Kitobni o'qish: «Наследник герцога»

Посвящается тем, кто был со мною рядом всѐ это время, поддерживал морально и верил в меня. Я выражаю самую большую дружескую благодарность этим людям.

Автор

Глава 1
Пять лет назад, или Не всё поддаётся законам логики…

Наступила долгожданная вторая половина августа. В Лиссабоне в колледже искусств началась учебная пора. Те, кто тут учился не первый год, выгодно отличались от новичков, в чьих взглядах присутствовал некий страх и робость. Они долго путались по коридорам, изучая обстановку или попросту разыскивая свою аудиторию. В то время как старшекурсники шли уверенно, даже не глядя под ноги, так как за время учёбы изучили на паркете все малейшие выступы, за которые можно было споткнуться.

В одном из классов, столпившись у входа, находились в основном новенькие. Они стояли, тихонько перешептываясь, пока почтенных лет учитель заканчивал зачитывать фамилии, вызывая для знакомства поочерёдно всех своих учеников.

– …Фредерик ле Гранж…

– Я, господин учитель, – из толпы вышел светловолосый высокий юноша весьма чопорного вида.

– Дерек МакКингли…

– Я, господин учитель, – необычно низенький для своего шотландского происхождения юноша выступил на шаг вперёд и слегка поклонился учителю.

Вдруг учитель на несколько секунд замолчал, словно вчитываясь в написанное на листе бумаги, который он держал в руках. Он поправил очки и снова повнимательнее стал разбирать фамилию словно по слогам, не веря своим глазам.

– Эдмон де Гарнье? – он вопросительно и с лёгкой дружеской улыбкой посмотрел туда, откуда, пробираясь сквозь толпу, выходил к центру необычайно привлекательный молодой человек лет семнадцатити, чья внешность очень напоминала ему одного хорошего знакомого.

– Я, господин учитель… – прозвучал его мягкий голос.

Учитель улыбнулся. Юноша, не заметив этого, а может, не подавая вида, что узнал преподавателя, ввиду некоторых своих логических рассуждений, с поклоном отошёл на пару шагов назад.

– Что ж! – продолжил мастер, – добро пожаловать в наш колледж, господа. Занимайте свободные мольберты и приступим к занятиям.

Ученики стали рассаживаться. Из двадцати человек нашлось как минимум десять, кто обратил внимание на Эдмона. Что-то в нём было такое, что неизменно притягивало взгляд. Немудрено, если бы в классе присутствовали девушки, но речь сейчас шла не о внешней красоте, которой можно было позавидовать даже будучи лицом мужского пола. Его матово-бледное лицо с тонкими чертами выдавало чистокровного аристократа, однако даже эта бледность навряд ли приписывалась только его происхождению. Те, кто осмелился взглянуть на него хоть раз, испытывали дрожь и холод, пробегавший по всему телу: его серо-голубого цвета глаза смотрели так, словно заглядывали в самую душу собеседника, словно читали все мысли и подвергали мучительным пыткам сознание изнутри. Что могло заставить столь молодого человека так смотреть на окружавший его мир?

Он снова погрузился в себя спустя минуту – это помогало ему сосредоточиться на своих мыслях и создать невидимую преграду от шёпота и присутствия окружающих. Несколько плотно сжатые губы, казалось, не давали вырваться крику боли из глубины его души. Так казалось… а может быть, это было правдой. Весь одетый неизменно в чёрное, кроме рубашки, он производил впечатление скорбящего, да и выражение глубокой печали на лице лишний раз служило доказательством. Он медленно прошёл к свободному месту и бесшумно опустился на стул, потупив взгляд в пол, но тем не менее внимательно слушая учителя.

– Итак, – продолжал маэстро; голос его звучал уверенно, но мягко и успокаивающе, – сегодня у нас первый урок по графике. Я бы хотел познакомиться не только с вами, как с художниками, но в первую очередь с вашим мировоззрением. Поэтому я решил сделать небольшую проверку вашего уровня, чтобы в дальнейшем мне было легче поправлять ваши ошибки, если таковы найдутся. Материал для эскиза в свободном стиле и тематику вы выбираете на своё усмотрение. Сегодня я не устанавливаю никаких правил, господа. Всё согласно вашему желанию. Что ж, приступайте.

В аудитории зашелестели листы бумаги, открывались-закрывались портфели для извлечения перьев, туши, карандашей и красок – всего, что необходимо для урока. Учитель тем временем вернулся к своему столу, положил документ на стол и встал возле окна, желая поглядеть, что происходило в саду под окнами аудитории. На самом краю парка за забором, который отгораживал часть колледжа, где занимались дамы, он увидел девушку с граблями, которая старательно вычищала лужайку от сухих листьев.

– Бедное дитя… – прошептал он, несколько помрачнев, и, обратив взгляд к аудитории, весьма притягательным субъектом которой стал юный герцог де Гарнье. Глядя на юношу, он даже немного улыбнулся, так как очень был рад видеть среди своих учеников сына того, кто ему был словно родное дитя. Луи Милле никогда не забывал об Антонио, а тот, в свою очередь, судя по присутствию Эдмона в этом колледже, не забывал о старом учителе. Теперь уже очень старом… Много лет прошло с тех пор. Сам Антонио тогда был ненамного старше мальчика, который сейчас сидит в самом конце класса, что-то рисуя на листе бумаги. Милле было давно за шестьдесят, но он по-прежнему оставался таким же щуплым и подвижным, хотя и не настолько, как раньше, – старость и сердечная болезнь брали своё, а года были неумолимы в своём беге.

Милле уселся в кресло, ожидая, когда по его расчётам студенты нарисуют что-то вполне приемлемое для критики. Потом учитель стал прохаживаться между рядами мольбертов, внимательно разглядывая, что и как каждый изображал. Ему нетрудно было определить темперамент человека, его характер и привычки, едва взглянув на штрихи, линии и цвет. Он уже знал о каждом буквально всё. В аудитории в основном присутствовали люди молодые и жизнерадостные. Повсюду вырисовывалась жажда жизни и приключений; яркие краски и свободные штрихи выдавали легкомыслие и беззаботность. Но так и должно было быть в их возрасте. Впрочем, всё зависело от человека…

Милле не знал Эдмона так хорошо, как Элен или Антонио. С минимальной погрешностью он бы смог сказать, что бы рисовал герцог, если бы по-настоящему увлекался изобразительным искусством. Но было очень интересно узнать, как воспринимал мир его юный сын. Милле подошёл ближе и застыл в немом оцепенении: мало того, что рисунок напрочь был выполнен в мрачных тонах, да ещё к этому присоединился не менее мрачный сюжет. Картина изображала мёртвого юношу, лежащего на самом краю берега моря; его рука, застывшая в жесте мольбы, была протянута вперёд к глади воды; сам же юноша был избит плётками и по всему телу виднелась запёкшаяся кровь. Милле вздрогнул, почувствовав, как холод пробежал по его спине, а кончики пальцев словно заледенели. Картина была выполнена профессионально. Слишком профессионально для того, кто только пришёл в колледж. Но краски и сюжет навевали отчаяние, аппатию, депрессию и призыв смерти.

– Эдмон… – позвал учитель.

Юноша обернулся и, сообразив, что перед ним стоит учитель, вскочил со своего места.

– …останьтесь, пожалуйста, после занятий, мне надо с вами поговорить, – закончил тот.

– Хорошо, господин учитель, – с поклоном сказал юный герцог.

Милле отошёл в сторону. Несколько человек, обративших внимание на то, что произошло, и на разговор учителя и ученика, зашептались.

– Что у него там такое, что ему приказали остаться после занятий? – спросил один из них, кто ближе всех находился рядом с тем местом, где стоял мольберт юноши.

– Понятия не имею, – ответил сидевший рядом.

– Странно…

– Согласен. Дождёмся перерыва между занятиями и всё узнаем.

Так получилось, что Эдмон закончил работу до назначенного срока. Милле заметил это, подошёл к нему и, выяснив, что работа завершена, отпустил юношу в парк на свежий воздух, напомнив, что тот должен прийти ровно через час для беседы.

Эдмон вышел на улицу и пошёл в глубь парка. Гуляя здесь вчера впервые, он увидел скамейку в самом углу под забором. Там никто не будет его видеть и никто не потревожит его мысли. Ему сейчас вообще ничего не хотелось, кроме смерти, на которую он не имел права во имя родителей, а особенно отца, которого он снова обрёл. Он сейчас чувствовал, что ни на что не имеет права, даже на смерть, которая забрала у него Джулию. Забрала вместе с его радостью, счастьем и будущим. Всё так опостыло в последнее время. Ничего не хотелось: ни жить, ни учиться, ни рисовать. Он бы сейчас запросто прыгнул с высокой скалы или бросился под экипаж… под тот самый, который сбил девушку. Душа Эдмона превратилась в ледяной айсберг, покрытый снегом, она замёрзла и оцепенела. Разрываясь между необходимостью жить ради родителей и желанием быть рядом на небесах или в аду с той, кого любил, Эдмон начинал впадать в депрессию, вызывавшую неудержные слёзы, беспокойство и ненависть к самому себе. Он сел на скамейку в самый угол за живой изгородью из вечнозелёного кустарника, который полностью скрывал его от всеобщих глаз колледжа, и заплакал, закрыв ладонями лицо. Ему так трудно было удерживать слёзы в присутствии посторонних. Все считали его сильным человеком, он и был сильным, но не сейчас. Из-за боли. Но не физической, которую можно вылечить, а той раны души, к которой нельзя коснуться, к которой нельзя приложить целебное лекарство. Возможно, рана и заживёт, но шрам останется навеки. Что бы сейчас ему ни говорили и что бы с ним ни делали – ему было безразлично. Он сможет выслушать любые слова в свой адрес и не произнёсет ни звука, даже если его станут жестоко истязать.

Сквозь пальцы рук выступали капельки слёз и падали на траву. Он даже не видел, что кто-то стоял за оградой и наблюдал за ним, не решаясь заговорить. Это была та самая девушка, за которой наблюдал Милле из окна аудитории. Она уже убрала сад и вернулась за корзиной с листьями, чтобы выбросить содержимое в мусорку за зданием колледжа. Увидев молодого человека, закрывшего ладонями лицо, она долго не могла понять, что с ним происходит. Лишь только когда заметила блеснувшую на его пальцах слезу, ей всё стало понятно.

«Какими злыми бывают подчас некоторые ученики, когда критикуют чужую работу! – подумала она, ошибочно предполагая, что причиною слёз этого человека была жестокая критика его работы некоторыми старшими учениками. – Разве можно доводить человека до такого состояния! А хуже всего то, что многие из критикующих ещё толком сами ничего не умеют делать, только умело оскорблять других научились… Как же сделать так, чтобы он перестал расстраиваться по пустякам? – размышляла далее девушка. – Я его совсем не знаю, да и заговорить первой с ним как-то неприлично: он, судя по одежде, из богатой семьи, а я… я всего лишь здесь работаю…»

Она подняла свою корзинку и тихонько стала отходить в сторону. Эдмон, словно почувствовав чьё-то присутствие, поднял голову, желая узнать, кто потревожил его одиночество. Но он лишь увидел удалявшуюся девушку в одежде прислуги и белой косынке, из-под которой выбивались длинные каштановые волосы.

«Хоть бы она ничего не заметила…» – подумал юноша, тяжело вздохнув и вытирая платком слёзы. Ещё с минуту он посидел на скамейке, чтобы сошла краснота с глаз и щёк, и собрался было уйти, но едва он сделал несколько шагов по направлению к выходу из лабиринта вечнозелёного кустарника, как его окликнул приятный женский голос с той же стороны, где незадолго до этого стояла незнакомка в платке.

– Вы кого-то ждёте, молодой человек?

Эдмон обернулся. Перед ним за забором стояла одна из учениц, скрываясь от солнца под белым кружевным зонтиком. Впрочем, она вся была в белом, даже фартучек, слегка испачканный красками, тоже был бел, как снег. Её изящное дорогое платье весьма кокетливо облегало стройную тонкую талию. Как и полагалось ученицам этого колледжа, она не носила головного убора и перчаток ввиду специфики практических занятий. Но это ничуть не уменьшало её красоты и великолепия густых льняного цвета волос, пряди которых развевались от ветра. Она словно вся сияла на солнце, как ангел в лучах Божьего благословения.

