Kitobni o'qish: «Йун Габриэль Боркман»

Shrift:

Действующие лица

Йун Габриэль Боркман, бывший директор банка.

Фру Гунхильд Боркман, его жена.

Эрхарт Боркман, их сын.

Фрекен Элла Рентхейм, сестра-близнец фру Боркман.

Фру Фанни Вильтон.

Вильхельм Фулдал, сверхштатный писец в одной из правительственных канцелярий.

Фрида Фулдал, его дочь.

Горничная фру Боркман.

Действие происходит зимним вечером в родовой усадьбе Рентхеймов, недалеко от столицы.

Действие первое

Гостиная фру Боркман; старинная роскошная, но уже поблекшая, выцветшая обстановка. В глубине открытая раздвижная дверь, ведущая на закрытую веранду с окнами и стеклянною дверью в сад; в окна и дверь видно, что в саду сумерки и валит хлопьями снег. У стены направо, впереди, большая старинная железная печка, в которой пылает огонь; подальше, в той же стене, входные двери из передней. В левой стене, впереди, окно, занавешенное плотными гардинами; подальше маленькая одностворчатая дверь. Между окном и дверью канапе с волосяной набивкой, без пружин; перед ним стол, покрытый ковровой скатертью.

На столе зажженная лампа под абажуром. У печки кресло с высокой спинкой. На канапе с вязаньем в руках сидит фру Боркман. Это пожилая дама, с холодным, надменным, точно застывшим лицом и прямой осанкой. Густые волосы ее сильно тронуты сединой, руки белые, прозрачные; одета в темное шелковое платье, когда-то очень элегантное, но теперь несколько поношенное и потертое; на плечи накинут большой шерстяной платок. Некоторое время она сидит прямо и неподвижно, погруженная в свое вязанье. Вдруг с улицы раздается звон бубенчиков проезжающих саней.

Фру Боркман (прислушивается, глаза ее вспыхивают от радости, и она невольно шепчет). Эрхарт! Наконец-то! (Встает и смотрит в окно сквозь гардины, затем, видимо разочарованная, садится на прежнее место за работу.)

Несколько минут спустя из передней входит горничная, неся в руке маленький поднос с визитной карточкой.

(Живо.) Так господин Эрхарт все-таки приехал?

Горничная. Нет, барыня. Но к вам дама…

Фру Боркман (откладывая вязанье). А, фру Вильтон…

Горничная (подходя ближе). Нет. Это чужая дама…

Фру Боркман (протягивая руку за карточкой). Дайте сюда. (Читает, быстро встает и пристально смотрит на горничную.) Вы наверное знаете, что это ко мне?

Горничная. Да, я так поняла, что к барыне.

Фру Боркман. Она сказала, что желает видеть фру Боркман?

Горничная. Да, именно так.

Фру Боркман (отрывисто, решительно). Хорошо. Скажите, что я дома.

Горничная открывает двери в переднюю, впускает Эллу Рентхейм и удаляется. Элла Рентхейм похожа на сестру, но лицо ее, хранящее следы былой характерной красоты, отличается скорее страдальческим, чем суровым выражением. Густые, совершенно седые, вьющиеся от природы волосы зачесаны кверху, открывая лоб. Она в черном бархатном платье, в таком же пальто, подбитом мехом, и в шляпе. Обе сестры стоят с минуту молча, испытующе глядя друг на друга; каждая, очевидно, ждет, чтобы начала говорить другая.

Элла Рентхейм (оставаясь у дверей). Ты, видно, очень удивлена, Гунхильд.

Фру Боркман (неподвижно стоит между канапе и столом, упершись кончиками пальцев в скатерть). Ты не ошиблась? Управляющий живет ведь в соседнем флигеле, как тебе известно.

Элла Рентхейм. Сегодня мне надо поговорить не с управляющим.

Фру Боркман. Так тебе нужно что-нибудь от меня?

Элла Рентхейм. Да. Мне надо поговорить с тобой.

Фру Боркман (выходя на середину комнаты). Ну, так присядь.

Элла Рентхейм. Благодарю. Мне нетрудно и постоять.

Фру Боркман. Как хочешь. Но хоть расстегни пальто.

Элла Рентхейм (расстегивая пальто). Правда, здесь ужасно жарко…

Фру Боркман. Я вечно зябну.

Элла Рентхейм (стоит с полминуты молча, опираясь руками о спинку кресла и глядя на сестру). Да, Гунхильд… вот уже скоро восемь лет, как мы не видались.

Фру Боркман (холодно). Во всяком случае, не разговаривали.

Элла Рентхейм. Вернее, не разговаривали, да. Видеть-то ты меня, верно, видела иногда… в мои ежегодные наезды к управляющему.

Фру Боркман. Раз или два, кажется.

Элла Рентхейм. И я несколько раз видела тебя, мельком. В этом окне.

Фру Боркман. Значит, за занавесками. У тебя хорошие глаза. (Жестко и резко.) А разговаривали мы в последний раз здесь, в комнате у меня…

Элла Рентхейм (как бы избегая продолжения разговора). Да, да, помню, Гунхильд!

Фру Боркман. За неделю до… до того, как его выпустили.

Элла Рентхейм (делая несколько шагов в глубь комнаты). Ах, не касайся этого!

Фру Боркман (твердо, но глухо). За неделю до того, как… директор банка вышел опять на волю.

Элла Рентхейм (делает шаг вперед). Да, да, да! Мне-то не забыть этого часа! Но слишком тяжело вспоминать об этом… Стоит остановиться мыслью хоть на минуту… О-о!

Фру Боркман (глухо). А мысли все-таки ничего другого и знать не хотят! (С. внезапным порывом, всплеснув руками.) Нет, не понимаю! Никогда в жизни не пойму! Как могло все это, весь этот ужас обрушиться на одну семью! И подумать – на нашу семью! На такую аристократическую семью, как наша! Подумать, что все это должно было обрушиться именно на нее!

Элла Рентхейм. О Гунхильд!.. Удар этот обрушился не на одну нашу семью, а и на многие, многие другие.

Фру Боркман. Положим. Но мне-то что до этих других? Для них дело шло лишь о потере… ну, каких-то там денег или ценных бумаг… а для нас! Для меня! Для Эрхарта! Он был тогда еще совсем ребенком! (С возрастающим жаром.) На нас двоих невинных обрушился стыд! Позор! Безобразный, ужасный позор! И полное разорение вдобавок!

Элла Рентхейм (мягко). Скажи, Гунхильд… как он переносит это?

Фру Боркман. Эрхарт?

Элла Рентхейм. Нет, он сам. Как он переносит это?

Фру Боркман (презрительно фыркнув). Ты думаешь, я справляюсь об этом?

Элла Рентхейм. Справляешься? Тебе, я думаю, и справляться не приходится…

Фру Боркман (удивленно глядя на нее). Да не думаешь же ты, что я вижусь с ним? Встречаюсь с ним? Вообще заглядываю к нему?

Элла Рентхейм. Даже не заглядываешь?

Фру Боркман (по-прежнему). К тому, кто отсидел под замком пять лет!.. (Закрывает лицо руками.) О, этот гнетущий стыд! (С новым порывом.) И вспомнить только, что значило прежде имя Йуна Габриэля Боркмана! Нет, нет, нет!.. Я не могу его видеть! Ни за что, никогда!

Элла Рентхейм (глядит на нее с минуту). Ты жестокосердна, Гунхильд.

Фру Боркман. По отношению к нему – да!

Элла Рентхейм. Он ведь все-таки муж тебе.

Фру Боркман. Разве он не сказал на суде, что это я положила начало его разорению? Что это я тратила слишком много?..

Элла Рентхейм (осторожно). А разве это уж совсем неправда?

Фру Боркман. Да не сам ли он желал того? Ставил дом на такую бессмысленно широкую ногу…

Элла Рентхейм. Знаю, знаю. Но оттого-то тебе и следовало бы сдерживаться самой. А ты это вряд ли делала.

Фру Боркман. Почем же я знала, что он давал мне тратить… не свои деньги? Сам-то он как сорил ими? В десять раз хуже моего!

Элла Рентхейм (сдержанно). Пожалуй, его положение обязывало. В значительной степени, во всяком случае.

Фру Боркман (презрительно). Как же, только и речи было что о «представительстве»! Вот он и представительствовал… вовсю! Разъезжал на четверке, точно король! Заставлял людей ухаживать за собой, кланяться, расшаркиваться, точно перед королем! (Смеется.) Его по всей стране иначе и не называли, как прямо по имени, точно короля: «Йун Габриэль», «Йун Габриэль»! Все отлично знали, что за сила такая Йун Габриэль!

Элла Рентхейм (твердо и горячо). Он и был тогда силой.

Фру Боркман. Да, с виду. Но он никогда ни единым словом не обмолвился мне о настоящем положении дел. Никогда и не заикнулся о том, откуда брались средства.

Элла Рентхейм. Да, да… И другие, верно, не подозревали этого.

Фру Боркман. Ну и пусть другие. Но мне-то он обязан был говорить правду, А он никогда не говорил!. Все только лгал… лгал мне без конца…

Элла Рентхейм (перебивая). Едва ли, Гунхильд! Он, может быть, утаивал, но лгать – наверно не лгал.

Фру Боркман. Да, да, называй как хочешь. Выходит одно и то же… Но вот и рухнуло все. Все как есть. Все великолепие пошло прахом.

Элла Рентхейм (как бы про себя). Да, все рухнуло… для него и для других.

Фру Боркман (грозно выпрямляясь). Но скажу тебе, Элла, я все же не сдамся! Я сумею добиться удовлетворения! Поверь мне!

Элла Рентхейм (напряженно). Удовлетворения? Что ты хочешь этим сказать?

Фру Боркман. Удовлетворения за потерю имени, чести и благосостояния! Удовлетворения за всю свою исковерканную судьбу, вот что хочу сказать. Знай, у меня есть кое-кто в резерве. Кто-то смоет дочиста всю эту грязь, которою забрызгал нас директор банка.

