и на то имелась веская причина, ибо здесь, в самом центре заднего сада, возвышалась насыпь внушительного размера и любопытной формы, которая полностью закрывала собой пейзаж. Что это за курган, который занимал половину акра земли, никто толком не знал. Некоторые ученые люди считали его древним саксонским погребальным курганом, что отчасти подтверждало его древнее название – Гора Мертвеца. Другие, еще более ученые, объявили, что это древнее британское жилище, и с видом триумфаторов указывали на пустоту в верхней его части, внутри которой древние британцы якобы перемещались, жили и вели хозяйство – как утверждала противоборствующая сторона – в вечной промозглой сырости.

В результате покойная миссис Мэсси, ярая сторонница теории британского жилища, решила с триумфом продемонстрировать, как они жили в этой норе, для чего построила над ней огромную грибовидную крышу, тем самым превратив нору в летний домик, который по причине неожиданных трудностей при строительстве крыши, обошелся ей в немалую сумму. Но поскольку крышу покрыли черепицей, после чего возникла необходимость выложить полость изнутри кафелем и прорезать в нем канавки для стока воды, окончательный результат плохо годился для использования его в качестве образца жилища той эпохи, что предшествовала римскому завоеванию. Летний домик из него так же вышел весьма посредственный. Так что теперь он служил складом для инструментов садовника и разнообразного хлама.

Глава II
Полковник Кварич встречает сквайра

Пока полковник Кварич созерцал эти разнообразные красоты и размышлял о том, что в целом ему повезло приехать сюда и поселиться в Хонэм-Коттедже, его внезапно напугал громкий голос, приветствовавший его с расстояния примерно двадцати ярдов с такой редкой энергией, что он даже вздрогнул.

– Полковник Кварич, я полагаю, – сказал, или, скорее, пророкотал голос откуда-то с дороги.

– Да, – мягко ответил полковник, – это я.

– Я так и подумал. Военного человека видно с первого взгляда. Извините, но я отдохну минутку. Этот последний подъем необычайно крутой. Я всегда говорил моей дорогой старой знакомой, миссис Мэсси, что в этом месте ей следует немного срезать холм. Ну, вот и все. – И, сделав нескольких тяжелых шагов, вечерний гость вышел из тени деревьев в свет заката, игравшего бликами на террасе перед домом.

Полковник Кварич с любопытством поднял голову, чтобы увидеть, кто же он, обладатель этого трубного гласа, и его взгляду предстал прекрасный образец человеческого рода, какого он не видел долгое время. Мужчина был стар, судя по его седым волосам, лет семидесяти, но это был единственный признак его возраста. Он был крепок, широк в плечах, толст и силен, с острым, пронзительным взглядом и правильными чертами лица, чисто выбритый, то есть той породы, которую в романах обычно называют аристократической. Иными словами, лицо это указывало и на рождение, и на воспитание. Одетый в свободные одежды из твида и гигантские сапоги, вечерний гость стоял, опираясь на длинную палку и отдыхая после утомительного подъема на холм. Гарольд Кварич подумал, что никогда еще не видел столь совершенный образчик типичного английского сельского джентльмена, каким английский сельский джентльмен когда-то был.

– Как поживаете, сэр, как поживаете?.. Меня зовут де ла Молль. Мой доверенный, Джордж, который знает дела всех, кроме своих собственных, сказал мне, что вы приехали сюда, и я подумал, что пойду и окажу себе честь знакомства с вами.

– Это весьма любезно с вашей стороны, – учтиво ответил полковник.

– Вовсе нет. Если бы вы только знали, как необычайно скучно в этих краях, вы бы этого не сказали. Здесь теперь всё не так, как раньше, в годы моего детства. Есть много богатых людей, но это люди не той породы. Да, все не так, как раньше, причем, во многих отношениях. – И старый сквайр вздохнул и задумчиво снял белую шляпу, из которой выпали обеденная салфетка и два карманных носовых платка, что напомнило полковнику Кваричу кульминацию номера фокусника.

– Вы что-то уронили, какие-то лоскутки, – сказал он, наклонившись, чтобы поднять таинственные предметы.

– О, да, спасибо, – ответил его новый знакомый. – Я нахожу солнце немного жарким для этого времени года. Ничто так не спасает от него, чем несколько носовых платков или полотенце. – С этими словами он скатал полотенце и платки в комок и, втиснув его обратно за тулью, надел шляпу на голову таким образом, чтобы сзади свисали около восьми дюймов белой салфетки. – Вы наверняка чувствовали это в Египте, – продолжил он, – я имею в виду солнце. Там скверный климат, в этом Египте, как у меня есть веские основания знать. – И он вновь указал на свою белую шляпу, которую, как только сейчас заметил Гарольд Кварич, опоясывала черная лента.

– Я вижу, – сказал он, – вы понесли утрату.

– Да, сэр, весьма тяжелую утрату.

Надо сказать, что полковник Кварич никогда не слышал, чтобы у мистера де ла Молля были еще дети помимо Иды де ла Молль, юной леди, чье лицо так сильно запечатлелось в его памяти, хотя он едва ли говорил с ней в тот раз пять долгих лет тому назад. Неужели она умерла в Египте? Эта мысль заставила его вздрогнуть от ужаса, хотя, разумеется, не было ни одной веской причины тому, почему такого не могло быть. Смерть – обычная вещь.

– Надеюсь это не… не мисс де ла Молль? – спросил он нервно и поспешил добавить. – Я имел удовольствие видеть ее однажды, много лет назад, когда гостил здесь несколько дней у своей тетушки.

– О, нет, не Ида, она жива и здорова, слава Богу. Ее брат Джеймс. Он прошел через эту жуткую войну, которой мы, осмелюсь сказать, обязаны мистеру Гладстону (хотя мне не известны ваши политические взгляды), а затем подхватил лихорадку, или же, вероятно, получил солнечный удар и умер по дороге домой. Бедный мальчик! Он был прекрасный молодой человек и мой единственный сын, но крайне безрассудный. Всего за месяц или около того, до того, как он умер, я написал ему, чтобы он не забывал класть в шлем полотенце, и он ответил мне со свойственным ему легкомыслием, что не собирается превращаться в сумку для грязного белья, и что ему даже нравится жара. Да, он погиб, бедняга, служа своей стране, как и многие его предки до него, и теперь его больше нет.

И старик вновь вздохнул, на этот раз тяжело.

– А теперь, полковник Кварич, – продолжал он, с удивительной быстротой стряхивая с себя печаль, – что вы скажете на мое приглашение прийти в замок на ужин? Вы наверняка еще здесь не обустроились, и старая миссис Джобсон, которую, как сказал мне мой человек Джордж, вы наняли заботиться о вас, будет только рада избавиться от вас сегодня вечером. Что скажете? Как говорится, чем богаты, тем и рады. Если не ошибаюсь, за неимением лучшего на ужин будет баранья нога, потому что я видел, как вместо того, чтобы заниматься своими делами, Джордж этим утром укатил в Бойсингем. По крайней мере, так он мне сказал, хотя, подозреваю, что это лишь отговорка. Просто ему требовался повод, чтобы всласть посплетничать и побездельничать.

– Как вам сказать?.. – ответил полковник. – Вы очень любезны, но, боюсь, мой гардероб еще не распакован.

– Ваш гардероб! О, не думайте о вашем гардеробе! Ида простит вас, вот увидите. Кроме того, у вас нет времени на переодевание. Разрази меня гром, уже почти семь часов, и нам надо поторопиться, если, конечно, вы идете со мной!

Полковник задумался. Он собирался поужинать дома, и, будучи человеком методичным, не любил менять свои планы. К тому же, он, как и большинство военных, был крайне требователен к своей одежде и внешнему виду и не хотел бы явиться на ужин в охотничьей куртке. Но, несмотря на все это, чувство, которое он не совсем понимал, и которое озадачило бы даже американского романиста, пожелай тот его проанализировать, – нечто среднее между тревогой и любопытством с примесью магнетического влечения одержало верх над его сомнениями, и он принял приглашение сквайра.

– Что ж, спасибо, – сказал он, – если вы уверены, что мисс де ла Молль не станет возражать, я приду. Лишь позвольте мне предупредить миссис Джобсон.

– Вот и отлично, – крикнул ему в спину сквайр, – буду ждать вас позади дома. Нам лучше пройти через поля.

К тому времени, когда полковник, сообщив экономке, что он не будет ужинать дома, и наспех причесав свои не слишком пышные кудри, дошел до сада позади дома, сквайра нигде не было видно. Вскоре, однако, с вершины похожего на погребальный курган холма, донесся трубный глас, возвестивший о его местонахождении.

Удивившись, что мог делать там старый джентльмен, Гарольд Кварич поднялся по ступенькам на вершину кургана, где увидел сквайра, стоявшего у входа в летний домик в форме гриба.

– Взгляните, полковник, – сказал он, – где еще вы увидите такую красоту! Да что там какие-то Шотландия и Альпы! Дайте мне осенним вечером взглянуть на долину Элл с вершины Горы Мертвеца, и мне не нужно ничего лучше. Я всегда любил ее, еще мальчишкой, и пока жив, не разлюблю – посмотрите вон на те дубы! Ни в одном другом графстве, какие я знаю, вы не найдете таких деревьев. Старушка, ваша тетя, их просто обожала. Надеюсь, – продолжал он с беспокойством в голосе, – надеюсь, вы не намерены их вырубать.

– О нет, – заверил его полковник, – мне такое и в голову бы не пришло.

– И это правильно. Ни за что не рубите хорошее дерево, если в том нет крайней необходимости. Должен сказать, однако, – добавил он, помолчав, – что сам я был вынужден срубить довольно много деревьев. Странное место, не так ли? – продолжил он, отбрасывая тему, очевидно, болезненную для него. – Гора Мертвеца, как называют ее местные жители. Кстати, ее так называли еще во времена нормандского завоевания, как я могу вам легко доказать, ибо это говорится в древних хрониках. Я всегда полагал, что это погребальный курган, но в последние годы множество ученых людей клянутся, что это древнее британское жилище, как будто древние британцы или кто-то другой на их месте могли жить в такой сырости.

Впрочем, они сумели-таки убедить вашу старую тетушку, которая, между прочим, прошу прощения за мои слова, была на редкость упрямой старухой, стоило ей что-то втемяшить себе в голову – и поэтому она принялась за работу и построила над ямкой этот черепичный гриб, что обошлось ни много, ни мало в двести пятьдесят фунтов. Боже мой! Никогда не забуду ее лицо, когда она увидела счет! – И старый джентльмен разразился громогласным смехом, какого Гарольд Кварич не слышал уже давно.

– Да, – согласился он, – это странное место. Думаю, однажды я проведу здесь раскопки.

– Разрази меня гром, – сказал сквайр, – мне бы такое даже в голову не пришло. Это стоило бы сделать. Кстати, уже двадцать минут восьмого, а мы ужинаем в половину восьмого. Мне точно влетит от Иды. Да-да, полковник Кварич, вы даже не представляете, что это такое – иметь дочь. Когда вы опаздываете на ужин, дочь – серьезное дело для любого мужчины. – И он поспешил вниз с холма.

Очень скоро, однако, он как будто забыл про ожидавшую его выволочку и зашагал неторопливо, останавливаясь время от времени, чтобы полюбоваться каким-нибудь дубом или видом; и все это время разглагольствовал, хотя и несколько бесцельно, что однако ни в коем случае не было лишено своего обаяния. Он был идеальным спутником для такого молчуна, как Гарольд Кварич, предпочитавшего слушать разговоры других людей.

Таким образом, они спустились с холма и, миновав пару пшеничных полей, вышли к череде широких лугов, поросших редкими деревьями. Через них тропинка привела наших героев прямиком к мрачным воротам древнего замка, чей силуэт грозно маячил перед ними на фоне румяного закатного неба.

– Какое прекрасное старое место, полковник, не правда ли? – произнес сквайр, услышав, как с уст его спутника сорвалось восхищенное восклицание, как только внезапный поворот вывел их к нормандским руинам. – История – вот что это такое, история в камне и в извести. Это историческая земля, каждый ее дюйм. Эти старые де ла Молли, мои предки и предшествовавшие им Буасси были великими людьми своего времени, и они любили свое родовое гнездо. В воскресенье я покажу вам их могилы вон в той церкви. Я всегда мечтал быть похороненным рядом с ними. Увы, теперь это невозможно из-за закона. В любом случае я надеюсь найти местечко как можно ближе.

Хочется быть рядышком с этими старыми баронами, хотя сдается мне, что при жизни это были сущие разбойники. Посмотрите, как гордо эти башни высятся на фоне неба. Они всегда напоминают мне людей, которые их построили, – крепких, властных, не привыкших сдаваться перед напором невзгод, людей, которым, пока они не попали в лапы к священнику, не был страшен ни человек, ни дьявол. Что ж, упокой Бог их души, какими бы ни были их недостатки, они помогли создать Англию. Странное место для замка, вы не находите? Посреди открытой равнины.

– Думается, они полагались на ров и стены, а также на кустарник на дне сухого рва, – сказал полковник. – Видите, здесь нет ни одной высокой точки, с которой бы просматривалась местность, и их лучники не могли обстреливать неприятеля со стен.

– Еще как могли. Сразу видно, что вы солдат. Они не были дураками, эти старые крестоносцы. Честное слово, нам нужно поторопиться. На западной башне уже спускают флаг. Я велел всегда спускать его на закате. – И старик снова зашагал бодрым шагом.

Еще через три минуты они пересекли узкую дорогу и торопливо зашагали по древней дороге, ведущей к воротам замка. Подъездной дорогой ее было трудно назвать, но вдоль нее все еще высилось с полдюжины старых дубов, которые несомненно стояли здесь еще до нормандца Буасси, у чьей семьи много веков назад некий де ла Молль приобрел этот лен, женившись на их наследнице, а с леном приобрел и свой устав, и вырыл первый участок рва.

Прямо перед ними были ворота замка, по бокам которых застыли две высокие башни. За исключением нескольких руин, это было фактически все, что осталось от древнего сооружения, разрушенного во время Кромвеля. Внутреннее пространство, где когда-то стояла крепость, теперь занимал цветник, а весьма непритязательного вида дом, построенный в стиле короля Иакова, занимал южную сторону площади и был повернут задней стеной ко рву.

– Видите ли, я практически восстановил обе башни, – сказал сквайр, замедлив шаг под нормандской аркой. – Не сделай я этого, – добавил он, как будто извиняясь, – они бы сейчас лежали в руинах, хотя, скажу честно, их восстановление стоило мне немалых денег. Никто не знает, что делать с этой старой каменной кладкой, пока сам не попробует. Зато теперь они простоят долго. Ну, вот мы и пришли. – И он толкнул входную дверь, затем, преодолев несколько ступеней и коридор, шагнул в вестибюль с дубовыми панелями, увешанный гобеленами, которые вне всякого сомнения когда-то украшали стены старого замка, а также доспехами, наконечниками копий и древними мечами.

И тут Гарольд Кварич вновь увидел лицо, которое преследовало его на протяжении многих месяцев.

Глава III
стория сэра Джеймса де ла Молля

– Это ты, отец? – спросил голос, нежный женский голос, в котором, однако, слышалось раздражение, естественное для здоровой женщины, которую заставили ждать ужин. Голос донесся из глубины темной комнаты, окутанной вечерними сумерками, и, посмотрев в его сторону, Гарольд Кварич увидел очертания высокой фигуры, сидящей на старом дубовом стуле, скрестив на груди руки.