Юноша поторопился ответить:

– Я… нет, мисс, я просто тут отдыхал… – он подошёл ближе, сомкнув пальцы на одном из плетёных железных узоров ограды. – Извините, если я вас испугал.

– Что вы, – ответила кокетливо незнакомка.

– Простите, я не представился, – поспешил исправить оплошность Эдмон, слегка поклонившись, – меня зовут Эдмон де Гарнье. К вашим услугам…

Девушка подошла ближе и глядя на собеседника своими голубыми, как небеса, глазами, ответила:

– Элоиза Беркли…

Её взгляд замер на лице юноши.

«Боже… передо мною совершенство…»

Она не смогла отвести глаза. Сейчас ей трудно было понять, что её так в нём притягивает. Как невидимый магнит. Ей вдруг захотелось во что бы то ни стало не отпускать его, слушать его тихий мягкий голос, видеть его глаза и только его глаза. Если он уйдёт – это будет пытка для неё. Понимая лишь то, что она попросту влюбилась в него с первого взгляда, она, не позволяя ему смотреть куда бы там ни было, кроме как на себя, подошла вплотную к ограде и коснулась тонких пальцев юноши.

Может быть, точно так же было и с Антонио, много лет назад?.. Может быть, именно с этого всё и начиналось? Эдмон не знал наверняка, он об этом никогда не задумывался, не вспоминая или не желая вспоминать прошлого отца в силу некоторых причин. Сейчас что-то другое руководило его поведением. До нынешнего дня непонятное. Тщетно его разум пытался найти логическое объяснение тому, что с ним сейчас происходило, но вся логика загонялась в тупик, постепенно отступая вглубь и уступая место тому, чему он пока не дал названия.

Элоиза протянула руку к его волосам, а потом слегка коснулась щеки и изящным пальчиком провела по его приоткрытым губам. Эдмон никак не отреагировал на её действия и лишь опустил глаза.

– Идите за мною… – она поманила его рукой к углу. За одним из кустов в самом конце изгороди оказалась почти неприметная калитка, сплошь заросшая диким виноградом и плющом, однако очень легко поддавшаяся хрупкой ручке девушки.

Эдмон смутно понимал, что с ним сейчас происходит, но шёл туда, куда его звали. Что он хотел доказать самому себе? Что ему всё безразлично? Что его жизнь потеряла смысл и что его поведение оправдано? Что же? И ещё не скоро он даст этому объяснение. А пока он делал то, что ему говорили, не задумываясь о смысле своих действий, ибо всякий здравый смысл нынче был слишком отдалён от него.

Около калитки оказалась такая же увитая виноградом беседка. Элоиза завела его внутрь – и теперь они были одни, и никто их не мог видеть, а тот, кого минуту назад отделяли от неё железные кованые прутья, теперь был совсем рядом. Притягательная нежность лица юноши, не похожего на всех остальных молодых людей этого времени… Слишком непохожего. Его изящная красота просто манила к себе, оставляя единственное желание – всецело обладать ею, пренебрегая всеми установленными светскими правилами. Когда Эдмон был серьёзен, его глаза немного отдавали холодом мыслей, но сейчас они смотрели иначе. Этот взгляд вызывал желание целовать юношу до безумия, что и сделала Элоиза, лишь только расстояние между молодыми людьми сократилось до минимума. Всё было слишком просто – юный герцог не сопротивлялся ни единому её действию. Даже её тёплые руки, нежно скользившие по его волосам, лицу и телу, не вызывали ничего, кроме безразличного подчинения.

От Эдмона было слишком трудно отказаться и слишком тяжело забыть. Так же это было с его отцом много лет назад. Но приведёт ли это к тому, к чему привело когда-то Мариэля, или же всё закончиться иначе? Хотя, может, и в этом был какой-то смысл. Ведь не всё поддается законам логики.

Дежурный зазвонил в большой колокол, оповещая тем самым, что занятия окончились. Этот звон словно разбудил Эдмона. Он поспешно стал, приведя в порядок одежду.

– Мне надо идти… – сказал он, словно просыпаясь ото сна. – Меня ждёт учитель… ещё увидимся, – добавил он напоследок, оглянувшись назад и слегка улыбнувшись. Странной была эта улыбка…

– Конечно, – ответила девушка, провожая его нежным взглядом.

Но он больше не оглядывался. Нервно стирая платком губную помаду с лица, Эдмон быстрыми шагами поднялся по лестнице и направился по коридору к аудитории, которую он покинул час назад.

Его уже ждал Милле. Почему-то стоя у окна. Не менее странным взглядом он посмотрел на Эдмона. Луи сделал несколько шагов вокруг юноши и, вытянув чистый платок из кармана жилета, протянул его со словами:

– Вытри шею с левой стороны… там ещё остались следы помады… Так, как зовут счастливую обладательницу богатого во всех отношениях трофея? – несколько саркастически продолжил он, выжидающе глядя на де Гарнье. Ещё на занятии он хотел поговорить с Эдмоном совсем одругом – о его рисунке, но обстоятельства сменили тему.

Взяв платок из рук преподавателя, Эдмон несколько раз протер шею – на белоснежном платке и вправду остались следы алой помады.

– Спасибо… – поблагодарил он то ли за платок, то ли за то, что Милле указал следы «преступления», которые могли стать предметом обсуждения некоторых злых языков.

– Ну? – выжидающе настаивал маэстро, – так как же?

– Элоиза Беркли…

– Эдмон, судя по рассказам отца, ты был очень серьёзным молодым человеком, когда учился в колледже Св. Павла в Лондоне. Что произошло, что я уже склоняюсь к мысли, будто Мариэль ошибся в тебе, либо… я даже не хочу об этом говорить… – Он сделал паузу. – Что с тобою происходит? Может, объяснишь мне? Неужели мне придётся устраивать так называемую промывку мозгов – грубое выражение, но однозначно точное в данной ситуации, – взрослому человеку, которого отпустили самого в Португалию, которому доверились, на которого положились, как на вполне ответственного человека… Найди в себе силы не вести себя так, как незадолго до начала нашего разговора. И ещё: несмотря на мою тираду в твой адрес, я бы хотел услышать хоть несколько слов оправданий из твоих уст, так как есть вероятность, что Мариэль что-то забыл мне о тебе рассказать.

– Почему вы так жестоки ко мне, учитель? Зачем вы заставляете меня лишний раз вспоминать о том, что я не верну Джулию… никогда не верну! Зачем вы снова вскрываете рану, которая даже не зажила?.. – вдруг выпалил Эдмон.

Почему никто даже не пытался понять его боли?

– Я понимаю…

– Нет, вы не понимаете, – перебил Эдмон. – Её больше нет!

Он нервно вздрогнул, снова закрыл лицо руками и заплакал. Милле не стал его утешать, и тому была причина.

– Хорошо, будем логичны в наших рассуждениях: ты настолько её любил, что стал после её смерти искать утешения в объятьях другой?.. – Эдмон вздрогнул после этих слов. – И я более чем уверен, твои чувства к Элоизе далеки от той чистой любви, которую ты испытывал к Джулии… Будем вести разговор, как взрослые люди. – Милле принципиально стал говорить с человеком намного младшим, чем он, на равных. – Мариэль до сих пор кается в том, что ты сейчас делаешь с такой непринуждённой лёгкостью, и мне становится страшно… Понимаешь, Эдмон, страшно. И запомни: с сегодняшнего дня я буду пристально следить за тобою! Куда бы ты ни пошёл и что бы ты ни делал, – мрачно добавил Милле. – Одно из двух: либо ты снова станешь самим собою, либо я тебя буду запирать в твоей комнате систематически после занятий и буду заваливать практическим домашним заданием так, что ты будешь иметь право лишь на несколько часов сна и трапезу в быстром темпе. Я всё ясно сказал?

Милле был не на шутку зол. Спустя много лет он до сих пор винил себя в том, что вовремя не вмешался в жизнь Антонио и позволил тому решать всё самому, дав лишь несколько наставлений, которые герцог поначалу проигнорировал. Милле, как человек умный, не желал совершать одну и ту же ошибку дважды, предприняв в похожей ситуации тактику совершенно противоположную. Он не будет просить – он будет заставлять. Одной глупостью станет меньше, если он на сей раз вмешается.

– Да, учитель, – подавляя рыдания, ответил юноша.

– Вот и ладно. А теперь я провожу тебя в твою комнату. Пошли.

Жестом руки предлагая выйти из аудитории, Милле вышел вслед за Эдмоном, пропустив его вперёд, чтобы тот находился в поле зрения. Шли всю дорогу молча; их путь лежал через двор к противоположному концу сада, где виднелось здание общежития. Он провёл Эдмона и у самой двери напоследок сказал:

– Кстати, за сегодняшнюю работу ставлю высший балл. Но это сегодня, посмотрим, как вы справитесь с заданием на следующем занятии, молодой человек…

Эдмон поклонился учителю и вошёл в свою комнату, где его ждал ужин на столе. После тирады Милле кусок в горле застревал. Едва прикоснувшись к еде, он оставил эту никчёмную идею с ужином и, взяв книгу по химии со своего секретера, прилёг на кровать и стал читать.

Наступил вечер. Эдмон чувствовал, что просто так ему сегодня не уснуть. Он попросил, чтобы ему приготовили ванну, расслабившись в которой он стал думать о событиях сегодняшнего дня, пытаясь собрать воедино осколки, слепить весь этот мудрёный пазл и сделать выводы. Он не мог забыть Элоизу, а её поцелуи до сих пор горели на его теле. Закрыв глаза, он попытался воспроизвести в мыслях весь образ девушки до мелочей – и ему это удалось. Ему вдруг даже показалось, что он снова ощущает её губы, соприкасающиеся с его губами. Он поймал себя на мысли, что хочет, чтобы она была сейчас рядом с ним. Однако это было невозможно – девушкам запрещалось под угрозой исключения из колледжа появляться в этой части здания.

Безнадёжно вздохнув, он погрузился с головой в воду и снова вынырнул, окончательно намочив свои длинные волосы, которые мокрыми, слегка завитыми прядями, живописно обрамляли его лицо.

Вдруг он услышал лёгкий стук в окно своей комнаты. «Что это может быть… или кто?» – подумал он.

– Чёрт, – выругался он, заставляя себя вылезть из ванной. Быстро вытершись полотенцем, он накинул свой халат, который тут же стал мокрым на плечах от воды, стекавшей с волос. – Нет никакого желания с кем-либо разговаривать… – мрачно пробурчал он, направляясь к окну, в которое кто-то легонько постукивал.

На улице было очень темно. Не успев зажечь лампу, он наощупь стал отодвигать щеколду на раме, и когда окно было открыто, он чуть не вскрикнул – за окном стояла Элоиза в ночнушке и халате и с папкой для рисования в руках.

– Что случилось? – несколько холодно произнёс юноша. – Почему ты здесь?

– Может, поможешь мне перебраться через подоконник, пока меня никто не заметил? – вместо ответа спросила она, вставая на выложенную из камня клумбу под самым окном. Она была на голову ниже Эдмона, а потому ей пришлось ещё привстать на носочки, чтобы её талия оказалась на уровне нижней части окна.

Эдмон взял папку Элоизы и положил на свой стол. Потом он обхватил тонкую талию девушки и с лёгкостью поднял на руки. Он не спешил опускать её на пол, а она не торопила его это делать.

Как легко зачастую сбываются наши желания – стоит только захотеть! Несколько минут назад он думал о том, чтобы Элоиза была рядом с ним, и вот она уже у него на руках. Другой бы задался вопросом, почему юному герцогу так всё легко достаётся? Из-за его наследства и титула? Навряд ли: в этом колледже как минимум три четверти студентов из именитых семей и имеют титулы. Внешние данные? Да, он выгодно отличался на фоне многих, но и это не было решающим фактором.