Элла Рентхейм. Гунхильд! Гунхильд!

Фру Боркман (с возрастающим жаром). Жив мститель! Он искупит все, в чем грешен передо мной его отец!

Элла Рентхейм. Значит, Эрхарт.

Фру Боркман. Да, Эрхарт, мой чудесный мальчик! Он сумеет восстановить род, дом, все, что можно восстановить… И может быть, даже больше.

Элла Рентхейм. А каким же образом все это совершится, по-твоему?

Фру Боркман. Каким придется. Я не знаю, каким именно. Знаю лишь, что это совершится, должно когда-нибудь совершиться. (Вопросительно глядя на нее.) Элла… не задавалась ли, в сущности, и ты теми же мыслями с самого детства Эрхарта?

Элла Рентхейм. Нет, я, право, не могу сказать этого.

Фру Боркман. Нет? Зачем же тогда взяла ты его к себе… когда разразилась буря над… этим домом?

Элла Рентхейм. Тебе тогда было ведь не до него, Гунхильд.

Фру Боркман. Пожалуй, что так. И отцу тоже… по уважительной причине… Крепко сидел!

Элла Рентхейм (в негодовании). И ты можешь говорить так! Ты!

Фру Боркман (ядовито). А ты, ты могла заставить себя взять дитя Йуна Габриэля! Точно это был твой собственный ребенок… Взять его у меня… увезти к себе. И воспитывать год за годом. До тех пор, пока мальчик не стал почти взрослым. (Подозрительно глядя на нее.) Почему, собственно, ты поступила так, Элла? Зачем держала его у себя?

Элла Рентхейм. Я так полюбила его…

Фру Боркман. Больше, чем я, его мать!

Элла Рентхейм (уклончиво). Не знаю… К тому же Эрхарт в детстве был таким слабеньким.

Фру Боркман. Эрхарт – слабеньким!

Элла Рентхейм. Да, во всяком случае, мне так казалось… тогда. А ты ведь знаешь, климат там, на западном берегу, гораздо мягче здешнего.

Фру Боркман (с горькой усмешкой), Гм! Будто? (Переменив тон.) Да, ты в самом деле ужасно много сделала для Эрхарта. (Опять меняя тон.) Конечно, у тебя были средства на это. (Улыбаясь.) Тебе-то повезло, Элла: удалось спасти все, что было у тебя.

Элла Рентхейм (видимо, задетая). Я шагу не сделала для этого, могу тебя уверить. Я долго-долго и не подозревала даже, что положенные на мое имя бумаги… остались нетронутыми…

Фру Боркман. Да, да. Я в этих делах ничего не понимаю. Говорю только, что тебе повезло. (Вопросительно глядя на нее.) Но с чего все-таки ты сразу взяла на себя воспитание Эрхарта? Что у тебя было на уме?

Элла Рентхейм (глядя на нее). На уме?

Фру Боркман. Да. Верно, была же у тебя какая-нибудь цель. Что ты собиралась делать с ним? То есть сделать из него?

Элла Рентхейм (медленно). Я хотела облегчить ему возможность стать счастливым человеком.

Фру Боркман (презрительно). Э! Людям в нашем положении не до счастья; есть другая цель жизни.

Элла Рентхейм. Какая же, по-твоему?

Фру Боркман (серьезно, гордо глядя на нее). Эрхарт прежде всего должен стремиться к тому, чтобы подняться так высоко в глазах людей, окружить свое имя таким ореолом, чтобы никто не замечал больше ни пятнышка той тени, которую его отец бросил на меня и на моего сына.

Элла Рентхейм (пытливо). Скажи, Гунхильд, в этом ли видит цель своей жизни сам Эрхарт?

Фру Боркман (пораженная). Можно бы, пожалуй, надеяться!

Элла Рентхейм. Не ты ли скорее ставишь ему такую цель?

Фру Боркман (резко). Мы с Эрхартом всегда ставим себе одни цели.

Элла Рентхейм (медленно, с усилием). Значит, ты так уверена в своем сыне, Гунхильд?

Фру Боркман (со сдержанным торжеством). Да, слава богу, уверена. Можешь быть спокойна!

Элла Рентхейм. Тогда, мне кажется, ты должна, в сущности, считать себя счастливой. Несмотря на все остальное.

Фру Боркман. Так оно и есть. С одной стороны. Но зато… все остальное, видишь ли, постоянно висит надо мною, как туча.

Элла Рентхейм (меняя тон). Скажи мне – и лучше прямо, сразу. Я ведь для этого, собственно, и приехала к тебе…

Фру Боркман. Для чего?

Элла Рентхейм. Поговорить с тобою об одном деле. Скажи мне… Эрхарт ведь не живет здесь, с вами?

Фру Боркман (жестко). Эрхарт не может жить здесь, со мною. Ему надо жить в городе…

Элла Рентхейм. Он мне писал об этом.

Фру Боркман. Ему надо учиться. Но он каждый вечер навещает меня на часок.

Элла Рентхейм. Так нельзя ли мне повидаться и поговорить с ним сейчас же?

Фру Боркман. Его еще нет. Но я жду его с минуты на минуту.

Элла Рентхейм. Нет, Гунхильд, он, наверно, приехал. Я слышу его шаги наверху.

Фру Боркман (окинув ее быстрым взглядом). Наверху, в зале?

Элла Рентхейм. Да. Я, как пришла, все время слышу его шаги.

Фру Боркман (отводя глаза в сторону). Это не он, Элла.

Элла Рентхейм (пораженная). Не Эрхарт?.. (Догадываясь.) Кто же тогда?..

Фру Боркман. Директор банка.

Элла Рентхейм (тихо, как бы превозмогая боль). Боркман… Йун Габриэль Боркман!

Фру Боркман. Так он и ходит – взад и вперед, взад и вперед – с утра до вечера. День за днем.

Элла Рентхейм. Я, правда, слышала кое-что…

Фру Боркман. Еще бы! О нас, верно, ходит немало разных слухов.

Элла Рентхейм. Слышала от Эрхарта. Он писал, что отец все уединяется, сидит большею частью у себя наверху. А ты у себя внизу.

Фру Боркман. Да… так мы и живем, Элла. С тех самых пор, как его выпустили. И прислали сюда ко мне… Все эти восемь долгих лет.

Элла Рентхейм. Но я никогда не думала, что это может быть так на самом деле. Чтобы это было возможно!..

Фру Боркман (кивая). Но это так. И быть не может иначе. Никогда.

Элла Рентхейм (глядя на нее). Да ведь это, должно быть, ужасная жизнь, Гунхильд!

Фру Боркман. Более чем ужасная. Скоро и не под силу будет.

Элла Рентхейм. Вполне понимаю.

Фру Боркман. Вечно слышать его шаги наверху! С раннего утра до поздней ночи… И как гулко они отдаются здесь!

Элла Рентхейм. Да, очень гулко.

Фру Боркман. Часто мне чудится, что там, надо мной, расхаживает в клетке большой волк. Прямо у меня над головой. (Прислушивается и шепчет.) Послушай только! Послушай! Взад и вперед… взад и вперед ходит волк.

Элла Рентхейм (осторожно). А разве нельзя было бы устроиться по-другому, Гунхильд?

Фру Боркман (строптиво). Он никогда и шагу не сделал для этого.

Элла Рентхейм. А не могла ли бы ты сама сделать этот первый шаг?

Фру Боркман (запальчиво). Я? После того, как он причинил мне столько зла?.. Нет, спасибо! Пусть лучше волк мечется там, наверху, без устали.

Элла Рентхейм. Однако мне стало слишком жарко. Уж позволь мне все-таки снять пальто.

Фру Боркман. Я ведь предлагала уже.

Элла Рентхейм (снимает пальто и шляпу и кладет их на стул у входных дверей). Тебе никогда не случается встретить его и вне дома?

Фру Боркман (с горьким смехом). В обществе, что ли?

Элла Рентхейм. Нет, я полагала, когда он выходит на воздух. На лесной тропинке или…

Фру Боркман. Директор банка никогда не выходит из дому.

Элла Рентхейм. Даже в сумерки?

Фру Боркман. Никогда.

Элла Рентхейм (взволнованно), Не может решиться?

Фру Боркман. Должно быть. Его плащ и шляпа висят в стенном шкафу. В передней, знаешь…

Элла Рентхейм (как бы про себя), В том шкафу, куда мы прятались, бывало, детьми…

Фру Боркман (кивая головой). Иногда – поздним вечером – я слышу, он спускается, чтобы одеться и выйти. Но на половине лестницы обыкновенно останавливается… и поворачивает назад. Опять к себе наверх, в залу.

Элла Рентхейм (тихо). И к нему никогда не заходит никто из старых друзей?

Фру Боркман. У него нет старых друзей.

Элла Рентхейм. Однако у него было много друзей… когда-то.

Фру Боркман. Гм! Он так хорошо позаботился отделаться от них. Дорого обошелся своим друзьям Йун Габриэль!

Элла Рентхейм (со вздохом). Да, ты, пожалуй, права, Гунхильд.

Фру Боркман (с жаром). Впрочем, я должна сказать, что это подло, низко, гадко, мелочно с их стороны так раздувать ту ничтожную потерю, которую они, быть может, понесли из-за него. Денежная потеря – и больше ничего.

Элла Рентхейм (не отвечая ей). И вот он живет там, наверху, один-одинешенек. В полном одиночестве.

Фру Боркман. Вероятно, так. Говорят, впрочем, к нему заходит какой-то старик конторщик или переписчик.

Элла Рентхейм. Вот как! Так это, должно быть, Фулдал. Я знаю, они были товарищами в молодости.

Фру Боркман. Кажется. Я его, впрочем, не знаю. Он никогда не принадлежал к нашему кругу, – в те времена, когда у нас был свой круг…

Элла Рентхейм. Но теперь он, значит, бывает у Боркмана?

Фру Боркман. Да, он настолько неразборчив. Но, само собой, лишь по вечерам, когда стемнеет.

Элла Рентхейм. Этот Фулдал – он тоже ведь пострадал, когда банк лопнул.