– Это ты, отец? Нехорошо опаздывать на ужин – особенно после того, как ты вчера вечером отчитал несчастную Эмму за то, что она опоздала на пять минут. Я жду так долго, что почти уснула.

– Извини, моя дорогая, – очень виновато сказал старый джентльмен, – но… стой! Я ударился головой… эй, Мэри, принеси мне огня!

– Вот огонь, – сказал голос, и одновременно чиркнула спичка.

В следующее мгновение загорелась свеча, а владелица голоса повернулась, держа ее таким образом, что свет окружал ее наподобие ореола. Взгляду Гарольда Кварича предстало лицо, которое никогда не покидало его воспоминаний. Тот же широкий лоб, та же благородная внешность, те же карие глаза и мягкие волнистые волосы.

Но девичество исчезло из них, теперь это было лицо женщины, которая знала, что такое жизнь, и находила это не слишком легким. Оно также утратило часть своей былой мечтательности, как подумал наш герой, хотя и приобрело силу ума. Что касается фигуры, то та была гораздо восхитительнее лица, которое, строго говоря, трудно было назвать красивым. Фигура же была, несомненно, прекрасна. Крайне сомнительно, что многие женщины могли бы похвастаться лучшей. Ида де ла Молль была крупной, сильной женщиной, но присутствовала в ней некая изящная грация, которая столь же редка, как и привлекательна. Сейчас ей было почти двадцать шесть лет, но она, еще не начав увядать, как то положено судьбой, которая настигает всех незамужних женщин после тридцати лет, была в своей самой лучшей поре. Взглянув на ее гордо посаженную голову, идеальную шею и руки (поскольку она была в вечернем платье) и статную фигуру, Гарольд Кварич подумал про себя, что никогда не видел более благородной женщины.

– Но, мой дорогой отец, – продолжала она, наблюдая за пламенем свечи, – кто, как не ты суетился сегодня утром по поводу того, чтобы ужин подавался точно в половине восьмого, а сейчас уже восемь часов, а ты еще не переоделся. Этак можно испортить любого повара. – И она, впервые увидев, что отец не один, умолкла.

– Да, моя дорогая, да, – отвечал старый джентльмен, – так оно и было. Человеку свойственно ошибаться, особенно по поводу ужина в такой чудесный вечер. Кроме того, я загладил свою вину и привел тебе гостя, нашего нового соседа полковника Кварича. Полковник Кварич, позвольте представить вам мою дочь мисс де ла Молль.

– Если не ошибаюсь, мы уже встречались раньше, – сказал Гарольд, слегка нервничая, и протянул руку.

– Да, – подтвердила Ида, взяв ее, – отлично помню. Это было на дороге пять лет назад, в ветреный день, когда моя шляпка улетела через изгородь, и вы отправились ловить ее.

– У вас хорошая память, мисс де ла Молль, – сказал Гарольд, чувствуя немало радости от того, что этот случай ей запомнился.

– Очевидно, не лучше вашей, полковник Кварич, – последовал быстрый ответ. – К тому же здесь встречаешь так мало незнакомых людей, что они, естественно, запоминаются. Здесь у нас ничего не происходит – время проходит, вот и все.

Тем временем старый сквайр, который жутко суетился по поводу своей шляпы и палки, которую он умудрился с грохотом уронить на каменные ступени, отправился переодеться, бросив на ходу Иде, чтобы она приказала подавать ужин, так как он будет через минуту.

Соответственно, она позвонила в колокольчик и велела горничной через пять минут принести суп и поставить еще один прибор. Затем, повернувшись к Гарольду, рассыпалась перед ним в извинениях.

– Не могу сказать, какой ужин вам подадут, полковник Кварич, – сказала она. – Со стороны моего отца это просто некрасиво. Он никогда не предупреждает, что собирается пригласить кого-то на ужин.

– Нет-нет, – поспешно ответил он. – Это я должен извиниться, я свалился на вас как… как…

– Как волк на овец, – предложила Ида.

– Да-да, именно так, – искренне продолжил полковник, глядя на свою куртку, – но не в пурпуре и золоте.

– Боюсь, – продолжала она, смеясь, – что вас не слишком хорошо накормят за все ваши труды, а насколько я знаю, солдаты – любители плотно поужинать.

– Откуда вы это знаете, мисс де ла Молль?

– О, от бедного Джеймса и его друзей, которых он привозил сюда. Кстати, полковник Кварич, – продолжила она, и ее голос чуть дрогнул, – вы были в Египте, я знаю, потому что я так часто видела ваше имя в газетах. Вы когда-нибудь встречали там моего брата?

– Я немного его знал, – ответил он. – Но только совсем немного. Я не знал, что он ваш брат или, если на то пошло, что у вас был брат. Он был бравым офицером.

Чего полковник однако не сказал, так это, что Джеймс де ла Молль был одним из самых сумасбродных и экстравагантных молодых людей в экстравагантном полку, и по этой причине Кварич избегал его общества в тех немногих случаях, когда судьба сводила их вместе. Возможно, Ида, с ее женским чутьем, догадалась по его тону, что за этим замечанием что-то стоит, во всяком случае, она не стала расспрашивать полковника о подробностях их короткого знакомства.

– Он был моим единственным братом, – продолжила она. – Нас всегда было только двое, и, конечно, его смерть стала для меня большим ударом. Отец так и не оправился от него, хотя… – и она внезапно умолкла и положила голову на руку.

В этот момент они услышали, как сквайр спускается по лестнице, крича что-то на ходу слугам.

– Тысяча извинений, моя дорогая, тысяча извинений, – проревел он, входя в комнату, – но если ты простишь мне подробности, я был совершенно не в состоянии обнаружить местонахождение некой необходимой части мужского гардероба. А теперь, полковник Кварич, вы возьмете под руку мою дочь? Впрочем, стоп, вы не знаете дорогу – давайте лучше я вас поведу.

С этими словами он вышел из вестибюля и, повернув налево, повел их по длинному коридору в столовую. Это помещение с его дубовыми панелями было похоже на вестибюль, но стены здесь были увешены фамильными и прочими портретами, включая весьма любопытную картину самого замка в том виде, как тот выглядел до его разрушения во времена Кромвеля. Картина эта была написана на массивной дубовой доске и задумана в весьма причудливом и торжественном стиле. На переднем плане неизвестный художник изобразил оленей и лошадей, которые, согласно любому правилу пропорции, были примерно вдвое больше ворот замка. Очевидно также, что картина была древнее нынешнего дома, построенного в конце семнадцатого века, и, вероятно, была перенесена на свое теперешнее место из развалин замка.

Как бы то ни было, она давала весьма наглядное представление о том, каким было это родовое гнездо семейств Буасси и де ла Молль до того, как Круглоголовые сравняли его с землей. Сама столовая была вместительной, хотя и не большой. Свет проникал в нее через три узких высоких окна, выходящих на ров, а сама комната производила впечатление солидности и комфорта. Массивный стол из черного дуба, необычайной прочности и веса, дополнял буфет из того же материала и, очевидно, одного с ним времени, причем оба предмета мебели были, как гордо сообщал своим гостям мистер де ла Молль, реликвиями замка.

На этом буфете стояли несколько предметов старинного, массивного серебра, на каждом из которых были грубо выгравированы три сокола или герб семьи де ла Молль. Один предмет, очень старый поднос, украшал герб Буасси – раскидистый дуб на претенциозном геральдическом щите, призванный показать, что он здесь еще со времен того де ла Молля, который в правление Генриха Седьмого приобрел эти земли, женившись на наследнице рода Буасси.

Разговор за ужином, который, надо сказать, был довольно прост, повернулся таким образом, что старый сквайр вручил Гарольду Кваричу поднос, чтобы он мог лучше его рассмотреть.

– Весьма любопытно, – произнес он. – И много у вас подобных вещей, мистер де ла Молль?

– Вообще-то нет, – ответил тот. – А жаль. Все остальное пропало во времена Карла Первого.

– Полагаю, пошло на переплавку, – предположил полковник.

– А вот и нет, что довольно странно. Вряд ли его переплавили. Скорее оно было где-то спрятано – я не знаю, где, или, возможно, его продали за деньги, а деньги спрятали. Но как только мы поужинаем, если вы не возражаете, я расскажу вам одну историю.

Соответственно, когда слуги сняли со стола скатерть и по старинке поставили вино на голую деревянную столешницу, сквайр начал свой рассказ, суть которого состояла в следующем.

– Во времена Якова Первого семья де ла Молль находилась на пике своего процветания, по крайней мере, в том, что касается денег. На протяжении нескольких предыдущих поколений представители семьи избегали любого активного участия в государственных делах и довольно скромно жили на доходы с земель, которые в то время были весьма обширны, и таким образом скопили состояние, которое для тех времен можно справедливо назвать баснословным. Таким образом, сэр Стивен де ла Молль, дед сэра Джеймса, который жил во времена Якова Первого, завещал своему сыну, тоже Стивену, сумму не менее двадцати трех тысяч фунтов золотом. Этот Стивен был жутким скрягой, и, согласно преданию, он за свою жизнь утроил эту сумму. Во всяком случае, он умер богатым, как Крёз, будучи ненавидим как арендаторами, так и всеми местными жителями, что не удивительно, если учесть, что джентльмен столь громкого имени и положения, как этот сэр Стивен, запятнал себя столь позорным занятием, как ростовщичество.

– В следующем наследнике, сэре Джеймсе, старый дух де ла Моллей, похоже, возродился, хотя совершенно ясно, что он ни в коем случае не был расточителен, а наоборот, бережлив, и хотя и старался оставаться на высоте положения, в отличие от своего дяди, он отказывался пачкать руки таким подлым занятием. При дворе, вероятно, по причине своего богатства, он попал в фавор к Якову Первому, к которому постепенно проникся великой преданностью и у которого купил баронетство. Лучшим доказательством этой преданности является то, что он дважды давал королю в долг крупные суммы денег, которые никогда не были возвращены.

Однако при восшествии на трон короля Карла сэр Джеймс покинул двор при обстоятельствах, которые до сих пор не ясны. Говорят, что сочтя себя оскорбленным неким унижением своей чести, он довольно резко потребовал назад деньги, которые в свое время ссудил Якову. После чего король со свойственным ему сарказмом поздравил его с тем, что дух его дяди, сэра Стивена де ла Молля, чье имя до сих пор было притчей во языцех, очевидно, воскрес в их в семье. Сэр Джеймс побелел от гнева, отвесил поклон и, не сказав ни слова, покинул двор, и больше не вернулся туда.

Прошли годы, и Гражданская война была в самом разгаре. Сэр Джеймс упрямо отказывался занимать в ней чью-либо сторону. Он так и не простил оскорбления, нанесенного ему королем, ибо, как и большинство представителей их рода, о которых говорили, что они никогда не прощали обид и никогда не забывали доброты, он был человек упрямый и поэтому не пошевелил даже пальцем в поддержку короля. Но еще менее он был расположен помогать Круглоголовым, которых ненавидел лютой ненавистью. Между тем время шло, и, наконец, загнанный в угол Карл, зная о его огромном богатстве и влиянии, был вынужден написать сэру Джеймсу письмо, обратившись к нему за поддержкой и особенно за деньгами.

«Мне рассказывают, – писал король в своем письме, – что сэр Джеймс де ла Молль, который прежде хорошо относился к нашей персоне и, особенно, к покойному королю, нашему святому отцу, бездействует, наблюдая за кровавой усобицей, и остается в стороне. Такое не свойственно древнему роду, коего он является потомком, чьи представители, если история не лжет, в прошлом всегда стояли бок о бок со своими королями, сражаясь за правое дело. Я также наслышан, что сэр Джеймс де ла Молль, таким образом, держится особняком, не занимая ничьей стороны, из-за неких резких слов, которые мы обронили в безрассудной шутке много лет назад. Мы не знаем, правда ли это, сомневаясь в том, что память человека может быть такой долгой, но если это так, то тем самым мы просим его прощения, и это самое большее, что мы можем сделать. А теперь нашей короне грозит опасность, и нам крайне нужна помощь Бога и человека. Поэтому, если сердце нашего подданного, сэра Джеймса де ла Молля, не бунтует против нас, во что мы не можем с готовностью поверить, мы умоляем его оказать нам помощь людьми и деньгами, которых, как говорят, у него с избытком, и это письмо есть не что иное, как доказательство нашей крайней необходимости».

– Это, насколько я помню, те самые слова письма, написанного собственноручно королем, и они довольно ясно показывают, сколь безвыходным было его положение. Говорят, что читая его, сэр Джеймс забыл былую обиду и, будучи тронут, взял бумагу и поспешно написал ответ. Он действительно это сделал, так как я видел его письмо в музее. Его содержание таково:

«Господин мой, о прошлом я не буду говорить. Оно – в прошлом. Но поскольку вашему величеству угодно просить моей помощи против мятежников, готовых посягнуть на ваш трон, спешу заверить вас, что все, что у меня имеется, находится в распоряжении вашего величества до тех пор, пока ваши враги не будут разбиты. Провидению было угодно, чтобы я скопил состояние, которое теперь спрятано в надежном месте, и будет там храниться до тех пор, пока не закончатся эти времена. Это весьма внушительная сумма золотом, из которой я тотчас же предоставлю десять тысяч монет в распоряжение вашего величества, как только будет обеспечен безопасный способ их передать, ибо я скорее умру, нежели позволю, чтобы эти большие деньги попали в руки мятежников и были потрачены на их черное дело».

Далее в письме говорилось, что его автор сразу же соберет из числа своих арендаторов конный отряд и что, если только не удастся найти иной удовлетворительный способ для доставки денег, он лично привезет их королю.

А теперь кульминационный момент этой истории. Гонец был схвачен и из-за голенища его сапога извлекли неосторожное письмо сэра Джеймса, и в результате не прошло и десяти дней, как его взяли в осаду пятьсот Круглоголовых под командованием некоего полковника Плейфэйра. Замок был плохо подготовлен к осаде, и, в конце концов, сэр Джеймс был вынужден сдаться, чтобы не умереть с голоду. Не успел полковник Плейфэйр войти в замок, как тотчас же послал за своим пленником, и, к великому удивлению сэра Джеймса, показал ему его собственное письму королю.

– Итак, сэр Джеймс, – сказал он, – у нас есть улей, и я вынужден попросить вас привести нас к меду. Где эти большие деньги, о которых вы здесь говорите? Я бы с удовольствием прибрал к рукам эти десять тысяч золотых монет, которые вы где-то так аккуратно припрятали.

– Да, – ответил старый сэр Джеймс, – у вас есть улей, но секрета меда у вас нет, и вы его не получите. Десять тысяч золотых монет лежат там, где они лежат, а с ними и кое-что еще. Найдите их, если это вам удастся, полковник, и возьмите, если сможете.

– Я найду их к завтрашнему утру, сэр Джеймс, в противном случае… в противном случае вы умрете.

– Я должен умереть – все люди умирают, полковник, но если я умру, мой секрет уйдет в могилу вместе со мной.

– Поживем, увидим, – мрачно ответил полковник, и старого сэра Джеймса ответили в темницу и посадили на хлеб и воду. Но он не умер ни на следующий день, ни на другой, ни даже через неделю.

Каждый день его приводили к полковнику, и под угрозой немедленной смерти допытывались о том, где спрятано сокровище. При этом ему не разрешали ни словом, ни жестом общаться ни с кем, кроме офицеров мятежников. Каждый день он отказывался говорить, пока, наконец, терпение его инквизитора не лопнуло, и сэру Джеймсу было откровенно сказано, что, если он не сообщит секрет, то на рассвете следующего дня его расстреляют.