Пожалуй, пояснение могла бы дать только Элоиза и те, кто окажется рядом с юношей в будущем. Это было сравни с великолепным цветком, мимо которого нельзя пройти, не заметив и не коснувшись его лепестков; или как синь небес, которой нельзя не любоваться. Его глаза были глубоки, как воды океана; в его взгляде можно было утонуть, забыв даже о том, кто ты и что ты. Раствориться и стать его частью, ощущая, что хоть немного обладаешь тем, что тебя так влечёт.

Но как и океан никогда не принадлежал одному человеку, как небеса были бескрайни и свободны, так и Эдмон никогда больше никому не будет принадлежать всецело, даже если кому-то, как Элоизе, будет казаться обратное. Сердце Эдмона разбито, а осколки разбросаны и развеяны ветром в Лондоне. Он покорит ещё одну женщину, и это будет Столица, но в этот раз решающим фактором будут его знания и интеллект.

Для Элоизы сейчас непокорённой вершиной оставался Эдмон. И ей больше ничего не было нужно. Она сейчас ласково обнимала юношу за шею, не желая его никуда отпускать.

– Нас накажут, если кто-то узнает, что ты была здесь, у меня… – прошептал Эдмон, опускаясь на кресло вместе с девушкой.

– Мне всё равно… – ответила она.

– Как ты вернёшься назад?

– Найду способ… – почти касаясь его губ, сказала она.

– Зачем ты пришла?..

И почему он это спросил? Он сам не мог понять, ведь несколько минут назад он так хотел, чтобы она была рядом. Два противоречивых чувства боролись в нём: с одной стороны он не хотел, чтобы его сегодня кто-то тревожил, а потому девушка отчасти его раздражала; но с другой стороны – отвечая на её ласки – хотел, чтобы это продолжалось вечно.

– Я пришла не за чем, а за кем, – ответила она лукаво, вставая с его колен; при этом правая пола шёлкового синего халата Эдмона соскользнула, высоко обнажая его ногу. Искусительница поняла, что на нём, кроме халата, ничего не надето. – И ещё… – она замерла, остановив взгляд на его глазах, – я хочу, чтобы ты был моей моделью для эскизов. Или ты не хочешь?

– Я не сказал «нет»… – несколько безразлично ответил он, в данную минуту слабо отдавая себе отчёт в том, что от него требуется. Ему не хотелось сейчас думать. Все его мысли были переломлены надвое.

– Отлично, – она двусмысленно улыбнулась, зажгла лампу и села напротив на стул. Сперва она рисовала его так, как он сидел, потом попросила поменять позу и так несколько раз. Как ни крути, а сказать, что девушка просто талантлива – всё равно что не сказать ничего, так как наброски были восхитительны. Ведь она была лучшей в своём классе, как и Эдмон. И трудно ответить наверняка, чего в ней больше: достоинств или недостатков.

– Ну, вот, – произнесла она, закончив его портрет. – Осталось только одно…

Она остановилась. Сейчас даже её прямолинейности не хватало, чтобы произнести вслух то, что она хотела.

– Что именно? – теперь Эдмон, сидевший всё это время почти безмолвно и уткнув свой взгляд в самый незначительный предмет в комнате, вопросительно взглянул на неё. – Я жду… ты прекрасно знаешь, что я сделаю всё, о чём ты меня попросишь.

– Боюсь, ты не сделаешь этого для меня…

– Ты так думаешь? – он встал с кресла и сделал пару шагов в сторону. – Садись на моё место. – Элоиза сделала, как он велел. Ей стало ясно, что он просто угадал её просьбу. Тем временем он встал спиною к ней на небольшом расстоянии.

– Мне… может, выйти? – тут её непосредственная прямолинейность достигла своего предела. Она стала сомневаться в себе настолько, насколько Эдмон отчего-то стал чувствовать себя уверенней.

– Нет нужды, – засмеялся он, развязал пояс, и халат лёгкой волною слетел на пол к его ногам, обнажая удивительно стройное юное тело.

Элоиза потеряла дар речи. Она никак этого не ожидала.

– Ты была так смела в своих мыслях, когда с моей ноги соскользнул халат… – оказывается, что несмотря на своё внешнее спокойствие и кажущееся безразличие, он полностью читал её мысли. Так вот как он угадал её желание! Но это было не гадание на лепестках ромашки, а простое внимание к жестам, мелочам и мимолётному выражению глаз.

Не разворачиваясь, он живописно сел боком на полу, опершись одной рукой о паркет и развернул голову к Элоизе, которая ощущала, как с каждой минутой всё больше и больше дрожат её руки. Одно дело рисовать античных богов, сделанных из гипса, на практических занятиях, а совсем другое – божественно привлекательного реального человека, к которому кроме всего прочего испытываешь самые нежные чувства.

– Ты не рисуешь? Почему?

– Я… я не могу… – дрожал теперь её голос.

– Я сделал не то, что ты хотела?

– Нет… то есть… ты сделал всё так.

– Тогда что тебя смущает?

Собрав все силы, она взяла в руки карандаш и стала рисовать, заставляя себя не думать о тех нескольких шагах, отделявших от предмета желаний. Эдмон сидел, в этот раз глядя на свою художницу; ей и без того стоило немалых усилий просто находиться рядом с ним, а ещё этот взгляд! Лучше бы ей ослепнуть, только бы не видеть его. Подсохшие волосы юного герцога волнистым шелком ниспадали ему на плечи и спину, и на них лепестками ложились отблески луны, пробившейся через щель в шторах. На его матовую бледную кожу падал свет от лампы, играя бликами, когда фитиль, слегка колыхался от дуновения ветра, врывавшегося в приоткрытое окно. Вокруг него царила атмосфера сродни той, когда стоишь под деревом акации, с которой осыпаются дождем цветки с их пьянящим ароматом, дарующим сладкое забвение. Именно так и чувствовала себя девушка.

– Я закончила… – тихо произнесла она спустя несколько минут.

– Рисуем дальше? – улыбнувшись, спросил он, всё так же сидя к ней спиною и обхватив свои колени руками. Его голова была повёрнута к Элоизе, а его взгляд остался таким же – читающим мысли и бродящим по чужой душе.

Когда она закончила второй эскиз, он сел на кровать и сказал, опустив голову и протягивая ей навстречу руку:

– Иди ко мне… Мне так холодно…

Элоиза подошла к нему сзади, накинула на него халат, подняв с пола, и обняла Эдмона за плечи. Он запрокинул свою голову ей на плечо и снова посмотрел, как тогда.

– Вот думаю, – продолжил он, играя её тоненькими пальчиками, – какую награду мне у вас попросить, юная леди, за свою работу моделью? А? – он улыбнулся и подмигнул ей.

– Поцелуй принцессы вас устроит, сударь? – возвращаясь в своё прежнее настроение, подыграла она.

– А как долго принцесса останется со мною?

– Сколь угодно долго, сударь.

– Тогда… смею предположить, что поцелуй будет долгим… да?

– Да…

* * *

Эдмон проснулся рано. Он открыл глаза и попытался вспомнить всё, что произошло вчера поздним вечером. Элоиза… наброски, а он её модель… Сейчас в комнате было пусто и тихо, только часы мерно тикали на стене у окна да птицы щебетали, сидя на ветке дерева, которое росло почти около клумбы. Элоизы не было. Лишь незакрытое на щеколду окно свидетельствовало о том, что она незаметно ушла ещё глубокой ночью. А может, её вообще не было? И ему это приснилось? Последним, что он помнил, был долгий поцелуй и тёплые объятия девушки… и всё. Больше онничего не мог вспомнить.

В комнату постучали, перебив его мысли. Он вылез из-под одеяла, накинув на себя халат, и открыл дверь. Прислуга принесла завтрак. Он поблагодарил и вернулся с подносом обратно в комнату. Подойдя к столу, он обнаружил ещё один набросок, вероятно, сделанный цветными мелками тогда, когда он спал, потому что он его не помнил: он вполоборота лежал на постели из красных роз. Внизу было написано несколько строк: «Ты был так прекрасен, что я не удержалась. Надеюсь, тебе понравится. Я люблю тебя… Элоиза.»

Глава 2
Принцы Лиссабона

Счастье не вечно, слава слепа,

А королей выбирает толпа,

Мы вызываем судьбу на дуэль,

Нам наплевать, кто охотник, кто цель…

…Игры с судьбою смешны и пусты,

Мы за собою сжигаем мосты…

Из мюзикла «Короли ночной Вероны»

Эдмон еле открыл воспаленные от слёз глаза. Он почти не спал всю ночь. Его мучили кошмары, в которых он каждый раз видел, как Джулию сбивает экипаж прямо у дверей его дома.

Усталость так и не прошла. Болело всё тело. Он даже смутно помнил, как вернулся в свою комнату. Но надо было подняться с кровати и идти на занятия. Сегодня был день лекций. С ужасом думал, как он сможет целый день записывать конспекты руками, в которых изнывал каждый сустав. Он медленно встал и начал собираться. Принесли завтрак. Еле заставил себя поесть, с трудом прожёвывая очередной кусок пищи. Его взгляд остановился на фруктах, а именно на винограде: такой же виноград рос на плантациях его отца.

– Отец… помоги мне… – прошептал он.

До занятий ещё оставалось минут пятнадцать. Когда Эдмон пересекал двор, он заметил сидящего на скамейке Джоэля, недалеко от центрального входа в колледж; тот старательно что-то зубрил из толстой, как энциклопедия, книги. Чёрные до плеч прямые волосы юноши закрывали его лицо наподобие ширмы, словно он в данный момент не хотел никого ни видеть ни слышать, полностью отдавая своё внимание книге. И лишь только когда он услышал рядом с собою чьи-то шаги, поднял голову.

– Здравствуй, Джоэль, – первым поздоровался Эдмон. Голос его прозвучал устало и сдавленно, несмотря на все попытки скрыть своё истинное состояние.

Джоэль ничего не ответил и только обеспокоенно посмотрел на бледное, измученное лицо собеседника и воспалённые, словно от слёз, глаза. Сейчас казалось, что Эдмон рухнет замертво на том самом месте, где стоит.

– Эдмон, ты плохо себя чувствуешь? – вместо ответа на приветствие произнёс он.

– Нет, всё нормально… а разве это так важно? – он сжал левой рукой пальцы правой, пытаясь хоть как-то унять боль в суставах.

Джоэль заметил этот жест, а так же лёгкое дрожание пальцев Эдмона.

– Милле тебя убьёт через два дня такими темпами, – сердито заметил Гордон.

– Это не имеет значения… – ответил тот, опускаясь на скамью рядом с другом.

– Как это не имеет! – выпалил Джоэль. – Как ты вообще можешь такое говорить! Ты посмотри на себя!

– Я осознаю, что я виноват, осознаю, что я стал не таким, как раньше… и Милле справедливо поступает по отношению ко мне… но я не могу с собою ничего поделать. Я устал… нечеловечески устал… и так моя душа выражает свой протест действительности.

Джоэль только тяжело вздохнул. Почувствовав, что не только в рисунках дело, он промолчал. Он только сейчас начал находить логическую цепочку между Эдмоном, той нарисованной девушкой из его папки, поведением Милле и незнакомкой, чьё имя он ещё не знал, и которая нарисовала рисунок, мимолётом увиденный на рабочем столе Эдмона. Логика только слегка вырисовывалась и не имела чётких границ, а потому говорить о чём-то и что-то предполагать было бессмысленно.

Внезапно молодые люди услышали громкий весёлый смех.

Гордон нахмурился и что-то нелестное пробурчал, подняв голову и посмотрев в ту сторону, где раздались голоса.

– Выпорхнули… чёрт их возьми!

– Ты о ком? – спросил Эдмон, присаживаясь рядом.

Он вдруг увидел троих парней, по виду третьекурсников. Двое их них были шатенами: один с длинными волосами, другой с короткими вьющимися; третий был блондин с волнистыми волосами, собранными в хвост тёмно-синей лентой. Все трое были высокого роста, стройными и щеголевато одетыми. По мере их приближения к тому месту, где сидел Эдмон, он заметил, что все они имеют удивительно красивые и правильные черты лица, дополнявшиеся великолепием улыбки и необъяснимым блеском в глазах. Без спору, они принадлежали к богатым и знатным семьям.