Фру Боркман (небрежно). Да, насколько помнится, и он потерял что-то. Конечно, сущую безделицу.

Элла Рентхейм (с легким ударением). Все, что у него было.

Фру Боркман (усмехаясь). Ну, боже мой, было-то у него, наверно, так мало, что тут и говорить не о чем.

Элла Рентхейм, Об этом и не было разговора – со стороны Фулдала – во время процесса.

Фру Боркман. Да и, кроме того, я могу сказать тебе, что Эрхарт с избытком вознаградил его за пустячную потерю.

Элла Рентхейм (удивленно). Эрхарт? Как же он мог?

Фру Боркман. Он занялся младшей дочерью Фулдала. Давал ей уроки… так что она, пожалуй, выйдет в люди и будет со временем сама зарабатывать себе на хлеб. Это, конечно, куда больше, чем мог бы сделать для нее отец.

Элла Рентхейм. Да, он-то, кажется, в очень стесненном положении.

Фру Боркман. И потом, Эрхарт доставил ей возможность учиться музыке. Теперь она уже сделала такие успехи, что может приходить сюда… к тому, наверх… играть ему там.

Элла Рентхейм. Так он по-прежнему любит музыку?

Фру Боркман. Вероятно. У него ведь стоит то пианино, которое ты прислала… когда ждали его домой.

Элла Рентхейм. Она на этом пианино и играет ему?

Фру Боркман. Да, иногда. По вечерам. И это все Эрхарт устроил.

Элла Рентхейм. Так бедной девушке приходится шагать сюда, такую даль, из города? И потом опять назад домой?

Фру Боркман. Нет, Эрхарт устроил ее тут по соседству, у одной дамы… У некоей фру Вильтон!

Элла Рентхейм (с живостью). Фру Вильтон!

Фру Боркман. Это очень богатая дама. Ты ее не знаешь.

Элла Рентхейм. Имя знакомое. Фру Фанни Вильтон, если не ошибаюсь?

Фру Боркман. Именно.

Элла Рентхейм. Эрхарт не раз писал о ней… Разве она живет теперь здесь, за городом?

Фру Боркман. Да, она наняла себе тут особнячок. И недавно переехала сюда из города.

Элла Рентхейм (медленно, как бы обдумывая). Говорят, она в разводе с мужем.

Фру Боркман. Муж ее, кажется, давно уже умер.

Элла Рентхейм. Да, но они были в разводе… Он потребовал развода…

Фру Боркман. Он бросил ее. Насколько я знаю, вина была не ее.

Элла Рентхейм. Ты с ней знакома, Гунхильд?

Фру Боркман. Так, немножко. Она живет ведь тут по соседству. Иногда заходит ко мне.

Элла Рентхейм. И она тебе, пожалуй, нравится?

Фру Боркман. Она необыкновенно чуткая. И поразительно здраво судит.

Элла Рентхейм. То есть о людях?

Фру Боркман. Да, главным образом о людях. Эрхарта она прямо изучила… вдоль и поперек… насквозь. И поэтому, понятно, обожает его.

Элла Рентхейм (пытливо). Так она, пожалуй, больше знакома с Эрхартом, чем с тобой?

Фру Боркман. Эрхарт очень часто встречался с нею в городе, пока она еще не переехала сюда.

Элла Рентхейм (невольно). И все-таки она переехала?

Фру Боркман (пораженная, пронизывает ее взглядом). Все-таки? Что ты хочешь этим сказать?

Элла Рентхейм (уклончиво). Ну, боже мой… что я хочу?

Фру Боркман. Ты сказала это как-то особенно. Ты недаром сказала это, Элла!

Элла Рентхейм (глядя ей прямо в глаза). Да, Гунхильд, я действительно недаром сказала это.

Фру Боркман. Так скажи прямо!

Элла Рентхейм. Начну с того, что, по-моему, я также имею некоторые права на Эрхарта. Или, может быть, по-твоему, нет?

Фру Боркман (глядя в сторону). Помилуй! Ты столько на него потратила, что…

Элла Рентхейм. О, совсем не потому, Гунхильд. Но потому, что я люблю его…

Фру Боркман (с презрительной усмешкой). Моего сына? И ты можешь? Ты? Несмотря ни на что?

Элла Рентхейм. Могу. Несмотря ни на что. И люблю. Люблю Эрхарта так, как только вообще могу любить человека… теперь… в мои годы.

Фру Боркман. Ну да, да! Пусть так. Но…

Элла Рентхейм. Потому-то я так и волнуюсь, когда вижу, что ему грозит опасность.

Фру Боркман. Опасность! Эрхарту! Но что угрожает ему? Или с чьей стороны?

Элла Рентхейм. Прежде всего, пожалуй, с твоей… в известном смысле…

Фру Боркман (порывисто). С моей!

Элла Рентхейм. И потом со стороны этой фру Вильтон, – ее я тоже опасаюсь.

Фру Боркман (смотрит на нее с минуту, не в силах вымолвить слова). И ты можешь думать что-либо подобное об Эрхарте! О моем сыне! Когда у него такая великая миссия!

Элла Рентхейм (небрежно). Ну, какая там миссия!..

Фру Боркман (вспылив). И ты смеешь говорить это так презрительно!

Элла Рентхейм. Да неужели, по-твоему, такой юноша, как Эрхарт, здоровый, жизнерадостный, – в его годы станет жертвовать собою… ради какой-то там «миссии»!

Фру Боркман (уверенно). Да! Эрхарт так и делает! Я твердо знаю!

Элла Рентхейм (качая головой). И не знаешь ты этого, и не веришь этому, Гунхильд.

Фру Боркман. Я не верю?!

Элла Рентхейм. Все это одни твои мечты. Не будь их у тебя, тебе уж не за что было бы ухватиться, а тогда – ты это чувствуешь – тебе осталось бы одно: отчаяние.

Фру Боркман. Да, только отчаяние. (Горячо.) И пожалуй, этого-то тебе больше всего и хотелось бы, Элла!

Элла Рентхейм (с высоко поднятой головой). Да, уж лучше бы так… раз ты можешь спасти себя от отчаяния, только загубив жизнь Эрхарта.

Фру Боркман (угрожающе). Ты хочешь встать между нами! Между матерью и сыном! Ты!

Элла Рентхейм. Я хочу высвободить его из-под твоей власти… из-под твоего гнета, твоего ига!

Фру Боркман (торжествующим тоном). Тебе этого больше не удастся! Он был в твоих сетях… до пятнадцати лет. Но с тех пор я сумела завоевать его!

Элла Рентхейм. Так я снова отвоюю его у тебя! (Хрипло, почти шепотом.) У нас с тобой уже шла раз борьба – не на жизнь, а на смерть – из-за одного человека, Гунхильд!

Фру Боркман (глядя на нее свысока). И я победила!

Элла Рентхейм (презрительно улыбаясь). Тебе все еще кажется, что ты выиграла от этой победы?

Действие второе

Большая, некогда парадная зала в рентхеймовском доме. Стены обиты старинными выцветшими гобеленами, изображающими охотничьи сцены и пастушков и пастушек. У стены налево пианино, подальше двустворчатые двери. В левом углу задней стены дверь под обои. У стены направо, посередине, большой резной дубовый письменный стол, на котором разложено множество книг и бумаг. У той же стены, впереди, диван, стол и стулья. Вся мебель в строго выдержанном стиле ампир. На столах горят лампы.

Йун Габриэль Боркман, заложив руки за спину; стоит у пианино и слушает игру Фриды Фулдал, которая доигрывает последние такты «Dense macabre». Боркман среднего роста, крепко сложенный мужчина. Ему лет под шестьдесят; важная осанка, тонко очерченный профиль, пронизывающий взгляд, курчавые волосы и борода подернуты сильной проседью. Одет в черный, не совсем модного покроя костюм, носит белый галстук. Фрида Фулдал – хорошенькая бледная девушка лет пятнадцати, с несколько усталым и напряженным выражением лица. Скромное светлое платье. Музыка кончается. Молчание.

Боркман. Можете догадаться, где я в первый раз слышал подобные звуки?

Фрида (взглянув на него). Нет, господин Боркман.

Боркман. В рудниках.

Фрида (в недоумении). Да? В рудниках?

Боркман. Я сын рудокопа, как вы, верно, знаете. Или, может быть, вы не знаете этого?

Фрида. Нет, господин Боркман.

Боркман. Сын рудокопа. И отец брал меня иногда с собою в рудники… Там, в глубине, поет руда.

Фрида. Вот как? Поет?

Боркман (кивая). Когда освобождается. Освобождают ее удары молотов. Как полночные колокола, бьют и освобождают ее. И вот руда поет… от радости… Поет по-своему.

Фрида. Отчего же это так, господин Боркман?

Боркман. Ей хочется на свет дневной, служить людям. (Ходит взад и вперед по зале, заложив руки за спину.)

Фрида (сидит несколько минут в выжидательной позе, затем смотрит на свои часы и встает). Извините, господин Боркман, но, к сожалению, мне, пожалуй, пора.

Боркман (останавливаясь перед ней). Уже уходить собираетесь?

Фрида (складывая ноты в папку). Да, пожалуй, пора. (Видимо, смущенная.) Я приглашена сегодня вечером в один дом.

Боркман. Где будут гости?

Фрида. Да.

Боркман. И вы будете занимать гостей своею игрой?

Фрида (закусив губу). Нет… я приглашена играть танцы.

Боркман. Только играть танцы?

Фрида. Да. После ужина будут танцы.

Боркман (стоит и смотрит на нее). А вы охотно играете танцы? По чужим домам?

Фрида (надевая пальто). Да, когда пригласят… Все-таки маленький заработок.

Боркман (пытливо). Вы об этом главным образом и думаете, когда играете танцы?

Фрида. Нет, я больше всего думаю о том, как тяжело, что мне самой не приходится участвовать в танцах.

Боркман (кивая). Вот это-то я и хотел знать. (Нервно ходит взад и вперед.) Да, да, да… тяжелее всего невозможность самому принимать участие… (Останавливается.) Но одно все-таки вознаграждает вас, Фрида.