Старый сэр Джеймс рассмеялся и заявил, что пристрелить его они могут, но если он обогатит их сокровищами, то продаст свою душу дьяволу. После чего попросил принести ему Библию, чтобы он мог почитать ее и подготовиться к смерти.

И ему дали Библию и оставили одного. На следующее утро, на рассвете, отряд Круглоголовых вывел сэра Джеймса во двор замка, где его уже ждали полковник Плейфэйр и его офицеры.

– Ну а теперь, сэр Джеймс, ваше последнее слово, – сказал командир Круглоголовых. – Вы покажете нам, где спрятано сокровище, или вы предпочитаете умереть?

– Я ничего вам не покажу, – ответил старик. – Убивайте меня, если хотите. Поступок достойный святых пресвитеров. Я все сказал, и мое решение неизменно.

– Подумайте хорошенько, – предложил полковник.

– Я уже все обдумал, – ответил сэр Джеймс, – и я готов. Убивайте меня и ищите сокровище. Я попрошу лишь об одном. Моего юного сына здесь нет. Он уже три года во Франции и не знает, где я спрятал это золото. Пошлите ему эту Библию, когда меня не станет. Но сначала тщательно пролистайте ее страница за страницей. Там нет ничего, кроме надписи на последнем листе. Это все, что я могу ему дать.

– Книгу мы просмотрим, – ответил полковник, – и если в ней ничего не будет найдено, ее отправят во Францию. И теперь, именем Господа, я заклинаю вас, сэр Джеймс, не позволяйте любви к презренному металлу встать между вами и вашей жизнью. Я делаю вам последнее предложение. Сообщите нам, где спрятаны эти десять тысяч фунтов, о которых вы говорите в этом письме… – и он поднял письмо королю, – и вы получите свободу… откажетесь – и вы умрете.

– Я отказываюсь, – ответил его пленник.

– Мушкетеры, приготовиться! – крикнул полковник, и группа солдат вышла вперед.

Но в этот момент налетел такой яростный шквал ветра, а вслед за ветром пошел такой сильный проливной дождь, что на какое-то время казнь пришлось отложить. Вскоре, однако, он прекратился, и с неба пролился холодный свет ноябрьского утра, осветив обреченного человека, в молитве стоящего на коленях в мокрой траве. С его седых волос и бороды стекала вода. Ему приказали встать, но он отказался и продолжал молиться. Поэтому они застрелили его… стоящим на коленях.

– Ну что ж, – сказал полковник Кварич, – во всяком случае, он умер как подобает доблестному дворянину.

В этот момент раздался стук в дверь и вошла горничная.

– Что такое? – спросил сквайр.

– Пришел Джордж, сэр, – ответила девушка, – говорит, что хочет вас видеть.

– Разрази его гром! – прорычал старый джентльмен. – Вечно ему от меня что-то нужно, не одно, так другое. Полагаю, речь пойдет о ферме у рва. Помнится, сегодня он собирался встретиться с Джантером. Вы извините меня, мистер Кварич? Моя дочь расскажет вам конец истории, если вам интересно услышать больше. Я присоединюсь к вам в гостиной.

Глава IV
Конец истории

Как только ее отец ушел, Ида встала и предложила полковнику Кваричу, если он допил свое вино, перейти в гостиную, что они и сделали. Эта комната выглядела гораздо более современно, нежели вестибюль или столовая, и в ней чувствовался вкус юной леди девятнадцатого века. Тут были маленькие изящные столики, драпировки, фотографии в рамках и сто одна безделушка, с помощью которых дама со вкусом делает комнату привлекательной в глазах грубого мужчины. Это было весьма приятное место, эта гостиная в замке Хонэм, с ее уютными уголками и несколько выцветшими красками. Оно было освещено мягким светом затененной абажуром лампы и ее общим духом владений женщины.

Гарольд Кварич хотя и повидал большую часть мира, но видел не слишком много гостиных, да и дам в целом. Они не попадались на пути полковника, или, если и попадались, он их избегал. По этой причине он, возможно, был более восприимчив к таким воздействиям, когда оказывался в пределах их досягаемости. Или, возможно, именно присутствие Иды прибавляло этому месту очарования, в придачу к его естественной привлекательности, подобно тому, как фарфоровые чаши с лавандой и розовыми листьями добавляли воздуху аромата. Как бы то ни было, Кварич тотчас подумал, что ему редко доводилось видеть комнату, которая бы произвела на него столь сильное впечатление утонченности и умиротворения.

– Какая очаровательная комната, – сказал он, входя.

– Я рада, что вы так думаете, – ответила Ида, – потому что это моя территория, и я тут хозяйка.

– Да, – сказал он, – это видно с первого взгляда.

– Итак, вы желаете услышать конец истории про сэра Джеймса и его клад?

– Разумеется, она показалась мне весьма интересной.

– Знали бы вы, как интересна она мне! – воскликнула Ида. – Послушайте, и я вам расскажу. После того как они застрелили старого сэра Джеймса, они взяли у него Библию, но не ясно, отправил полковник Плейфэйр ее своему сыну во Францию или нет.

История эта хорошо известна, и нет никаких сомнений в том, что, как сказал мой отец, сэр Джеймс попросил, чтобы его Библию послали сыну во Францию, но не более того. Его сын, сэр Эдвард, так и не вернулся в Англию. После убийства его отца владения их семьи были захвачены парламентской партией, а старый замок, за исключением привратных башен, разрушен до основания, отчасти в военных целях, отчасти в результате длительных и упорных попыток найти клад старого сэра Джеймса, который, как считалось, мог быть спрятан в каком-то тайнике в стенах. Увы, все это было бесполезно, и полковник Плейфэйр понял, что, позволив гневу взять над собой вверх и застрелив сэра Джеймса, он упустил свой единственный шанс найти клад, если таковой у него был, ибо, похоже, секрет умер вместе с его владельцем.

В то время эта история наделала много шума, и полковника за то, что он сделал, даже понизили в звании. Предполагалось, что у старого сэра Джеймса наверняка имелись сообщники в сокрытии такой огромной массы золота. Были предприняты все возможные меры – от угроз до обещаний вознаграждения, которое, в конце концов, выросло до половины всей суммы, какая только будет обнаружена – лишь бы заставить этих предполагаемых сообщников, если те действительно существовали, заявить о себе, но безрезультатно. Так продолжалось до тех пор, пока через несколько лет поиски сошли на нет, и о кладе забыли.

Между тем, сын сэра Эдварда, который был вторым и последним баронетом, скитался на чужбине, боясь или не желая вернуться в Англию, поскольку всё его имущество было конфисковано. Когда ему стукнуло двадцать два года, он заключил опрометчивый брак со своей кузиной, некой дамой по имени Ида Дофферли, девушкой благородного происхождения и редкой красоты, но без средств. Ида была сестрой Джеффри Дофферли, кузена и спутника в изгнании сэра Эдварда, и, как вы сейчас увидите, моего прямого предка. Увы, не прошло и года после заключения этого брака, как бедная Ида, моя тезка, умерла вместе со своим ребенком от лихорадки, причинами которой были, как говорят, нужда и душевное беспокойство. Ее смерть, похоже, стала серьезным ударом для ее мужа. Во всяком случае, спустя три или четыре месяца после ее смерти он наложил на себя руки.

Но до этого он составил довольно сложное завещание, согласно которому все его владения в Англии, «ныне несправедливо отнятые у меня вопреки закону и естественному праву мятежным претендентом Кромвелем, вместе с кладом, спрятанным там или в любом другом месте моим покойным казненным отцом, сэром Джеймсом де ла Моллем», переходили к Джону Джеффри Дофферли, его кузену и брату его покойной жены, и далее его наследникам, при условии, что он примет имя и герб семьи де ла Молль, прямая ветвь которой вымерла вместе с ним самим. Конечно, это завещание на момент своего составления было не более чем пустой бумажкой, но не прошло и трех лет, как королем Англии стал Карл Второй.

После чего Джеффри Дофферли представил документ, и, приняв имя и герб де ла Моллей, сумел получить во владение развалины замка и значительную часть земельных владений, хотя баронетство вымерло. Именно его сын построил этот дом. Он же является прямым нашим предком. И хотя мой отец говорит о старых де ла Моллях так, как будто они наши предки, – простим ему эту слабость! – они не являются нашими прямыми предками по мужской линии.

– Скажите, – спросил Гарольд, – а Дофферли нашел клад?

– Нет, ни он, и никто другой. Клад исчез. Дофферли долго охотился за ним, но нашел лишь те серебряные изделия, которые вы видели сегодня вечером, тоже где-то спрятанные, я точно не знаю, где, но больше там ничего не было.

– Похоже, вся эта история – полная чепуха, – задумчиво произнес Гарольд.

– Нет, – возразила Ида, качая головой, – я уверена, что это правда, и клад спрятан где-то и по сей день. Послушайте, полковник Кварич, вы еще не слышали всю историю… я кое-что нашла.

– Вы что-то нашли?

– Погодите минутку, и я вам покажу. – И, подойдя к шкафу в углу, она открыла его и достала ящик для корреспонденции, который тоже открыла. – Вот, – сказала она, – я нашла ее. Библию, которую, как вы помните, до того как его застрелили, сэр Джеймс умолял отправить его сыну. – С этими словами она протянула ему небольшую коричневую книгу.

Кварич взял ее из рук у Иды и внимательно осмотрел. Книга была в кожаном переплете, а на обложке большими буквами было выведено: «Сэр Джеймс де ла Молль. Замок Хонэм, 1611 год». И это еще не всё. Первые листы Библии, которая была одним из ранних экземпляров версии (священного писания) короля Иакова, были вырваны. Верхний уголок также отсутствовал, по всей видимости, будучи отстрелен пулей, что подтверждало темное пятно крови на обложке и краях страниц.

– Несчастный джентльмен, – сказал Гарольд, – должно быть, когда его застрелили, она лежала у него в кармане. Где вы ее нашли?

– Да, я тоже так думаю, именно так и было, – согласилась Ида, – вернее, я в этом даже не сомневаюсь. Я нашла ее еще будучи ребенком, в древнем дубовом сундуке в подвале западной башни, под грудой пыльного хлама и обломков старого железа. Но загляните в ее конец, и вы увидите, что он написал там своему сыну Эдварду. Давайте я вам покажу. – И, наклонившись над ним, она открыла книгу на последней странице. Между нижним ее краем и заключительной главой Откровения имелось небольшое пустое пространство, ныне плотно испещренное сделанными выцветшими чернилами каракулями, которые она зачитала вслух. Говорилось там следующее:

«Не горюй из-за меня, Эдвард, сын мой, что столь внезапно и жестоко приговорен я к смерти мятежными убийцами, ибо ничто не происходит, кроме как по воле Творца. А теперь прощай, Эдвард, пока мы не встретимся на Небесах. Деньги я спрятал, и из-за этого я умру в этом мире, зная, что Кромвелю не достанется ни одной монеты. Кому Бог назначит, тому и явит весь клад твоего отца, ибо я ничего не могу сообщить».

– Итак, – торжествующе заявила Ида, – что вы скажете по этому поводу, полковник Кварич? Я думаю, что Библию так и не отправили его сыну, но вот она, и в том письме, как я всем сердцем верю, – и она положила палец на выцветшие буквы, – лежит ключ к тому, где спрятаны эти деньги. Боюсь только, что никогда его не разгадаю. Я много лет ломала голову над этими строчками, думая, что это что-то вроде акростиха, но безрезультатно. Я перепробовала все, что могла. Я перевела их на французский и на латынь, но все равно ничего не могу понять… ничего. Но однажды кто-нибудь наверняка их разгадает… по крайней мере, я очень на это надеюсь.

Гарольд покачал головой.

– Боюсь, – сказал он, – то, что так долго оставалось загадкой, останется ею навсегда. Возможно, старый сэр Джеймс просто водил за нос своих врагов!

– Нет! – с жаром воскликнула Ида. – Будь это так, что стало с его деньгами? Он был одним из самых богатых людей своего времени, и то, что это действительно так, мы можем видеть из его письма к королю. После его смерти ничего не было найдено, кроме его земель. О, и этот клад тоже будет когда-нибудь обнаружен, пусть даже через двадцать веков, слишком поздно, чтобы нам была от него какая-то польза. – И она глубоко вздохнула, и ее прекрасное лицо приняло страдальческое и усталое выражение.

– Что ж, – сказал Гарольд с сомнением в голосе, – возможно, в этом что-то есть. Могу я сделать копию этого письма?

– Конечно, – ответила Ида с усмешкой. – И если вы найдете клад, мы можем его поделить. Давайте я продиктую его вам.

Как только этот процесс был закончен и Гарольд закрыл свой блокнот, куда он вложил копию письма, написанную на половинке листа бумаги для заметок, в комнату снова вошел старый сквайр. Посмотрев на лицо этого почтенного джентльмена, его гость увидел, что разговор с Джорджем, очевидно, прошел отнюдь не удовлетворительно, ибо сквайр был явно не в духе.

– Что случилось, отец? – спросила его дочь.

– О, ничего, моя дорогая, ничего, – ответил тот довольно печально. – Приходил Джордж, вот и все.

– Да, но лучше бы он держался подальше, – сказала она, слегка топнув ногой. – Он вечно приносит дурные известия.

– Такие времена, моя дорогая, такие времена. Джордж тут ни при чем. И куда только катится эта страна, хотел бы я знать.

– Так в чем же дело? – спросила Ида, не скрывая тревоги. – Что-то не так с фермой у рва?

– Да, Джантер все-таки от нее отказался, и я даже не знаю, где мне взять другого арендатора.

– Теперь вы видите, полковник Кварич, какое это сомнительное удовольствие, быть владельцами земельной собственности, – сказала Ида, поворачиваясь к нему с улыбкой, в которой однако не чувствовалось большого веселья.

– Да, – ответил полковник, – я знаю. Слава богу, у меня есть только десять акров земли, которые оставила мне моя дорогая тетушка. А теперь, – добавил он, – думаю, что мне следует откланяться. Уже половина одиннадцатого и старая миссис Джобсон наверняка заждалась меня.

Ида подняла голову в знак протеста и открыла рот, чтобы что-то сказать, но затем по какой-то причине передумала и протянула руку.

– И если вы найдете клад, мы можем его поделить

– Спокойной ночи, полковник Кварич, – сказала она. – Я так рада, что теперь у нас будет сосед. Кстати, завтра утром несколько человек приезжают ко мне поиграть в теннис. Не желаете составить компанию?

– Что? – раздраженно перебил ее сквайр. – Снова твои партии в теннис, Ида? Думаю, на этот раз ты могла бы меня пощадить, принимая во внимание все мои заботы.

– Ерунда, отец, – сказала его дочь не без обиды. – Чем могут несколько людей, играющих в теннис, навредить тебе? Бессмысленно замыкаться в себе и изводить себя печалью из-за того, что мы бессильны что-либо изменить.

С видом благочестивой покорности старый джентльмен сдался и робко спросил, кто придет.

– О, как обычно. Мистер и миссис Джеффрис… Мистер Джеффрис – это наш пастор, полковник Кварич, затем доктор Басс и две мисс Смит, в одну из которых он якобы влюблен, мистер и миссис Квест, мистер Эдвард Косси и еще несколько человек.

– Мистер Эдвард Косси! – воскликнул сквайр, вскакивая со стула. – Ида, ты же знаешь, что я на дух не переношу этого молодого человека, что я считаю его отвратительным молодым человеком. Ты могла бы проявить больше сочувствия ко мне и не приглашать его сюда.