У Эдмона мелькнули в памяти слова Джоэля по поводу тех, кого выбирают на уроках в качестве моделей для позирования. Он почему-то был уверен, что эти молодые люди как раз подходили на эту роль.

– О них, – едва заметным кивком головы указывая в сторону троих, ответил Гордон. – О «принцах Лиссабона».

Он замолчал. Эдмон продолжал сидеть с грустным выражением на лице, ожидая, пока Джоэль закончит свою речь. Но тот остановился, потому что «принцы» как раз поравнялись со скамьей и могли всё услышать. Блондин, бросил мимолётный взгляд на Эдмона; в этот момент юный герцог посмотрел на него из любопытства. Блондин с удивительно красивой улыбкой подмигнул ему и сказал:

– К чему такое уныние? – его голубые глаза словно сверкнули, когда он повернул голову. Сверкнули странным блеском.

Троица вмиг ушла в сторону общежития, всё ещё над чем-то смеясь. Однако у Эдмона до сих пор стоял перед глазами этот странный взгляд светловолосого юноши.

– Лучше держись от них подальше, – заметил Джоэль.

– Почему? – спросил Эдмон. – Кто они такие?

– Весьма странная компания…

– Мне они показались вполне обычными…

– Хм… с виду. Жаль, что нельзя их обозвать бездарями или дураками, потому что и в первом и во втором случае это будет неправдой. «Принцы Лиссабона» – так они себя называют. У двоих из них титулы баронов, а у блондина, который с тобою заговорил, – герцога, как и у тебя. Чего греха таить: они талантливы, как и ты, любимцы всех преподавателей в этом колледже; те, кого в большинстве случаев выбирают в качестве моделей во время практических занятий… Они чувствуют себя здесь не хуже, чем в своём собственном доме, где их просто боготворят.

– Значит, я не ошибся… – прошептал Эдмон.

– В смысле?

– Я так и подумал, что они как раз подходят на роль моделей… просто мелькнуло в голове… Странно, почему я их не встречал до сегодняшнего дня?

– Не удивительно: при их образе жизни, они появляются в основном на занятиях и только. А так как у нас и у них лекции и практика проходят в разных частях колледжа, то ты мог увидеть их лишь здесь, во дворе.

– Джоэль, что ты имеешь в виду под их «образом жизни»?

– Да как тебе сказать, чтоб в двух словах… нет, наверное, в двух не выйдет. – И Джоэль продолжил тоном с поддевкой: – Детки с пяти лет были центром внимания в любом обществе, где бы они ни появлялись. Так сложилось, что они с пелёнок были всегда вместе. Эдакая компания неразлучных друзей. Мальчики росли, росли… и в один прекрасный день поняли, что очень привлекательны и что женская половина населения планеты от них без ума. Их считают украшением каждого бала, и навряд ли кто откажется от случая их пригласить, особенно если в доме есть незамужняя девица. Но, по всей видимости, нашим принцам глубоко на всё наплевать. Они умеют только развлекаться, устраивать кутежи, весело проводить время в компании дам и шастать по гостиным, не упуская возможности блеснуть своим «я». Я вообще удивляюсь, как они при таком раскладе успевают отлично учиться. Надо признать, что эта троица рисует превосходно, обладая ко всему прочему особым правом как свободного посещения колледжа, так и свободного выхода из оного в любое время суток.

– Странно, у меня тоже есть такое право, но я не хочу им пользоваться. Ещё в первый же день директор сказал, что я могу жить либо на территории учебного заведения, либо ездить домой к дяде Шарлю, но я решил, что буду уезжать лишь на выходные, когда сочту нужным, когда вынудят обстоятельства и в самую первую очередь, когда туда приедет мой отец. К сожалению, это будет не так часто, потому что он очень занятой человек и вынужден много путешествовать по делам. Он очень интересная личность, и я бы мог тебя с ним познакомить при случае.

– Только если он приедет сюда… – грустно ответил Джоэль. – К сожалению, право свободы здесь дают не каждому.

– Почему? – удивился Эдмон.

– Таковы правила. Скорее всего за тебя походатайствовал отец, раз у тебя есть вышеназванное право.

Дежурный как обычно зазвонил в колокол, тем самым оповещая о начале лекции. Такая у него была здесь работа: отвлекать громким звонком своего колокола ленивых, и не очень, студентов и приучать их к порядку и соблюдению расписания.

Эдмон и Джоэль встали. Один легко и непринужденно, другой – страдая от боли в руках и спине. Они нашли свою лекционную аудиторию и сели рядом. Эдмон не мог писать – его правая рука наотрез отказывалась выводить пером буквы из-за дрожания и судорог. После нескольких неудавшихся попыток он оставил идею с конспектом и стал просто слушать преподавателя. В конце им дали задание по искусству Древнего Египта, которое они должны были выполнить самостоятельно, используя библиотечные книги.

После четырёх часовой лекции, разделённой на две части с небольшим промежутком отдыха, всех студентов отпустили. Сегодня больше лекций не предвиделось. Эдмон думал, что Милле и в этот день придёт за ним и заберёт в свою аудиторию. Но этого не произошло. В этот день властвовала полная свобода.

– Я тебе дам переписать свою лекцию, – сказал Джоэль с неподдельной жалостью глядя на своего друга.

– Нет смысла… – ответил де Гарнье. – Сегодня я всё равно не в состоянии буду что-то делать руками, а завтра по этому конспекту нужно отвечать урок. Не волнуйся, я и так запомнил бо́льшую часть.

Он улыбнулся своей спокойной усталой улыбкой и попрощался с Джоэлем:

– Увидимся в библиотеке через час.

– Хорошо. До встречи.

Эдмон пришёл в библиотеку раньше. Он нашёл огромную энциклопедию, сел за ближайший столик и стал листать книгу в поисках нужной информации. Некоторое время он читал, а потом наткнулся на примечание, гласившее: «Читайте далее в «Памятниках Египта и Нумибии» Жана Франсуа Шампольона». Решив поискать данный источник информации, Эдмон встал и сперва оглядел полки рядом с собою. Не найдя нужную книгу, он обогнул другую полку и продолжил поиски дальше, не обращая внимания на сидевших студентов позади него.

– Вторая полка, десятая книга справа… – вдруг услышал он позади себя очень знакомый голос. Он сперва не понял, что обратились именно к нему: кто в конце концов может догадаться, какую книгу он пытается отыскать?

И словно ответом на его вопрос прозвучала следующая фраза:

– Жан Франсуа Шампольон… «Памятники Египта и Нумибии» – вторая полка, десятая книга справа.

Эдмон оглянулся. Тот, кому принадлежали последние слова, был тем самым блондином, который поздоровался с ним утром и которого так недолюбливал Джоэль. Блондин стоял, наполовину повернувшись к окну и постукивая по стеклу своими ухоженными ногтями, а вся остальная компания сидела, развалившись на стульях за столом, который был полностью завален учебниками.

Блондин сделал два шага по направлению к Эдмону и, ослепительно улыбаясь, протянул ему руку:

– Валери д'Алансон, – представился он.

– Эдмон де Гарнье, – при этих словах друзья Валери многозначительно переглянулись. Эдмон заметил этот мимолётный взгляд. Не подав виду, он задумался над происходящим. Но спросить сейчас об этом было бы полной нелепостью – нужно было дождаться удобного случая. Вытянув наконец заветную книгу как раз с той полки, которую ему указали, он добавил:

– Спасибо за помощь…

– Да не за что, – очень приятно улыбаясь, ответил Валери, возвращаясь к окну. Судя по его взгляду, который он изредка бросал в сторону парка академии, за пределами библиотеки был кто-то, кто крайне его интересовал.

– Как вы догадались, что я искал именно «Памятники Египта и Нумибии»? – поинтересовался де Гарнье.

– Очень просто, – ответил тот, лёгким движением головы откидывая непослушную длинную прядь волос, упавшую ему на лоб, – мы это учили в позапрошлом году, как раз в это же время, и я так же долго искал эту книгу на полке, на которой её не было… Кстати, – произнёс д'Алансон несколько шутливо; казалось, он только так и мог разговаривать, – как я нетактичен! Позволь представить своих друзей, – он сперва изящным жестом руки указал на ближнего к нему парня с короткой стрижкой, – Филипп де Мильеран, – тот, кого представили, кивнул головой, – и Жюль де Фор, – при этом другой молодой человек с такими же каштановыми, но длинными волосами, сделал тот же жест головой.

– Приятно познакомиться, – ответил Эдмон, вежливо поклонившись.

– Ну, и напоследок… хотя, боюсь, ты уже это слышал, – полностью перейдя на «ты», продолжил Валери, – нас тут окрестили «Принцами Лиссабона»…

– Вот уж следует разобраться, кто шут, а кто король, – по-дружески подмигнув Эдмону, сказал Филипп.

– В точку! – поддакнул Жюль, оторвавшись от книги. Он уже в четвёртый раз пытался вникнуть в написанное на открытой странице, но разговор друзей постоянно его отвлекал. Однако данный факт – судя по всему – мало его огорчал.

Валери по-прежнему стоял у окна; вдруг он стал пристальнее всматриваться куда-то вдаль, а его лицо приобрело оттенок слегка трагикомический.

– Ай-ай-ай! Что же это моя милая кузина совсем одна… как бы она чего доброго не плакала! Интересно, что же её так огорчило? – сделав жест рукою около окна, словно махнул невидимым платком, он развернулся на каблуках и добавил: – Надо её встретить.

– Девушек ведь сюда не пускают в эту часть библиотеки, – заметил Эдмон.

– И только принцам известны тайные проходы! – напевая, ответил д'Алансон. Жюль и Филипп засмеялись. Валери скрылся из виду в конце коридора.

– В этом здании есть тайные коридоры? – поинтересовался Эдмон.

– О! Их тут немеряно! – ответил Жюль.

– Насчёт немерянности я сомневаюсь, – вставил Филипп, – но парочка имеется в наличии. Жаль никто не читал истории этого колледжа. А тот, кто удосужился прочесть, получает все блага мира!

– И всех самых красивых девушек в придачу, – закончил Жюль, шутливо-победоносно улыбаясь.

– Моя милая кузина, – вдруг послышалось в конце библиотечного прохода, где незадолго исчез д'Алансон, – у меня есть для тебя маленький… О нет, большой сюрприз и весьма приятный.

Кузина Валери тихо, чтобы не привлечь больше ничьё внимание и оставаться незамеченной, спросила насчёт этого самого сюрприза. Эдмон почти не слышал её голоса.

– Ну, он высокий, привлекательный и, думаю, ты не отказалась бы от его общества ввиду некоторых обстоятельств.

«Кто бы это мог быть?» – мелькнуло в голове у Эдмона. Ответ не заставил себя долго ждать. Не прошло и нескольких секунд, как вернулся Валери, впереди которого шла… Элоиза. Эдмон был изумлён. Оказывается его Элоиза была ни кто иной, как двоюродной сестрой одного из знаменитых принцев Лиссабона. Но она пока не видела Эдмона, потому что её кузен, стоя позади неё, прикрывал своими ладонями ей глаза.

– Сюрприз! – он наконец-то дал ей посмотреть на того, о ком только что упомянул.

– Эдмон! – воскликнула девушка от радости; потом она повернулась к Валери и обняла его за шею. – Спасибо, кузен!

– На то я и существую, чтобы помочь моей милой сестричке! – неизменным тоном ответил д'Алансон.

Филипп и Жюль загадочно улыбались. Эдмон был изумлён из-за открывшейся тайны и из-за присутствия здесь Элоизы, которая – едва поблагодарив брата – тут же обняла де Гарнье. Так же радуется ребёнок, у которого за плохое поведение отняли любимую куклу и которую вернули спустя время. Так казалось со стороны. Но было ли это действительно так?

Элоиза на самом деле была счастлива. Поддаваясь её эмоциям, де Гарнье нежно обнимал её за плечи, склонив над ней голову, ощущая щекой её мягкие шелковистые волосы и запах сладких духов.