Фрида (вопросительно глядя на него). Что же это такое, господин Боркман?

Боркман. То, что вы сами в тысячу раз музыкальнее всех этих танцоров, вместе взятых.

Фрида (недоверчиво улыбаясь). О, это еще далеко не наверно.

Боркман (предостерегающе поднимает указательный палец). Не позволяйте себе никогда такой глупости – сомневаться в собственных силах!

Фрида. Да что же, если о них никто не знает?

Боркман. Только бы вы сами знали, и довольно… А куда вы приглашены играть сегодня?

Фрида. К адвокату Хинкелю.

Боркман (быстро, устремляя на нее пытливый взгляд). К Хинкелю?

Фрида. Да.

Боркман (с саркастической улыбкой). И у этого господина бывают гости? Он может залучить к себе людей?

Фрида. Да, фру Вильтон говорит, что у них бывает множество народу.

Боркман (с горячностью). Но какого сорта? Можете вы сказать?

Фрида (робко). Нет, я, право, не знаю хорошенько. Ах да, я знаю, что и студент Боркман собирался туда сегодня.

Боркман (пораженный). Эрхарт! Мой сын?

Фрида. Да. Он там будет.

Боркман. Почему вы знаете?

Фрида. Он сам сказал. С час тому назад.

Боркман. Он разве здесь сегодня?

Фрида. Да, он весь день просидел у фру Вильтон.

Боркман (пытливо). А вы не знаете, заходил он сюда? То есть к кому-нибудь там, внизу?

Фрида. Да, он заходил к фру Боркман.

Боркман (с горечью). А! Я так и думал.

Фрида. И там, кажется, была какая-то чужая дама.

Боркман. Вот как? Впрочем, что ж? Фру Боркман, конечно, иногда навещают.

Фрида. Сказать студенту Боркману, если я увижусь с ним, чтобы он зашел и к вам?

Боркман (резко). Ничего не нужно говорить! Прошу меня избавить от этого! Если люди хотят меня видеть, они и сами придут. Я никого не зову.

Фрида. Да, да… так я ничего не скажу… Спокойной ночи, господин Боркман.

Боркман (продолжая ходить; отрывисто, сквозь зубы). Спокойной ночи.

Фрида. Можно пройти по винтовой лестнице? Там ближе.

Боркман (тем же тоном). Ах, да идите, где хотите. Прощайте!

Фрида. Спокойной ночи, господин Боркман. (Уходит через маленькую дверь под обои в задней стене налево.)

Боркман задумчиво подходит к пианино и хочет закрыть его, но, по-видимому, отказывается от этой мысли, озирается вокруг и начинает опять безостановочно шагать взад и вперед из угла в угол, от пианино к противоположному углу на заднем плане направо. Наконец останавливается у письменного стола, прислушивается, глядя по направлению больших дверей, быстро берет со стола ручное зеркало, глядится в него и оправляет галстук. Стук в большие двери. Боркман бросает туда быстрый взгляд, но молчит.

Немного погодя стук повторяется уже сильнее.

Боркман (опираясь левой рукой о письменный стол, правую заложив за борт сюртука). Войдите!

В дверь осторожно входит Вильхельм Фулдал, сгорбленный, помятый жизнью пожилой человек с кроткими голубыми глазами и жидкими длинными седыми волосами, спускающимися на воротник сюртука. Под мышкой у него папка, в руке – мягкая шляпа, на носу – большие очки в роговой оправе, которые он при входе вскидывает на лоб.

(При виде вошедшего меняет позу, и лицо его принимает полуразочарованное, полудовольное выражение.) А, вот это кто.

Фулдал. Добрый вечер, Йун Габриэль. Да, это я…

Боркман (строго глядя на него). Поздновато как будто.

Фулдал. Путь-то не близкий. Особенно коли пешком.

Боркман. Да зачем же ты всегда ходишь пешком, Вильхельм? У тебя ведь под боком конка.

Фулдал. Пешком здоровее. Да и десять эре останутся в кармане… А-а, Фрида недавно была у тебя, играла?

Боркман. Сейчас только ушла. Вы не встретились на дворе?

Фулдал. Нет. Я уж давно и в глаза ее не видал. С тех пор, как она перебралась к этой фру Вильтон.

Боркман (садится на диван и указывает жестом Фулдалу на стул). Что ж, присаживайся и ты, Вильхельм.

Фулдал (присаживается на кончик стула). Благодарю. (Удрученно смотрит на него.) Ах, ты не поверишь, как я одинок с тех пор, как Фрида переехала!

Боркман. Ну, что там! У тебя и без нее их довольно.

Фулдал. Правда, целых пятеро. Но одна Фрида еще того… понимала меня немножко. (Печально качает головой.) Остальные не понимают вовсе.

Боркман (мрачно глядя перед собою и барабаня по столу пальцами). Вот, вот! Словно проклятие какое тяготеет над нами, единичными, избранными людьми. Масса, толпа, все эти средние люди – они не понимают нас, Вильхельм.

Фулдал (смиренно). Да и бог с ним, с пониманием. Запасшись терпеньем, можно бы еще как-нибудь крепиться. (Со слезами в голосе.) А бывает и горше того.

Боркман (горячо). Горше этого нет ничего!

Фулдал. Нет, есть, Йун Габриэль. Я вот как раз сейчас только выдержал дома сцену… перед уходом сюда.

Боркман. Вот как? С чего же это?

Фулдал (всхлипнув). Они там… презирают меня!

Боркман (вскакивая). Презирают!..

Фулдал (смахивая с глаз слезы). Я давно уж замечал. А сегодня все прямо наружу вышло.

Боркман (помолчав). Верно, ты сделал плохой выбор, когда женился.

Фулдал. Да у меня почти что никакого выбора и не было. А ведь жениться тоже всякому хочется, как года-то начнут подходить. В тогдашнем моем положении… приниженный, пришибленный…

Боркман (вскакивая, гневно). Что это? Обвинение против меня? Упрек!..

Фулдал (испуганно). Что ты, что ты, Йун Габриэль!..

Боркман. Конечно, у тебя теперь на уме эта катастрофа с банком!

Фулдал (успокаивающим тоном). Да я ведь не виню тебя в ней. Сохрани бог!

Боркман (садясь, ворчливо). Хорошо, что еще так.

Фулдал. Впрочем, не подумай, что я жалуюсь на жену. Бедняжка не очень образованна, это верно. Но все-таки она, что ж… она ничего себе. А вот детки…

Боркман. Я так и думал.

Фулдал. Детки-то… пообразованнее ведь. Ну и требований к жизни у них больше.

Боркман (с участием глядя на него). И потому эти молокососы презирают тебя, Вильхельм?

Фулдал (пожимая плечами). Я, видишь ли, недалеко ушел в жизни. Надо сознаться…

Боркман (подвигаясь к нему ближе и кладя руку ему на плечо). Они разве не знают, что ты написал в молодости трагедию?

Фулдал. Это-то они, конечно, знают. Да, видно, мало придают этому значения.

Боркман. Значит, они мало что смыслят. Твоя трагедия хороша. Я твердо убежден в этом.

Фулдал (с прояснившимся лицом). Не правда ли, Йун Габриэль, в ней есть кое-что хорошее? Господи! Только бы мне удалось как-нибудь пристроить ее!.. (Поспешно развязывает папку и начинает перелистывать рукопись.) Постой! Я покажу тебе кое-какие поправки…

Боркман. Она у тебя с собой?

Фулдал. Да, я захватил. Я уж так давно не читал ее тебе. Я и подумал, что тебя, может быть, развлечет, если я прочту тебе действие, другое…

Боркман (встает). Нет, нет, оставим лучше до другого раза.

Фулдал. Как хочешь, как хочешь.

Боркман ходит взад и вперед по комнате. Фулдал снова завязывает папку.

Боркман (останавливается перед ним), Ты был прав, говоря сейчас, что недалеко ушел в жизни. Но я обещаю тебе, Вильхельм, когда пробьет мой час и я получу удовлетворение, то…

Фулдал (собираясь встать). Спасибо!..

Боркман (снисходительно поводя рукой). Сиди, сиди себе! (С возрастающим жаром.) Когда для меня пробьет час удовлетворения… когда они поймут, что им не обойтись без меня… Когда придут вот сюда, в эту залу… и начнут смиренно умолять меня снова принять бразды правления в банке – в новом банке… Основать-то они его основали, а справиться не в силах… (Опять останавливаясь у письменного стола и принимая ту же позу, как перед приходом Фулдала, ударяет себя в грудь.) Вот тут я и приму их! И по всей стране пройдет слух о том, какие условия поставил Йун Габриэль Боркман… (Внезапно останавливаясь и впиваясь взглядом в Фулдала.) Да ты как будто сомневаешься? Ты, может быть, не веришь, что они придут? Что они должны, должны, должны прийти ко мне когда-нибудь? Не веришь?

Фулдал. Верю, верю. Как не верить, Йун Габриэль!

Боркман (опять садясь на диван). Я твердо верю. Знаю, наверное знаю, что они придут… Не будь у меня этой уверенности, я бы давно пустил себе пулю в лоб.

Фулдал (с испугом). Что ты, что ты! Ни за что на свете!..

Боркман (гордо закидывая голову). Но они придут! Придут еще! Увидишь! Можно ожидать их каждый день, каждый час. И ты видишь, я всегда начеку… готов принять их.

Фулдал (со вздохом). Только бы они пришли поскорее.

Боркман (тревожно). Да, да. Время идет. Годы уходят. Жизнь… У!.. Нет, не смею подумать! (Глядит на него.) Знаешь, как я временами чувствую себя?

Фулдал. Ну?

Боркман. Как какой-нибудь Наполеон, которого искалечили в первом же сражении.

Фулдал (кладя руку на папку). Это чувство и мне знакомо.

Боркман. Ну да, так – в миниатюре.

Фулдал (сдержанно). Мой маленький творческий мирок имеет для меня большое значение, Йун Габриэль.