– Я ничего не могла с этим поделать, отец, – холодно ответила дочь. – Он был с миссис Квест, когда я пригласила ее, и мне ничего не оставалось, как пригласить и его. К тому же, мистер Косси мне нравится, он всегда такой обходительный, и я не понимаю, откуда в тебе такое стойкое предубеждение против него? В любом случае, он придет, и давай прекратим этот разговор.

– Косси, Косси, – сказал Гарольд, вмешиваясь в их разговор, – когда-то я знал это имя. – Иде показалось, что говоря эти слова, он слегка вздрогнул. – Он часом не из семьи знаменитых банкиров?

– Да, – ответила Ида, – один из сыновей. Говорят, что когда его отец, который очень болен, умрет, ему достанется полмиллиона, если не больше. В наших краях он управляет отделениями их семейного банка, по крайней мере, номинально. Мне кажется, в действительности ими управляет мистер Квест. По крайней мере, филиалом в Бойсингеме – уж точно.

– Ну, ладно, – вздохнул сквайр, – если они приглашены, то пусть приезжают. В любом случае, я могу пойти прогуляться. Если вы идете домой, Кварич, я пойду с вами. Хочу глотнуть немного воздуха.

– Полковник Кварич, вы еще не сказали, придете вы завтра ко мне поиграть в теннис или нет, – сказала Ида, протягивая на прощание руку.

– О, спасибо, мисс де ла Молль. Да, я думаю, что приду, хотя, если честно, игрок в теннис из меня никудышный.

– О, мы все такие. А пока спокойной ночи. Я так рада, что вы приехали жить в Моулхилл. Думаю, моему отцу будет приятно иметь товарища по прогулкам, – добавила она, как будто ей в голову пришла запоздалая мысль.

– Да, – хмуро ответил полковник, – мы почти ровесники. Спокойной ночи.

Дождавшись, когда дверь за ним закрылась, Ида положила руку на каминную полку и подумала о том, что полковник Кварич ей в целом понравился, причем в такой степени, что даже его не слишком красивая физиономия не отталкивала ее, а, скорее, даже привлекала.

– Знаешь ли ты, – сказала она себе, – именно за такого мужчину я и хотела бы выйти замуж. Чушь, – добавила она, нетерпеливо пожав плечами. – Чушь, тебе почти двадцать шесть. Ты слишком стара для такого рода вещей. А теперь эти новые неприятности с фермой. Мой бедный старый отец! Что ж, это жестокий мир, и мне кажется, что сон – это лучшее, что в нем есть.

И она со вздохом зажгла свечу, чтобы отправиться спать, однако тотчас передумала и села, чтобы дождаться возвращения отца.

Глава V
Сквайр объясняет свое положение

– Я не знаю, что будет с этой страной, я действительно не знаю, и это факт, – завил сквайр своему спутнику, после того как они прошли несколько шагов в молчании. – Вот ферма, ферма у рва. Когда я был молодым, она приносила двадцать пять шиллингов дохода с акра, а восемь лет назад она приносила тридцать пять. Теперь я сократил аренду, сократил до пятнадцати, лишь бы сохранить арендатора. И чем все это закончилось? Джантер – это арендатор – предупредил меня в прошлый Михайлов день, но эта тупая сова, Джордж, заявил, что все это ерунда, и что он будет и дальше платить по пятнадцать шиллингов, когда придет время. А сегодня вечером он приходит ко мне с лицом длиной в ярд и говорит, что Джантер все равно откажется от аренды при любых расценках и что он не знает, где ему найти другого арендатора. Это сущая катастрофа, вот что это такое. Триста акров хорошей, плодородной земли, и нет арендатора на нее по пятнадцать шиллингов за акр! Что мне делать?

– Разве вы не можете взять ее в свои руки и обрабатывать ее сами? – спросил Гарольд.

– Как я могу взять ее в свои руки? У меня уже есть одна ферма в сто пятьдесят акров. Вы представляете, во сколько это мне обойдется? – И сквайр остановился и ударил палкой о землю. – Десять фунтов за акр, до последнего фартинга… и, скажем, по тысяче за договоры… всего около четырех тысяч фунтов. И где мне взять четыре тысячи фунтов, чтобы спекулировать таким образом, потому что это спекуляция, причем такая, заниматься которой самому – я слишком стар, даже будь у меня необходимые знания. Ну, вот мы и пришли, и теперь я пожелаю вам спокойной ночи, сэр. Становится холодно, а я последние пару лет стал слаб грудью. Кстати, я полагаю, что увижу вас завтра на теннисной партии Иды. Нет, я вовсе не против того, чтобы она их устраивала, но как я могу думать о таких вещах, когда на меня свалились все эти неурядицы? Что ж, спокойной ночи, полковник Кварич, спокойной ночи. – И с этими словами он повернулся и в лунном свете зашагал домой.

Проводив его взглядом, Гарольд Кварич направился к дому, размышляя, не без грусти, над драмой, которая разыгрывалась перед ним, этой самой распространенной в наши дни драмой – разорением древнего рода по причинам, над которыми люди не властны. Не нужно было быть семи пядей во лбу и обремененным знанием о мире, чтобы понять: древний род де ла Моллей обречен. Эта история о брошенных фермах и деньгах, которых нет и не будет, имела собственную мораль, причем, весьма печальную. Даже почти детское волнение Иды по поводу легенды о зарытом кладе указывало ему, сколь острой была их потребность в деньгах. Ему подумалось, как приятно было бы сыграть роль этакого волшебного принца, поставив между ней и грозившим их семье разорением несметное богатство.

Как прекрасно этот великодушный, гостеприимный сквайр вписался бы в это новое положение, подходящее ему по характеру, происхождению и традициям, играя солидную роль старомодного английского деревенского джентльмена. Полковнику было больно думать о том, что такой прекрасный человек вынужден по причине пустого кошелька пускаться в разного рода финансовые махинации, пытаясь спастись от настигающей его нищеты. И Ида тоже… Ида, у которой имелись все качества, способные сделать богатство и власть тем, чем им положено быть – рамкой для ее красоты и ума. Но так уж устроен этот мир, и Гарольд не мог этого исправить. С горьким чувством несправедливости этого мира наш герой не без труда – ибо он еще не успел привыкнуть к его с извивам и поворотам – проделал путь вверх по крутому склону Горы Мертвеца и, обойдя дом, подошел к передней двери.

Он вошел в дом и, сказав миссис Джобсон, что она может идти спать, сел покурить и предался размышлениям. Как и многие одинокие люди, Гарольд Кварич был заядлым курильщиком, и никогда еще так остро не нуждался в утешении табака, нежели в этот вечер. Несколько месяцев назад, уволившись из армии, он столкнулся с серьезной дилеммой. Он, здоровый, энергичный мужчина сорока трех лет, трудолюбивый, обладающий пытливым умом, внезапно оказался заброшен в этот мир, не имея иной профессии. Что ему делать с собой? Пока он задавался этим вопросом и безучастно ждал ответа, которого так и не было, его тетушка, старая миссис Мэсси, ушла из этой жизни, завещав ему все, что у нее было, что вместе взятое могло принести ему триста фунтов годового дохода.

Это наследство, в дополнение к пенсии и небольшой сумме, которой он располагал сам, избавило его от необходимости искать работу. И он решил приехать и поселиться в Моулхилле и жить тихой, хотя и несколько бесцельной жизнью деревенского джентльмена. Ему казалось, что чтение, ибо наш герой был запойным читателем, особенно научных трактатов, не даст умереть ему от скуки. Кроме того, он был не менее заядлым охотником и страстным, хотя и по причине скудости своих средств, довольно скромным, обладателем некоего количества древних вещей и, в частности, монет.

Сначала, как только он принял это решение, его охватило чувство бесконечного спокойствия и удовлетворения. Борьба за жизнь для него закончилась. Он больше не обязан что-то придумывать, изобретать, трудиться. Отныне его дни будут плавно катиться к неизбежному концу. Все невзгоды остались в прошлом, теперь его ждал покой и только покой, покой, который по мере того, как пролетают быстрые годы, будет становиться все глубже и глубже, пока его не поглотит Великий Покой, к которому, как человек простой и религиозный, он с детства стремился как к главной цели своей жизни.

Глупец, тешащий себя тщетными надеждами! Здесь, пока мы дышим, покоя нет. Мы должны идти непрерывно от победы к победе или от поражения к поражению. Мы вечно вынуждены беспокоиться не о том, так о другом; мы должны испытывать или это желание, или то сожаление. Это неизбежный закон, и ему подчиняются все. Да, даже самые чистые души, лелеющие надежду попасть в рай; и самые низкие, словно свиньи, валяющиеся в грязи их удовлетворенных желаний.

Кстати, наш герой уже сделал для себя это открытие. Не пробыв в Хонэме и сорока восьми часов, он уже столкнулся с новой причиной для беспокойства. Он снова увидел Иду де ла Молль и через пять или шесть лет нашел ее лицо еще более очаровательным, чем раньше. Короче говоря, он влюбился в нее и, будучи человеком разумным, не стал скрывать этот факт от себя самого. Более того, правда заключалась в том, что он был влюблен в нее все эти годы, пусть даже он никогда не воспринимал это в таком свете. По крайней мере, дрова были собраны и уложены. Оставалось лишь поднести спичку, чтобы весело загорелся костер. И вот теперь спичка была поднесена, и при первом же взгляде Иды волшебное пламя начало шипеть и потрескивать, и он знал, что ничто, кроме землетрясения или потопа, не потушит его.

Мужчины типа Гарольда Кварича обычно проходят в отношении к противоположному полу три стадии. В молодости они начинают с того, что боготворят одну из женщин и обнаруживают свою ошибку. Затем в течение многих лет они смотрят на женщину как на сущность и воплощение зла или вещь, к которой доверия не больше, чем к ягуару. В конечном итоге, однако, эта глупость проходит, вероятно, пропорционально тому, как старая любовь слабеет и умирает, уступая место презрению и сожалению по поводу того, что так много усилий было потрачено на то, что их совершенно не стоило. И тут нас подстерегает опасность, ибо тогда человек делает вторую попытку, совершает ее со страхом и трепетом и без особой надежды увидеть груженый золотом «Арго», плывущий в порт. И если тот идет ко дну или его не пускают неблагоприятные ветра и хмурое небо, его законные отношения со столь хрупким товаром заканчиваются.

И вот теперь он, Гарольд Кварич, собирался предпринять эту вторую попытку, но не по собственному желанию или доброй воле, а потому, что не отдавал себе отчета в своих действиях. Короче говоря, он влюбился в Иду де ла Молль, когда впервые увидел ее пять лет назад, и теперь пребывал в процессе выяснения этого факта. Сидя в кресле в старой, почти не обставленной комнате, которую он намеревался превратить в столовую, он застонал от этого зловещего открытия. Куда только подевалась прекрасная перспектива спокойных лет, неторопливо катящихся к своему неизбежному финалу и освещенных нежным сонным вечерним светом? Как получилось, что он не знал тех вещей, которые были частью его покоя? Возможно, это закончится ничем. Какова вероятность того, что такая великолепная молодая женщина, как Ида, проявит интерес к немолодому армейскому офицеру, которому нечего ей предложить, кроме пяти – шести сотен в год, и креста Виктории, который он никогда не носил.

Вероятно, если она вообще выйдет замуж, то попытается стать женой того, кто поможет вернуть ее семье утраченное положение, что было совершенно не в его силах. В общем, перспективы были безрадостными, и он в печали просидел до глубокой ночи, посасывая погасшую трубку. Настолько безрадостной, что когда Гарольд, наконец, встал, чтобы подняться в спальню по старой дубовой лестнице, единственной внушительной вещи во всем доме, он почти решил отказаться от идеи жить в Хонэме. Он продаст этот дом и эмигрирует на остров Ванкувер или в Новую Зеландию и тем самым установит непреодолимый барьер между собой и этим милым, волевым лицом, которое с тех пор, как он в последний раз видел его пять лет назад, приобрело легкий отпечаток суровости.

Ах, мудрые решения тихой ночи, куда вы исчезаете в ярком свете дня? Не иначе как с туманом и каплями росы испаряетесь, улетая к небесам.

* * *

Вернувшись в замок, сквайр обнаружил, что его дочь все еще сидит в гостиной.

– Как, ты еще не легла спать, Ида? – удивился он.

– Нет, отец, я собиралась, а потом подумала, что дождусь тебя, чтобы услышать эту историю с Джантером и фермой у рва. Будет лучше, если ты мне все расскажешь.

– Да, да, моя дорогая… хотя рассказывать особо не о чем. В конце концов, Джантер бросил ферму, и Джордж говорит, что не нашлось ни одного арендатора, который бы согласился бы ее взять, будь то ради любви к делу или денег. Он попробовал уговорить одного человека, но тот заявил, что не возьмет ее даже за пять шиллингов за акр, ибо сейчас такие цены.

– Да, плохи наши дела, – сказала Ида, толкая ногами кочергу. – Что же нам делать?

– Что нам делать? – раздраженно ответил ее отец. – Как я могу сказать тебе, что надо делать? Полагаю, я должен взять ее в свои руки, вот и все.

– Да, но ведь это стоит денег, не так ли?

– А ты как думала? Это стоит около четырех тысяч фунтов.

– И где же нам взять эту сумму? – сказала Ида, поднимая глаза. – У нас при всем желании нет четырех тысяч фунтов.

– Где взять? Думаю, деньги можно занять под залог земли.

– Не проще ли вывести эту землю из оборота и не рисковать такими большими деньгами? – возразила Ида.

– Вывести из оборота! Чушь, Ида, как ты можешь так говорить? Поступи я так – и эта плодородная земля будет загублена на долгие годы.

– Возможно, так и будет, однако пусть уж лучше будет загублена земля, чем мы разоримся. Отец, дорогой, – сказала она с мольбой в голосе, кладя руку ему на плечо, – будь откровенен со мной. Скажи честно, каково на самом деле наше положение. Я вижу, как ты изо дня в день изнуряешь себя хлопотами, и я знаю, что денег не хватает ни на что, даже на поддержание дома, и все же ты упорно не желаешь сказать мне, сколько мы на самом деле должны… я же думаю, что я имею право это знать.

Сквайр нетерпеливо обернулся.

– Девушки не привыкли забивать себе головы такими вещами, – сказал он. – Так какой смысл говорить об этом?

– Но я уже не юная девушка, я женщина двадцати шести лет, и, кроме всего прочего, я заинтересована в твоих делах не меньше, чем ты сам, – решительно заявила она. – Я не намерена терпеть такого рода вещи. Я вижу, как этот жуткий мистер Квест постоянно появляется здесь, словно птица дурного предзнаменования, и мне больно это видеть. Я предупреждаю тебя, отец: если ты сейчас не скажешь мне всю правду, я расплачусь. – И, судя по ее виду, она вознамерилась выполнить эту свою угрозу.

Надо сказать, что старый сквайр был столь же беззащитен перед женскими слезами, что и любой другой мужчина. Из всех настроений Иды, а их у нее было много, он больше всего боялся того редкого, которое принимало вид слез. К тому же, он любил свою единственную дочь больше всего на свете, кроме разве что замка Хонэм, и не хотел делать ей больно.

– Ну, хорошо, – сказал он, – конечно, если тебе хочется знать об этих вещах, ты имеешь на это право. Я лишь хотел избавить тебя от забот, вот и все, но поскольку ты так настаиваешь, лучшее, что я могу сделать, это уступить тебе. Тем не менее, поскольку уже довольно поздно, если ты не возражаешь, давай отложим этот разговор до завтра.

– Нет, нет, отец. К завтрашнему утру ты передумаешь. Давай поговорим прямо сейчас. Я хочу знать, сколько мы на самом деле должны, и на что нам жить.