– Правда хорошо, когда есть тайные коридорчики, а Эдмон? – дружески подмигнув, констатировал факт Валери. – И никакие учителя тебя не заметят. И единственный недостаток этого способа увидеться – кратковременность. Увы!

Филипп в это время отложил пару книг в сторону, а остальные расставлял по полкам. Жюль выбрал только одну их них, вставая вслед за Филиппом.

– Вы уходите? – спросил Эдмон.

– Да, друг мой, пора, пора! Нас сегодня ждут более интересные и приятные места. Библиотек на сегодня достаточно. Экзамены лишь через пол года. У нас ещё будет время, чтобы убить его в этом пыльном и вызывающем аллергию месте, – иронически по отношению к библиотеке заметил Валери. Потом он повернулся к Элоизе и протянул ей руку: – Кузина, я тебя провожу. Думаю, вы ещё увидитесь, – сказал он Эдмону, сделав изящный прощальный жест рукой, – и во всяком случае я смогу это устроить для вас. Кроме того, мы тоже встретимся и не раз, – с неким скрытым смыслом во взгляде заметил Валери.

Элоиза нехотя попрощалась с Эдмоном и, ещё раз оглянувшись, улыбнулась, а её взгляд словно сказал: «Всё будет хорошо».

Вскоре трое скрылись из виду в конце коридора, а вместе с ними ушла и Элоиза. Де Гарнье остался один. Может, оно и к лучшему, потому что скоро должен был прийти Джоэль, реакция которого на присутствие принцев, равно как и на факт общения с ними, мог бы вызвать у Гордона крайне непредсказуемую реакцию. Возможно, даже небольшой скандал, потому что получилось так, словно Эдмон сделал всё вопреки его наставлениям.

Несмотря ни на что, Эдмону эта компания показалась мене странной, чем её описал Джоэль. Вероятно, недолгое общение не могло дать полную картину о характерах и жизни этих молодых людей, но то, что они не вызывали негативного ощущения – во всяком случае у него, – оставалось фактом. Да и вообще, как Джоэль мог объективно оценить хотя бы одного из них, если он только пару дней учится в этом колледже, а Валери, Филипп и Жюль уже третьекурсники? Только основываясь на сказанном кем-то, кто не очень хорошо к ним относился. Эдмон решил, что ему сейчас нужно время, чтобы составить своё личное мнение, не слушая всякие сплетни и наговоры. Как говорится, время покажет.

Уже сам факт нахождения троицы в библиотеке много о чём говорил. Причём в пользу молодых людей. Эдмон сделал для себя кое-какие выводы, подумав, что в мире нет людей, состоящих из одних достоинств. Есть просто люди, со своими недостатками и слабостями, за что предавать их моральной инквизиции не стоит хотя бы потому, что в таком случае пришлось бы наказать большую половину человечества.

Забрав найденную благодаря помощи Валери книгу, он вернулся на своё место, а минут через пять пришёл Джоэль.

– Ты давно здесь? – спросил он.

– Нет, не очень, – ответил Эдмон.

– Значит, ты уйдешь раньше…

– Почему ты так решил?

– Ты наверняка уже успел всё выучить, – с дружеской иронией заметил Гордон.

– Джоэль, – засмеялся де Гарнье, – я же не гений. Мне как минимум осталось прочесть около ста страниц по теме, ты сам знаешь, что сегодня из меня писатель некудышний, а своей каллиграфией я напугаю кого угодно.

– Спасибо Милле… – пробурчал недовольно тот.

– Я на него не обижаюсь, потому что обижаться в таком случае мне надо на самого себя, – заметил товарищ.

– Я поражаюсь твоему терпению… – добавил Гордон, с тоскою принимаясь за чтение.

Молодые люди вернулись из библиотеки лишь к ужину.

– У меня ощущение, что мой котелок сейчас лопнет от той информации, которая его заполняет, – с выражением на лице «я такого больше не выдержу» сказал Гордон, когда они входили в здание общежития. Эдмон лишь улыбнулся. Ему приходилось в жизни запоминать куда больше, нежели сегодня, что незамедлительно отметил для себя Джоэль:

– По тебе сейчас и не скажешь, что ты прочел почти весь учебник по Древнему Египту…

– У меня немного болят глаза, но это ерунда, иногда у меня была необходимость читать по несколько книг в сутки.

– Господи… я бы не выдержал, – взмолился и без того смертельно уставший Гордон, лишь вообразив то, о чём сказал де Гарнье. – Нет! Никакого чтения на сегодня: поем и завалюсь спать, иначе свалюсь с ног.

Они попрощались в коридоре и разошлись. Джоэль поднялся к себе на второй этаж, Эдмон свернул в коридор, где находилась его комната.

Юноша сегодня не чувствовал такой невыносимой усталости, как после занятий с Милле: во-первых, он всё делал добровольно, а во-вторых, читая книгу, руки ему нужны были лишь для переворачивания страниц, а не удержания оных в подвешенном состоянии над мольбертом, что усиливало неудобство и напряжение в два раза.

Он едва успел переодеться, как ему принесли ужин.

Сегодня был жаркий день и воздух прогрелся до такой степени, что стены здания до сих пор хранили тепло. В комнате было настолько душно, что пришлось открыть окно. Воздух был тяжёлым, и создавалось ощущение, что к ночи будет дождь. До полного захода солнца оставалось не более полутора часа. Несмотря на умственную усталость, вызванную долгим чтением и размышлениями над информацией, которая, как известно, требует немалой компенсации энергии, Эдмону есть не хотелось. Он долго сидел над подносом с едой, гоняя вилкой в разные концы тарелки кусочки фаршированной курицы. Сейчас его мысли полностью поглощала странная встреча с «принцами Лиссабона» и не менее странное обстоятельство их несоответствия описаниям Джоэля. Может, ещё не время делать выводы? Хотя кое-какие неоспоримые выводы имелись, при чём самые противоречащие всеобщему мнению. Далее сознание Эдмона переключилось на завтрашнее практическое занятие по культурологи. Он не подготовил реферат и не писал лекцию. Даже в школе Св. Павла устные ответы без записей не принимались – это он прекрасно помнил. Как преподаватели колледжа воспримут отсутствие конспекта, оставалось лишь догадываться и вместе с этим предполагать, как после этого его будут воспринимать все остальные три года обучения. А по истечении трёх лет может многое измениться.

Он сел за свой рабочий стол, достал пару книг по истории и математике – самым любимым предметам – и стал снова читать, что воспринялось бы Джоэлем как полное издевательство над собою. У Эдмона было иное мнение.

С одной стороны, книги помогали ему не забывать об одном, а с другой стороны – помогали забыть другое. Первым было его поступление в Оксфорд, второе – Элоиза. Но всё выходило наоборот: первое отодвигалось на второй план, а девушка никак не выходила из головы – он боялся, что больше её не увидит.

Он читал в течение ещё нескольких часов; в комнате стало темно и пришлось зажечь лампу. А образ Элоизы так и не покидал его сознания. Он на время отвлёкся и сел на подоконник. Часы пробили десять. Вдруг он услышал, как на третьем этаже открылась балконная дверь. Он осторожно перебрался в сад и замер под окном. Двумя этажами выше жили преподаватели, и у Эдмона мелькнула в голове мысль по этому поводу.

В это время Элоиза, с трудом спустившись из окна своей комнаты, находившейся на том же этаже, что и комната де Гарнье, но в женской части колледжа, шла с конспектом по культурологии, который она выпросила у брата для Эдмона. Сегодня она была осторожна как никогда. Догадавшись, что Милле как-то узнаёт о том, когда именно она приходит к юноше, ей больше не хотелось рисковать. Она шла в тени здания под самой стенкой, потом под забором, разделявшим здание пополам, и – не замеченная в тени деревьев, – добралась до калитки, тихонько её открыла и вошла в лабиринт из декоративного кустарника. Элоиза увидела, что в комнате Эдмона горел свет – значит, он ещё не спал. Оставалось лишь быстро пробежать по прямой несколько метров до распахнутого окна. Вокруг никого не было, только шелестели листья от лёгкого ветерка. Казалось, стало ещё жарче, несмотря на опустившуюся на землю ночь. Но едва она отошла от калитки, как кто-то схватил её за талию и, зажав рот тёплой ладонью, оттащил под самую стену-кустарник, выстриженную углом. Кустарники были почти на метр выше головы Элоизы и хорошо скрывали её от посторонних глаз.

– Тише… – прошептал ей на ухо знакомый голос Эдмона, отнимая руку от её губ, – это я…

– Что случилось? Почему ты здесь? – так же тихо спросила она с неподдельным удивлением.

– Я поражаюсь тому, что не догадался о такой элементарной вещи, – продолжал он говорить загадками.

– О чём?

– Смотри, – он осторожно раздвинул пару веток зелёной изгороди и сказал: – Посмотри на третий этаж.

– Да, вижу, там сидит кто-то в кресле-качалке… кто-то из преподавателей.

– Ты не догадываешься, кто это? – даже сейчас она почувствовала его загадочную улыбку по интонации голоса.

– Неужели… господин Милле? – предположила она, не до конца веря своим собственным словам.

– Да, он. И ты очень рисковала, придя сюда снова, – сказал он, не отпуская своей руки с талии девушки.

– Я хотела тебя увидеть, – ответила она, развернувшись лицом к нему.

Он ничего не ответил, так как его ответом стал долгий поцелуй.

– Элоиза, тебе разрешено покидать колледж на выходных? – спросил он погодя.

– Да. Как и моему кузену, – зарывшись руками в его мягкие волосы и прижимаясь к его груди, ответила она. – А что?

– Я хочу нарисовать тебя, но не просто портрет, а сделать нечто необычное. Я пока размыто представляю себе сюжет, но думаю, до выходных я всё до мелочей продумаю. А для этого нам нужно поехать ко мне домой, так как смею предположить, нам тут не дадут даже увидеть друг друга…

– Хорошо.

– Тогда я буду ждать тебя в пятницу около ворот сразу после окончания занятий.

Она кивнула головой.

В этот же момент вдруг раздался раскат грома и сверкнула молния с такой силой, словно она хотела хоть на мгновение заменить солнце. Элоиза вздрогнула и прижалась к Эдмону. Прошло буквально несколько секунд – и начался дождь: сперва крупные редкие капли застучали по листьям, словно пытаясь напугать молодых людей и поторопить их разойтись по своим комнатам. Эдмон поднял голову. Одна большая чистая капля упала прямо в уголок его глаза, и если бы Элоиза смогла различить её в темноте, то подумала бы, что он плачет. Капля стекла по его бледной щеке и подбородку и упала на траву.

Раздался второй раскат грома и снова сверкнула молния, словно предупреждая во второй раз. Обое по-прежнему не двигались; Эдмон лишь крепче прижал к себе Элоизу. Они попросту не могли уйти из своего убежища. Там, на балконе третьего этажа, наслаждаясь прохладой воздуха, отдыхал Милле и он не должен был их видеть вместе. Если бы наказание грозило только Эдмону, он бы проигнорировал всё на свете и вышел, но наказание грозило и Элоизе, а её благополучием он не имел права рисковать.

Дождь больше не предупреждал о своей силе – он просто хлынул непроглядной стеною, смывая двухнедельную пыль с роз и орхидей на клумбах, с травы на газонах, со скамеек, где утром сидели студенты, и стен здания колледжа. Через минуту одежда и волосы обоих были настолько мокры, что по ним стекала струйками вода.

Эдмон в очередной раз взглянул через пустоту, образованную ветками в углу куста и обнаружил, что Милле уже нет.

– Пойдём, – сказал он, захлебываясь от дождя.

Увлекая за собою Элоизу, он добежал до распахнутого окна комнаты, быстро забрался через подоконник и в одно мгновение, словно поднял пушинку, пересадил девушку.

Она дрожала как осиновый листок.

– Подожди, я сейчас найду, во что тебе можно переодеться…

Он направился к своему шкафу. Она не могла не смотреть ему вслед. Его тонкий шёлковый халат, в мгновение ока намокший под дождем, сейчас повторял контуры его тела. Она ничего не замечала, кроме него: даже лёгкий озноб и холод не могли отвлечь её внимания.