Боркман (горячо). Да, но я-то, я-то мог создать миллионы!.. Я хотел объединить в своих руках все горное дело!.. Новые рудники без конца. Водопады! Каменоломни! Торговые сношения, морские и сухопутные, со всем миром! Все, все это создал бы я один!

Фулдал. Знаю, знаю. Ты бы ни перед чем не остановился.

Боркман (стиснув руки). И вот я сижу теперь здесь, как подстреленный глухарь, да гляжу, как другие опережают меня, вырывают у меня из-под рук добычу за добычей.

Фулдал. И со мною то же.

Боркман (не слушая его), Подумать! Я был почти у цели. Дали бы мне еще неделю срока! Все вклады были бы выкуплены… Все ценности, которые я заимствовал смелою рукой, снова были бы на своих местах. Уже готовы были организоваться затеянные мною огромные, небывалые акционерные общества. Никто не потерял бы ни гроша…

Фулдал. Да, такая жалость… Ты был так близок к цели…

Боркман (со сдержанным бешенством). Но тут-то меня и постигло предательство! Как раз в те дни, когда все должно было решиться! (Смотрит на него.) Знаешь, какое преступление, по-моему, подлее всех, на какие только способен человек?

Фулдал. Нет. Какое же?

Боркман. Не убийство, не воровство, не ночной грабеж. Даже не клятвопреступление. В таких случаях человек имеет большею частью дело с людьми, ему ненавистными, или с посторонними, совершенно чужими ему людьми.

Фулдал. Ну, так самое подлое преступление, Йун Габриэль?..

Боркман (отчеканивая). Самое подлое – злоупотребление доверием друга.

Фулдал (с некоторым сомнением). Послушай, однако…

Боркман (запальчиво). Что ты хочешь сказать?.. Я уж вижу – что, по твоему лицу вижу. Но тут это ни при чем. Вкладчики получили бы все свое обратно в целости. Все как есть, до последней крохи!.. Нет, самое подлое преступление, на какое только способен человек, – это злоупотребление письмами друга… оглашение на весь мир того, что было доверено с глазу на глаз, как бы на ухо в пустой, темной, запертой наглухо комнате. Человек, способный прибегать к подобным средствам, насквозь пропитан и отравлен, зачумлен моралью сверхподлецов. И такой-то друг был у меня… Он и погубил меня.

Фулдал. Догадываюсь, на кого ты намекаешь.

Боркман. Не было уголка в моей душе, которого бы я не открыл ему. И вот, когда минута настала, он обратил против меня то оружие, которое я сам же дал ему в руки.

Фулдал. Я никогда не мог понять, почему он, в сущности… Конечно, разное говорили в ту пору…

Боркман. Что говорили? Скажи. Я ведь до сих пор ничего на знаю. Меня сейчас же… изолировали. Что говорили тогда, Вильхельм?

Фулдал. Говорили, что тебя прочили в министры.

Боркман. Мне предлагали, но я отказался.

Фулдал. Значит, ты не стоял ему поперек дороги?

Боркман. Нет. Он не потому и предал меня.

Фулдал. Тогда я, право, не пойму…

Боркман. Я, пожалуй, скажу тебе, Вильхельм.

Фулдал. Ну?

Боркман. Тут вышла… дело в некотором роде шло о женщинах.

Фулдал. О женщинах? Но, однако, Йун Габриэль…

Боркман (перебивая). Да, да, да! Мы не будем вспоминать эти старые, глупые истории… Ну, в министры-то не попали ни я, ни он.

Фулдал. Но он далеко шагнул.

Боркман. А я пал!

Фулдал. О, это такая трагедия…

Боркман (кивая). Такая же почти, как и твоя, если подумать хорошенько.

Фулдал (простодушно). Да, уж по крайней мере.

Боркман (посмеиваясь). А с другой стороны, это, право, своего рода комедия.

Фулдал. Комедия? Это?

Боркман. Да. По-видимому, так выходит… теперь. Ты вот послушай только…

Фулдал. Ну, ну?

Боркман. Ты ведь не встретил сегодня Фриды?

Фулдал. Нет.

Боркман. Ну вот, пока мы с тобой сидим тут, она сидит и играет танцы у того, кто предал и разорил меня.

Фулдал. Я и не подозревал ничего такого!

Боркман. Да, она забрала свои ноты и отправилась от меня туда, в барский дом.

Фулдал (как бы извиняясь). Да, да, бедняжка…

Боркман. И угадай-ка, для кого она играет… между прочими?

Фулдал. Ну?

Боркман. Для моего сына.

Фулдал. Как?

Боркман. Да. Каково тебе покажется, Вильхельм? Мой сын танцует там сегодня. Ну, так не комедия ли это, как я говорю?

Фулдал. Так он, верно, ничего не знает.

Боркман. Чего не знает?

Фулдал. Верно, он не знает, что тот… этот… ну…

Боркман. Да ты называй его, не стесняйся. Теперь ничего, я вынесу.

Фулдал. Я уверен, что твой сын не знает всей сути, Йун Габриэль.

Боркман (угрюмо сидит, барабаня пальцами по столу). Он знает все, даю тебе слово.

Фулдал. Так… как же ты миришься с мыслью, что твой сын может бывать в том доме?

Боркман (качая головой). Мой сын, должно быть, смотрит на вещи иными глазами, чем его отец. Я готов поклясться, что он на стороне моих врагов! Ему, верно, как и им, кажется, что адвокат Хинкель только исполнял свой проклятый долг, предавая меня.

Фулдал. Но, дорогой мой, кто же мог представить твоему сыну дело в таком свете?

Боркман. Кто? Ты забыл, кто воспитывал его? Сначала тетка… с шести-семи лет, а потом мать!

Фулдал. Я думаю, ты несправедлив к ним в данном случае.

Боркман (запальчиво). Я никогда не бываю несправедлив к людям! И говорю тебе, обе они восстанавливали его против меня!

Фулдал (робко). Да, да, да, тогда, верно, уж так.

Боркман (гневно). О, эти женщины! Они портят и усложняют нам жизнь! Коверкают всю нашу судьбу, весь наш победный путь!

Фулдал. Не все же!

Боркман. Не все? Так назови мне хоть одну достойную!

Фулдал. То-то и есть, – я знаю лишь немногих, а из них нет ни одной такой.

Боркман (презрительно фыркая). Так велик от них прок, если и есть такие женщины… да их не знаешь!

Фулдал (горячо). Нет, Йун Габриэль, прок все-таки есть. Какое счастье, какая благодать сознавать, что где-то там, вдали, существует все-таки настоящая женщина.

Боркман (нетерпеливо передвигаясь на диване). Поди ты со своими поэтическими бреднями!

Фулдал (глядит на него глубоко оскорбленный). Ты называешь самую святую мою веру поэтическими бреднями?

Боркман (жестко). Да, называю! Вот тебе и причина, почему ты не пробил себе дороги. Бросил бы ты все эти бредни, так, пожалуй, я еще помог бы тебе стать на ноги, пробиться.

Фулдал (сдерживая негодование). Где уж тебе!

Боркман. Да, да, только бы мне вновь стать у власти.

Фулдал. Ну, этого, верно, не скоро дождешься.

Боркман (запальчиво). По-твоему, пожалуй, никогда не дождаться? Отвечай!

Фулдал. Что ж мне отвечать!

Боркман (встает и говорит холодным, надменным тоном, указывая на дверь). Так ты мне больше не нужен.

Фулдал (привстав). Не нужен?..

Боркман. Раз ты не веришь, что в моей судьбе произойдет переворот…

Фулдал. Да не могу же я верить наперекор здравому смыслу!.. Конечно, ты-то нуждаешься в удовлетворении, но…

Боркман. Дальше, дальше!

Фулдал. Я хоть и не кончил курса, а все-таки кое-чему учился в свое время…

Боркман (быстро). По-твоему, это невозможно?

Фулдал. И примеров таких не бывало.

Боркман. Примеры излишни для людей исключительных.

Фулдал. Таких соображений закон не знает.

Боркман (жестко и решительно). Ты не поэт, Вильхельм.

Фулдал (невольно складывая руки). Ты это говоришь вполне серьезно?

Боркман (уклоняясь от ответа). Мы только даром тратим друг на друга время. Лучше тебе не приходить больше.

Фулдал. Так ты хочешь, чтобы я оставил тебя?

Боркман (не глядя на него). Ты больше мне не нужен.

Фулдал (покорно, взяв папку). Да, да, да, пожалуй.

Боркман. Значит, ты все время лгал мне.

Фулдал (качая головой). Никогда я не лгал, Йун Габриэль.

Боркман. Разве ты не лгал мне, поддерживая во мне все время надежду и веру, доверие к самому себе?

Фулдал. Лжи не было, пока ты верил в мое призвание. Пока ты верил в меня – я верил в тебя.

Боркман. Так мы взаимно обманывали друг друга. И быть может, самих себя… оба.

Фулдал. Не в этом ли, в сущности, и состоит дружба, Йун Габриэль?

Боркман (с горькой усмешкой). Да, дружба – это обман. Ты прав, Это я уже испытал и раньше.

Фулдал (смотрит на него). Я не поэт! И ты мог высказать это мне так безжалостно!..

Боркман (несколько мягче). Ну, я ведь не знаток по этой части.

Фулдал. Пожалуй, больший знаток, чем сам думаешь.

Боркман. Я?

Фулдал (тихо). Да, ты. На меня на самого, видишь ли, иногда находило сомнение. Да. Ужасное сомнение… что я загубил свою жизнь из-за бредней.

Боркман. Если ты сам сомневаешься в себе – твое дело плохо.

Фулдал. Вот для меня и было таким утешением приходить сюда к тебе и находить опору в тебе… Ты ведь верил. (Берет свою шляпу.) Но теперь ты мне чужой.

Боркман. И ты мне.

Фулдал. Прощай, Йун Габриэль.

Боркман. Прощай, Вильхельм.