Старый джентльмен попробовал было тянуть время, но после разнообразных проявлений нетерпения заговорил:

– Как тебе известно, наша семья на протяжении нескольких поколений зависела от земли. Твоя дорогая матушка принесла с собой небольшое состояние, пять или шесть тысяч фунтов, но они, с разрешения ее опекунов, были потрачены на обустройство ферм и погашение небольшой закладной. В течение многих лет земля приносила около двух тысяч в год, но нам почему-то всегда было трудно жить на этот доход. Например, нужно было отремонтировать ворота, и ты даже не представляешь себе, в какие расходы вогнал меня этот ремонт.

Да и твой бедный брат Джеймс тоже стоил мне немалых денег, вечно устраивая свою экстравагантную охоту. Затем он ушел служить в армию, и только небеса знают, сколько он потратил там. Твой брат был очень экстравагантен, моя дорогая, или же это я был глуп. Я никогда не мог ответить ему отказом. Но и это еще не все, потому что, когда бедный мальчик умер, он оставил после себя полторы тысячи фунтов долга, и я был вынужден найти эти деньги, пусть даже лишь ради спасения чести семьи. Как ты знаешь, когда он достиг совершеннолетия, мы урезали его содержание. А потом наступили эти ужасные времена, и, клянусь тебе, даю честное слово, что в настоящий момент я даже не знаю, что мне предпринять. – Он умолк и беспокойно забарабанил пальцами по книге.

– Да, отец, но ты еще не сказал мне, сколько мы должны.

– За минуту трудно ответить на все твои вопросы. Думаю, тысяч двадцать пять по закладной и несколько плавающих долгов.

– А сколько стоит это место?

– Раньше оно стоило от пятидесяти до шестидесяти тысяч фунтов. Невозможно сказать, что оно принесет сейчас. Земля практически обесценилась на рынке. Но все образуется, моя дорогая. Нам главное немного продержаться.

– То есть если ты займешь новую сумму, чтобы обустроить эту ферму, ты будешь должен около тридцати тысяч фунтов, и если ты возьмешь деньги под пять процентов, тебе одних только процентов придется платить полторы тысячи в год. Итак, отец, ты сказал, что в лучшие времена земля приносила две тысячи в год, но сейчас на такие деньги рассчитывать не приходится. Поэтому, когда ты заплатишь проценты, не останется ничего или даже меньше чем ничего, на что мы могли бы жить.

Эта беспощадная, железная логика заставила сквайра недовольно поморщиться.

– Нет, нет, – сказал он, – все не так уж и плохо. Не спеши с выводами, но если ты не возражаешь, я очень устал и хотел бы лечь спать.

– Отец, какой смысл уклоняться от этого разговора только потому, что он тебе неприятен? – искренне спросила она. – Неужели ты думаешь, мне приятнее говорить об этих вещах, чем тебе? Я же знаю, что твоей вины в этом нет. Я знаю, что наш дорогой Джеймс был легкомысленным мотом, и что времена печальны. Но продолжать в том же духе – это прямой путь к разорению. Не лучше ли жить в доме на пару сотен фунтов в год, чем пытаться удержать голову над водой, чего мы никак не можем сделать. Рано или поздно Квест или кто-то другой потребуют вернуть деньги, а когда они их не получат, этот дом и вся наша земля пойдут с молотка. Что-то подсказывает мне, что Квест не прочь заполучить их себе – я в этом почти уверена – и начать жить здесь как сельский джентльмен. Отец, я знаю, это звучит ужасно, но мы должны оставить Хонэм.

– Оставить Хонэм! – воскликнул старый джентльмен, вздрагивая от волнения. – Что за чушь ты говоришь, Ида! Как я могу оставить Хонэм? В моем возрасте это меня убьет. Как я могу это сделать? Да и вообще, кто будет присматривать за фермами и всеми делами? Нет, нет, мы должны держаться этого места и положиться на Провидение. Со временем все образуется, что-то наверняка произойдет, в этом мире ничего не знаешь заранее.

– Если мы не оставим Хонэм, то Хонэм оставит нас, – пылко заявила Ида. – Я не верю в везение. Оно всегда идет не тем путем – против тех, кто на него надеется. Мы будем полностью разорены, только и всего.

– Что ж, возможно, ты права, моя дорогая, – устало согласился старый сквайр. – Я лишь надеюсь, что мой час пробьет первым. Я прожил здесь всю свою жизнь, семьдесят лет и больше, и я знаю, что я не смог бы жить где-то еще. Но на все воля Божья. А теперь, моя дорогая, отправляйся спать.

Ида наклонилась, чтобы поцеловать отца, и увидела, что глаза его полны слез. Ей было так жаль старика, что она боялась сказать даже слово, поэтому она повернулась и пошла прочь, оставив его сидеть одного, печально понурив седую голову.

Глава VI
Адвокат Квест

Следующий день после описанного выше разговора, был одним из тех солнечных осенних деньков, которые иногда выпадают нам в качестве слабой компенсации за мерзость и горькое разочарование тем временем года, которое в этой стране почему-то привыкли именовать летом. Несмотря на бдения и тоску предыдущей ночи, сквайр встал рано, и Ида, которая без сна проворочалась всю ночь, услышала, как его бодрый трубный глас зовет Джорджа.

Выглянув в окно своей спальни, она вскоре увидела на крыльце его самого – высокого, худого, но крепкого мужчину с меланхоличным лицом и хитрыми серыми глазами. Вскоре появился и ее отец в старом халате. Его седые волосы трепал ветер.

– Эй, Джордж, где ты, Джордж?

– Я здесь, сэр.

– Тогда почему ты не отозвался? Я сорвал голос, пока звал тебя.

– Да, сквайр, – ответил невозмутимый Джордж, – я стоял здесь последние десять минут и слышал вас.

– Раз ты слышал меня, тогда почему, черт тебя подери, ты не ответил?

– Потому что я не думал, что я вам нужен, сэр. Я видел, что вы еще не закончили свое письмо.

– А следовало бы. Ты отлично знаешь, что моя грудь слаба, но, несмотря на это, я вынужден ходить тут кругами и звать тебя. Кстати, это часом не твоя толстая лошадь во дворе?

– Да, сквайр, моя, и если она толстая, то вовсе не из-за недостатка движения.

– Отлично, тогда возьми это письмо, – и он вручил Джорджу послание, скрепленное огромной печатью, – да отвези его мистеру Квесту в Бойсингем и дождись ответа. И послушай, имей в виду, что ты должен быть здесь в одиннадцать часов, потому что я ожидаю, что мистер Квест приедет сюда по поводу фермы у рва.

– Да, сквайр.

– Как я понимаю, от Джантера больше ничего не слышно, не так ли?

– Нет, сквайр, ничего. Он хочет получить это место за свою цену или бросить его.

– И какова его цена?

– Пять шиллингов за акр. Я сейчас вам объясню, что да как. Этот отставной вояка, майор Бостон, управляющий всеми землями Колледжа в долине… Так вот, он – безвольная тряпка и остолоп, потому что когда все арендаторы приходят к нему и заявляют, что они или возьмут землю по пять шиллингов за акр, или уйдут, он пугается, и в результате цена аренды одной из лучших в стране луговых земель падает с тридцати пяти шиллингов до пяти. При этом ему самому от этого ни жарко, ни холодно, потому что Колледж в любом случае платит ему жалованье, хотя он разбирается в фермерстве и земледелии не больше, чем моя старая кобыла. И что из этого получается? То, что арендаторы в наших краях слышат, что земли Колледжа идут на пять шиллингов за акр, и у них тотчас ушки на макушке и они говорят, что должны иметь свою землю по той же цене, и все это благодаря этому остолопу Бостону, которого сначала нужно выкатать в каждом местном болоте, а затем утопить в канаве.

– Да, Джордж, ты прав. Этот болван – всеобщий враг, и к нему следует относиться как к врагу, но времена сейчас скверные, вон за пшеницу дают всего двадцать девять шиллингов.

– А разве я говорю, что времена добрые, сквайр? – сказал его слуга, и его длинное лицо осветилось хитрой улыбкой. – Они плохие, жестокие времена, причем, для всех. И я не отрицаю, что они плохи для арендаторов, но если они плохи для арендаторов, то они плохи и для хозяина. В конце концов, этот груз ложится на его плечи. Если люди знают, что могут получить землю, которая стоит двадцать, по пять шиллингов за акр, то не в человеческой натуре платить двадцать, и если они обнаружат, что хозяин идет у них на поводу, они будут еще сильнее наглеть.

Почему, благослови вас Господь, сэр, когда к вам приходит арендатор и говорит, что, мол, ему очень жаль, но он не может заплатить аренду, в девяти случаях из десяти обнаружится, что банку он заплатил, торговцам заплатил, доктору заплатил, всем заплатил, и лишь в последнюю очередь он думает об арендной плате. Мол, пусть хозяин земли пострадает, так как у него на это, мол, нет денег. Но, благослови нас Господи, будь эти сто фунтов просрочены в банке, как из него бы тотчас вытрясли все кишки, и он это отлично знает. Что касается этого наглеца, Джантера, то когда он пытается уверить меня, что он де не может платить пятнадцать шиллингов за акр за ферму у рва, это чушь, скажу я вам. Эх, жаль, что у меня самого нет денег, чтобы взять ее по этой цене.

– Ну что ж, Джордж, – сказал сквайр, – похоже, мне ничего другого не остается как занять денег и оставить эту ферму себе. Пусть этот Джантер даже не рассчитывает получить ее по пять шиллингов за акр!

– Да, сэр, это лучший выход. Времена тяжелые, мне точно не заработать на проценты и арендную плату. К тому же, сквайр, стоит вам дать слабину в отношении этой фермы, как все другие тотчас прибегут к вам с тем же требованием. Нет, я не хочу ничего плохого сказать про ваших арендаторов, но когда речь идет о деньгах, то доверять нельзя никому.

– Что ж, – сказал сквайр, – возможно, ты прав, но, может, и нет. Но прав ты или нет, ты всегда рассуждаешь, как царь Соломон во цвете его мудрости. А теперь поезжай, отвези письмо и принеси мне ответ, как только вернешься. И смотри, не бездельничай и не болтай с первым встречным в Бойсингеме, потому что я жду ответ.

– Значит, он хочет занять деньги, если сможет, – сказала Ида про себя. Сидя у открытого окна, она расчесывала волосы и слушала этот разговор. – Джордж умеет сделать больше за пять минут, чем я за всю неделю, и я знаю, что он терпеть не может Джантера. Думаю, Джантер бросил ферму из-за его ссоры с Джорджем. Что ж, попытка не пытка.

Тем временем Джордж сел в свою повозку и покатил по дороге в Бойсингем, подгоняя свою толстую кобылу, как будто хотел быть там через двадцать минут. Но как только крики сквайра стихли за его спиной, а ворота замка скрылись за поворотом, он намеренно свернул на боковую дорогу и трусцой ехал еще милю или больше к ферме, где долго спорил с ее хозяином по поводу того, покрывать дополнительно соломой стога или нет. Оттуда он неспешно добрался до своего небольшого домика, где позавтракал, заметив жене, что, по его мнению, с письмом сквайра можно не спешить, так как не в привычках адвокатов приходить в контору в восемь утра.

Позавтракав, философ-Джордж сел в повозку – толстая кобыла была привязана снаружи – и не спеша покатил в живописный старый город, расположенный у въезда в долину. На главной улице ему то и дело встречались старые знакомые, и с каждым он считал своим долгом остановиться и поговорить, а с двумя он даже пропустил по скромной полупинте пива. В конце концов, закончив свои «труды», он подъехал к конторе мистера Квеста, которая, как было известно всему Бойсингему, расположена прямо напротив церкви. В этой церкви мистер Квест был одним из старост. Не далее как два года назад она была восстановлена во всей своей красе, главным образом, благодаря его стараниям и щедрым пожертвованиям. Подъехав к небольшой скромной двери весьма неприметного здания, Джордж сошел с повозки и постучал. На его стук клерк открыл дверь и в ответ на его вопросы сообщил, что, если он не ошибается, мистер Квест только что пришел в контору.

Еще через минуту Джорджа провели во внутреннюю комнату конторы обычного сельского адвоката, где за столом восседал сам мистер Квест.

Мистеру Квесту на вид было лет сорок или чуть меньше. Это был человек с бледным аскетическим лицом и спокойными и приятными, хотя и несколько сдержанными манерами. Черты его лица были ничем не примечательны, за исключением глаз, которые, казалось, достались ему по какой-то курьезной ошибке природы. Ибо хотя в целом он был черняв, – например, его волосы были иссиня-черными, – глаза его были серыми, резко контрастируя с темными волосами и бровями. В остальном же это был довольно солидный мужчина с манерами джентльмена.

– Итак, Джордж, – сказал он, – что привело вас в Бойсингем? Письмо сквайра? Спасибо. Садитесь, а я тем временем быстро прочту его. Ага, он хочет, чтобы я приехал к нему в одиннадцать часов. Мне очень жаль, но, боюсь, я не успею. Ага, понятно, речь идет о ферме у рва. Джантер сказал мне, что собирается от нее оказаться, и я посоветовал ему ничего подобного не делать, но он всем недоволен, этот Джантер, а майор Бостон взбаламутил всю округу своим крайне опрометчивым поступком в отношении земель Колледжа.

– Джантер – скотина, а майор Бостон, простите мне мой язык, круглый осёл, сэр. В любом случае, Джантер отказался от фермы, и где мне до Михайлова дня найти нового арендатора, ума не приложу. Ведь коли земли Колледжа идут по пять шиллингов за акр, то шансов у меня – ноль без палочки.

– Тогда что же предлагает сквайр – взять землю в свои руки?

– Да, сэр, именно так. Именно поэтому он хочет видеть вас.

– Полагаю, чтобы попросить денег, – заметил мистер Квест.

– Да, сэр. Видите ли, нужно будет заплатить за гербовые бумаги, да и сама ферма будет в триста акров, и чтобы как следует ее обустроить, учитывая здешнюю тяжелую почву, это обойдется самое малое в девять фунтов за акр.

– Да-да, это обойдется примерно тысячи в четыре, но где их взять, вот в чем вопрос? В наши дни Косси не любят землю, как и другие банки. Тем не менее, я поговорю со своим начальником. Но, Джордж, я никак не успею в замок к одиннадцати. У меня без четверти одиннадцать собрание церковных старост по поводу западного шпиля. Он в крайне опасном состоянии, и, кстати, прежде чем вы уйдете, я хотел бы спросить ваше мнение, как человека практичного, как нам лучше с ним поступить. Его восстановление обошлось бы в сто двадцать фунтов, и это больше, нежели та сумма, которой мы в настоящее время располагаем. Хотя я мог бы пообещать еще пятьдесят, если они смогут найти остальные деньги. Но что касается сквайра, думаю, лучшее, что я могу сделать, это приехать в замок к обеду, и потом мы обговорим с ним дела. Погодите, я напишу ему записку. Кстати, Джордж, не хотите бокал вина? Не отмахивайтесь, оно тут в шкафу, бокал вина – добрый друг, и его полезно всегда иметь под рукой.

Пока мистер Квест занимался составлением записки, Джордж, который, подобно большинству людей его породы, никогда не отказывался от подобного угощения, неторопливо пил вино, гадая про себя, с чего это вдруг юрист с ним столь учтив. Мистер Квест Джорджу не нравился. Да что там! Не будет преувеличением сказать, что он на дух его не выносил. Однако ему хватало ума никогда этого не показывать. Он слишком боялся этого человека и на свой странный лад был слишком предан интересам старого сквайра, чтобы подвергать их риску демонстрацией своего отвращения к мистеру Квесту. Он знал о делах своего хозяина больше, чем кто-либо из ныне живущих, за исключением разве что самого мистера Квеста, и отлично понимал, что адвокат держит старого джентльмена за горло, и из его хватки тому не вырваться. Нет, конечно, Джордж тоже был не ангел – хитроват и, в определенных рамках, порой слишком вольно толковал слово честность.