Он мигом вернулся и, протягивая девушке полотенце, чтобы она высушила волосы, и свой белый стёганый атласный халат, сказал:

– Наверное, будет немного великоват…

Элоиза взяла вещи из его рук и замерла взглядом на его лице. Оно сейчас было прекрасно как никогда; что-то особенное ему придавали мокрые волосы – от воды они сильнее завивались и нежно ложились ему на лоб, касались матовых щёк и падали на плечи.

Он слегка улыбнулся и подмигнул ей.

– Я понял… я отвернусь…

Он неправильно истолковал её взгляд. Или он специально не так понял? С Эдмоном нужно быть осторожным даже в мыслях – он их читал по глазам. И если на первый взгляд казалось, что он что-то не так подумал или сказал, вполне вероятно, он сделал это нарочно. Юноша отошёл в сторону к креслу, а Элоиза осталась стоять около его кровати, сбрасывая с себя летний плащик и кружевную ночнушку. В тот момент, когда она потянулась рукой к халату, лежавшему на кровати, Эдмон посмотрел на неё украдкой через плечо; и если бы Элоиза смогла сравнить этот странный блеск в его глазах со взглядом Антонио де Гарнье, то поняла бы, что взгляды невероятно схожи. Вот почему виконт де Сент-Фини, друг герцога, долго задавался вопросом, чем же Эдмон ему так напоминает Мариэля.

Элоиза тем временем завязала пояс на талии; из-за разницы в росте полы халата Эдмона лежали на полу, словно она сейчас была в белом длинном платье.

Закончив переодевание и замотав волосы в полотенце, она повернулась к креслу, где должен был стоять де Гарнье. Облаченный в небесного цвета халат, он как раз тоже собирался высушить волосы, но Элоиза вдруг его остановила:

– Нет… не надо…

Он вопросительно посмотрел на неё, резко оглянувшись.

– …не вытирай волосы, – закончила она, подойдя к нему ближе и отнимая полотенце.

Он повиновался.

– Хорошо… – он улыбнулся. Своей особой улыбкой, проникающей в душу. – Ты же знаешь, что я сделаю всё, о чём ты меня попросишь.

Эдмон не задавался вопросом, с какой целью была высказана эта странная на первый взгляд просьба. Он и так всё понял. Он всегда отличался тем, что мог без особого труда видеть суть в тщательно скрываемом за завесой человеческих эмоций. Наверное, поэтому он сел в кресло и безмолвно протянул ей руку. Элоиза села рядом с ним и, поджав под себя ноги, скрутилась на его коленях, как маленький котёнок. Он положил ей руки на плечи, а его взгляд остановился на лице девушки.

– Там на кровати лежит конспект по культурологии в кожаной папке… – вдруг заговорила она, глядя в пустоту комнаты, – слава Богу, он не намок. Я попросила его для тебя у Валери. Он тебе пригодится. Хочу хоть как-то загладить свою вину перед тобою…

– Ты ни в чём не виновата, – ответил он.

Голос его прозвучал очень уверенно: он ни в коем случае не винил девушку.

Элоиза взяла его руку и прижала к своей щеке.

– Я люблю тебя, – прошептала она.

Он лишь улыбнулся и погладил её щеку тыльной стороной ладони.

Она закрыла глаза и предалась мечтам, не произнеся более ни слова и лишь ощущая его тёплые руки на своих плечах. Совсем не заметила, как уснула.

* * *

До рассвета оставалось не более часа. Элоиза открыла глаза, обнаружив себя на кровати. Эдмон, который спал рядом, перенес её сюда вчера поздно вечером, а она даже этого не ощутила. Она бережно была укрыта одеялом, а он лежал прямо на покрывале в одном халате, словно ему не хватило сил и он упал на кровать, как есть, или уснул очень поздно. А может, ему было просто всё равно.

Она некоторое время любовалась его красивым лицом, а потом захотела коснуться его руки, словно сделанной из белоснежного фарфора, но быстро отдёрнула свои пальчики – побоялась, что разбудит.

Окно было распахнуто. Перед ним висела её одежда, аккуратно разложенная на спинке стула. Элоиза осторожно вылезла из-под одеяла и подошла к своей ночнушке и плащу. Они уже были полностью сухими. Быстро переодевшись, сложила халат Эдмона на кресло и всё-таки решила вернуться к юноше.

Склонившись над ним, она едва коснулась его губ и собралась уходить.

– Так вот когда ты уходишь, всегда перед рассветом… – услышала она.

Оказывается, юный герцог не спал. Произнеся эту фразу, он открыл глаза и взял её за руку. – Не отпущу! – шутливо добавил он.

– Придётся, – тем же тоном ответила она.

– Ладно, я всё понимаю… – уже серьёзно продолжил он.

Он проводил её, помог перебраться через окно, но сразу не разрешил ей уйти, осторожно выглянув из-под балкона второго этажа, чтобы убедиться, что Милле нет. Его и вправду там не было.

Элоиза быстро скрылась за калиткой. Он следил за ней глазами вплоть до того, как её фигурка исчезла за поворотом той части здания, где жили девушки. Ещё раз взглянув на балкон третьего этажа, чтобы окончательно убедиться в отсутствии посторонних наблюдателей, юноша вернулся в комнату.

Через два часа начинался семинар по культурологии. Сегодня так же была одна лекция по анатомии, а потом четыре часа в аудитории у Милле. Эдмон шёл туда со спокойной душой не потому, что его уверенность подкреплялась фактами постоянного наблюдения за балконом, а потому что Милле всё равно его накажет, как бы ни вертелась ситуация. С другой стороны, у преподавателя в голове возник исключительно идеальный план. Он наконец придумал, как бессмысленно не запугивая и не угрожая Эдмону тем, что он никогда не приведёт в исполнение, кроме конечно же обычного наказания дополнительными часами занятий, сделать так, чтобы не повторилась ошибка Антонио де Гарнье. Однако, и у этого плана был существенный недостаток: требовалось достаточно много времени, чтобы план осуществился в нужной последовательности и с максимальным результатом. Ко всему мешало наличие выходных. Но это было второстепенно: управу и способ всегда можно отыскать плюс до минимума свести свободное время юноши. Милле осознавал, что план довольно жесток, и это могло вызвать у Эдмона хроническую усталость и даже депрессию, но выхода у него не оставалось… Он верил Мариэлю и его рассказам о сыне, но сейчас Эдмон был другим. Милле больше не опирался на рассказ своего бывшего ученика, имея на то веских причин, и решил предпринять иной подход. Его план будет безупречным для ребёнка, который был словно его собственным внуком… Во всяком случае, он был уверен в том, что его решение идеально.

Когда юный герцог выходил из своей комнаты, у входа его встретил Джоэль. Они поприветствовали друг друга и направились в свою аудиторию.

– О! Откуда ты взял конспект? Когда ты успел его написать? – удивился Гордон, заметив на столе перед Эдмоном написанный ровным красивым почерком конспект в кожаной коричневой папке.

– Нет, Джоэль, мне его дали на время. Хотя боюсь, мне он мало пригодится, если не пригодится вообще.

– Кто же это у тебя такой ангел-спаситель? – шутя спросил Джоэль.

– Догадайся! – весело ответил Эдмон.

– Смею предположить… ах, ладно, – поняв, что не время и не место подобное произносить вслух, Джоэль замолчал, вспомнив, что придётся упомянуть о рисунке, увиденном в комнате Эдмона.

Тут вошёл преподаватель – высокий сухощавый мужчина с узенькой бородкой «alaRoi» и облачённый в костюм из коричневой ткани в тонкую, едва заметную полоску бежевого цвета.

Все студенты встали.

– Всем доброго дня, – начал преподаватель, – напомню моё имя: Жеронимуш ди Карудо. Как и я говорил на предыдущей лекции, сегодня у нас семинар, и я надеюсь, что все подготовили на сегодня конспекты по искусству Древнего Египта. Итак, начнем наше занятие.

В аудитории воцарилась мертвая тишина; кое-кто нервно заёрзал на стуле; местами зашелестели исписанные разными почерками тетради, а взгляды студентов на какое-то мгновение остановились на преподавателе: кого же из них вызовут к доске первым? Один Эдмон сидел с таким видом, словно ему было всё безразлично. Знай преподаватель величину этого безразличия, он бы по меньшей мере пришёл в ярость, несмотря на его нынешнюю абсолютную непоколебимость.

– Итак, – маэстро водил тонкой указкой по своему журналу, – остановимся на…

Казалось, в аудитории студенты прекратили даже дышать.

– …де Гарнье. Сударь, вам придётся быть первым. – Эдмон встал, поклонился преподавателю и вышел к доске, даже не прихватив с собою конспект.

– Без Милле не обошлось, – пробурчал с досадой Гордон. Он шёпотом вслед пожелал удачи другу и замер в ожидании. Ему сейчас было трудно даже представить, как бедный юноша будет отвечать урок, потому что запомнить всю ту информацию, которая была прочтена накануне в библиотеке, представлялось ему невозможным.

– Вы без конспекта? – поинтересовался маэстро.

– Да, сударь.

– Как же будете отвечать?

– Устно, сударь.

Учитель сделал вопрошающее выражение лица.

– Что ж. Как вам будет угодно. Начинайте.

Эдмон начал говорить. Его речь была на удивление правильной, чёткой – словно отточенный алмаз, прошедший через руки великого мастера. А рассказ был настолько последователен и логичен, что казалось, будто перед его глазами находилась книга, из которой он просто зачитывал текст.

Гордон, как почти все в группе, пребывал в лёгком шоке: так мог рассказывать только выпускник колледжа, да и то не каждый. Но поражало больше всего то, что Эдмон лишь раз прочел книгу, всего лишь прочел! Как такое вообще возможно? Кроме всего прочего, рассказ Эдмона был очень интересен; он умело в нужный момент мог вспомнить тот или иной источник информации, то или иное событие, дату или личность.

– Восхитительно, – заключил преподаватель, когда Эдмон закончил говорить. – Вы заслуживаете высшей оценки. Можете вернуться на своё место.

– Спасибо, господин учитель, – учтиво поблагодарил де Гарнье и сел за свою парту, сопровождаемый всеобщим взглядом восхищения.

– И ещё… – вдруг сказал ди Карудо, пока Эдмон не опустился на стул. – Я бы хотел, чтобы вы подготовились и к следующему семинару по теме «Культура древних инков и ацтеков». Я хочу снова вас услышать.

Эдмон поклонился.

– Хорошо, господин учитель.

Вызвали кого-то другого. На фоне де Гарнье это был типичный случай новенького студента, который боязливо держится за свой конспект и с трудом связывает слова в одно предложение. Но несмотря на это, маэстро всех выслушал со свойственным только преподавателям терпением.

– Снова Милле вмешивается в твою жизнь… – недовольно забубнил шёпотом Джоэль.

– Почему ты так решил? – Эдмон тоже это почувствовал, но ему хотелось узнать мнение Гордона.

– А с чего бы тебя первого вызвали к доске? А?

– Ну, возможно, простое совпадение…

– Это не совпадение. А ещё он тебя попросил подготовиться к следующему семинару. Как ты думаешь, как часто тебя должны вызывать к доске за полгода до аттестации, чтобы ты получил всего лишь пять оценок? Следующая будет вторая, а произойдёт всё это не далее, как в пятницу, а сегодня всего лишь среда. Если так дальше пойдёт, – ещё тише заговорил он полушутливым тоном, – то у тебя скопится оценок на четыре года наперёд и не будет нужды сдавать выпускные экзамены. Единственное радует, что этот маэстро тебя не наказывает и не тиранит так, как Милле… Хотя… всё равно что-то тут не так.

– Не так то, – закончил за него Эдмон, – что он руководствуется указаниями, которые ему дал Милле насчёт меня: сократить до минимума всё моё свободное время. Чтобы об этом догадаться, нет необходимости быть великим Нострадамусом.