Фулдал уходит в дверь налево. Боркман стоит с минуту, вперив взор в закрывшуюся дверь, затем делает движение, как бы намереваясь вернуть Фулдала, но, одумавшись, начинает ходить взад и вперед по комнате, заложив руки за спину. Потом останавливается у дивана и тушит лампу на столе. В зале распространяется полумрак. Немного погодя слышится стук в маленькую дверь налево в задней стене.

(Вздрагивает, оборачивается и спрашивает громко.) Кто там?

Никто не отвечает, но стук повторяется.

(Не двигаясь с места.) Кто там? Войдите!

Входит Элла Рентхейм с зажженной свечой в руках. Она в том же черном платье, на плечи наброшено пальто.

(Глядит на нее, широко раскрыв глаза.) Кто вы? Что вам надо от меня?

Элла Рентхейм (затворяет за собою дверь и приближается к нему). Это я, Боркман. (Ставит свечу на пианино и сама останавливается около.)

Боркман (стоит как пораженный ударом молнии; глядит на нее не отрываясь и шепчет). Это… это Элла? Элла Рентхейм?

Элла Рентхейм. Да… «Твоя» Элла, как ты звал меня прежде. Когда-то. Давно-давно.

Боркман (по-прежнему). Да, это ты, Элла… Теперь я вижу.

Элла Рентхейм. Узнаешь меня?

Боркман. Теперь начинаю…

Элла Рентхейм. Годы жестоко изменили меня, Боркман. Не правда ли?

Боркман (принужденно). Да, ты несколько изменилась. Так, на первый взгляд…

Элла Рентхейм. Темные локоны не вьются больше у меня по плечам… Ты, бывало, любил навивать их на пальцы.

Боркман (живо). Да, да! Теперь я вижу, Элла! Ты переменила прическу.

Элла Рентхейм (с грустной улыбкой). Именно. Все дело в прическе.

Боркман (желая переменить тему). А я и не знал, что ты в наших краях.

Элла Рентхейм. Я только что приехала.

Боркман. Зачем же ты приехала… теперь, зимой?

Элла Рентхейм. Сейчас узнаешь.

Боркман. Тебе что-нибудь надо от меня?

Элла Рентхейм. И от тебя. Но если уж говорить об этом, то надо начать издалека.

Боркман. Ты, верно, устала?

Элла Рентхейм. Да, устала.

Боркман. Так не присядешь ли? Вот там – на диване.

Элла Рентхейм. Спасибо. Мне надо присесть. (Идет направо и садится на диван, в переднем углу.)

Боркман остается стоять возле стола, заложив за спину руки, и смотрит на Эллу. Короткое молчание.

Давно-давно не встречались мы лицом к лицу, Боркман.

Боркман (угрюмо). Давно-давно. И вспоминать странно, что отделяет нас от того времени.

Элла Рентхейм. Целая жизнь человеческая. Загубленная человеческая жизнь.

Боркман (бросая на нее пронизывающий взгляд). Загубленная!

Элла Рентхейм. Именно загубленная. И даже не одна, а две… обе наши жизни.

Боркман (сухим, деловым тоном). Я еще не считаю свою жизнь загубленной.

Действие третье

Гостиная фру Боркман. На столе перед канапе по-прежнему горит лампа. На веранде лампа потушена, темно. Фру Боркман, сильно взволнованная, в наброшенной на голову шали входит из передней, направляется к окну и слегка откидывает гардину, затем садится у печки, но сейчас же вскакивает, идет и дергает сонетку. Ожидает с минуту, никто не является. Она звонит вторично, сильнее. Немного погодя входит из передней горничная, заспанная, недовольная, в наскоро наброшенном платье.

Фру Боркман (с нетерпением). Куда вы пропали, Малене? Я звонила два раза!

Горничная. Слышала, барыня.

Фру Боркман. И все-таки не являлись!

Горничная (недовольным тоном). Надо же было мне накинуть на себя что-нибудь.

Фру Боркман. Да, вам надо одеться как следует. Вам придется сейчас сбегать за моим сыном.

Горничная (с удивлением смотрит на нее). За господином студентом?

Фру Боркман. Да. Вы только передайте, что мне надо поговорить с ним и чтобы он сейчас же шел домой.

Горничная (кисло). Так лучше разбудить управительского кучера.

Фру Боркман. Это зачем?

Горничная. Чтобы он заложил санки. В такую метель, вечером…

Фру Боркман. Пустяки. Только идите поскорее. Ведь это здесь, за углом.

Горничная. Нет, барыня, вовсе не за углом.

Фру Боркман. Да конечно же. Не знаете вы, что ли, где дом адвоката Хинкеля?

Горничная (колко). Ах, вот что! Так господин студент там сегодня?

Фру Боркман (пораженная). А где же ему еще быть?

Горничная (сдерживая улыбку). Я думала, где он обыкновенно бывает.

Фру Боркман. Где же?

Горничная. Да у этой… фру Вильтон, что ли, как ее зовут.

Фру Боркман. У фру Вильтон? Мой сын вовсе не бывает там так часто.

Горничная (бормочет). Говорят, каждый день.

Фру Боркман. Все это одни сплетни, Малене. Так ступайте к адвокату Хинкелю и постарайтесь вызвать Эрхарта.

Горничная (вскинув голову,). Ну что ж, пойти-то я пойду. (Направляется к двери в переднюю.)

В это время дверь отворяется, и на пороге показываются Элла Рентхейм и Боркман.

Фру Боркман (отшатываясь). Что это значит?

Горничная (испуганно всплескивает руками). Ох, господи Иисусе!

Фру Боркман (шепотом, ей). Скажите, чтобы он шел сию минуту!

Горничная (тихо). Да, да, барыня.

Элла Рентхейм и за ней Боркман входят в комнату. Горничная, прошмыгнув мимо них в дверь, закрывает ее за собой. Короткая пауза.

Фру Боркман (овладев собою, обращается к Элле). Что ему нужно здесь, у меня?

Элла Рентхейм. Он хочет попытаться объясниться с тобою, Гунхильд.

Фру Боркман. Он еще никогда не пытался.

Элла Рентхейм. А сегодня хочет.

Фру Боркман. В последний раз мы стояли лицом к лицу на суде, когда меня вызывали для объяснений…

Боркман (подходя ближе). А сегодня я хочу дать объяснения.

Фру Боркман (смотрит на него). Ты!

Боркман. Не насчет своего проступка. Он известен всему свету.

Фру Боркман (с тяжелым вздохом). Да, это святая истина. Он известен всему свету.

Боркман. Но свету неизвестно, почему я дошел до этого. Почему должен был дойти. Люди не понимают, что я должен был поступить так, потому что я был самим собою – Йуном Габриэлем Боркманом, и никем иным. Вот что я хочу попытаться объяснить тебе.

Фру Боркман (качая головой). Не нужно. Побуждения никого не оправдывают. Влечения тоже.

Боркман. Оправдывают – в собственных глазах человека.

Фру Боркман (отмахиваясь рукой). Ах, оставь это! Я уж думать устала о твоих темных делах.

Боркман. Я тоже. За те пять бесконечных лет в одиночной камере… и в другом месте… у меня было довольно досуга. А за эти восемь лет наверху, в зале, – еще больше. Я пересмотрел свое дело вновь… самолично. И не раз. Я сам был своим обвинителем, своим защитником и своим судьей. Более беспристрастным, чем кто-либо другой, осмелюсь сказать. Я ходил там взад и вперед по зале и рассматривал, переворачивал на все лады каждый свой поступок. Рассматривал со всех сторон так же беспощадно, так же безжалостно, как любой адвокат. И вот постоянный результат всех моих размышлений; если я и виноват, то лишь перед самим собою.

Фру Боркман. Даже не передо мною? И не перед сыном?

Боркман. Ты и он подразумеваетесь само собою, когда я говорю о себе.

Фру Боркман. А перед сотнями других? Перед теми, кого ты, говорят, разорил?

Боркман (разгорячись). В моих руках была власть! И потом… это непреодолимое внутреннее влечение! По всей стране были рассыпаны скованные миллионы, скрытые глубоко в недрах скал, и они взывали ко мне! Молили освободить их. Никто другой не слышал их. Я один!

Фру Боркман. Да, к позору имени Боркман.

Боркман. Посмотрел бы я, как поступили бы другие на моем месте, будь у них в руках та же власть!

Фру Боркман. Никто, никто, кроме тебя, не сделал бы этого.

Боркман. Может быть, и нет. Но тогда потому лишь, что у них не оказалось бы моих сил и способностей. А если б они и сделали, то совсем по иным побуждениям, чем я. Тогда и самое дело вышло бы иным. Одним словом, я оправдал самого себя.

Элла Рентхейм (мягко, умоляюще). Можешь ли ты говорить так уверенно, Боркман?

Боркман (кивая). Оправдал себя в том деле. Но затем я пришел к страшному, уничтожающему самообвинению.

Фру Боркман. К какому же это?

Боркман. Я потерял даром восемь дорогих лет, расхаживая там, наверху! Я должен был тотчас же, как вышел на свободу, снова отдаться действительности… несокрушимой, чуждой всяких мечтаний действительности! Я должен был опять начать снизу и вновь подняться на высоту… еще выше прежнего… вопреки всему, что было!

Фру Боркман. О, поверь мне, это значило бы пережить сызнова ту же самую жизнь – и только.

Боркман (качает головой и внушительно говорит). Нового ничего не бывает. Но и то, что было, также не повторяется. Взгляд изменяет поступок. Переродившийся взгляд изменяет старый поступок… (Обрывая.) Ну, да тебе не понять.

Фру Боркман (отрывисто). Действительно, не понять.

Боркман. Именно в этом мое проклятие – никто никогда не понимал меня, ни одна душа человеческая.

Элла Рентхейм (глядит на него). Никто, Боркман?

Боркман. Исключая одной… быть может. Давным-давно. В те дни еще, когда мне казалось, что я не нуждаюсь в понимании. А после – никогда, никто! И у меня не было никого, кто бы бодрствовал подле меня, был бы готов позвать, когда нужно, разбудить меня, как ударом утреннего колокола, вдохновить меня, чтобы я вновь дерзнул. Внушить мне, что я не совершил ничего непоправимого!