Но помимо прочих его достоинств у него имелась одна неоспоримая добродетель: он любил старого сквайра столь же горячо и преданно, как шотландский горец любит вождя своего клана, и был готов, или почти готов, умереть, служа ему. Надо сказать, что служба эта была нелегкой, ибо нрав сэра де ла Молля даже в лучших случаях был отнюдь не сахар, а стоило чему-то пойти не так, – что бывало довольно часто, – он имел привычку обрушивать свой гнев на голову верного Джорджа, говоря ему слова, которых, пожалуй, не следовало произносить. Впрочем, Джордж воспринимал все это как часть своего служения сквайру и никогда не обижался, продолжая на свой упрямый лад трудиться не покладая рук, дабы поддержать пошатнувшееся положение своего хозяина.

– Джантер – скотина, а майор Бостон, простите мне мой язык, круглый осёл, сэр

– Господи, сэр, – как он однажды сказал Гарольду Кваричу, когда полковник выразил ему свое сочувствие по поводу одной такой несправедливой головомойки, которую сквайр устроил ему в его присутствии. – Господи, сэр, это все пустяки, я даже не обращаю на это внимания. Люди говорят, что я для него как предохранительный клапан для парового котла.

И верно, если бы не хитрость изворотливого Джорджа, Хонэм Касл и его владелец давно бы уже расстались.

Глава VII
Эдвард Косси, эсквайр

Выпив бокал вина и высказав свое мнение о том, как лучше всего поступить с опасным шпилем местной церкви Бойсингем, Джордж взял письмо, отвязал толстую кобылу и отправился в Хонэм, оставив адвоката заниматься своими делами. Как только он ушел, мистер Квест откинулся на спинку стула, – между прочим, из старого дуба, ибо мистер Квест питал к старому дубу немалую слабость и был ярым его коллекционером, – и погрузился в мрачные думы.

Вскоре он подался вперед, открыл верхний ящик письменного стола и извлек из него письмо на свое имя, которое он получил этим утром. Письмо было от руководства крупной банковской фирмы «Косси и сын», из их головной конторы на Минсинг-лейн, и было оно следующего содержания:

«Приватно и конфиденциально

Дорогой сэр!

Мы тщательно изучили ваш отчет в отношении закладных, которые мы держим на земли замка Хонэм, и взвесили ваши аргументы относительно целесообразности предоставления мистеру де ла Моллю времени на то, чтобы исправить ситуацию. Тем не менее, мы вынуждены сообщить вам, что не видим никаких перспектив какого-либо решения этого вопроса, во всяком случае, в ближайшие годы. Все сведения, какими мы в данный момент располагаем, указывают на дальнейшее снижение стоимости земли, а не на ее рост. Более того, проценты по данным закладным просрочены уже на год, вероятно, из-за неполучения мистером де ла Моллем арендной платы.

В данных обстоятельствах, хотя нам крайне неприятно принимать меры против мистера де ла Молля, с чьей семьей мы имеем дело вот уже в течение пяти поколений, мы не видим альтернативы лишению его права выкупа, и настоящим поручаем вам предпринять все необходимые предварительные шаги, как то делается в подобных случаях. При этом, хотя мистер де ла Молль не в состоянии погасить задолженности, мы отдаем себе отчет относительно рисков, с коими сопряжена принудительная продажа, и не удивимся, если в нынешнем беспрецедентном положении на рынке земли такая продажа приведет к убытку, даже если взыскиваемая сумма не составляет и половины стоимости земельных угодий, если исходить из той цифры, которая была названа нами около двадцати лет назад по случаю первого аванса.

Однако единственной альтернативой для нас было бы вступление во владение этой землей или ее приобретение. Но такое решение шло бы вразрез с обычной практикой нашего банка. Более того, наша уверенность в стабильности рынка земли настолько подорвана нашим недавним опытом, что мы не можем обременять себя таким шагом, предпочитая ему риск убытков от принудительной продажи. Чего, однако, мы надеемся избежать, учитывая исторический характер собственности и ее большие природные преимущества в качестве жилой недвижимости. Все это на наш взгляд способно предотвратить или, по крайней мере, свести наши потери к минимуму.

Убедительно просим вас сообщить нам утренней почтой о шагах, предпринятых вами в соответствии с вышеизложенными указаниями.

Засим, дорогой сэр,

Всегда покорно служащие вам, «Косси и сын».

В. Квесту, эсквайру

P.S. – Мы сочли целесообразным обратиться по этому вопросу непосредственно к вам, но вы, разумеется, сообщите содержание этого письма мистеру Эдварду Косси и, в соответствии с нашими указаниями, которые являются окончательными, будете согласовывать с ним свои действия».

– Что ж, – сказал себе мистер Квест, складывая лист бумаги, – прямее, пожалуй, не скажешь. И это в тот момент, когда старый джентльмен просит еще четыре тысячи. Просить-то он может, но ответ будет отнюдь не тот, на который он рассчитывает.

Квест встал со стула и в явном смятении начал мерить шагами комнату.

– О, будь у меня двадцать пять тысяч, – вздохнул он, – я бы и сам взял закладные и выкупил бы эту землю по такой цене. Это было бы неплохим вложением, даже при нынешнем положении дел, да и вообще, я бы не отказался приобрести это место.

Двадцать пять тысяч, всего двадцать пять тысяч, и теперь, когда они мне нужны, их у меня нет. А ведь были бы, если бы не эта Тигрица, эта дьяволица Эдит. За последние десять лет она вытянула из меня даже больше и продолжает угрожать мне и требует все больше, и больше, и больше. Tигрица, да, это ее имя. Да она и есть Тигрица. Ради денег она готова выпотрошить ваши внутренности. Я отдал ей все деньги Белль, какие та имела, или почти все, и теперь она требует еще пятьсот, и она их получит. Вот оно. – И он вытащил из кармана письмо, написанное крупным, хотя и довольно грубым женским почерком.

«Дорогой Билл, – говорилось в нем, – последнее время мне опять не везло, и я снова на мели. Мне нужно 500 фунтов к 1 октября. Заранее предупреждаю, никаких чеков, только наличность, но я думаю, ты и без того хорошо меня знаешь, чтобы водить меня за нос. Когда ты сможешь вырваться, чтобы приехать и взглянуть на свою Э? Захвати с собой немножко “рыженьких”, когда придешь, и мы с тобой повеселимся.

Твоя Тигрица».

– Тигрица, да, Тигрица, – выдохнул он и с перекошенным от гнева лицом и недобрым блеском в серых глазах разорвал послание на клочки и, швырнув на пол, принялся их топтать. – Смотри, будь осторожна, чтобы я однажды не обстриг тебе твои когти и не закрасил твои полосы!

Клянусь небесами, если кто-то когда-то был готов совершить смертоубийство, так это я сейчас. Еще пятьсот! Это когда у меня за душой ничего нет. Поистине мы расплачиваемся за глупости и грехи нашей юности! И как назло эти дураки «Косси и сын» выталкивают это место на продажу прямо сейчас. Причем за такую цену! Через пару годков я мог бы поднакопить деньжат – этой дьяволицы в женском обличье вполне может уже не быть в живых – и у меня были бы наготове сразу несколько горячих щипцов, и некоторые из них наверняка вытащили бы козыри. Наверняка должен быть какой-то выход. Выход есть из всего, кроме смерти, главное раскинуть мозгами – и выход точно найдется. – И он застыл напротив окна, выходящего на улицу, и приложил руку ко лбу.

Но стоило ему это сделать, как он увидел высокого джентльмена, неспешно шагавшего к двери его конторы. Пару мгновений он пустым взглядом смотрел на него, как то бывает, когда человек пытается узреть смутный ключик к новой идее, затем, когда фигура исчезла из поля зрения, тяжело опустил кулак на подоконник.

– Эдвард Косси. Это надо же! – сказал он вслух. – Вот он выход, если только я смогу обработать его. И если только я не совершил ошибку, мне кажется, я знаю дорогу.

Спустя пару минут в кабинет, где сидел мистер Квест, судя по всему, усердно трудясь над своей корреспонденцией, вошел высокий, стройный молодой человек лет двадцати четырех – двадцати пяти. Он был смугл, с благородными чертами лица, большими темными глазами, темными усиками и матовой, испанского вида кожей. И хотя лицо его было молодым, оно, если внимательно приглядеться, как будто несло на себе печать усталости и тревоги, какую вряд ли ожидаешь увидеть на лице наследника внушительного состояния и жизненных возможностей, причем, столь щедро одаренного природой, чтобы воздать им должное, как мистер Эдвард Косси.

Ибо, согласитесь, не каждому молодому человеку с темными глазами и стройной фигурой суждено стать в будущем главой одного из самых богатых частных банков в Англии и со временем унаследовать денежную сумму, по разным оценкам от полумиллиона до миллиона фунтов стерлингов. Однако именно такие перспективы открывались перед мистером Эдвардом Косси, который, как полагал его старый и славившийся своей деловой хваткой отец, пребывал в процессе приобретения надежных знаний о провинциальных филиалах их банка, руководя работой таких филиалов в восточных графствах.

– Как дела, Квест? – спросил Эдвард Косси, несколько холодно кивнув адвокату, и сел. – Есть что-нибудь новое?

– Да, мистер Косси, – ответил юрист, уважительно поднимаясь со стула. – Есть одно дело и весьма серьезное.

– Вот как, – равнодушно сказал Эдвард, – и что это такое?

– Видите ли, банк приказал произвести принудительную продажу земли замка Хонэм… по крайней мере, дело идет к тому…

Услышав это известие, Эдвард Косси удивительным образом преобразился – его томность исчезла, глаза заблестели, а тело как будто ожило, наполнившись активной жизнью и красотой.

– Какого черта?.. – начал было он и на миг умолк. – Что угодно, только не это, – продолжал он, вскакивая. – Только не это. Не скажу, что мне особенно нравится старый де ла Молль, возможно, потому, что он не слишком жалует меня, – добавил он с улыбкой. – Но было бы адским позором разорить их семью и выставить дом на торги. Ведь они останутся без гроша в кармане! А Ида… я имею в виду мисс де ла Молль… что будет с ней? И со старым замком? После того как он был в их собственности несколько столетий, его продадут какому-нибудь нечистому на руку торговцу или мошеннику-адвокату в отставке. Это следует предотвратить любой ценой… вы слышите, Квест?

Услышав презрительный намек своего патрона, адвокат слегка поморщился, однако тотчас с улыбкой заметил:

– Я понятия не имел, что вы столь сентиментальны, мистер Косси, или что вы проявляете столь живой интерес к мисс де ла Молль. – И он поднял взгляд, чтобы посмотреть, какой эффект произвели его слова.

Эдвард Косси покраснел.

– Я не имел в виду, что проявляю некий особый интерес к мисс де ла Молль, – сказал он, – я имел в виду всю их семью.

– Безусловно, хотя почему бы и нет? Мисс де ла Молль – одна из самых очаровательных женщин, каких я только встречал, думаю даже, самая очаровательная, за исключением разве что моей собственной жены Белль. – С этими словами он вновь резко посмотрел на Эдварда Косси, который, со своей стороны, залился краской во второй раз.

– Мне кажется, – продолжил адвокат, – что у человека вашего положения есть прекраснейшая возможность сыграть роль странствующего рыцаря, спасающего прекрасную даму, попавшую в беду. Наша дама и ее престарелый отец, вот-вот останутся без средств к существованию и крыши над головой, лишившись поместья, которое принадлежало их семье на протяжении нескольких поколений… почему бы вам, как герою романа, не сделать щедрый и благородный жест и выкупить их закладные?

Эдвард Косси отнюдь не отверг с презрением это предложение, как то можно было ожидать. Напротив, он, похоже, задумался о нем, поскольку забарабанил по столу костяшками пальцев и уставился в окно.

– Какая сумма? – спросил он в конце концов.

– Двадцать пять тысяч, и он хочет еще четыре, скажем так, всего тридцать тысяч.

– И где, по-вашему, мне взять тридцать тысяч фунтов на покупку пачки закладных, которые, вероятно, никогда не принесут и фартинга процентов? Да у меня нет и трех тысяч, не то что тридцати. Кроме того, – добавил он, стряхивая с себя задумчивость, – с какой стати я должен вмешиваться?

– Я не думаю, – ответил мистер Квест, пропуская мимо ушей последнюю часть вопроса, – что с вашими перспективами вам будет сложно изыскать тридцать тысяч фунтов. Я знаю нескольких человек, которые сочли бы за честь ссудить деньги Косси, пусть всего лишь ради знакомства, разумеется, при условии, что ссуда будет оформлена юридически.

– Позвольте мне взглянуть на письмо, – сказал Эдвард.

Мистер Квест вручил ему документ с приказами от фирмы «Косси и сын», и Эдвард прочел его дважды.

– Старик настроен серьезно, – сказал он, возвращая письмо. – Это письмо написано им самим, а стоит ему что-то вбить себе в голову, как разубеждать его бесполезно. Вы сказали, что сегодня собираетесь к сквайру?

– Нет, я этого не говорил, но на самом деле да, собираюсь. Его человек, Джордж, кстати, весьма проницательный тип для такого деревенщины, как он, привез письмо, в котором тот просил меня приехать к нему в замок, так что я поеду туда к обеду. Старый джентльмен хотел бы договориться о новой ссуде. Разумеется, я буду вынужден сказать ему, что вместо новой ссуды у нас есть приказ направить ему уведомление.

– Пока повремените, – решительно сказал Эдвард. – Напишите в банк и скажите, что их распоряжения будут выполнены. Нам нет нужды торопиться с уведомлением, хотя я не вижу, как я могу помочь в этом вопросе. Да я и не обязан.

– Отлично, мистер Косси. Кстати, скажите, вы собираетесь в замок сегодня днем?

– Пожалуй, да. Почему вы спрашиваете?

– Видите ли, я хочу попасть туда на обед, но возникло одно затруднение. Миссис Квест тоже собралась туда, но во второй половине дня. Не могли бы вы одолжить мне свою бричку? И тогда, если вы не возражаете, она подвезет вас туда после обеда.

– Не возражаю, – ответил Эдвард, – то есть, если миссис Квест не против. Вдруг она не захочет возить меня по всему графству.

– Я не наблюдал такого нежелания с ее стороны, – сухо заметил адвокат, – но мы легко можем уладить этот вопрос. Я, прежде чем идти на церковное собрание по поводу этого шпиля, должен зайти домой и взять кое-какие бумаги. Мы могли бы пойти вместе и спросить у нее. Что скажете?

– Хорошо, – ответил Эдвард. – Я никуда не тороплюсь.

И соответственно, как только мистер Квест отдал несколько небольших распоряжений и дал конкретные указания своим клеркам относительно его местонахождения в течение дня, они вместе отправились домой к адвокату.

Глава VIII
Супруга мистера Квеста

Мистер Квест жил в одном из уродливых, но уютно построенных старых домов из красного кирпича, которые можно увидеть почти в каждом небольшом городке, и которые дают нам наглядное представление о вкусе и любви к материальному комфорту той эпохи, в которой они были построены. Этот дом выходил окнами на рыночную площадь. Позади него раскинулся обнесенный стеной очаровательный старый сад, известный своими нектаринами, которых, как сказала бы миссис Квест, вместе с теннисным кортом было почти достаточно, чтобы утешить ее скуку от жизни в маленьком городе. Входная дверь, однако, была отделена от тротуара, в который упирался дом, лишь небольшим крыльцом.