Несмотря на определённые трудности, было ясно: Эдмон стал любимым студентом по крайней мере уже у двоих преподавателей, так же, как и принцы Лиссабона, которых пока превзойти не удавалось никому. Оставалось загадкой: будет ли принцев теперь не трое, а четверо? Ведь Эдмон теперь полностью отвечал всем чертам троицы, кроме одного… Именно Джоэлю пришли на ум эти мрачные мысли. Если Эдмон станет одним из них – он его потеряет как друга. От одного этого предположения становилось не по себе.

Когда семинар закончился, оба товарища направились в противоположное крыло на лекцию по анатомии.

– Кстати, Джоэль, – говорил де Гарнье по пути, – я хотел с тобою кое о ком поговорить.

– О ком же?

– Ты не догадываешься?

– Нет.

– О принцах…

Гордон вздрогнул. Буквально пару минут назад Лиссабонская компания вызывала самые неприятные мысли.

– Почему о них?

– Просто случайно довелось немного пообщаться с ними. Мне показалось, что они абсолютно адекватные и обычные люди. Вероятно, я пока не имею полного представления. Одного разговора мало, чтобы с точностью определить, кто есть кто. Но пока у меня о них только положительное впечатление. Может, всё-таки не стоит прислушиваться к чужому мнению, пока не составишь своё?

– Я редко прислушиваюсь к чужому мнению, пока не сравню его со своим собственным, – ответил Гордон. – Я однажды совершенно случайно видел их на одном балу, ещё не зная, кто они. Мне достаточно было того, что я увидел и услышал.

По тону крайнего раздражения Эдмон почувствовал, что Джоэль что-то недоговаривает. Но пока решил не спрашивать, не желая другу надоедать. Он решил закончить этот разговор.

Сегодня и без того было чем испортить настроение: учителя словно сговорились в этот проклятый день. Но ужасало не количество задания для самостоятельной проработки, заданное основному количеству студентов, а количество заданий, упавших на плечи де Гарнье. Гордон был до конца уверен, что либо преподаватели окончательно сошли с ума, либо Милле – самый настоящий тиран, ибо Гордон именно его винил во всех мыслимых и немыслимых преступлениях по отношению к Эдмону. И если у среднестатистического ученика была на проработку одна тема по какому-либо предмету, то у юного герцога их было четыре. Возмущениям Гордона не было предела. Во время перерыва между лекцией и практическими занятиями у Милле он буквально вылетел из здания колледжа, громко хлопнув входными дверьми и с таким выражением на лице, что к нему в этот момент было страшно подойти. Но переживал он не за себя, он переживал за Эдмона.

– Джоэль, всё в порядке, – успокаивал его Эдмон, стоя рядом. – Ничего страшного. Я справлюсь…

– Да что же это такое! – в гневе выкрикнул Гордон. – Да они просто все спятили!!! Чтобы это закончить к завтрашнему дню, тебе придётся не спать всю ночь, вообще не есть, и даже не отдыхать!

«Милле выполнил свою угрозу…» – мелькнуло в голове Эдмона.

– Это не столь важно… – так же спокойно ответил он.

– Да! Конечно! Не важно, – мрачно передразнил Гордон, – они тебя в могилу сведут раньше времени такими темпами!

– Джоэль, не делай из мухи слона, – с лёгкой улыбкой ответил де Гарнье, спускаясь по ступеням. – Я всё успею…

Гордон с удивлением посмотрел на друга. Ему трудно было понять, как тот может оставаться таким спокойным и уравновешенным в подобной ситуации. Успеть за пол дня то, что задали Эдмону, под силу было разве что какому-то фантастическому существу из выдуманного мира. Урок композиции у Милле закончится не раньше четырёх часов пополудни. На библиотеку будет всего три часа, да и то при условии, что многоуважаемый маэстро не заставит Эдмона, в качестве обычного наказания, почти до самой ночи рисовать в своей аудитории. Джоэль очень надеялся, что Милле хоть сегодня пощадит несчастного юношу и отпустит сразу после занятий; по крайней мере половину заданного Эдмон успеет написать и выучить. Но надежда была тщетной – Милле, как обычно, оставил Эдмона у себя.

Пробурчав что-то крайне недоброе в адрес маэстро, Гордон вышел, не забыв пожелать удачи другу, что он делал всякий раз в таких случаях, и сказал Эдмону, что пойдёт в библиотеку.

Де Гарнье остался наедине с учителем. На сей раз что-то изменилось. Милле не заставлял его всё время рисовать. Эдмон лишь два дополнительных часа занимался композицией, а до самого конца Милле в виде лекции давал ему именно тот материал, который задали Эдмону сверх нормы. Луи рассказывал настолько быстро, что ни о каких записях и речи не шло – при такой скорости нужно было стараться по максимуму запоминать. А в конце он выдал ему пять учебников по разным предметам из своей личной библиотеки, сказав, что там есть всё, что ему пригодится во время завтрашних занятий. Юноша наконец сложил в голове логическую цепочку: идея дать ему дополнительный материал на самостоятельную проработку и вправду принадлежала Милле, и учителя действительно действовали согласно его просьбе. Но смысл ещё был в том, что Милле считал необходимым присутствие юного сына Мариэля как можно дольше в своём поле зрения. Милле не доверял Эдмона одиночеству и комнате с распахнутым окном. В конце занятий юноша поблагодарил учителя за учебники, попрощался с лёгким поклоном и собрался было уйти, но слова Милле, сказанные ему вслед, заставили его остановиться и вздрогнуть от неожиданности:

– На следующий раз не стойте так долго под проливным дождём – рискуете простудиться… – голос его прозвучал без тени гнева или раздражения.

Эдмон ничего не смог ответить. Он лишь оглянулся, возможно, чтобы увидеть выражение лица учителя, но Милле отвернулся к окну, делая вид, что не заметил движение и жест собеседника. Но не стоит забывать, что окно порою служит не хуже, чем обычное зеркало. В данном случае оно и дало возможность учителю заметить всё, что нужно.

Эдмон пребывал в небольшой растерянности: он никак не мог сам себе объяснить, почему Милле не мучил его сегодня рисованием весь день и даже помог с подготовкой. Что бы это значило? Эту загадку юноше и предстояло завтра раскрыть, потому что сегодня его голова и без того раскалывалась от количества информации, полученной за последние двенадцать часов.

Эдмон вернулся в комнату. Через пять минут ему принесли ужин. Юный герцог ни в коей мере не отрицал того, что Милле заботится о нём, но почему-то таким странным и необъяснимым образом. Хотя ответ был более, чем очевиден.

Юноша сперва переоделся, принял душ, чтоб хоть как-то угомонить головную боль, вернулся в комнату и поужинал.

Он сел за стол, и его взгляд остановился на стопке книг. Было уже без четверти десять. Несмотря на изменение условий наказания, юноша чувствовал себя не менее уставшим, а предстояло ещё очень много прочесть и выучить.

В первую очередь он взялся за книгу по истории искусств, потом дошло дело до книг по композиции. Радовало одно: большую часть всего этого он когда-то читал, пользуясь книгами из домашней библиотеки и основываясь на знаниях, полученных от матери, ведь она училась в Париже. Эдмону нужно было лишь повторить материал и только часть запомнить.

К полуночи мигрень настолько усилилась, что он не выдержал и упал головою прямо на стопку книг перед собой.

– Я больше не могу… – простонал он в отчаянии, вспоминая, что оставалась ещё одна непрочтенная книга. Но это была «Анатомия для художников», которую он нарочно оставил напоследок, так как этот предмет знал отлично.

Головная боль буквально убивала его. Ему даже не хватало сил добраться до кровати, потому что каждое его движение, каждый шаг отдавали острой пронизывающей болью в висках. В надежде, что ему станет легче, он закрыл глаза и положил голову на руки, сложив их одну на другую на крышке стола, и мгновенно уснул.

Его разбудило чьё-то нежное прикосновение к его щеке. Это была Элоиза. Она сидела рядом и почему-то плакала, сожалеюще глядя на него своими мокрыми от слёз глазами.

– Элоиза? – сонным и усталым голосом произнёс юноша, мельком глянув на часы, которые показывали половину второго ночи. – Ты так поздно…

– Это я… я во всём виновата, – не реагируя на его слова, шептала она.

– О чём ты? – не понимал Эдмон, отчасти из-за того, что его резко разбудили, а отчасти от неожиданности.

– Я не могу не видеться с тобою, – прошептала она, поднявшись и обнимая его сзади за плечи, почти касаясь губами его щеки; он чувствовал, как её слёзы падали на его лицо, – не могу, потому что люблю тебя. Моё сердце разрывается от боли, если я долго тебя не вижу. Ты как мой дневной свет, без которого жить невозможно… Но встречаясь с тобою, я приношу одни несчастья и причиняю страдания… – она вдруг зарыдала; юноша не мог прийти в себя от происходившего, он молчал, не в силах произнести хоть слово. – Я хотела помочь тебе, но оказалась совершенно бессильной. Почему так? Ведь все неприятности лишь из-за меня… А я не хочу! Не хочу, чтоб так было!

Её руки вдруг бессильно опустились. Она отошла на два шага от стула, на котором сидел Эдмон, и замерла на месте, закрыв лицо руками и вздрагивая от рыданий. Юноша даже не успел опомниться, как Элоиза внезапно упала на колени.

Он встал из-за стола, опустился рядом с девушкой и обнял её.

– Элоиза, ты ни в чём не виновата. Не обвиняй себя в подобном… Твоё присутствие рядом со мною, как сладкий сон, и я не хочу просыпаться; сделаю для этого возможное и невозможное. Я так хочу – и так будет…

Глава 3
Портрет

Как призрак улетучится виденье,

О жизни оставляя сожаленье…

Эдмон проснулся как обычно. Открыл глаза. Он ощущал во всём теле такую усталость, что даже было лень вставать с кровати. Мало того, что из-за количества прочтённых книг он и так лёг спать очень поздно, а ещё пришлось долго утешать и успокаивать Элоизу, которая винила себя во всём, что происходило с ним в эти дни.

Разрываясь между необходимостью идти на занятие и непреодолимым желанием ещё немного отдохнуть, Эдмон с трудом заставил себя вылезть из-под одеяла. Через пять минут принесли завтрак. Одевшись и закончив трапезу, он вышел из комнаты, прихватив с собою все книги, что давеча ему дал Милле.

На ступенях его встретил Гордон.

– Слава Богу, ты живой! – неожиданно произнёс он вместо приветствия без тени шутки.

– Вроде бы… – устало улыбнувшись, ответил Эдмон, двигаясь вместе с Джоэлем по направлению к части здания, где располагались аудитории.

– А сегодня опять занятия у Милле… – мрачно пробурчал Гордон. – Снова он тебя замучает до полусмерти…

– Думаю, не до такой степени, что я умру, – лёгкая ирония послышалась в его словах, сопровождаемых несколько намешливой улыбкой. – Я сомневаюсь, что даже мои возмущения помогли бы изменить его решение. И не забывай: он всё равно прав, а я виноват…

– В чём? – словно спрашивая не столько собеседника, сколько самого себя, возражающим тоном сказал Гордон.

– Во всём. Я боюсь себе признаться во многих вещах, которые происходят со мною, а он мне о них говорит прямо… но я не хочу к нему прислушаться. По многим причинам… отчасти из-за того, что мне так легче, так я забываю… пусть и на время. Он неправ лишь в одном: чтобы заставить меня полностью забыть, мне нужно заново родиться, а это, как тебе известно, невозможно…

О чём забыть – Эдмон так и не сказал, а Джоэль, руководствуясь правилами хорошего тона, не стал расспрашивать, уважая чувства и память собеседника. Он лишь понял, что де Гарнье пытался забыть о чём-то очень плохом или по меньшей мере неприятном.

Сегодняшний день был не лучше вчерашнего. Де Гарнье завалили заданием для самостоятельного изучения настолько, что иной бы взвыл от того, что вся его личная жизнь будет состоять из сплошного зубрения учебников. Гордон чувствовал в себе некоторое смирение по поводу отношения учителей к Эдмону, вызванное невозможностью всему этому помешать – с одной стороны, а с другой – абсолютным безразличием и невероятным спокойствием самого Эдмона в данной ситуации. Хотя, наверное, больше последним обстоятельством. Джоэль был простым студентом, таким же, как и основное количество учащихся в колледже, у него было мало прав, и он был обязан следовать общим инструкциям и предписаниям этого учебного заведения. Он не относился к избранным и привилегированным. И будь он на месте Эдмона, который имел бо́льшую свободу действий, ему бы ничего не стоило возмутиться происходящим. А Эдмон молчал. С виду казалось, что ему это терпение и молчание ничего не стоят, словно он сейчас жил в параллельном мире, не чувствуя ни раздражения, ни боли, ни обид, – словом, ничего из того, что свойственно обычному человеку в определённых жизненных ситуациях. Жил только его разум, управлявший его сознанием и поведением – холодный, чёткий, отгораживающий от всего лишнего. Он чувствовал, что сейчас ему не важно, как он относится к миру с его прихотями, правилами и напускной справедливостью – хотя раньше было иначе; этот мир перестал для него существовать с некоторого времени, став всего лишь призрачным видением, сквозь которое можно провести рукой и навряд ли при этом что-то почувствовать. Мир изменился со смертью Джулии – изменился и Эдмон. Станет ли он когда-нибудь таким, как прежде, или всё будет так продолжаться, когда он словно наполовину человек, а наполовину механизм, движущийся по заданной бессмысленной траектории… А самое сложное – ответить, полюбит ли он снова с такой же силой или его жизнь станет обычной чередою сменяющих друг друга абстрактных событий.

Милле понял, что в определённом смысле Эдмон прав. Прав в том, что разница в его судьбе и судьбе отца колоссальна. Когда вера и любовь покинули сердце Мариэля, осталась надежда, которая вернула его к жизни, вернув при этом и веру душе и любовь сердцу – потому что Элен была жива, оставалось лишь сделать так, чтобы она его простила. Но уже ничто не воскресит надежду Эдмона, которому хотелось встать на вершине горы и закричать от душевной боли; но крику этому так и суждено умереть в глубинах его сознания. Разумом он понимает, что Джулию не воскресить, сердцем – нет. И даже не хочет. Она одна понимала его, она одна по-настоящему любила именно таким, каким он был, а не его богатое наследство или красивую внешность.

Он знает точно, что от него ожидают. Ему нетрудно предугадать желания Элоизы. Многое не составляет для него особого труда. А сейчас, когда всё его существо, как нежный стебель цветка, жестоко переломлено пополам безо всякой надежды снова расцвести, он знает, что ему остается одно – быть всего лишь дорогой и красивой куклой в чьих-то нежных ручках, у которой, правда, останется неоспоримая привилегия – выбирать себе ту, кому он будет принадлежать; и он послушно будет следовать за движениями женских рук, почти искренне им подыгрывая.

Как когда-то Антонио де Гарнье принадлежал всем и никому. И самой ужасной трагедией для Мариэля было бы то, что сын, его единственное дитя, повторит его историю жизни. Мариэль видел, что Эдмон намного сильнее, чем он в его возрасте: он менее эмоционален, не так вспыльчив и крайне терпелив. В этом проявлялось не только воспитание, но в бо́льшей степени унаследованный от его матери характер. Вот потому Мариэль был почти уверен, что его грустное прошлое не затронет жизни его сына, хотя в душе у него ютилось беспокойство. Понимая, что ужасная смерть Джулии всегда присутствовала в мыслях Эдмона, медленно подтачивая и ослабляя его сознание; он боролся с навязчивой мыслью, что всё может закончиться не так, как хотелось бы…

Занятия у Милле как обычно закончились почти в девять вечера. Эдмон вышел из аудитории, еле удерживая в руках стопку книг, которые ему выдал маэстро для подготовки к завтрашнему семинару по культурологии и остальным предметам. Юноша вошёл в комнату, оставил учебники на секретере, а сам сел за стол, где ему оставили пять минут назад ужин. У него сегодня опять болели руки от долгого рисования. Ничего не хотелось. Даже кушать, несмотря на жуткую усталость.

Внезапно в дверь постучали.

– Войдите… – усталым голосом произнёс Эдмон.

Дверь отворилась, и на пороге появился Джоэль. Медленно вошёл в комнату и взглянул на друга. Голова Эдмона опиралась на левую руку, впившуюся локтем в крышку секретера; правой он время от времени тёр воспалённые и уставшие глаза, а его каштановые волосы беспорядочно лежали на плечах. Весь вид его выдавал человека настолько замученного, что единственное чувство, которое возникало в сердце – искренняя человеческая жалость.

– Господи… – прошептал Гордон, подойдя вплотную к Эдмону и сочувствием глядя на него. Он даже побоялся что-то спрашивать, боясь причинять звуком своего голоса боль.

– Не надо, Джоэль… со мною всё в порядке… – проговорил де Гарнье.

– Да… всё в порядке, – монотонно повторил тот, как будто сделал неудачную попытку поверить. Да он и не верил, потому что сам хорошо осознавал происходящее.

– Эдмон… – осторожно начал он, – что случилось?

Тот с минуту помолчал и, тяжело вздохнув, спросил:

– Ты помнишь тот портрет… девушки… из моей папки?

– Да… а что с нею?

– Она умерла, Джоэль…

– Ты любил её?

– Да.

– А как же та, которая нарисовала твой портрет? – продолжил Гордон, медленно начиная складывать кусочки событий в логическую последовательность. Он хотел понять всю ситуацию до конца, чтобы дать объяснение поведению Эдмона и его состоянию.

– Элоиза? – он загадочно улыбнулся. – Она как наркотик… помогает на время забыть обо всём…

Цепь наконец-то замкнулась. Джоэль всё понял. Теперь частично объяснялось и поведение Милле. Не ясно было одно: почему Милле так противится встречам Элоизы и Эдмона. А это разгадать было гораздо сложнее. И пока логику он не видел, ибо многого не знал.

Ему иногда хотелось пренебречь правилами хорошего тона и спросить обо всём напрямую у Эдмона, но вопросы затрагивали много личного. Недолгое знакомство не давало ему права спрашивать о подобном.

– Может, я могу тебе как-то помочь? – спросил он, желая сменить тему разговора.

– Спасибо, Джоэль, но в любом случае ничего не выйдет, ведь урок придётся отвечать мне. Сам видишь, что здесь всё рассчитано до строчки в книге и до последней секунды на часах…

– Чёрт! – выругался тот, осознавая всю правоту слов Эдмона. Он снова посмотрел на собеседника. – Тебе в твоём нынешнем состоянии нужно плюнуть на всё и нормально отдохнуть…

– Я не имею на это права…

– В том-то и беда!

В этот момент Эдмон вдруг с ужасом подумал, что договорился с Элоизой встретиться завтра после занятий за пределами колледжа, забыв, что Милле вполне сможет его снова забрать к себе, несмотря на отсутствие занятий в аудитории в пятницу. Что ж, оставалось надеяться на чудо.

Гордон сделал движение, намереваясь уйти.

– Эдмон, не буду тебе мешать в таком случае. Будет хуже, если я отниму у тебя ещё хоть минуту. Она у тебя в данной ситуации просто бесценна… точнее, даже секунды сделали бесценными для тебя.

– Что ты, Джоэль, мне не жалко времени для друзей, – устало улыбнувшись, сказал Эдмон.

– Как бы там ни было, я уже подготовился к завтрашним занятиям, а ты только вернулся, тебе надо многое успеть, посему я не хочу тебе мешать. Удачи, – тоже с улыбкой, но более бодрой, сказал Гордон.

– Увидимся завтра, – ответил тот.

Джоэль ушёл. Эдмон остался в одиночестве. Он потянулся рукой к первому учебнику и принялся с трудом его читать. Очень болели глаза, а предстояло много выучить. Он лёг спать, как и вчера, далеко за полночь. Элоиза сегодня не пришла – у неё хватило сил отказать себе в этом, потому что состояние, в котором она застала юношу вчера вечером, не предвещало ничего хорошего, кроме всего прочего, она постоянно ощущала вину из-за того, что с ним происходило. Но с другой стороны, ей было дано обещание о встрече и даже больше – она почти два дня проведёт рядом с ним. И не будет рядом никаких учителей, никаких посторонних глаз – только он и никого больше. Она легла спать, с нетерпением ожидая, когда наступит утро пятницы и когда закончатся все занятия в колледже.

Утром Эдмон, до начала семинара, вышел к воротам и передал какую-то записку охраннику. Он что-то сказал ему и тот кивнул головой. Буквально через минуту Эдмон вернулся. Все это время за ним наблюдал Гордон, стоя в стороне.

– Осталось уповать на одно, – сказал Эдмон, возвратившись, – что Милле сегодня снова не оставит меня в своей аудитории.

– Если он это сделает и накануне выходных, я окончательно в нём разочаруюсь и как в человеке, и как в преподавателе. Всё, что он делает – по меньшей мере жестоко.

Ещё один семинар по культурологии прошёл так же превосходно для де Гарнье, как и предыдущий. Пожалуй, Милле был единственным из всех преподавателей, который позволял себе сказать что-то отрицательное по поводу уровня подготовки юноши, у остальных же этот уровень вызывал восхищение. Но по правде говоря, мало кто догадывался, что Милле делал это специально.

Подходила к концу последняя лекция. Эдмон не смог скрыть своё волнение, когда прозвенел звонок. Милле всегда ждал у входа в аудиторию, персонально провожая его в свой кабинет. Де Гарнье с ужасом переступил порог, ожидая, что за пределами помещения уже ждёт маэстро. Но Милле не было, что его крайне удивило. Через минуту к нему подбежал Гордон, который буквально прорвался сквозь толпу студентов, выходивших из лекционной, и, ничего толком не пояснив, сказал:

– Тебе повезло: у третьего курса не было сегодня композиции. Они говорят, что Милле срочно уехал куда-то на два дня.

Эдмон лишь улыбнулся. Хотя сие событие и подняло ему настроение сегодня, он прекрасно осознавал, что на следующий раз подобного не произойдёт. У Элоизы последний урок закончится в три часа пополудни. Оставалось ещё полтора часа до встречи с девушкой. Он вернулся в свою комнату и стал собирать учебники и папку для рисования. Джоэль стоял рядом немного печальный из-за того, что почти два дня он не будет видеть друга.

– С одной стороны я рад за тебя, – произнёс он, наблюдая, как де Гарнье складывает вещи, – а с другой – мне грустно…

– Джоэль, – заметил тот, по-дружески улыбаясь, – боюсь, что в силу известных тебе обстоятельств я все оставшиеся выходные проведу, увы, даже не рядом с тобою, а с маэстро Милле. А этот шанс – чистое совпадение, на которое я, честно признаться, и не рассчитывал. Так что не грусти, я всё равно вернусь во второй половине дня в воскресенье. Ведь не забывай, что на меня как всегда навалили кучу домашнего задания, – он весело подмигнул Гордону и тот улыбнулся в такт той иронии, которая послышалась в последних словах де Гарнье.

Джоэль проводил друга до ворот, за которыми была полная свобода, но на которую он не имел права, в отличие от Эдмона, и попрощался с ним до назначенного дня. За воротами юношу уже ждал экипаж.

– Здравствуйте, Сильвестро! – поздоровался он со своим старым верным кучером, который был его единственным спутником во время первого путешествия по Португалии.

– Здравствуйте, господин! – сойдя с ко́зел и слегка поклонившись, ответил тот, забирая из рук юноши большую папку для рисования и свёрток книг. Он повнимательнее всмотрелся в лицо молодого человека и встревожено спросил: – Господин, к вам тут хорошо относятся?

– А что? Что-то не так?

– Да вы чересчур бледны и, кажется, словно совершенно не отдыхали в последнее время.

– Ничего страшного, Сильвестро, я в порядке.

– Ну, что, будем отправляться?

– Пока нет, я жду ещё одного человека, который поедет со мною, – Эдмон взглянул на свои карманные часы, которые показывали без пяти три, – осталось ещё немного подождать. Кстати, как мой дядюшка Шарль?