Фру Боркман (с презрительным смехом). Так ты все-таки нуждаешься в таком внушении со стороны?

Боркман (вскипая гневом). Да, если весь свет шипит хором, что ты погибший человек, то поневоле иногда поддашься и готов бываешь сам поверить этому. (Гордо закидывая голову.) Но затем во мне опять поднимается и побеждает мое внутреннее убеждение. И оно оправдывает меня.

Фру Боркман (сурово смотрит на него). Почему ты никогда не попытался поискать у меня того понимания, о котором говоришь?

Боркман. Что толку, если бы я и пытался?

Фру Боркман (делая отстраняющий жест рукой). Ты никогда не любил никого, кроме себя самого, вот в чем вся суть.

Боркман (гордо). Я любил власть…

Фру Боркман. Власть – да!

Боркман. Власть – создавать, широко распространять человеческое счастье вокруг себя!

Фру Боркман. В твоей власти было когда-то сделать счастливою меня. Воспользовался ли ты этой властью?

Боркман (не глядя на нее). Дело редко обходится без жертв… при крушении…

Фру Боркман. А сына? Пользовался ли ты своей властью, жил ли когда-нибудь ради его счастья?

Боркман. Я не знаю его.

Фру Боркман. Правда. Ты даже не знаешь своего сына.

Боркман (жестко). Об этом позаботилась ты, его мать.

Фру Боркман (высокомерно смотрит на него). О, ты не знаешь, о чем я позаботилась!

Боркман. Ты?

Фру Боркман. Именно. Я одна.

Боркман. Так скажи.

Фру Боркман. Я позаботилась о твоей посмертной славе.

Боркман (с отрывистым, сухим смехом). О моей посмертной славе? Вот как! Это звучит почти так, словно я уже умер.

Фру Боркман. (многозначительно). Так оно и есть.

Боркман (медленно). Да, ты, пожалуй, права. (Вдруг вспыхивая.) Но нет, нет! Нет еще! Я был близок к этому, очень близок. Но теперь я проснулся. Вновь ожил. Передо мной еще жизнь. Я вижу ее, эту новую, светлую жизнь. Она еще в брожении и ждет меня. Погоди, и ты ее увидишь.

Фру Боркман (поднимая руку). И не мечтай больше о жизни! Оставайся смирно там, где лежишь!

Элла Рентхейм (с негодованием). Гунхильд! Гунхильд! Как ты можешь!

Фру Боркман (не слушая ее). А я воздвигну памятник над могилой!

Боркман. Позорный столб, что ли?

Фру Боркман (со все возрастающим жаром). Нет, это не будет памятник из камня или металла. И никто не вырежет на воздвигнутом мною памятнике оскорбительной надписи. Твою могильную жизнь обступят густою живою изгородью молодые отпрыски – кусты и деревья. Они закроют все, что было темного в твоей жизни. Скроют от глаз людских Йуна Габриэля Боркмана во мраке забвения!

Боркман (хрипло и резко). И ты берешься совершить это дело любви?

Фру Боркман. Не собственными силами. Об этом я не смею думать. Но я воспитала себе помощника, который положит на это дело свою жизнь. Его жизнь будет так чиста, высока и светла, что всякий след твоей темной жизни будет стерт с лица земли!

Боркман (мрачно и грозно). Говори прямо – ты подразумеваешь Эрхарта?

Фру Боркман (глядя на него в упор). Да, Эрхарта. Своего сына, от которого ты готов отречься… во искупление своих собственных деяний.

Боркман (бросив взгляд на Эллу). Во искупление самой тяжкой моей вины.

Фру Боркман (махнув рукой). Вины перед лицом посторонним, не больше. Нет, ты вспомни свою вину передо мною! (Торжествующе глядя на обоих.) Но он не послушается вас! Когда я крикну ему в час нужды, он придет! Он захочет быть со мной! Со мной, и ни с кем другим! (Прислушивается и вскрикивает.) Я слышу!.. Это он! Это он, Эрхарт!

Дверь распахивается, и вбегает Эрхарт в пальто и шляпе.

Эрхарт (бледный, испуганный). Мама! Ради бога, что такое? (Замечает Боркмана, стоящего налево у двери на веранду, вздрагивает и снимает шляпу. После короткой паузы.) Зачем ты вызвала меня, мама? Что случилось?

Фру Боркман (протягивая к нему руки). Я хочу видеть тебя, Эрхарт! Хочу, чтобы ты был со мной… всегда!

Эрхарт (запинаясь). Быть с тобою?.. Всегда! Что ты хочешь сказать?

Фру Боркман. Со мной, со мной! Тебя хотят отнять у меня!

Эрхарт (пораженный, отступает назад). А, так ты уже знаешь!

Фру Боркман. Да. И ты тоже?

Эрхарт (в недоумении). И я тоже? Конечно.

Фру Боркман. Ага! Вы уже сговорились! За моей спиной! Эрхарт! Эрхарт!

Эрхарт (поспешно). Мама! Скажи мне, что ты знаешь?

Фру Боркман. Все. Я знаю, что твоя тетка приехала сюда отнять тебя у меня.

Эрхарт. Тетя Элла!

Элла Рентхейм. Нет, сначала выслушай меня, Эрхарт!

Фру Боркман (продолжая). Она хочет, чтобы я уступила тебя ей! Хочет быть тебе вместо матери, Эрхарт! Хочет, чтобы ты с этих пор был ее сыном, а не моим. Хочет сделать тебя своим полным наследником, Взять у тебя твое имя и дать взамен свое!

Эрхарт. Тетя Элла, правда ли?

Элла Рентхейм. Правда.

Эрхарт. В первый раз слышу. Зачем же ты хочешь опять взять меня к себе?

Элла Рентхейм. Потому что я чувствую, что теряю тебя здесь…

Фру Боркман (жестко). Я отнимаю его у тебя! Что ж, это ведь в порядке вещей.

Элла Рентхейм (глядя на него с мольбой). Эрхарт! Я не в силах потерять тебя. Вспомни, я одинокая… умирающая женщина.

Эрхарт. Умирающая?..

Элла Рентхейм. Да, умирающая. Так хочешь ты остаться со мною до конца? Быть моим всецело! Быть для меня как бы родным сыном…

Фру Боркман (перебивая). Изменить своей матери и, быть может, своей жизненной задаче! Согласен ты на это, Эрхарт?

Элла Рентхейм. Я приговорена к смерти. Отвечай мне, Эрхарт!

Эрхарт (взволнованно, горячо). Тетя Элла, ты была так безгранично добра ко мне. Благодаря тебе мое детство было так безмятежно счастливо, как только вообще может быть, я думаю.

Фру Боркман. Эрхарт, Эрхарт!

Элла Рентхейм (Эрхарту). Какая радость для меня, что ты еще можешь смотреть на него так!

Эрхарт. Но я не могу теперь принести себя в жертву… посвятить тебе себя всецело, как сын.

Фру Боркман (с торжеством). Я так и знала! Тебе не взять его, Элла! Не взять!

Элла Рентхейм (удрученно). Вижу. Ты отвоевала его.

Фру Боркман. Да, да, он мой и останется моим! Эрхарт, не правда ли? Нам с тобой предстоит еще пройти хороший конец рука об руку.

Эрхарт (борясь с собой). Мама! Лучше уж признаться тебе во всем начистоту.

Фру Боркман (напряженно). Ну?

Эрхарт. Пожалуй, небольшой конец осталось нам идти с тобой рука об руку, мама.

Фру Боркман (как пораженная громом). Что ты хочешь сказать?

Эрхарт (собравшись с духом). Ах, мама, я же молод! Право, я наконец задохнусь тут в четырех стенах!

Фру Боркман. Тут… у меня!

Эрхарт. Ну да, у тебя, мама.

Элла Рентхейм. Так поедем со мной, Эрхарт!

Эрхарт. О тетя! И у тебя ничуть не лучше. Только в другом роде. Но не лучше. Для меня не лучше. Розы, лаванда – та же духота, что и здесь.

Фру Боркман (потрясенная, но уже овладевшая собою). Здесь, у твоей матери, духота, говоришь ты!

Эрхарт (с возрастающим раздражением). Да, я не знаю, как назвать иначе. Эта вечная болезненная заботливость… это обожание… или что там еще! Я больше не вынесу этого!

Фру Боркман (устремив на него глубокий, серьезный взгляд). Ты забываешь, чему посвятил свою жизнь, Эрхарт?

Эрхарт (порывисто). Скажи лучше, чему ты посвятила мою жизнь. Твоя воля была моей! Собственной воли я не смел иметь никогда! Но теперь я больше не вынесу такого ига! Я молод! Пойми же, мама! (С вежливо-почтительным взглядом в сторону Боркмана.) Я не могу посвятить свою жизнь на искупление чужой жизни. Чьей бы то ни было.

Фру Боркман (с возрастающим страхом). Кто это так изменил тебя, Эрхарт?

Эрхарт (задетый). Кто?.. Да разве я сам не мог бы?..

Фру Боркман. Нет, нет, нет! Ты подпал под чье-то чужое влияние! Ты уже не под влиянием матери. И даже не под влиянием твоей… приемной матери.

Эрхарт (с напускным упрямством). Я сам себе господин, мама! У меня своя воля!

Боркман (делая шаг вперед). Так, пожалуй, пора заговорить и мне.

Эрхарт (холодно-учтиво). То есть?.. Что вам будет угодно сказать, отец?

Фру Боркман (презрительно). Да, и я спрошу о том же.

Боркман (невозмутимо). Слушай, Эрхарт, так ты хочешь примкнуть к отцу? Человека павшего не поднять жизнью, подвигом другого человека. Все это одни пустые мечты, басни, сплетенные для тебя тут, в этой духоте. Живи ты себе, как все святые вместе, мне это не поможет ни на волос.

Эрхарт (учтиво). Каждое слово – сама истина.