Войдя в большую прохладную прихожую, мистер Квест остановился и спросил проходившую мимо горничную, где ее хозяйка.

– В гостиной, сэр, – сказала горничная.

И, сопровождаемый Эдвардом Косси, он зашагал по длинному, обшитому дубовыми панелями коридору, пока не достиг двери слева. Быстро ее открыв, он шагнул в очаровательную, современного вида комнату, красиво и даже роскошно обставленную, свет в которую проникал сквозь французские окна, выходившие в окруженный стеной сад.

У одного из этих окон, сцепив за спиной руки и рассеянно глядя в него, стояла невысокая женщина во всем черном. При звуке открывшейся двери она быстро обернулась. Ее нежное и красивое лицо просияло, словно цветок в лучах солнца. Губы ее слегка приоткрылись, а фиолетовые глаза вспыхнули счастливым светом. Увы, в следующую секунду – кстати, было весьма поучительно наблюдать, сколь мгновенно это произошло – ее взгляд упал на мужа (поскольку женщина эта была миссис Квест), и радость на ее лице сменилось холодным отвращением, счастливый свет погас, как он гаснет на ноябрьском небе, и оно сделалось холодным и каменным.

Мистер Квест, а он был человек наблюдательный, также заметил это и горько усмехнулся.

– Не пугайся, Белль, – сказал он тихим голосом. – Я привел с собой мистера Косси.

При этих словах она покраснела до корней волос. Но прежде чем она смогла ответить, Эдвард Косси, который замешкался в дверях, чтобы вытереть налипшую на ботинки грязь, вошел в комнату и вежливо протянул ей руку. Миссис Квест приняла ее, хотя и довольно холодно.

– Вы ранний гость, мистер Косси, – сказала она.

– Да, – сказал ее муж, – но это моя вина. Я привел мистера Косси, чтобы спросить, не могли бы вы подвезти его до замка сегодня днем. Я должен быть там к обеду, для чего позаимствовал его бричку.

– О, да, с удовольствием. Но почему бричка не может вернуться за мистером Косси?

– Видите ли, – встрял в их разговор Эдвард, – есть небольшая проблема, мой кучер заболел. Но если вы против, я не буду настаивать. Я не сомневаюсь, что наверняка найдется кто-то, кто вернет ее.

– О, нет, – сказала она, пожимая плечами, – я не против. Только не лучше ли вам пообедать здесь, вот и все, потому что я хочу выехать пораньше и заехать к одной старушке на другом конце Хонэма по поводу черенков фуксии.

– Я буду только счастлив, – ответил Косси.

– Отлично, тогда все решено, – сказал мистер Квест, – и теперь я должен взять мои бумаги и поспешить на церковное собрание. Я и так уже опаздываю. С вашего позволения, мистер Косси, я закажу бричку, когда буду идти мимо вашего дома.

– Разумеется, – сказал Эдвард, и в следующий момент адвоката как ветром сдуло.

Дождавшись, когда дверь за ним закрылась, миссис Квест села в низкое кресло и, откинув голову на его спинку, посмотрела пытливым взглядом прямо в лицо Эдварду Косси.

И он тоже посмотрел на нее и подумал, какая она по-своему красивая женщина. Невысокого роста, с округлыми формами, если не сказать, склонная к полноте, но с изящнейшими руками и ногами. Но главное ее очарование заключалось в лице – почти детском и нежном, как роза. Она как будто излучала свет – самыми темными в ней были ее фиолетовые глаза – и при определенном освещении они казались почти черными на фоне ее белого лба и волнистых рыжих волос.

Она первой нарушила молчание.

– Мой муж ушел? – спросила она.

– Думаю, что да. Почему ты спрашиваешь?

– Потому что из того, что мне известно о его привычках, я не исключаю, что он подслушивает за дверью, – и она тихо усмехнулась.

– Смотрю, ты высокого мнения о нем.

– Я о нем ровно того мнения, которого он заслуживает, – сказала она с горечью, – и мое мнение о нем таково, что он один из самых непорядочных людей в Англии.

– Если он за дверью, ему наверняка приятно это слышать, – сказал Эдвард Косси. – Ну, если это так, почему ты вышла за него замуж?

– Почему я вышла за него замуж? – ответила она со всей страстью. – Потому что меня заставили силой, и чтобы не умереть с голоду. Как бы ты поступил на моем месте, будь ты беззащитной девушкой восемнадцати лет с пьяным отцом, который тебя избивал, да, бил тебя палкой, а затем, самым джентльменским образом извинившись на следующее утро, шел и напивался снова? И как бы ты поступил, будь этот отец в руках человека, подобного моему мужу, всецело, и телом и душой в его руках, и со временем трения между ними достигли точки кипения, пока, наконец… ладно, к чему все это рассказывать? Ты можешь сам догадаться об остальном.

– Ну, хорошо, а почему он женился на тебе… ради твоего красивого лица?

– Я не знаю, хотя он так сказал. Возможно, и ради него. Но главной причиной были мои десять тысяч фунтов, потому что когда-то у меня было целых десять тысяч фунтов, моя бедная мать оставила мне их, причем так, что мой отец не мог к ним прикоснуться даже пальцем. Но когда я вышла замуж, мой муж даже слышать не хотел, чтобы у меня были собственные средства, и забрал у меня эти деньги – все, до последнего фартинга.

– И что он с ними сделал?

– Потратил на какую-то другую женщину в Лондоне… большую их часть. Я выяснила. Он сразу же отдал ей несколько тысяч.

– Вот уж не замечал за ним такой щедрости, – усмехнулся Косси.

Белль помолчала мгновение, закрыв лицо рукой, а затем продолжила:

– Если бы ты только знал, Эдвард, если бы ты имел хотя бы слабое представление о том, как я жила еще полтора года назад, когда я впервые увидела тебя, ты бы пожалел меня и понял, почему я такая злая, такая вспыльчивая и ревнивая, хотя это меня не красит. В юности у меня никогда не было счастья, – как я могла быть счастлива в таком доме, как наш? – а потом, едва я повзрослела, меня отдали этому мужчине. О, как я его ненавидела и что я пережила!

– Да, наверно это было не очень приятно.

– Приятно! Но теперь мы чужие друг другу – мы даже не общаемся, кроме как на людях, это моя цена за то, что я молчу о его даме в Лондоне и еще о паре мелочей… так что какой смысл говорить об этом? Это был сущий кошмар, но теперь он закончился. А потом, – продолжила она, устремив на него свои прекрасные глаза, – потом я встретила тебя, Эдвард, и впервые в жизни узнала, что такое любовь. И мне кажется, что ни одна женщина никогда не любила так, как я. Потому что в жизни других женщин было что-то, что они любили, у меня же, пока я не увидела тебя, никогда не было ничего. Возможно, так нехорошо говорить, но это правда.

Он отвернулся и ничего не сказал.

– И все же, дорогой, – продолжала она вполголоса, – это было одним из самых трудных испытаний – моя любовь к тебе. Ибо, Эдвард… – Она встала и, взяв его за руку, посмотрела ему в глаза. Ее собственные были полны слез. – Мне хотелось стать для тебя благословением, а не проклятием и… и причиной греха. О, Эдвард, я бы стала тебе хорошей женой, о какой только может мечтать мужчина, и я бы помогала тебе, потому что я не безмозглая кукла, как может показаться со стороны, но теперь я только и делаю, что доставляю тебе неприятности, я знаю, что так оно и есть. И это тоже моя вина. По крайней мере, большая ее часть. Не думай, что я обманываю себя, это не так. Я дала тебе повод, я знаю, я сделала это нарочно… и вот! Если хочешь, считай меня безнравственной и бесстыжей, но я хотела этого с самого начала. Но ничего хорошего из этого не выйдет, я знаю, хотя имей я возможность начать все сначала, я поступила бы точно так же. Из дурных вещей никогда не выйдет ничего хорошего. Наверно, это некрасиво с моей стороны, но я знаю, что… – и она разрыдалась.

Это было слишком для Эдварда Косси, который, как и любой другой мужчина, был тронут этими неожиданными слезами.

– Послушай, Белль, – произнес он, не задумываясь, – я до смерти устал от всего этого. Больше года моя жизнь была сплошной нескончаемой ложью, и, честное слово, я больше не намерен это терпеть. Я говорю тебе, что это такое: я думаю, нам лучше просто сесть на поезд в Париж и уехать отсюда, или же бросить все это. Невозможно и дальше жить в этой атмосфере постоянной лжи.

Она перестала плакать.

– Ты действительно любишь меня так сильно, Эдвард? – спросила она.

– Да, да, – довольно нетерпеливо ответил он, – думаю, ты и сама это видишь. Иначе разве я сделал бы это предложение? Скажи всего слово, и я это сделаю.

Она немного подумала, а затем снова подняла голову.

– Нет, Эдвард, – сказала она, – нет.

– Но почему? – спросил он. – Ты боишься?

– Боюсь?! – воскликнула она с жестом презрения. – Чего мне бояться? Как ты думаешь, таких женщин, как я, заботят последствия? Мы давно вышли за их рамки… то есть для самих себя. Но нам по-прежнему небезразлично, как это отразится на других людях. Поступи ты так, как тем самым ты подпишешь себе приговор, как в социальном смысле, так и в любом другом. Кто, как не ты, сам часто говорил мне, что твой отец лишит тебя наследства, если ты скомпрометируешь себя и его.

– Это так. Я даже не сомневаюсь. Он бы никогда не простил мне скандал; он испытывает ненависть к вещам такого рода. Но я мог бы раздобыть несколько тысяч наличными, и мы могли бы изменить наши имена и уехать в колонию или куда-то еще на край света.

– Это так благородно с твоей стороны, – смиренно сказала она. – Я этого не заслуживаю, и я не стану злоупотреблять твоей добротой. Ты уже завтра пожалеешь, что сделал это предложение. И, да, я знаю, ты сделал его лишь потому, что я заплакала. Нет, мы должны продолжать так, как и раньше, пока конец не настанет сам собой, и тогда ты сможешь бросить меня, ибо вся вина ляжет на мои плечи, и я это тоже заслужу.

Пойми, я старше тебя и я женщина. Мой муж выжмет из тебя деньги, а потом эта история забудется, и для меня все останется в прошлом, и я кану в забвение, как и тысячи других несчастных женщин до меня, и все будет точно так же и сто лет спустя. Но, Эдвард, помни одну вещь. Не обманывай меня, ибо я не из тех, кто готов с этим мириться. Наберись терпения и дождись конца. Такое не может длиться долго, и я никогда не буду обременять тебя. Не бросай меня и не заставляй меня ревновать, ибо я не смогу этого вынести, я действительно не смогу, и я за себя не ручаюсь… я могу устроить скандал, или убить себя… или тебя, не знаю, что именно, но что-то точно сделаю.

Ты едва не привел меня в бешенство на днях, когда беседовал с мисс де ла Молль… да-да, я все видела… я давно подозревала тебя, и порой мне кажется, что ты влюблен в нее. А теперь, сэр, я скажу вам все, как есть: думаю, этого меланхоличного разговора нам хватит на месяц вперед. Почему ты пришел сюда этим утром, как раз тогда, когда я хотела выкинуть тебя из головы на час-другой и подумать про мой сад? Полагаю, это была хитрость со стороны мистера Квеста, привести тебя сюда. У него явно что-то на уме, я поняла это по его лицу. Впрочем, с этим ничего не поделаешь, и, коль вы здесь, мистер Эдвард Косси, скажите мне, как вам нравится мое новое платье. – С этими словами она сделала книксен. – Черный, как видите, в тон моим грехам и чтобы подчеркнуть мой цвет лица. Мне кажется, он подходит мне идеально, не так ли?

Он отвернулся и ничего не сказал

– Очаровательно, – сказал Эдвард, деланно рассмеявшись, ибо ему было не до смеха. – А теперь я скажу тебе все, как есть, Белль. Я не собираюсь проводить здесь все утро, обед, и так далее. Это смотрится не очень хорошо, если не сказать больше. Готов поспорить, что половина бойсингемских кумушек глаза проглядели, наблюдая за входной дверью, чтобы увидеть, сколько времени я здесь проведу. Я пойду в контору и вернусь в половине третьего.

– Какой замечательный повод избавиться от меня, – сказала она. – Но, пожалуй, ты прав, а я хочу заняться садом. До свидания, и не опаздывай, потому что я хочу совершить приятную поездку в замок. Думаю, мне нет необходимости предупреждать тебя, чтобы ты был здесь вовремя, если ты хочешь увидеться с мисс де ла Молль, не так ли? До свидания, до свидания.

Глава IX
Тень разорения

Мистер Квест шел на собрание церковных старост с улыбкой на благородном лице и с гневом и горечью в сердце.

– Я поймал ее на этот раз, – сказал он себе. – Ей не откажешь в искусстве притворства, но как она невольно заливается краской, стоит ей услышать его имя! Но она умная женщина, моя Белль… как тонко она уладила вопрос с обедом и как храбро отстаивала свои интересы, когда однажды прижала меня к стенке по поводу Эдит и своих денег, и сумела выторговать для себя приемлемые условия.

Да! Это худшее из всего. Теперь у нее есть на меня кнут, и если я разоблачу ее, она разоблачит меня, и нет смысла отрезать себе нос, чтобы насолить своему лицу. Но погоди, моя прекрасная леди, – продолжал он со зловещим огнем в серых глазах. – Я еще расквитаюсь с тобой. Дай тебе веревку, и ты повесишься. Ты любишь этого Косси, я это точно знаю, и я буду не я, если не смогу заставить его разбить тебе сердце. Ба! Ты даже не знаешь, из какого материала скроены мужчины. Не будь я сам влюблен в тебя, мне было бы наплевать. Если бы… а вот и церковь.

Человеческое существо – весьма сложная машина, способная почти, если не полностью, одновременно преследовать и воплощать в жизнь огромное количество самых различных интересов и планов. Например, мистер Квест, сидевший по правую руку от настоятеля в ризнице красивой старой церкви в Бойсингеме, вел оживленную и даже теплую дискуссию со старшим пастором об особенностях работы в церкви XIV века, к коей он, несомненно, проявлял живой интерес и в чем разбирался гораздо лучше, чем сам викарий. В эти минуты в нем было почти невозможно разглядеть то коварное, мстительное существо, вслед за которым мы только что прошествовали к церкви.

Но в конце концов, такова человеческая натура, хотя, возможно, ее видят иначе те, кто пытаются ее рисовать, те, кто привыкли красить злодея черной краской, словно это сам дьявол во плоти, а добродетельную героиню изображать такой чистой и сияющей, что нам начинает казаться, будто мы слышим у нее за спиной шелест крыльев. Редкие люди совершенно добродетельны или совершенно дурны. Более того, по всей вероятности, подавляющее их большинство не хороши, и не плохи – на это им просто не хватает сил. Однако, время от времени, нам встречается дух, обладающий достаточной волей и оригинальностью, чтобы перетянуть чашу весов в ту или иную сторону, хотя даже тогда противоборствующая сила, будь то добро или зло, постоянно стремится к равновесию. Даже самые закоренелые злодеи имеют искупительные качества и праведные инстинкты, и их мысли не всегда сосредоточены на дурных поступках.

Например, мистер Квест, один из злых гениев этой истории, если дело не касалось его личных интересов и страстей, был человеком чрезвычайно щедрым и утонченным. Сколь невероятным это не покажется вам, но на его счету было немало добрых дел во благо его более бедных соседей. Не секрет, что порой он «забывал» выставить счет за свои услуги, что, безусловно, является самым высоким и редким проявлением земной добродетели, какую только можно ожидать от адвоката. Более того, это был в высшей степени культурный человек, одержимый читатель классики, пусть даже в переводах, а не в оригиналах, обладавший тонким вкусом в художественной литературе и поэзии, и поистине глубоко разбиравшийся в археологии, особенно в том, что касалось культовых сооружений. Иными словами, он всячески стремился к респектабельности.

Его самым горячим стремлением было занять высокое положение в графстве, в котором он жил, и быть принятым в ряды местной аристократии. Он ненавидел адвокатскую практику и стремился накопить достаточно средств, чтобы иметь возможность, наконец, распрощаться с ней, дабы предаться роскошному и культурному безделью. Надо сказать, что в жизни он всего добился сам, будучи сыном бедного сельского дантиста. Верно и то, что он начал жизнь с хорошего образования, которым он главным образом был обязан собственным трудам, а не чему-то еще. Будь его натура умеренной, с перевесом чаши весов в сторону добра, а не зла, это был бы человек, способный пойти очень далеко, ибо в дополнение к своим природным дарованиям он обладал великим трудолюбием.

Увы, к сожалению, это был не тот случай. Его инстинкты в целом были дурными инстинктами, а его страсти – будь то ненависть или любовь, или жадность – обычно овладевали им с такой чрезмерной силой, что он на время становился совершенно бесчувственным к правам или чувствам других людей и был готов на любые подлости ради достижения собственных целей. Иными словами, родись он в хорошей семье и получи приличное состояние, вполне возможно, – при условии, что в какой-то момент жизни эти его сильные страсти не вынудили бы его ступить на скользкий путь, – он жил бы жизнью добродетельного и уважаемого человека, и умер с чистым именем, оставив после себя счастливую память. Увы, судьба привела его к антагонизму со всем миром, одновременно наделив его подспудным желанием быть частью этого мира, и это желание сделалось его главной целью. Затем, чтобы окончательно погубить его душу, обстоятельства ввели его в искушения, избежать которых ему не дали неопытность и безудержная сила его страстей.

Поначалу может показаться странным, что столь расчетливый человек, как мистер Квест, чьи желания, похоже, были сосредоточены на такой приземленной цели, как приобретение богатства (будь то ловкостью или даже мошенничеством), к чему он так страстно стремился, одновременно должен носить в сердце такую лютую ненависть и такую жажду мести по отношению к женщине, а мистер Квест, несомненно, питал их по отношению к своей прекрасной жене. Было бы куда более вероятным, если бы он оставил героику в покое и попытался бы превратить интрижку своей жены в средство обогащения и продвижения к верхам общества. Несомненно, так бы оно было, если бы миссис Квест верно понимала его мотивы женитьбы на ней.

Как мы помним, Белль сказала Эдварду Косси, что ее муж женился на ней исключительно ради ее денег – десяти тысяч фунтов, в которых он остро нуждался. Что было в известной мере правдой, но только в известной мере. Да, ему нужны были эти десять тысяч фунтов, в тот момент деньги были ему нужны позарез. Но, – и его жена никогда этого не знала и не осознавала, – он и тогда, и сейчас любил ее. Возможно, эти десять тысяч фунтов были бы для него достаточным стимулом и без любви, но любовь, тем не менее, там была. Увы, их отношения никогда не были счастливыми. Она ненавидела его с самого начала и при случае не упускала возможности ему это сказать.

Ни один мужчина, обладающий утонченными манерами, – а при всех его недостатках мистер Квест ими обладал, – не смог бы терпеть постоянный отпор от женщины, поэтому не удивительно, что со временем их общение стало носить крайне напряженный характер. Затем, открыв для себя секрет его тайной жизни, она под угрозой разоблачения заставила его заключить сделку, условия которой состояли в полном прекращении супружеских отношений, кроме соблюдения внешних приличий, и фактически предоставляли ей полную свободу действий. Что, учитывая ее положение, возможно, было оправданным шагом, но ее муж никогда ей этого не простил. Более того, он решил по возможности превратить страсть, которую, – как ему было известно, хотя она сама об этом не догадывалась, – Белль питала к его начальнику, Эдварду Косси, в изощренный инструмент мести против нее. Показать, насколько он преуспел в этом, – одна из целей нашей истории.

Таковы, если изложить их кратко, были черты характера и цели этого незаурядного и противоречивого человека.

Через полтора часа после того, как он вышел из дверей своего дома, – «Дубов», как его называли, хотя деревья, в честь которых он был назван, давно исчезли из парка, – мистер Квест быстро катил в бричке Эдварда Косси, запряженной резвой гнедой, в направлении высоких башен замка Хонэм. Когда до ворот оставалось всего триста ярдов, его посетила внезапная мысль. Он резко дернул поводья, потому что сидел в бричке один, и остановился, чтобы полюбоваться видом.

– Какое красивое место! – с восторгом размышлял он про себя. – И как величественно выделяются эти старые башни на фоне неба. Сквайр отлично их восстановил, в этом нет никаких сомнений. Даже я сам не смог бы сделать лучше. Будет ли когда-нибудь это место моим? Пока перспективы не слишком радужные, но со временем, глядишь, все образуется, и мне кажется, я уже знаю, как это сделать.

А потом он вновь пустил лошадь рысью, размышляя о неприятном характере предстоящего ему дела. Старый сквайр ему нравился и пользовался его уважением, и, конечно, ему было жаль старика. Однако он вряд ли позволил бы своей симпатии и жалости встать между ним и осуществлением его планов, подобно тому, как заядлый охотник вряд ли бы отказался стрелять в фазанов лишь потому, что случайно проявил живой интерес к их кормлению. Кроме того, как истинный джентльмен мистер Квест питал определенное отвращение к роли носителя дурных известий: он не любил сцен, возможно, потому, что имел довольно близкое личное знакомство с ними. И все еще размышляя над тем, как ему лучше всего уладить этот вопрос, он переехал ров и, въехав в древние ворота, которыми он так страстно восхищался, оказался перед входной дверью. Здесь он остановился, надеясь увидеть кого-нибудь, кто взял бы его лошадь, когда внезапно ему навстречу выскочил сам сквайр.

– Здравствуйте, Квест, это вы? – крикнул он, как будто его гость был в пятидесяти ярдах от него, вместо пяти. – Я искал вас. Эй, Уильям! Уильям! (крещендо), Уильям! (фортиссимo). И куда только подевался этот мальчишка? По всей видимости, этот бездельник, Джордж, отправил его выполнять поручения, вместо того чтобы самому заниматься ими. Всякий раз, когда он нужен, чтобы взять лошадь, его нигде не найти, а затем от него слышишь «Простите, сэр, мистер Джордж, – так он его величает. – Простите, сэр, мистер Джордж отправил меня на ферму у рва или куда-нибудь еще, посмотреть, сколько яиц снесли куры на прошлой неделе» или что-то в этом роде. Кстати, какая замечательная лошадь, честное слово, просто загляденье.

– Это не моя лошадь, мистер де ла Молль, – сказал адвокат с натужной улыбкой, – а мистера Эдварда Косси.

– О, мистера Эдварда Косси?! – ответил старый джентльмен уже другим голосом. – То есть мистера Эдварда Косси? Но в любом случае, это очень хорошая лошадь, и я полагаю, что мистер Косси может позволить себе держать хороших лошадей.

В этот момент донесся слабый крик:

– Иду, сэр, иду. – Вслед за ним из-за угла дома, раскрасневшись, выбежал долговязый парень, чья работа заключалась в том, чтобы присматривать за скромными конюшнями замка.

– Где, черт подери, тебя носило? – набросился на него сквайр.

– Простите, сэр, мистер Джордж…

– Молчи! Что я тебе сказал? – перебил его сквайр. – Сколько раз я должен говорить тебе, что ты должен заниматься своими делами, а «мистер Джордж» пусть занимается своими? Так что возьми эту лошадь, отведи ее в конюшню и как следует накорми.

А вы, Квест, входите. У нас до обеда четверть часа, и мы можем успеть сделать наши дела. – И он по длинному коридору провел гостя в вестибюль с гобеленами и дубовыми панелями, где встал перед пустым камином.

Мистер Квест последовал за ним, то и дело останавливаясь, якобы, чтобы полюбоваться особенно красивыми доспехами, висевшими на стене, но в действительности, чтобы улучить еще одно мгновение для размышлений.

– Какие прекрасные доспехи ранней эпохи Стюартов, мистер де ла Молль, – сказал он. – Никогда не видел ничего лучше.

– Да, да, они принадлежали старому сэру Джеймсу, тому самому, которого застрелили Круглоголовые.

– Что? Сэру Джеймсу, который зарыл клад?

– Да. Не далее как вчера вечером я рассказывал эту историю нашему новому соседу, полковнику Кваричу, между прочим, он славный человек. Вы обязательно должны нанести ему визит.

– Интересно, что он с этим кладом сделал? – сказал мистер Квест.

– Мне это тоже интересно, как и многим другим, смею сказать. Эх, вот бы его найти! Сейчас он оказался бы весьма кстати. Что напоминает мне о нашем деле, Квест. Надеюсь, вы поняли мои затруднения из моего письма и того, что сказал вам Джордж. Видите ли, этот парень, Джантер, скажите спасибо этому чертовому остолопу, майору Бостону и его махинациям по поводу земель Колледжа – отказался от фермы у рва, и Джордж утверждает, что у него нет другого арендатора, которой бы взял эту ферму даже ради денег. Да вы и без меня знаете, как нынче обстоят дела: арендаторов, как говорится, ищи-свищи… днем с огнем не найдешь.

В этих обстоятельствах единственный известный мне выход – это взять ферму в руки и самостоятельно обрабатывать землю. Совершенно непозволительно выводить эти земли из оборота – а ведь в противном случае именно это и случится, потому что, преврати я эти земли в пастбища, это обошлось бы мне в немалую сумму, а мало-мальских доходов можно будет ждать не ранее, чем через семь – восемь лет.

Сквайр умолк. Мистер Квест тоже промолчал.

– А раз так, – продолжил старый джентльмен, – следующее, что нужно сделать, – это получить необходимые деньги, чтобы расплатиться с Джантером и закупить все необходимое. Думаю, четырех тысяч должно хватить, – добавил он, с завидной уверенностью, – а лучше сказать, пяти. Там около пятидесяти акров заливных лугов, которые следует хорошенько осушить посадкой кустарников – кусты столь же хороши, что и трубы для этой твердой земли, если посадить правильный их сорт, да и выйдут они почти вполовину дешевле, чем прокладка труб. Однако даром все равно этого не сделать, а еще нужен новый фургон-сарай, и много чего по мелочам. Поэтому, да, лучше сказать пять тысяч.

И вновь, мистер Квест промолчал, и сквайр снова заговорил.

– Как вы видите, в этих обстоятельствах, не имея возможности взять необходимый капитал из моих личных средств, я решил обратиться в «Косси и Сын» за ссудой. Более того, учитывая, долгие и близкие отношения между банком и семьей де ла Молль, на мой взгляд, это единственно правильное решение. Думаю, с моей стороны было бы крайне неучтиво лишить их возможности капиталовложений. – При этих словах по лицу мистера Квеста промелькнула и быстро погасла улыбка. – Разумеется, как принято в таких случаях, они потребуют залог и правильно сделают, но, поскольку эта земля не заложена, то, к счастью, с этим не возникнет проблем.

Вы можете составить необходимые документы, и мне думается, что в сложившихся обстоятельствах было бы правильно оценить в эту сумму ферму у рва. Не спорю, времена сейчас сложные, но я даже не представляю, что при любых мыслимых обстоятельствах эта ферма может быть оценена менее, чем в пять тысяч фунтов. Тем не менее, если они захотят включить в договор общий пункт, хотя лично я считаю его совершенно излишним, я не стану против этого возражать.

Наконец мистер Квест нарушил свое зловещее молчание.

– Мне очень неприятно говорить вам это, мистер де ла Молль, – мягко произнес он, – однако я не вижу никаких шансов, что банкирский дом «Косси и сын» при каких бы то ни было обстоятельствах согласится выделить хотя бы один фунт под залог земель замка Хонэм. Их мнение о ценности земельной собственности как средства обеспечения подверглось столь мощному удару, что они испытывают серьезные опасения по поводу возврата уже вложенных сумм.

Услышав это столь неожиданное известие, господин де ла Молль вздрогнул, ибо был совершенно к этому не готов. Он всегда считал возможным занимать деньги. Ему и в голову не могло прийти, что в этой стране настанет время, когда земля, к которой он относился едва ли не с суеверным трепетом, станет настолько бесполезной формой собственности, что кредиторы откажутся принимать ее в качестве залога.

– Но почему, – произнес он, приходя в себя, – общая сумма обременений на поместье не превышает двадцати пяти тысяч фунтов, и когда я унаследовал его от отца сорок лет назад, оно было оценено в пятьдесят. Более того, с тех пор и замок, и прочие помещения были капитально отремонтированы, что обошлось мне в пять тысяч фунтов, ремонт также сделали и в большинстве хозяйственных построек.

– Не стану спорить, мистер де ла Молль, но, честно говоря, я очень сомневаюсь, что замок Хонэм и земли вокруг него при принудительной продаже теперь принесли бы даже двадцать пять тысяч фунтов. Конкуренция обрушила стоимость поместий больше, чем люди представляют себе, а земля в Австралии и Новой Зеландии в настоящее время стоит почти столько же за акр, сколько земельные угодья в самой Англии. Возможно, в качестве жилой собственности и по причине его исторической значимости замок может принести чуть больше, но лично я в этом сомневаюсь. Короче, мистер де Ла Молль, «Косси и сын» проявляет такую обеспокоенность, что я с сожалением вынужден сообщить вам, что, будучи отнюдь не готовой к выдаче вам очередной ссуды, фирма официально поручила мне вручить вам обычное в таких случаях уведомление. В течение шестимесячного срока вам предлагается вернуть средства, ранее выданные по закладной, вместе с процентами, просроченными, как я вынужден вам напомнить, уже почти год, и этот шаг я предлагаю сделать уже завтра.

Старый джентльмен на мгновение пошатнулся и схватился за каминную полку, ибо удар был столь же тяжелым, сколь неожиданным. Однако он тотчас пришел в себя, что было одной из особенностей его характера: перед лицом неожиданных невзгод его дух всегда оказывался на высоте, ибо старому сквайру были присущи редкое мужество и стойкость.

– Вот оно что! – возмущенно воскликнул он. – Жаль, что вы не сказали мне это сразу, мистер Квест, это избавило бы меня от ложного положения, и я не стал бы предлагать сделку, которая для вас неприемлема. Что касается процентов, да, это действительно так, как вы говорите, и я весьма сожалею об этом. Этот глупый увалень Джордж вечно отстает с бухгалтерией, и я не успеваю вовремя оплатить счета. (Он не стал говорить, ибо сам этого не знал, что причина, по которой несчастный Джордж отставал с бухгалтерией, заключалась в том, что никакой бухгалтерии не было, или, вернее, была, но показывала она только убытки). Я немедленно об этом позабочусь. Нет, конечно, деловые люди совершенно правы, требуя то, что им причитается, и я не виню господ из «Косси и сын» ни в коей мере. Тем не менее, я должен сказать, что, учитывая долгие и близкие отношения, которые существовали на протяжении почти двух веков между их домом и нашей семьей, они могли бы – скажем так – проявить чуть больше понимания.