Боркман. Да. И мне тоже ни к чему медленно убивать себя тут раскаянием да самобичеванием. Все эти годы я пытался искать спасения в мечтах и надеждах. Но все это не по мне. И я хочу покончить с мечтами.

Эрхарт (с легким поклоном). И что же вы намерены сделать, отец?

Боркман. Встать сам. Начать с начала, снизу. Искупить прошлое можно только настоящим и будущим. Трудом, неустанным трудом во имя всего того, что в молодости представлялось мне самою жизнью. А теперь еще в тысячу раз дороже. Эрхарт, хочешь примкнуть ко мне и помочь мне начать эту новую жизнь?

Фру Боркман (предостерегающе поднимая руку). Не соглашайся, Эрхарт!

Элла Рентхейм (горячо). Да, да, согласись! Помоги ему, Эрхарт!

Фру Боркман. И ты советуешь это? Ты, одинокая, умирающая?..

Элла Рентхейм. О, со мной будь что будет. Все равно.

Фру Боркман. Лишь бы не я отняла его у тебя.

Элла Рентхейм. Вот именно, Гунхильд!

Боркман. Что же, Эрхарт?

Эрхарт (в мучительном затруднении). Отец, я не могу теперь. Это совершенно невозможно.

Боркман. Так чего же ты хочешь наконец?

Эрхарт (с жаром). Я молод! Я тоже хочу пожить настоящей жизнью! Своею собственной жизнью!

Элла Рентхейм. И не можешь даже пожертвовать месяцем-другим, чтобы осветить, согреть жалкую догорающую жизнь?

Эрхарт. Не могу, тетя, как бы ни хотел!

Элла Рентхейм. Для той, которая так бесконечно любит тебя?

Эрхарт. Клянусь тебе жизнью, тетя Элла, не могу!

Фру Боркман (пронизывая его взглядом). И мать также не привязывает тебя больше?

Эрхарт. Мама! Я всегда буду привязан к тебе! Но я не могу больше жить для тебя одной. Это ведь не жизнь для меня, пойми!

Боркман. Так примкни же ко мне! Жизнь – это труд, Эрхарт. Пойдем, вступим в жизнь вместе, будем трудиться рука об руку.

Эрхарт (возбужденно). Да не хочу я теперь трудиться! Я ведь молод! Прежде я никогда не чувствовал этого. Но теперь чувствую. Всем существом своим, горячо, жгуче… Я не хочу трудиться! Я хочу жить, жить, жить!

Фру Боркман (волнуясь от предчувствия). Эрхарт! Для чего же ты хочешь жить?

Эрхарт (с сияющими глазами). Для счастья, мама!

Фру Боркман. А где ты думаешь найти его?

Эрхарт. Я уже нашел его!

Фру Боркман (вскрикивая). Эрхарт!

Эрхарт (быстро идет, растворяет дверь в переднюю и кричит). Фанни, теперь ты можешь войти!

На пороге показывается фру Вильтон в пальто и шляпе.

Фру Боркман (воздев руки). Фру Вильтон!..

Фру Вильтон (несколько смущенная и вопросительно глядя на Эрхарта). Так я могу?..

Эрхарт. Да, теперь ты можешь войти. Я все сказал.

Фру Вильтон входит в комнату. Эрхарт затворяет за нею дверь.

Она учтиво-холодно кланяется Боркману, который молча отвечает на ее поклон.

Короткая пауза.

Фру Вильтон (беззвучным, но твердым голосом). Итак, все уже сказано. И я не могу, конечно, не сознавать, что на меня смотрят здесь как на человека, который внес в дом большое несчастье.

Фру Боркман (пристально глядя на нее, медленно). Вы уничтожили последнее, что еще привязывало меня к жизни. (Порывисто.) Но это совершенно невозможно все-таки!

Фру Вильтон. Я хорошо понимаю, что вам это должно казаться совершенно невозможным, фру Боркман.

Фру Боркман. Полагаю, что вы и сами должны понимать, что это невозможно. Или как по-вашему?

Фру Вильтон. По-моему, это скорее просто нелепо. И тем не менее так будет.

Фру Боркман (отворачиваясь от нее). И ты вполне серьезно решился на это, Эрхарт?

Эрхарт. В этом мое счастье, мама. Огромное, дивное счастье! Вот все, что я могу сказать.

Фру Боркман (стискивая руки). О, как вы завлекли, обольстили моего несчастного сына!

Фру Вильтон (гордо закидывая голову). Я этого не делала.

Фру Боркман. Не делали!

Фру Вильтон. Нет, Я не обольщала и не завлекала вашего сына. Эрхарт добровольно потянулся ко мне. И я добровольно встретила его на полдороге.

Фру Боркман (презрительно смерив ее взглядом). Вы-то – еще бы!

Фру Вильтон (сдержанно). Фру Боркман, в жизни человеческой действуют такие силы, которые вам, по-видимому, мало знакомы.

Фру Боркман. Какие же это силы, позвольте спросить?

Фру Вильтон. Силы, побуждающие двух людей связывать свою судьбу неразрывными узами, несмотря ни на что.

Фру Боркман (с усмешкой). Мне кажется, вы были уже неразрывно связаны… с другим.

Фру Вильтон (отрывисто). Этот другой покинул меня.

Фру Боркман. Но, говорят, он жив.

Фру Вильтон. Для меня он умер.

Эрхарт (убедительно). Да, мама! Для Фанни он умер. Да, наконец, мне нет до него никакого дела!

Фру Боркман (строго смотрит на него). Так тебе известно о том, другом?

Эрхарт. Да, мама, известно, отлично известно все!

Фру Боркман. И все-таки тебе нет дела до этого?

Эрхарт (с юношеским задором). Я могу только сказать тебе, что хочу одного – счастья! Я молод! Я хочу жить, жить, жить!

Фру Боркман. Да, ты молод, Эрхарт. Слишком молод для этого.

Фру Вильтон (твердо и серьезно). Не думайте, фру Боркман, что я не говорила ему того же. Я сразу изложила ему все обстоятельства своей жизни. И постоянно твердила ему, что я на целых семь лет старше его…

Эрхарт (перебивая). Ах, Фанни! Я знал это и раньше.

Фру Вильтон. Но ничто не помогло.

Фру Боркман. Вот как? Не помогло? Почему же вы просто-напросто не оттолкнули его? Не отказали ему от дома? Вот что вам следовало сделать вовремя!

Фру Вильтон (смотрит на нее и затем глухо говорит). Этого я попросту не могла сделать, фру Боркман.

Фру Боркман. Почему?

Фру Вильтон. Потому что и для меня другого счастья не было. Одно это… единственное.

Фру Боркман (презрительно). Гм! Счастье, счастье!..

Фру Вильтон. Я никогда не знала прежде, что такое счастье. И не могу же я оттолкнуть от себя счастье только потому, что оно явилось так поздно.

Фру Боркман. А долго ли, по-вашему, продлится это счастье?

Эрхарт (перебивая). Долго ли, нет ли – все равно!

Фру Боркман (гневно). Ты просто ослеплен. Не видишь ты разве, куда все это заведет тебя?

Эрхарт. Я не хочу заглядывать вперед! Не хочу озираться по сторонам! Я только хочу – я тоже – пожить настоящей жизнью!

Фру Боркман (горестно). И это ты называешь жизнью, Эрхарт!

Эрхарт. Да! Разве ты не видишь, как она хороша?

Фру Боркман (ломая руки). Итак, еще и этот позор должна – я принять на свою голову!

Боркман (в глубине комнаты, жестко и резко). Ну, тебе ведь не привыкать стать, Гунхильд.

Элла Рентхейм (умоляюще). Боркман!..

Эрхарт (так же). Отец!..

Фру Боркман. Так мне изо дня в день придется видеть своего родного сына рядом с такой… такой…

Эрхарт (перебивая, резко). Ничего тебе не придется видеть, мама. Будь спокойна. Я не останусь здесь дольше.

Фру Вильтон (быстро и решительно). Мы уезжаем, фру Боркман.

Фру Боркман (бледнея). И вы тоже? Вместе, может быть?

Фру Вильтон (кивая). Я уезжаю на юг. За границу. Вместе с одной молодой девушкой. И Эрхарт с нами.

Фру Боркман. С вами… и с молодой девушкой?

Фру Вильтон. Да. Это маленькая Фрида Фулдал, которую я взяла к себе. Я хочу, чтобы она там серьезно занялась музыкой.

Фру Боркман. Так и она будет с вами?

Фру Вильтон. Не могу же я бросить девочку одну.

Фру Боркман (подавляя усмешку). А ты что скажешь на это, Эрхарт?

Эрхарт (несколько смущенно, пожимая плечами). Что ж, если Фанни непременно желает, то…

Фру Боркман (холодно). Когда едет вся компания, если можно спросить?

Фру Вильтон. Сейчас же, ночью. Мой возок готов, стоит у дачи Хинкеля.

Фру Боркман (смерив ее взглядом). Ага! Вот, значит, какой там был вечер!

Фру Вильтон (с улыбкой). Кроме меня с Эрхартом, никого не было. Да еще Фрида, разумеется.

Фру Боркман. А где же она теперь?

Фру Вильтон. Сидит в возке и ждет нас.

Эрхарт (в мучительном смущении). Мама, ты поймешь, конечно… Я хотел пощадить тебя… избавить тебя… и всех нас от всего этого.

Фру Боркман (глядит на него глубоко оскорбленная). Ты хотел уехать, не простясь со мною?

Эрхарт. Мне казалось, так будет лучше. Лучше для всех. Все ведь было в порядке. Вещи уложены. Но тут ты прислала за мной. (Протягивает ей руки.) Прощай же, мама.

Фру Боркман (отстраняя его). Оставь меня!

Эрхарт (опешив). И это твое последнее слово?

Yosh cheklamasi:
12+
Litresda chiqarilgan sana:
26 iyul 2017
Yozilgan sana:
1896
Hajm:
80 Sahifa 1 tasvir
Mualliflik huquqi egasi:
Public Domain
Yuklab olish formati: