Kitobni o'qish: «Мальчик, чьи желания исполнялись»

Name: Мальчик, чьи желания исполнялись
Author: Хелен Раттер
ISBN: 978-5-222-46171-6

Хелен Раттер

Shrift:

Helen Rutter

The Boy Whose Wishes Came True

* * *

Глава 1

Надо верить, что сны сбываются.
Лукас Бэйли, знаменитый нападающий клуба «Валли Роверс»

Прошлой ночью мне приснилось, что меня ел гигантский хомяк.
Арчи Крох

Раньше мама при каждом удобном случае напоминала, чтобы я загадал желание. Помимо обычных вещей, таких как свечи на торте, пух с одуванчика и радуга, мама находила тысячи других поводов для загадывания желаний.

Если мы вдруг говорили что-нибудь в один голос, тут же следовало: «Загадай желание!»

Увидели перо или какую-нибудь птичку, пусть даже это был облезлый одноногий голубь: «Загадай желание, Арчи!»

Даже когда попадалось что-то крайне неприятное:

– Фу, мам, у меня в яичнице твои волосы.

– Загадай желание, Арчи, быстро!

– Эм… Хочу, чтобы в моей яичнице не было волос, – пойдет?!

Если мы проходили под мостом в тот момент, когда по нему проезжал трамвай; если я нечаянно ударялся локтем; если ветер швырял в лицо листья; если вдруг начинал идти снег – каждую мелочь моя мама считала подходящим поводом загадать желание: «Если чего-то не пожелаешь, как же оно может произойти, а?»

Когда приходится загадывать так много желаний, то становится трудно придумать, что бы такое еще пожелать. Все обычные желания я уже перебрал: стать миллионером, уметь летать, иметь больше желаний, ну и, понятно, крутые кроссовки. Ничего из этого не сбылось – и не думаю, чтоб у кого-то было иначе. Ну, у меня уж точно не получилось.

Меня зовут Арчи Крох, и я довольно никчемная личность. Из тех, кто действительно ничего не умеет; то есть вообще НИЧЕГО. Обычно, если человек не особо силен, например, в математике, ему хорошо удается что-то другое, хотя бы искусство. Те, кто полный отстой на школьных уроках, блещут на спортивной площадке во время большой перемены, забивая голы, или же быстро бегают и высоко прыгают.

Даже Феликс Рэттон из моего класса, у которого правописание еще хуже, чем у меня, умеет разобрать и собрать газонокосилку. Мы об этом не знали, пока он не получил приз на школьной ярмарке с правом стать на один день «учителем» (хотя, как по мне, это похоже скорее на наказание, чем на награду). Все думали, что Феликс-учитель – это будет ужасно; но получилось все просто великолепно, лучший день! Феликс сказал, что у него дома есть шесть газонокосилок, которые он нашел на мусорке, притащил домой и починил. Похоже, он постоянно высматривает, не завалялась ли где поломанная газонокосилка. Он даже может определить модель газонокосилки по звуку. До того дня мы и не подозревали об этой его страсти.

На другой день после того, как Феликс давал нам свой урок, я был у папы и попытался разобрать и снова собрать его новенькую газонокосилку, чтобы проверить – а вдруг и у меня есть такой скрытый талант? В итоге я оказался в окружении металлических деталей и крепежных винтов, покрытый от волнения испариной и без малейшего представления, что там к чему. Папа и Джулия были в бешенстве.

Нет, газонокосилки – это точно не мое. Свой дар я до сих пор так и не обнаружил и уже начинаю терять надежду.

Учителя не устают твердить, что каждый хоть в чем-нибудь да хорош. Но мой случай особенный. Я полное днище во ВСЕМ. У меня нет абсолютно никаких выдающихся умений. Я отстаю по всем предметам, никак не выучу таблицу умножения, правописание у меня чудовищное, и пишу я как курица лапой. Недавно я подарил маме рисунок, и она подумала, что это чайник, хотя это был корабль – ну с чего бы вдруг я стал рисовать чайник?! Я не могу пробежать по прямой линии не спотыкаясь, не говоря уж о том, чтоб сделать хороший бросок. Даже в компьютерных играх я полный отстой.

Но маму больше не волнует, загадываю я желания или нет, – все равно она в последнее время почти не встает с постели: спит или делает вид, что спит. Я знаю, когда она притворяется: по дыханию всегда можно понять. Я тоже притворялся спящим, когда был маленьким, – тут фокус в том, чтобы дышать очень медленно. Когда я возвращаюсь из школы и просовываю голову в ее комнату, то вижу, что она лежит под одеялом с закрытыми глазами. При этом одеяло поднимается и опускается в такт дыханию – слишком быстро для человека, который действительно спит.

Не знаю, зачем она притворяется. Наверное, так устала, что не хочет разговаривать. Ну и нормально, я сразу ухожу, вытаскиваю свои футбольные стикеры и ем спагетти прямо из банки.

Иногда я даже беру спагетти к себе в кровать, прихватив заодно и стикеры, и составляю списки: стикеры, которые мне нужны, и те, которые у меня уже есть. Мне нравятся их красные блестящие упаковки, и я знаю буквально все об игроках. На обороте каждого пакетика можно прочитать самые вдохновляющие изречения, похожие на те, которые висят у Джулии в гостиной, вроде «ЖИТЬ – СМЕЯТЬСЯ – ЛЮБИТЬ», но только лучше. Мне все слоганы очень нравятся, но самые лучшие у Лукаса Бейли – я даже стараюсь им следовать. Только это редко получается.

Как можно следовать своей мечте, когда ее у тебя просто нет? Я понятия не имею, что бы я хотел делать, когда вырасту. Как это другие дети уже всё для себя решили? Ведь нам всего-то одиннадцать лет! А у всех, похоже, все уже продумано: Мышь хочет стать адвокатом, Марта – собачьим парикмахером, Киран мечтает заниматься фигурным катанием, и почти все мальчики хотят стать футболистами.

Ну, у меня даже надежды нет хоть когда-нибудь стать футболистом, так что я в основном вожусь со стикерами, то есть с наклейками, – теперь понятно? Приклеился к наклейкам! У меня целая куча двойных пакетов – может быть, больше всех в школе. Некоторые ребята идут на самый нелепый обмен: например, могут дать пятьдесят двойных за одну наклейку с эмблемой клуба, а я люблю двойные. Я держу всех своих Лукасов отдельно от остальных, их у меня пятьдесят два. Лукас Бейли – это мой любимый игрок. В последнем сезоне он забил тридцать пять голов – больше всех! А еще он тоже из нашего города и даже учился в нашей школе. У нас по всем коридорам развешены его фотографии, и в вестибюле стоит огромный стенд с газетными вырезками.

Иногда я с ним разговариваю. Знаю, это звучит глупо; я и сам иногда побаиваюсь – может, я чокнутый, раз со стикерами разговариваю? Но все равно не перестаю. Если бы у стикеров были маленькие ушки и они могли слышать, как много бы он обо мне узнал! Узнал бы, что Мышь – мой лучший друг и что в футболе она лучше любой девчонки из нашей школы – да, пожалуй, и получше многих мальчишек, если ее поставить на поле против них. Мы тренируемся пробивать пенальти у нее в саду, и при мне она ни разу не промазала. Просто поразительно!

Он бы узнал, какая противная эта Би-Би Банда: они говорят гадости абсолютно обо всех. Узнал бы, что на прошлой контрольной по математике я все списал у Марты, но потом мне было так стыдно, что я зачеркнул все ответы и в результате получил ноль баллов из двадцати.

Он бы узнал, что мое любимое число – девять, потому что девятка стоит на его майке, и что иногда я что-то повторяю про себя по девять раз, чтобы это наверняка произошло, или стучу по столу девять раз на удачу. Он был бы единственным в мире человеком, который узнал бы, что мама встала с кровати только раз на этой неделе.

Она поправится; она говорит, ей просто нужно время. Я знаю, мама старается. На Пасху она забронировала нам отдых в Скарборо, и мы несколько недель говорили о море и об игровых автоматах. Но за неделю до отъезда она снова стала лежать в постели. Все дольше и дольше. Говорила, что голова болит. Я сразу понял: об отдыхе можно забыть. За день до того, как мы должны были сесть на поезд, она начала плакать и говорить, как ужасно себя чувствует. В конце концов я сказал ей: «Да ладно, все хорошо», – хотя мне было совсем не хорошо.

Так бывает иногда у меня с мамой: она забирает себе все чувства, а мне ничего не остается. Как-то раз предполагалось, что ко мне на день рождения придут гости, будет нормальная вечеринка с попкорном и фильмом, и ребята останутся у нас на ночь. Мы убрали в доме, и все такое. И вот в день, когда я уже взял было в школу приглашения, чтобы раздать ребятам, она стала ходить, пошатываясь, и сказала, что не готова к тому, что в ее дом набьется куча народу; так что я в свой день рождения просто пошел в гости к Мыши на чай.

Мама всегда находит причину не прийти на школьный спектакль, или на спортивные соревнования, или на родительское собрание. Ну просто такое совпадение, она тут не виновата, правда же? Она и не хочет, чтоб так получалось. Так почему же я иногда так злюсь на нее?

Мама говорит, я никому не должен рассказывать, что она все время лежит. Все станут беспокоиться, начнут вмешиваться – а это последнее, что ей нужно. Если она слишком устает, чтобы разговаривать со мной, то представьте, как будет ужасно, если нам начнут без конца названивать учителя.

Когда я прихожу к папе, он всегда спрашивает: «Как мама?», но я понимаю, что это не настоящий вопрос, а так, для порядка. Вообще-то у людей есть масса ненастоящих вопросов.

На улице я иногда вижу, как взрослые на ходу здороваются: «Привет. Все в порядке?» – и даже не задерживаются, чтобы выслушать ответ. Это и есть ненастоящий вопрос, хотя я не понимаю, какой тогда смысл спрашивать. Вот и папа так же. Ему не нужен настоящий ответ, так что я всегда отвечаю: «Как обычно».

Его, похоже, это вполне устраивает. Я не хочу врать и говорю то, что близко к правде, хотя и не полную правду. Я НЕНАВИЖУ врать. Мой отец – лгун. Когда мне было семь лет, он сказал мне самую огромную ложь на свете. Я слышал, как они с мамой кричали друг на друга на кухне, а когда я спустился, он сказал мне, чтобы я не беспокоился.

Он сказал: «Все будет хорошо, Арчи». Но хорошо не стало. Несколько месяцев они продолжали ругаться на кухне, пока он не ушел в один прекрасный день. Теперь он женат на Джулии, у которой сияющая кожа и длинные сережки в ушах. У них родилась Скейдж, моя сестричка, и очень заметно, что ее он любит намного больше, чем меня. Вот тогда мама начала себя плохо чувствовать и ей потребовалось все время отдыхать. Год назад она потеряла работу, так что теперь ей вообще незачем вставать с постели.

Не стало «все хорошо». Теперь я вообще не верю тому, что он говорит.

К папе с Джулией я прихожу на выходные раз в две недели. Мне нравится у них бывать, и Скейдж тоже нравится, хотя она ужасно избалованная и получает все, что хочет. Ей три года, и она очень смешная. Вообще-то ее полное имя Скарлетт, но я зову ее Скейдж.

Джулия НЕНАВИДИТ это имя: «Арчи, прошу, не зови ее так. Так только беспризорников зовут».

Зато самой Скейдж это имя нравится. Когда Джулия принимается меня отчитывать, она напевает: «Скейджи – Скейджи – Скейджи – Ску!» – и прищелкивает языком.

«Восхитительно!» – всегда говорит Джулия, а мы со Скейдж хохочем и продолжаем петь песенку про Скейдж.

Моя сестричка обожает единорогов. Вся ее спальня ими заставлена, и там всегда пахнет как в кондитерской. Джулия одевает ее в пышные белые платьица с рюшами и позволяет играть только с одной игрушкой за раз.

Эти выходные я как раз провожу у папы. Я прихожу и веду Скейдж во дворик за домом. Там у них великолепный садик: каждая травинка в нем подстрижена, словно поработал искусный парикмахер. Я учу ее играть в футбол. Она единственный в мире человек, у которого я могу выиграть. Ей нравится играть, и она радостно визжит всякий раз, когда пытается ударить по мячу.

Когда восторга уже через край, она кричит и прыгает, а потом падает животом на мяч, и на платье остаются пятна от грязи. Конечно же, мне за это достается от Джулии.

«Господи, на что ты похожа, Скарлетт Роуз! Ну, Арчи, спасибо тебе, уж спасибо так спасибо, – причитает Джулия. – Иди переоденься да найди себе занятие поприличнее».

Скейдж идет наверх, чтобы переодеться и принести новую настольную игру в единорога, а папа уходит на кухню. Мы с Джулией остаемся вдвоем.

В их доме я чувствую себя большим, хотя на самом деле довольно маленький. Просто я вечно тут что-то роняю или разливаю, и все суетятся, чтобы снова навести порядок. Сегодня я пока что ничего не уронил и не разбил, но у меня еще есть время.

Не думаю, чтобы Джулия очень радовалась моим визитам. Вид у нее всегда какой-то напряженный, а если нам случается остаться в комнате наедине, она издает такое странное фырканье – что-то среднее между вздохом и смешком. Вот и сейчас она так делает:

– Ха-хм-м-м-м.

Я не очень понимаю, что означает этот звук, но чувствую себя при этом по-дурацки. Должен ли был я в ответ тоже что-нибудь хмыкнуть? Или что-нибудь сказать? Или так и сидеть в дурацком молчании?

Я несколько раз неловко вдыхаю и выдыхаю, а потом выдаю первое, что приходит в голову:

– Почему ваш диван так вкусно пахнет?

У Джулии лицо расцветает улыбкой.

– Я смешиваю кондиционер для ткани пополам с водой в пульверизаторе. Вот, смотри!

Она достает из ящика хорошенький стеклянный флакон и спрашивает, не хочу ли я прыснуть.

Я беру флакон. Он сделан в форме облачка из красивого прозрачного стекла с голубым отливом и больше подходит для дорогих духов, чем для спрея. Я осторожно беру флакончик в руки, ощупываю его и, глядя на переливы на стекле, нажимаю на головку пульверизатора.

– Этот кондиционер называется «Летний бриз» – это мой самый любимый запах, – признается Джулия. Она прикрывает глаза и делает глубокий вдох. Теперь, когда находится тема для разговора, вид у нее очень довольный.

Я сижу, вдыхая «Летний бриз» и думая, часто ли Джулии приходится общаться с одиннадцатилетними мальчиками. Наверное, нечасто. В следующий раз, когда пойду в магазин за продуктами, поищу кондиционер «Летний бриз». Мне бы очень хотелось, чтобы наш диван пах так же хорошо, как у Джулии. Хотя, может быть, кондиционер очень дорогой. Я старался навести порядок в нашем доме, чтобы все сияло, но у меня не получается. На ковре пятна, где я когда-то разлил томатный суп, и все время, что бы я ни делал, сохраняется какой-то отвратительный запах.

Вообще-то, когда я сижу дома, я не чувствую плохого запаха. Я замечаю его, только когда куда-нибудь ухожу, а потом возвращаюсь. Не знаю, как так получается. Возможно, в доме у меня срабатывает привычка к тому, что что-то не так, и мой мозг устраняет все плохое как по волшебству.

Я три раза подряд поддаюсь Скейдж в новой игре, и Джулия зовет нас обедать. Мы едим из одинаковых тарелок. Столовые приборы тоже одинаковые – с красивыми красными ручками. Скейдж хвастается, что выиграла у меня.

– Когда придешь в следующий раз, Арчибальд, я опять тебя обыграю, и еще раз, и еще, – смеется Скейдж.

Я уже жалею, что объяснил ей, что Арчи – это Арчибальд. Она теперь только так меня и зовет. Папа тоже смеется. Но потом откашливается, делает серьезное лицо, и мне становится ясно, что сейчас будет что-то плохое.

– Если уж речь зашла о следующем разе, Арчи… – Пауза – папа ест лапшу. – Боюсь, нам придется перенести твое посещение через две недели.

Я знаю, что означает «перенести» – это значит, что мое посещение просто-напросто отменят. Папа постоянно «переносит» наши встречи. На меня он не смотрит – занят непокорной лапшой, которая трепыхается в воздухе.

– Знакомые Джулии предложили нам воспользоваться их трейлером, прокатиться в Уэльс на следующих выходных – и мы просто не смогли отказаться.

Джулия снова издает свой странный звук «ха-хм-м-м-м», и над столом повисает неловкость. Даже Скейдж вдруг притихла. В наступившем молчании слышно было только звяканье приборов.

Наконец я говорю звонким, но далеко не таким беззаботным, как мне хотелось бы, голосом:

– А можно мне с вами?

– Да! – кричит Скейдж, роняя ложку в свою миску. – Я хочу, чтобы Арчибальд тоже с нами поехал! Тогда я смогу взять с собой игру и все время буду его обыгрывать.

Папа хлопает глазами и ерошит ей волосы.

– Он не может, солнышко. – Он делает вид, что обращается к Скейдж, но я понимаю, что на самом деле его слова предназначены мне. – Мы все очень хотели бы, чтобы он тоже поехал, но трейлер совсем маленький, а он уже большой мальчик. Наверняка ему не захочется все выходные тесниться там с нами.

По правде говоря, я бы очень даже хотел там тесниться, но только я открываю рот, чтобы сказать это, как моя вилка выскакивает из миски и летит на блестящую белую плитку. Джулия шумно вздыхает и начинает судорожно вытирать пол, приговаривая:

– Вот видишь, Скарлетт, у Арчи просто не получится жить в трейлере.

Тут папа смеется и как ни в чем не бывало принимается ерошить теперь уже мои волосы.

– Так вместо этого я приду в следующие выходные? – спрашиваю я.

Папа бросает в сторону Джулии быстрый взгляд.

– Ну, на следующих выходных будет как раз день рождения Скарлетт… – начал он медленно.

– Ну, пожа-а-а-а-алуйста! – умоляюще ноет Скейдж.

– Эхм-м-м…

– Пожа-а-а-а-а-а-а-а-алуйста!

Папа снова бросает взгляд на Джулию; та пожимает плечами и кивает в знак согласия.

– Можешь прийти, конечно. Отличная идея! – весело говорит папа; только не похоже, что эта идея действительно ему нравится.

Через несколько секунд Джулия снова издает свое фырканье:

– Хм-хм.

Мне вдруг захотелось как можно скорее уйти из этого дома с его ослепительной чистотой и приятными запахами. Я с трудом дожидаюсь четырех часов, когда можно отправляться к Мыши на чай.

Мне не хочется думать, что в папином доме мне не рады. Я говорю себе, что сам все это придумываю, что они не специально ведут себя так, чтобы я чувствовал себя лишним. Я стараюсь думать только о том, как меня любит Скейдж и как нам с ней весело вместе. Но когда я вижу, как папа и Джулия смотрят друг на друга с паникой в глазах при мысли, что им придется терпеть меня два уик-энда подряд, я понимаю, что никогда не смогу почувствовать себя здесь как дома.

Хуже всего то, что в моем настоящем доме я тоже не чувствую себя как дома. Место, где плохо пахнет и где кто-то лежит целыми днями в постели, притворяясь, что спит, не может быть домом, ну правда же? И я не знаю, что я в конце концов имею.

Глава 2

Даже упав на самое дно, мы все равно можем смотреть на звезды.
Лукас Бейли

Звезды на моем потолке когда-то светились, а теперь, глядя вверх, я рассматриваю пластик.
Арчи Крох

Остаток этого дня я провожу, закрывшись в «своей» комнате. Когда я говорю «моя комната», я имею в виду комнату для гостей, где я сплю в папином доме.

Стены здесь белые, в углу стоит велотренажер; еще здесь есть огромный гимнастический мяч, на котором я иногда прыгаю сидя, огромные зеркала на стене и розовый блестящий плакат в серебряной застекленной раме с надписью:

Девочка,

у тебя всё получится.

Из-за этого плаката я чувствую себя еще хуже. Я лежу на кровати, вглядываясь в эти жизнерадостные слова, и немного удивляюсь, как это папе и Джулии никогда не приходило в голову, что, может быть, это не лучший плакат, который можно повесить в спальне одиннадцатилетнего мальчика. Они как-то обмолвились, что надо бы со мной вместе сходить в торговый центр и присмотреть подходящее покрывало на кровать и пару плакатов, чтоб я мог почувствовать себя тут действительно как дома, но этого так и не случилось. Они не могли более ясно дать мне понять, что это уж точно НЕ МОЯ комната. Иногда Джулия случайно называет ее «тренажеркой», а потом сразу же поправляется: «Дорогой, ты не мог бы захватить пылесос из тренажерки… я имею в виду из комнаты Арчи, когда будешь наверху?»

Через десять минут смотреть на этот тупой плакат становится невыносимо. Я встаю и начинаю снимать его со стены. Плакат вместе с рамкой оказывается тяжелее, чем я предполагал, и, когда я снимаю его с крюка, он выскальзывает и падает прямо на меня. Мои пальцы скользят по гладкой поверхности, и, прежде чем я успеваю как следует ухватить плакат, он падает на пол. Я закрываю глаза от страха, но взглянуть все-таки приходится. В надежде, что мне повезло и стекло не разбилось на толстом ковре, я опускаюсь на колени.

Я медленно заглядываю под раму. Так и есть: длиннющая трещина идет через всю картину сверху донизу.

Я решаю, что совершенно не обязательно докладывать Джулии и папе, что я натворил; так что я просто прислоняю плакат к стене и подпираю гимнастическим мячом. Остается только надеяться, что Джулия хотя бы несколько дней не будет здесь тренироваться. Ладно, по крайней мере мне не придется больше смотреть на эту тупую штуковину!

К Мыши я отправляюсь на час раньше, чем собирался, – она не будет возражать, а папа и Джулия даже не замечают. Может быть, только обрадовались, когда увидели, что я ухожу.

По воскресеньям я хожу к Мыши на вечерний чай. Мы смотрим запись субботнего матча, орем и визжим, глядя на экран, что я просто ОБОЖАЮ. Раньше я смотрел футбол с папой, но Джулии футбол не нравится, и с этим было покончено.

Дом Мыши – прямая противоположность дому папы и Джулии. Он просто завален всяким барахлом, но это приятное барахло, не пустые пакеты и всякий мусор, как у меня дома. На полках – фотографии, снежные шары и всякие штучки, которые Мышь сделала в школе. Холодильник покрыт магнитиками и картинками, а еще у них в доме полно всякой живности и весь пол заставлен клетками и собачьими лежанками.

Моя любимица – Фламп, маленькая песчанка-альбинос. Когда я к ним захожу, я всякий раз беру на колени Фламп и она зарывается в мой карман или в рукав. Жаль, что мама не разрешает завести дома какую-нибудь живность. Мне бы хватило маленькой песчанки вроде Фламп, но мама говорит:

– Ты же не хочешь, чтобы весь дом провонял грызунами. От них одна зараза.

Хотя иногда я думаю, что, может, она вообще бы ничего не заметила. Завел бы себе кого-нибудь и держал в своей комнате. Все равно она ко мне месяцами не заходит.

В семье Мыши живности в общей сложности двадцать три штуки, если считать рыбку. Мышь говорит, что это все ее мохнатые братья и сестры. В их доме не чувствуешь себя одиноким. Радио всегда работает, а ее родители обычно болтают, или напевают, или насвистывают. Мама Мыши, Зоя, занимается йогой и медитациями, и сегодня слышно, как она в гостиной издает странные звуки.

– Что она делает? – шепчу я Мыши, прислушиваясь к странным звукам из-за двери.

– Это такое пение, мантра называется, – ответила Мышь.

– Это как? – спросил я.

– Она думает о чем-нибудь и посылает «немного позитива» во Вселенную. Говорит, если отдаешь что-то хорошее, то получишь что-то хорошее в ответ.

– А если что-то плохое? – продолжаю я.

Мышь пожимает плечами:

– Да то же самое, думаю.

От этих слов меня пробрала дрожь.

Не значит ли это, что я уже отправил во Вселенную что-то плохое, поэтому и получаю плохое просто в ответ? Может быть, если бы я поделился чем-то хорошим, меня бы пригласили в путешествие в трейлере?

Мышь зовет меня на кухню и делает нам фруктовый сквош. Слушая Зоину мантру, я смотрю, как сироп смешивается с водой, и чувствую, что отправляюсь в «Арчиленд». Так говорили мои мама и папа раньше, когда я был маленьким, если я начинал «отключаться».

Звоним Арчи. Приземляемся в Арчиленде.

Тебе было хорошо в Арчиленде? Ты отправил нам открытку?

В последнее время я часто наведываюсь в Арчиленд.

На прошлой неделе я оказался в Арчиленде, когда переодевался после плавания.

Все уже давно вышли из раздевалки и зашли в микроавтобус, но я этого даже не заметил. Я медленно развязывал шнурок на плавках, потом снова завязывал. Через двадцать минут в раздевалку ворвалась миссис Мейтер. Я по-прежнему сидел в плавках, развязывая и завязывая шнурок снова и снова.

– Что ты, скажи на милость, тут делаешь? – спросила миссис Мейтер. – Ты одеваешься? Арчи, урок закончился сто лет назад. Автобус ждет – все уже на месте.

Я пожал плечами; она вздохнула и сказала:

– Идем, копуша.

И мне пришлось садиться в микроавтобус, завернувшись в полотенце.

Би-Би Банда не упустила случая поиздеваться надо мной:

Голый Арчи Кроха
Штаны меняет плохо,
Он такой дурак —
Не оденется никак!

До конца недели эта песенка не сходила с уст.

Людей типа миссис Мейтер мои путешествия в Арчиленд реально раздражают; но есть и такие, кому это кажется интересным. Зоя, например, всегда хочет узнать, что у меня в голове, когда я «отключаюсь».

– Ты представляешь, что ты в волшебной стране с разными животными, и все такое? – спросила она меня как-то раз, когда мы обедали. Я уже минут десять болтал спагеттиной в воздухе, а все смотрели на меня и хихикали.

– Вообще-то нет. Я ничего конкретного себе не представляю. Это больше похоже на пустое пространство.

– Буддийские монахи могут погружаться в глубокое медитативное состояние, вроде как ты сейчас, но большинство людей так не умеют. Это чудесно, Арчи. Тебе просто нужно понять, как это контролировать, чтобы у тебя не было неприятностей. В отличие от монахов, тебе еще надо ходить в школу.

Как мне нравится Зоя! Она носит длинные платья и часто ходит в садовых перчатках. Она знает меня всю мою жизнь, и у нее всегда в холодильнике стоит лучший сок. Такой, с кусочками фруктов и вкусом, будто ты на каникулах.

Раньше, когда мы были совсем малышами, мама и Зоя были подругами, но когда мама изменилась, она стала слать людям эсэмэски, чтобы ее оставили в покое. Я это знаю, потому что видел одну такую эсэмэску, когда ставил ее телефон на зарядку. В ней даже было плохое слово. Через какое-то время от нее все и отстали. Я думаю, никто не станет бесконечно терпеть, чтоб ему слали сообщения с ругательствами. Но Зоя до сих пор время от времени делает попытки: то отправит через меня записку, то скажет, что пыталась позвонить, но мама больше не берет трубку.

Когда я возвращаюсь из Арчиленда, отец Мыши уже готовит на кухне. Судя по запаху, что-то восхитительное. Работает радио, и он насвистывает в такт. У меня дома всегда так тихо… У нас и радио-то нет. Иногда я включаю потихоньку телик, когда делаю себе чай, чтобы было хоть чуть повеселее. Но дом от этого кажется только еще более пустым. Как-то я попытался что-то напевать себе под нос, пока готовил тост, но мой голос звучал так ужасно, что я даже покраснел, словно кто-то меня мог услышать, и сразу перестал.

Зоя заканчивает свою мантру и присоединяется к нам на кухне. Она ерошит волосы Мыши и мне, но папа, увидев это, делает вид, что его забыли, и подставляет ей свою лысую голову. Зоя притворяется, что ерошит его несуществующие волосы, и все смеются. На обед «пастушья» запеканка с картошкой и мясом, просто объедение. А потом мы с Мышью идем смотреть матч – команда «Валли Роверс» выиграла со счетом 3: 0! Когда подходит время мне возвращаться домой, Зоя укладывает в контейнер остатки ужина.

– Чтоб твоей маме не пришлось готовить, – говорит она и, поколебавшись, добавляет: – Передавай ей от меня привет, ладно? Пусть мне позвонит в любое время, я буду рада!

Я киваю, принимая контейнер, и знаю, что мама не прикоснется к телефону.

Я выхожу на улицу, вдыхаю холодный воздух. Мышь кричит мне вдогонку:

– Не забудь, завтра контрольная по математике!

Она машет мне рукой и закрывает дверь. Через запотевшее окно я вижу, как болтают и смеются ее родители. А ведь я совершенно забыл о контрольной по математике.

Я не люблю возвращаться домой в воскресенье вечером, после того как я получаю столько тепла. Мне совершенно не хочется снова идти в наш дом, особенно сегодня вечером. Вчера мама была в ужасном состоянии. У нее все лицо было в красных пятнах, и она не ответила, когда я с ней прощался. Не знаю, всегда ли я буду так чувствовать себя, возвращаясь домой.

Потом я вспоминаю, что говорила Мышь об обмене позитивом со Вселенной: нужно дать что-то хорошее, чтобы получать хорошее в ответ.

Я пытаюсь думать позитивно, но это оказывается очень трудно. Как можно вообще послать что-то во Вселенную? Единственное, что приходит мне в голову, – это кондиционер для тканей «Летний бриз». Ну что ж, попробую «Летний бриз». Стоя на холодном ветру с теплой запеканкой в руках, я закрываю глаза и думаю о кондиционере. Я почти физически ощущаю его запах и представляю, как мои мысли всплывают вверх, к небу.

Может быть, если я раздобуду кондиционер «Летний бриз», я смогу попытаться привести дом в порядок, чтобы все сияло и приятно пахло, и я смогу поставить запеканку в печь и включить телик, и станет не так одиноко.

Пожалуй, сегодня ничего более позитивного мне не придумать. Я отправляю эту мысль во Вселенную и запрыгиваю на велосипед.

Я еду по мощеной дороге с запеканкой на руле, пытаясь не уронить ее, и старательно объезжаю самые крупные камни, как вдруг колесо попадает в рытвину, которую я не заметил. Словно в замедленной съемке, сначала контейнер с запеканкой, а вслед за ним и я взлетаем в воздух. Контейнер, упав на землю, раскалывается пополам прямо передо мной, и я едва успеваю подумать, что мне придется сказать Зое о разбитой посудине, как моя голова ударяется о мостовую и свет меркнет.

Глава 3

Вчерашний день уже в прошлом. Что будет завтра, неизвестно. Лучшая возможность что-то изменить – сегодня.
Лукас Бейли

Даже не знаю, какой сегодня вообще день!
Арчи Крох

Первое, что я чувствую, придя в себя, – это что-то теплое на лице. Я пытаюсь открыть глаза, но вижу какую-то муть. Сначала меня охватывает паника, но через мгновение я понимаю, что это запеканка. Я сажусь и вытираю лицо. И тут замечаю, что надо мной кто-то стоит. Сперва все расплывается, как в тумане, но постепенно из тумана вырисовываются красно-белые полосы спортивной формы. Я мигаю, чтобы сосредоточиться, и наконец отчетливо вижу: это форма команды «Валли Роверс». Я перевожу взгляд вниз, на пару загорелых мускулистых ног в разномастных бутсах. Не может быть, думаю я, снова отчаянно моргая и потирая ушибленную голову. Я поднимаю глаза и вижу улыбающееся лицо человека, которого я никогда не чаял увидеть где-либо, кроме как на стикере.

Это Лукас Бейли. В полной форме, улыбающийся, он склоняется надо мной и протягивает мне руку, чтобы помочь встать. ЛУКАС БЕЙЛИ собственной персоной! Такого просто быть не может. Такого реально просто НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!

– На вид вкусно! – говорит Лукас Бейли, жестом указывая на лежащую на земле «пастушью» запеканку и помогая мне подняться.

– Угощайтесь, – отвечаю я. – Вообще-то вкуснее было бы с тарелки!

Бейли смеется:

– Здорово ты навернулся, парень. С тобой все в порядке?

– Ну да, – говорю я, соскребая картошку с бровей и век. Я смотрю на осколки, валяющиеся передо мной. – А вот с посудиной нет. А она вообще-то не моя, – добавляю я и поднимаю с земли расколотые половинки.

– Ну молодец! – смеется он. – О своей голове он меньше думает, чем о посуде!

Он точно такой, каким я его себе представлял. Ну просто будто вышел из моей головы и попал на эту улицу.

Несколько секунд я просто смотрю на него, не отрывая глаз, а потом спрашиваю:

– Что вы здесь делаете?

– Я тут вырос, разве ты не знал?

Он показывает куда-то вдоль дороги, словно это для него обычное дело – слоняться по округе поздним воскресным вечером в футбольной форме.

– Да, контейнеру конец. Я тебя провожу – а то вдруг голова закружится?

И мы идем по дороге. Я веду свой велик, а он несет разбитую посудину. Я снова смотрю на него – он так близко, на расстоянии вытянутой руки. Но ведь это невозможно, ну правда же. Видно, здорово я стукнулся. Может быть, очнусь где-нибудь в больнице с головой в бинтах, и все это окажется просто сном.

Я тут же гоню эту мысль – мне хочется, чтобы все это было на самом деле и чтобы это длилось как можно дольше. Мы идем по булыжной мостовой, шипы на его бутсах звонко стучат о камни. Какое-то время мы молчим, но без неловкости. Не так, когда нужно заполнять паузу смехом или хотя бы вздохом, а легко и непринужденно. Разве не странно, что молчание бывает наполнено чем-то невидимым, но при этом вполне ощутимым? Как получается, что одно молчание ощущается совершенно иначе, чем другое, хотя в любом случае люди просто молчат?

– Вы вчера так здорово сыграли. Тот второй гол – это что-то невероятное, – сказал я, когда мы переходили улицу, и я краем глаза заметил стадион Валли, промелькнувший между домами.

– О, спасибо, дружище. А ты играешь?

– Да, но я так, барахло. Меня никогда не берут в школьную команду.

– Да тут будешь барахлом, если никогда не играешь в команде! Чтобы научиться, нужно играть. Как это раздражает, когда в школе дают играть только лучшим! Это же каждому нравится, значит, каждому нужно дать возможность поиграть.

– Да я-то понимаю! В команде всегда одни и те же. Моя подруга Мышь – может, один из лучших игроков в школе, но ее тоже не берут, потому что она девочка.

– Приятель, это ужасно. Скажи ей, чтобы продолжала заниматься, и ты тоже продолжай, дружище, даже когда все не ладится.

Не знаю почему, но тут я начинаю ему все рассказывать – все, что рассказывал его изображению на стикерах, – а он внимательно слушает. Пока мы доходим до дома с гномами, я успеваю рассказать ему, что мама больше не поет в душе и не занимается фитнесом в гостиной. Расстояния до почтового ящика хватает, чтобы рассказать о Белле, главаре Би-Би Банды, которая называет меня бомжом, потому что я ношу форму, из которой вырос, и о том, что у нас нет денег на новую. Когда мы идем мимо супермаркета, я перехожу к рассказу о том, что мой отец едет в трейлере в Уэльс, а на мой вопрос, нельзя ли и мне с ними поехать, он ответил, будто для меня там не хватает места, и что так всегда с моим папой – такое чувство, что для меня не хватает места в его жизни. К тому моменту, когда мы подходим к двери моего дома, Лукас Бейли уже знает всю историю моей жизни.

Он останавливается и смотрит на меня.

– Дружище, – говорит он мягко, – я думаю, тебе нужна помощь.

– Я понимаю, – сказал я. – Но мама никого не хочет просить…

Прежде чем я успеваю объяснить, что мама перестала раз-говаривать со всеми своими друзьями, что она не хочет сходить к врачу или поговорить с учителями или хоть с кем-нибудь, – он меня прерывает:

– Я о другом.

Он садится на бордюр и хлопает рядом с собой, чтобы я тоже присел.

– Иногда людям нужно просто немного удачи, чтобы они смогли увидеть свои возможности. Им нужен лучик надежды, чтобы хватило силы изменить ситуацию.

– Мне бы это точно не помешало!

– Ну так давай.

– Вы о чем?

Он смотрит на меня и смеется:

– Знаешь, раньше я вечерами смотрел из окна своей комнаты на стадион, сияющий ночными огнями. И очень долго даже представить себе не мог, что и сам могу однажды там оказаться. Я был слишком тощий и слишком непослушный. Никому бы и в голову не пришло, что из меня что-то получится. Только когда я начал верить в себя – начал реально представлять, видеть себя на этом поле, – только тогда что-то начало меняться.

Я вижу его доброе лицо, его обращенный на меня взгляд.

– Арчи Крох, какое твое счастливое число?

– Девять, – без колебаний отвечаю я.

Он кивает и поворачивается, чтобы я увидел цифру «9» на его футболке.

– Ладно, значит так: завтра, когда проснешься, у тебя в запасе будет девять желаний, малыш. Ровно девять, ни больше ни меньше. Никаких желаний типа «хочу еще желаний» и прочей чепухи в этом роде. Все, что надо сделать, – это представить себе, что происходит то, чего ты хочешь, как бы увидеть это, а потом произнести свое желание вслух. Если ты не сможешь представить себе желание, оно не исполнится.

Я хлопаю глазами:

– Шутите?

Лукас качает головой:

– Вовсе нет. Ты можешь пожелать все, чего захочешь, – есть только одно важное правило. Мы не можем желать, чтобы люди менялись изнутри. Это означает, что ты не можешь пожелать, чтобы кто-то стал счастливее, или добрее, или смелее. И помни: желания нужно формулировать очень конкретно. Тут потребуется смекалка, Арчи.

– Да, если б все было так просто, – говорю я, уставившись на свои ботинки и вспоминая все желания, которые я загадывал и которые никогда не сбывались.

– Если ты не пожелаешь чего-то, то оно и не сбудется, ведь так? – говорит он, и в глазах у него смех.

– Мама раньше всегда так говорила.

Но когда я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, его уже нет.

Я сижу на улице один, с разбитым контейнером на коленях. Приложив руку ко лбу, я нащупываю огромную шишку. На меня вдруг накатывает страшная усталость. Я представляю, как странно я, должно быть, выгляжу, сидя тут в темноте на бордюре, перепачканный соусом и картошкой. Начинается дождь. Превозмогая боль, я поднимаюсь с бордюра и достаю ключ.

Прежде чем открыть дверь, я останавливаюсь и представляю себе, что там за дверью мама готовит на кухне макароны с сыром, как раньше, или смотрит по телику какое-нибудь свое шоу. Я представляю себе, как мама мне улыбается, а в доме тепло и уютно и пахнет горячим сыром.

Хотел бы я, чтобы так и было.

Но я не произношу вслух это желание. Не думаю, что на свете существует магия, способная сделать это реальностью. Так что вместо всего этого я вхожу в темный, холодный дом.

Глава 4

Ты смелее, чем тебе кажется.
Лукас Бейли

Слышали бы вы, как я орал, когда босиком наступил на слизняка.
Арчи Крох

На следующее утро я просыпаюсь и чувствую, что мир как будто немного изменился. То ли солнце светит ярче, то ли мой будильник-мяч звенит громче, чем обычно.

Перевернувшись и нажав на кнопку будильника, я вижу на столике рядом с кроватью двойные стикеры с изображением Лукаса Бейли. Не помню, когда я их туда клал, но когда я беру их в руки, то от тонких блестящих оберток словно исходит электрический разряд. Стикеры выпадают у меня из рук и рассыпаются по одеялу, а с них на меня смотрит его лицо. И тут я вспоминаю обо всем, что случилось вчера вечером. Я так и слышу его слова: «Иногда людям нужно просто немного удачи, чтобы они смогли увидеть свои возможности. Им нужен лучик надежды, чтобы хватило силы изменить ситуацию».

Я поднимаю один из стикеров.

– Ха! Должно быть, я изрядно приложился башкой, если получилось тебя оживить!

И тут я снова слышу голос; он звучит прямо в моей голове, и на этот раз еще отчетливее: «Завтра, когда проснешься, в твоем распоряжении будет девять желаний, малыш. Ровно девять, ни больше ни меньше».

И потом еще более внятно, словно он находится в комнате со мной: «Все, что надо сделать, – это представить себе, что происходит то, чего ты хочешь, как бы увидеть это, а потом произнести свое желание вслух».

Я не отрываясь смотрю на его лицо на стикере и слегка трясу головой.

– Этого не может быть на самом деле, – говорю я ему.

Пока я собираю все стикеры в одну стопку, мне кажется, что его глаза следят за мной, выжидая, что я буду делать.

И тут я замечаю, что из моей сумки торчит учебник по математике. Мне резко становится не по себе. Контрольная по математике. Я открываю учебник, чтобы посмотреть, понимаю ли я хоть что-нибудь из того, что мы прошли, но все это выглядит для меня как китайская грамота.

Я просто НЕНАВИЖУ математику. Когда миссис Мейтер вызывает меня отвечать или просто подходит и заглядывает через плечо в мою тетрадь, сердце у меня колотится как сумасшедшее и меня бросает в жар. Контрольные хуже всего; я всегда последний по баллам. На прошлой неделе миссис Мейтер раздала нам проверенные контрольные, я попытался быстро спрятать свой листок, чтоб никто не увидел, но Белла выхватила его и начала хохотать и приговаривать: «Бедный малыш Арчи даже складывать не умеет. Так он никогда не сможет купить себе штаны по размеру».

Белла и Би, также известные как Би-Би Банда, портили жизнь в нашем классе еще с подготовительной группы. Белла была главарем, а Би при ней на вторых ролях.

У них одинаковые белокурые волосы, и в те дни, когда можно не носить форму, они всегда одинаково одеваются. По мне, так это немного дико – может быть, ходить в одинаковой одежде и забавно, когда вам пять лет, но к одиннадцати годам эта радость вроде как сходит на нет, верно? Некоторые девочки пытаются к ним примкнуть в надежде перестать быть мишенью для их насмешек; но раз за разом очередная бедолага плачет в углу на площадке, потому что Би-Би Банда ее отшила, – это жестоко.

За меня они взялись не на шутку, когда узнали, что моя мама потеряла работу. Мама работала в строительной компании, принадлежащей отцу Беллы: вела переписку и отвечала на телефонные звонки. Когда родилась Скейдж, мама стала очень грустной и иногда даже не выходила на работу. Ей было сделано несколько предупреждений, и она старалась, очень старалась исправить положение, но надолго ее не хватало. Год назад ее уволили. После этого все стало еще хуже.

Должно быть, Белле рассказал об этом ее отец. Я иногда представлял себе, как они всей семьей сидят за обеденным столом, жуют свой ростбиф и обсуждают нас. С того времени Би-Би стали называть меня и маму ленивыми бомжами.

Я пытаюсь представить, чего бы я действительно хотел сегодня вместо того, чтобы в очередной раз провалить контрольную и терпеть насмешки Беллы и Би. «Интересно, – думаю я, – а что Лукас Бейли захотел бы сделать на моем месте?» Потом я вспоминаю, что читал интервью с ним, где ему задавали как раз этот вопрос.

Я вскакиваю и начинаю рыться в большой пачке старых журналов первой лиги. Мышь отдает их мне, как прочитает. Она говорит, что в их доме слишком много барахла, а ей хочется, чтобы ее комната была чистой и пустой. Я думаю, что каждому хочется чего-то такого, чего у него нет.

Найдя журнал, я пролистываю его и нахожу это интервью, где он улыбался мне, держа мяч под мышкой. Рядом с вопросом: «Каким вы представляете себе свой идеальный день?» — был пририсован диалоговый пузырь с ответом: «Я бы заказал пиццу и весь день играл бы в FIFA на игровой приставке Xbox, не вылезая из кровати!»

– А у меня нет Xbox! – сказал я фотографии, которая молча смотрит на меня в ответ. – И уж конечно, у меня нет денег, чтобы заказать пиццу!

Я захлопываю журнал и снова вижу учебник по математике, который настырно лежит рядом, как бы насмехаясь надо мной.

– Ладно, Лукас, попробуем, но увидишь: желания не сбываются.

Я закрываю глаза и представляю, как лежу на своей кровати и играю в Xbox в окружении коробок с пиццей. Я вслух, громко говорю свое желание Вселенной:

– ХОЧУ ОСТАТЬСЯ В ПОСТЕЛИ, ЕСТЬ ПИЦЦУ И ВЕСЬ ДЕНЬ ИГРАТЬ В FIFA НА XBOX.

Я сижу на кровати и жду, что вот-вот магия подействует и случится чудо, но прошла минута, две… пять, и ничего не происходит. Потом на улице начинает сигналить мусоровоз, и я слышу крики мусорщиков и стук крышек мусорных контейнеров. Я вздыхаю – уж какая магия в мусорных жбанах!

Я беру один из стикеров с Лукасом.

– Я так и знал: если все слишком хорошо, то наверняка неправда, – сказал я. – Но все равно ты самый великий футболист на свете, так что особо не расстраивайся.

Я натягиваю штаны, из которых давно вырос, кладу в карман один из стикеров с Лукасом «на счастье» и отправляюсь вниз.

Я уже выхожу, когда сверху раздается сонный мамин голос:

– Арчи?

Иногда мне кажется, что мама специально говорит таким слабым, жалким голосом, чтобы я не вообразил, что ей стало лучше и она снова будет готовить и ходить в магазин. Я же не идиот, чтобы ожидать, что она вприпрыжку сбежит по лестнице и пустится в пляс, даже если бы она говорила нормальным голосом.

– Что? – кричу я в ответ.

– Я только что получила сообщение, сынок. Сегодня в школе не будет занятий.

Я в шоке роняю на пол рюкзак, вытаскиваю Лукаса из кармана и смотрю ему прямо в глаза:

– Так ты не шутил?!

Я взбегаю по ступенькам наверх, в мамину комнату. Она улыбается мне.

– Правда здорово, что я проверила телефон, да? Я же его обычно вообще не включаю. Там, кажется, котел потух, так что школа на день закрылась. Повезло тебе!

– Да, действительно повезло, – говорю я, стараясь унять трепет под ложечкой. – Хочешь чаю?

– Да, чашечку, с удовольствием. И еще, забыла сказать. Наши соседи через дом оставили для тебя какую-то коробку. Помнишь эту даму с собакой, которая вечно лает?

– Какую коробку? С чем? – бормочу я.

– Понятия не имею. Она вчера постучала, но я спала. (Притворялась спящей, думаю я.) И она оставила коробку у двери.

Я бросаюсь вниз, чуть не скатываюсь с последних ступенек и вижу картонную коробку у двери. К ней пришпилена записка:

Дорогой Арчи!

Я подумала, что ты сможешь найти применение этим вещам. Джеймс уехал в университет (я по нему так скучаю!) и сказал, что ему это все больше не нужно. Прости, что раньше не занесла, вот только сейчас руки дошли. Надеюсь, у тебя и у мамы все в порядке. Если тебе что-то будет нужно, стучи, не стесняйся.

Розмари (из дома № 12)

Глубоко вдохнув, я раскрываю коробку, внутри которой оказывается куча всякой всячины. Под булавами для жонглирования лежит робот с дистанционным управлением и пара настольных игр. Надежда начинает таять. Должно быть, я ошибся.

И тут я нахожу ее под книгой о Солнечной системе в старой, потрепанной коробке, которую обмотали коричневой изолентой, чтобы она совсем не развалилась, с надписью “XBOX”. Я поднимаю крышку и вижу на игровой приставке конверт, а внутри конверта она – игра FIFA! Я вытаскиваю Лукаса из кармана:

– Беру свои слова обратно – ты и правда волшебник!

Я просто вне себя от радости. Я кружу по комнате с приставкой в руках, улыбаясь как идиот, пока лицо не начинает болеть от этой дурацкой улыбки. Я понимаю, что мне совершенно необходимо с кем-то поговорить.

– Мышь, – говорю я торопливо, едва она взяла трубку. – Можешь зайти?

– Нет, мама меня отправляет в супермаркет. Так загубить свободный день!

– Нужно встретиться. Случилось что-то очень странное.

– Что ты натворил, Арчи? Только давай скорее, меня мама зовет.

– Тут такие дела, – говорю я, – так странно, я даже не знаю, это все вообще было на самом деле или нет, но сегодня случилось такое, что думаю, все-таки на самом деле. А если все реально, то у меня остается еще восемь желаний.

– О чем ты?

В трубке слышится какое-то шуршание.

– Привет, Арчи, – произносит голос Зои. – Боюсь, сегодня я займу Жасмин на весь день, и мы уже выходим. Встретитесь завтра, тогда и поговорите. Хотя, честно говоря, не понимаю, чего вы там еще не успели обсудить. Вы и так почти не расстаетесь.

– Но мне очень нужно ей кое-что рассказать.

Пауза.

– С тобой все в порядке, Арчи? – в голосе Зои слышится беспокойство.

– Все нормально, – отвечаю я.

– И с мамой все в порядке? Она дома? Мне уже очень давно хочется с ней поболтать.

– У нее все прекрасно. Она в душе.

От вранья мне тут же становится ужасно плохо.

– Просто мне очень нужно поговорить с Мышью.

– Послушай, раз с тобой и с мамой все в порядке, остальное может подождать до завтра, Арчи Крох, ты же не думаешь, что я больше никогда не выпущу Жасмин из дома?

В трубке на заднем плане слышно, как Мышь пытается возражать, но я знаю, что Зоя не уступит. Она умеет настоять на своем, если надо.

Я кладу трубку и снова принимаюсь в растерянности ходить по комнате взад-вперед, не зная, что делать. Потом мой взгляд падает на стикер с Лукасом и на коробку с Xbox.

– Ладно, буду делать, как ты.

Я отношу маме чай и спрашиваю ее:

– Мама, можно я заберу телевизор в свою комнату? Только на сегодня.

– Почему бы нет, – отвечает она. – Все равно я себя отвратительно чувствую – хоть ты развлекись.

– Спасибо, мам, – говорю я и быстро сбегаю вниз.

Вообще-то, тащить телевизор самому наверх не так-то просто. Он закрывает мне весь обзор, и я не вижу ничего перед собой, а ступеньки на нашей лестнице крутые. Я боюсь, что потеряю равновесие и свалюсь вниз. Поднявшись в комнату, я пытаюсь разобраться, где какие провода и что куда подключать. У меня никогда еще не было компьютера. У Скейдж есть, хотя ей всего три года, но на нем установлены только совсем тупые игры, с единорогами и персонажами из мультиков. Это еще одна причина, почему мама чувствует себя виноватой. У нас и раньше денег было маловато, а теперь, когда она не работает, и вовсе на многое не хватает. Каждую неделю она получает небольшое пособие на еду как безработная, но компьютер на это не купишь.

Я просил себе Xbox на Рождество и на свой день рождения в прошлом году, но мама сказала, что мы не можем этого себе позволить, и вместо этого подарила мне велосипед – нашла в соцсетях по дешевке. Не поймите меня неправильно, я люблю свой велик, хотя он для меня немного великоват, слегка ржавый и побитый и на нем краской выведено: «Джек». Но вначале я был разочарован. Теперь мы с Мышью так и зовем его – Джек.

– Ты пешком или поедешь на Джеке?

– Я еду на Джеке, так что буду через пять минут.

Через три часа, много раз пройдя всю игру, я сообразил, как пасовать и бить по мячу, и теперь играю в свое удовольствие. Мне нравится, что каждый гол не похож на другие и что я могу представить себя забивающим голы, как будто все это происходит в реальной жизни. Пас к воротам, мяч пролетает над головой вратаря и приземляется в сетке. С каждым забитым голом меня приветствуют все неистовее. Я подбрасываю в воздух своих плюшевых мишек, натягиваю майку на лицо, кричу, смеюсь и прыгаю на кровати. Впервые я могу так ярко себе представить, каково это – быть отличным футболистом.

Я собираюсь начать следующую игру, но к нам громко стучат. Я бросаю пульт и спускаюсь посмотреть, кто там. Открыв дверь, я сразу вспоминаю вторую часть моего желания. Передо мной стоит длинный тощий парень в красной куртке, и у него в руках четыре огромные коробки с пиццей.

– Мистер Дженкинс? – со скукой в голосе спрашивает парень.

– Нет, – отвечаю я. – Тут нет никакого мистера Дженкинса.

Парень шумно вздыхает и вытаскивает свой телефон.

– Провиденс Роуд, 16?

– Да.

– Отлично, мистер Дженкинс заказал доставку пиццы по этому адресу.

– И что теперь делать? – спрашиваю я.

– Не знаю, – сказал он. – Может, съесть?

Плюхнув коробки мне в руки, он запрыгивает на свой мопед и жмет на газ.

– Хочешь пиццу на обед, мама? – с этими словами я заглядываю к ней в комнату, но она то ли спит, то ли делает вид, что спит. – Это бесплатно, – шепчу я, ставя коробку с пиццей на пол возле ее кровати.

К концу дня у меня от игры болит голова и я чувствую себя прескверно от такого количества пиццы с пеперони. Кто бы подумал, что играть целый день в видеоигру, не вылезая из кровати, и объедаться пиццей окажется так утомительно? Я достаю из кармана Лукаса и качаю головой.

– Ну уж теперь ничего связанного с едой я больше желать не буду, это точно.

Глядя на стикер, я вижу, что его глаза смеются мне в ответ – сомнений быть не может.

Что же теперь пожелать? Я вспоминаю, что еще говорил Лукас.

Ты не можешь желать, чтобы люди изменились изнутри.

Тебе придется проявить смекалку, Арчи.

Больше всего на свете я хочу, чтобы мама стала счастливее – но этого мне нельзя желать. А как насчет денег? Я могу пожелать себе кучу денег. Мы с мамой могли бы купить большой дом, отправиться вместе в путешествие и завести свой кегельбан. Но если у нее не хватает энергии даже на звонки по телефону, вряд ли она станет покупать новый дом или поедет в Диснейленд. И никакие деньги не смогут вытащить ее из кровати. И потом – откуда у одиннадцатилетнего человека могут взяться тысячи фунтов? Это выглядело бы очень подозрительно. Мне совершенно не хочется, чтобы пришлось объясняться с полицией: «Это просто мои желания исполняются, шеф! Честное слово!»

Как и предупреждал Лукас, придется проявить смекалку. Может, стоит пожелать, чтобы меня пригласили в путешествие в трейлере вместе со Скейдж? Или чтобы я стал лучшим футболистом в мире? Или чтобы Би-Би Банда просто испарилась? С гудящей от мыслей головой я осторожно вынимаю двойной лист из середины тетради по математике и пишу:

Список желаний Арчи Кроха

1. ИГРОВАЯ ПРИСТАВКА XBOX и ПИЦЦА.

От пустых строчек у меня немного кружится голова. Моя жизнь может измениться – теперь все зависит от того, что я впишу в эти пробелы. Но что бы такое написать дальше, рядом с номером два?

Глава 5

Что-то глубоко внутри меня велит мне после падения снова подняться на ноги и не отступать.
Лукас Бейли

Что-то глубоко внутри меня велит мне после пятнадцати отрыжек пеперони есть пиццу дальше.
Арчи Крох

Всю ночь я обдумываю, что бы еще загадать, но каждая моя очередная идея после всестороннего рассмотрения кажется глупой или бесполезной. Я сдерживаю себя, чтобы не позвонить Мыши посреди ночи. Когда кажется, что я не могу ни секунды держать это в себе, мне приходит идея пожелать себе собственную ручную обезьянку, и это отвлекает меня.

На следующее утро, как обычно опаздывая, я наспех глотаю кусок подгорелого тоста со стаканом какого-то сока и просовываю голову в дверь маминой комнаты.

– Пока, мам, – шепчу я в темноту.

Она сидит, опершись о подушки, с грустными глазами.

– До встречи, милый, хорошего дня тебе. Постараюсь сделать что-нибудь вкусненькое к чаю, да?

– Да, – отвечаю я. – Смотри, как будешь себя чувствовать.

Мама каждый день так говорит, но никогда ничего не готовит. Во всяком случае, в последнее время. Если утром я задерживаюсь и болтаю с ней, она начинает говорить о том, что сделает, когда ей станет лучше. Я уже все это слышал – сотни раз. Мы вместе поедем отдыхать, мы заведем щенка, мы украсим дом и поедем на пикник и будем запускать воздушного змея и купаться в море. Все это – когда ей станет лучше.

Не то чтобы я не хотел услышать это снова – мне нравится представлять себе все это, – но мечтания заканчиваются тем, что ей снова очень грустно, потому что мы не можем себе этого позволить, и тогда она начинает извиняться и плакать, а этого я совсем не хочу, так что я быстро меняю тему.

– Мама, – говорю я спокойно, – если б ты могла пожелать себе чего угодно, ты бы что пожелала?

– О, это так просто, – говорит она. – Я бы хотела, чтоб ты был счастлив. Все время. Это все, что мне нужно.

– Ладно, мама, спасибо, я постараюсь! Люблю тебя, – говорю я, думая, что это мне никак не поможет. Я не могу просто пожелать быть счастливым. Я должен придумать что-нибудь такое, что сделает меня счастливым. А тогда и мама тоже будет счастлива.

Проходя мимо почтового ящика, я вспоминаю, как Лукас стоял рядом со мной и его рука задевала мою, а когда показались садовые гномы, я словно чувствую, что он снова идет рядом со мной. Это приятно – мне даже не так одиноко. Когда я подхожу к дому Мыши, я кричу, как мы условились:

– КАР-Р, КАР-Р-Р-Р-Р!

Когда нам с Мышью нужно встретиться, мы кричим условным сигналом, подражая дикой птице, и его можно услышать за километры. Этому крику научила меня Мышь и сказала:

– Так, Арчи, первое правило условного крика – ни-кто, кроме нас, не должен знать про условный крик. Договорились?

– Почему? – спросил я.

– Это же наш сигнал. Когда ты его услышишь, будешь знать, что это я. А я, когда услышу, буду знать, что это ты. Если ты услышишь этот крик, всегда отвечай – это второе правило. Договорились?

– Договорились.

Итак, каждое утро я извещаю ее этим криком, что жду возле дома. Однажды ее сосед высунул голову из верхнего окна и заорал: «Вы можете не издавать эти дурацкие звуки каждое утро?» Мы крикнули ему: «Извините!» – и убежали, давясь от смеха. Так что теперь по утрам я применяю тихую версию нашего условного крика. Полную версию я берегу на случай, когда она мне позарез нужна.

Мышь вприпрыжку выбегает из дверей, а ее родители машут ей вслед.

– Доброе утро, Арчи! – крикнула Зоя. – Господи, что с твоей головой?

– С велика свалился, со мной все в порядке, а вот ваш контейнер разбился, мне очень жаль.

– Не сходи с ума, это всего лишь посудина. С тобой точно все в порядке? Такой здоровенный синяк.

– Да, все хорошо!

– Ты за ним сегодня присматривай, Жасмин! – кричит Зоя нам вдогонку.

– Обязательно! – так же громко отвечает ей Мышь, и мы уходим.

Настоящее имя Мыши – Жасмин, но она его терпеть не может. Она хотела, чтобы в школе ее звали Минни, но вышло не очень, потому что Белла и Би, ну а за ними и все остальные, начали звать ее Минни Маус, как мышонка из мультфильма. Потом это прозвище преобразовалось в Мышь. Все же, говорит она, это лучше, чем Жасмин; так она стала Мышью. Вообще-то ей это имя идет, потому что она реально маленькая – вторая с конца в четвертых классах, но это не мешает ей быть очень сильной и быстрой. Она, пожалуй, самый сильный человек из всех, кого я знаю.

Я познакомился с Мышью еще в детском саду, и с тех пор мы с ней все время вместе. Есть фотки, где мы с ней в памперсах и с перепачканными физиономиями держим какие-то палки у них в саду. Когда мы были малышами, нам нравилось делать магические зелья. Я помню, как один раз мы даже попытались что-то продать, какие-то наши «магические духи из розовых лепестков», устроив перед их домом что-то вроде маленького прилавка. Но единственным нашим покупателем была ее мама – она дала нам по 10 пенсов, а потом делала вид, что мажет этими духами запястья. Раньше, когда папа с нами жил, Мышь к нам тоже заходила. Тогда мы еще были нормальной семьей. Теперь мама не любит гостей, так что только я хожу к Мыши.

Поднимаясь по склону холма к школе, она говорит:

– Что у тебя в волосах, Арчи?

И я нащупываю жесткую корку у меня над ухом.

– «Пастушья» запеканка. Я совершенно забыл помыться.

– Вид у тебя правда идиотский. Как тебя угораздило свалиться с велика?

Я начинаю рассказывать ей о том, как все происходило будто в замедленной съемке и как все стало черным, и когда я уже приближаюсь к самому важному, к моменту, когда я увидел Лукаса Бейли, начинает дуть ветер и листья под ногами громко шуршат. Мы ныряем внутрь автобусной остановки, чтобы я мог закончить рассказ.

Мышь какое-то время молчит и смотрит на меня немного встревоженно, а потом ее тревога переходит в раздражение.

– Я весь вечер в воскресенье готовилась к этой контрольной по математике, а ты ее отменил своим желанием? Вот уж спасибо, Арчи Крох!

– Прости, – мямлю я.

Мышь хохочет, и я понимаю, что она сердится не по-настоящему, только притворяется. Мышь неплохая актриса; мне бывает нелегко понять, когда она дурачится.

– И ты серьезно думаешь, что это ты сделал так, что школа не работала? – спрашивает она.

– Да ведь сбылось все, чего я пожелал! Пицца, игровая приставка Xbox, все!

Мышь расхаживает по остановке взад-вперед, изображая в этот момент юриста. Мышь обожает всякие передачи, где действие происходит в зале суда, – все время смотрит что-нибудь такое.

– В своей речи перед присяжными, мистер Крох, вы заявили, что ваша соседка оставила коробку для вас за день до того, как вы загадали желание, – верно?

– Да, и что?

– То есть Xbox в ней уже находилась. Вы это признаете?

– Думаю, так и было.

Мышь делает паузу, словно уверена, что сейчас доказательство позволит ей выиграть дело.

– Тогда каким образом, мистер Арчи Крох, если Xbox оказалась у вас до того, как желание было загадано, каким образом это все может быть чем-то иным, как не безумным совпадением?

– А пицца? А то, что занятия отменили?

Мышь останавливается.

– Котлы постоянно выходят из строя, и в том, что пиццу доставили не по тому адресу, тоже нет ничего необыкновенного, согласись.

У меня опускаются плечи.

– Так ты не веришь, что все это не совпадение? – спрашиваю я упавшим голосом.

Она выходит из роли судьи и садится на скамейку рядом со мной.

– Я не говорю, что это определенно совпадение, просто думаю, что этого не узнать наверняка… разве что пожелать чего-то действительно невозможного.

– Например?

– Ну, это ты сам придумай. Подумай, чего ты действительно хочешь. Чего-то такого, НЕВОЗМОЖНОГО.

Я умолкаю в раздумье. То, чего я больше всего, до боли, хочу, представляется мне очень сложным: чтобы папа меня любил и чтобы маме стало лучше.

– А ты чего бы хотела? – наконец спрашиваю я в ответ.

– Равноправия полов. А если это невозможно, то пинбольный автомат в моей комнате. Но какое имеет значение, чего хочу я. Ты должен представить, чего хочешь ты. Давай встретимся после школы и составим план! Договорились?

– Договорились, – улыбаюсь я.

– А до этого не загадывай никаких желаний, хорошо?

Я киваю, и она добавляет:

– Ты не хочешь пойти смыть картофельное пюре с головы – пока Би-Би Банда не заметила?

Я пробегаю пальцами по волосам, со смехом вытаскиваю засохший кусочек морковки, и мы расходимся по своим классам.

– А я могу пожелать, чтобы Белла и Би превратились в свиней? – спрашиваю я Мышь вдогонку. – Это бы точно сделало меня очень счастливым.

Глава 6

Давление – это то, что ты чувствуешь, когда тебе не хватает веры в себя.
Лукас Бейли

Давление – то, что я чувствую, когда приперло в туалет, а я сижу в классе.
Арчи Крох

На уроке английского миссис Мейтер говорит о подчиненных предложениях. Я тупо смотрю на страницу с вопросами, ответы на которые мне не узнать никогда, и отъезжаю в Арчиленд.

Я мысленно представляю себе Лукаса Бейли в моем возрасте – как он сидит за этой же партой, как отрабатывает чеканку мяча на школьной площадке во время большой перемены. Будто бы он живет все на той же улице, в маленьком домике, со своими братьями и сестрами, как когда его заметили и взяли в состав юношеской команды клуба «Роверс». Он, должно быть, очень сильно хотел выиграть: и выход в Первую лигу, и кубок Европы, и Чемпионат мира – так сильно, что каждое его желание исполнялось. Так что, может быть, это возможно. Может быть, мне просто нужно научиться загадывать правильные желания, и тогда удастся изменить всю свою жизнь…

– Арчи Крох, ты услышал хоть одно слово из того, о чем я говорила?

Я поднял глаза: миссис Мейтер смотрит на меня в упор.

– Да, миссис, – поспешно отвечаю я.

– В таком случае, пожалуйста, поделись своими мыслями с классом.

– Нет, миссис, – отвечаю я еще поспешнее. – Простите, миссис.

Весь класс начинает хихикать, и я слышу, как за моей спиной Белла писклявым голосом передразнивает меня:

– Да, миссис. Нет, миссис. Целых три мешка, миссис.

Остаток дня тянется вечность, и я мучаюсь в ожидании окончания уроков, чтобы наконец поговорить с Мышью. На обеденном перерыве Дэн Дори спрашивает, не хочу ли я поиграть в футбол. Обычно мне никто не предлагает поиграть, так что мне очень приятно. На поле он единственный дает мне пас, но после того, как я забиваю гол в свои ворота, и он перестает. Наверное, у любой доброты есть предел.

Я не могу пожелать, чтобы все стали добрее, но можно загадать, чтобы я стал внушительнее, и тогда всем придется стать добрее ко мне. Хотя вот Франк Шалти, самый большой мальчик в школе, почти такого же роста, как мистер Фелл, ходит сгорбившись, как будто старается казаться незаметнее, и все зовут его Шалтай-Болтай. Так что не пойдет, решаю я.

Когда в конце дня звенит долгожданный звонок, я со всех ног устремляюсь к выходу, чтобы побыстрее встретиться с Мышью.

– Идем, волшебник, – говорит она, и мы спускаемся по склону холма к автобусной остановке и садимся на холодную скамью, изрисованную граффити.

Вокруг ни души, только закрытые магазины и одинокий пакетик из-под чипсов, который ветер гоняет по тротуару. Слышно, как вдалеке лает собака. Ничего похожего на то, что это какое-то особое место, где сбываются желания.

Мышь поворачивается ко мне.

– Значит так, у меня есть план. Давай пока забудем про желания; просто назови, что ты любишь.

– Как это?

– Ну, назови что угодно. Любое, что делает тебя счастливым.

Я сижу и смотрю, как ветер носит вокруг пакетик, пытаясь припомнить моменты, когда я чувствовал себя счастливым.

– Собрать побольше футбольных стикеров? – говорю я наконец.

– Хорошо, – отвечает она и записывает мой ответ на обрывке бумаги. – Что еще?

– Играть со Скейдж?

– Чудесно. Продолжай.

– Понятное дело, я люблю смотреть футбол и гулять с тобой, но я не уверен, что все это имеет какое-то отношение к желаниям.

– Ты должен понять, кто ты такой и чего ты хочешь, и тогда у тебя возникнут какие-то идеи насчет того, что себе пожелать, согласен?

– Похоже на то.

– Как моя мама говорит, «Вселенная не может тебе дать того, чего ты хочешь, пока не поймет, чего тебе от нее надо».

– Пожалуй…

Я начинаю думать, чего же я на самом деле хочу. Что есть такого, что сделало бы меня счастливым. В голове стали появляться разные мысли, все быстрее и быстрее.

Я хочу большую семью, где все любят друг друга, шутят и смеются вместе до слез.

Я хочу жить в большом теплом доме, и чтобы со мной все хотели дружить, потому что я самый популярный мальчик в школе.

Я хочу играть в войнушку с игрушечными автоматами в большом саду, и чтобы у меня был встроенный батут во дворе, кино и сухой бассейн с шариками. Я хочу, чтобы в кухонном шкафу всегда была газировка и попкорна сколько хочешь.

Хочу веселую суету на Рождество, чтобы мы играли в «Угадай» с наклейками на лбу и чтобы были коробки с шоколадными конфетами – такие глубокие, что до дна не достать. Хочу, чтобы, когда я прихожу домой после школы, на кухне сидели люди и улыбались, а в воздухе витали вкусные запахи. Хочу, чтобы меня расспрашивали, как дела в школе, и хотели бы на самом деле выслушивать мои ответы. Хочу, чтобы у меня были сотни кузенов и кузин и дядей и тетей, которые помнят, когда у меня день рождения, и каждый год шлют поздравительные открытки. Хочу домашних животных, и надувные замки, и мячи, и вечеринки, и музыку.

Я хочу все, чего у меня нет, но я не могу произнести это вслух. Ни Мыши, никому – потому что это слишком много. Я хочу слишком многого и не знаю, с чего начать.

Мышь внимательно смотрит на меня, как будто все понимает.

– Попробуй начать с малого, – мягко говорит она. – Давай сначала проверим, что это вообще реально. Скажем, ты хочешь еще футбольных стикеров. Какое немыслимое, самое невероятное количество футбольных стикеров мог бы ты получить?

– Я могу найти пакет по дороге домой? – живо предполагаю я.

– Больше, Арчи, гораздо больше!

– Я нахожу девять пакетов со стикерами по дороге домой.

– БОЛЬШЕ! – кричит Мышь.

– Сто девять пакетов? – спрашиваю я.

– Уже получше, но я имею в виду что-то действительно нереальное.

Я с минуту раздумываю.

– Я однажды читал про такой конкурс, там разыгрывалась самая большая коллекция футбольных стикеров в мире, можешь себе представить?

– А ты в нем участвовал?

– Нет, – отвечаю я. – у меня не было денег даже на взнос для участия.

Я тогда быстро заполнил форму и попросил у мамы 70 фунтов.

– Оставь меня в покое, Арчи, – пробурчала она из-под одеяла. – Вечно тебе чего-то надо. Ты понятия не имеешь, как мне тяжело.

Тогда я понял, что мне нужно поскорее убираться, а с моей мечтой оказаться обладателем самой большой коллекции стикеров покончено.

Она всегда так говорит. Что я «понятия не имею» и что я «не понимаю». Но и она сама понятия не имеет и не понимает, каково мне. Каждый раз мне хочется сказать ей это в ответ, но я не решаюсь. Она бы снова пустилась в разговоры о своих «симптомах» или начала бы кричать на меня или плакать, а может, и то и другое сразу. Мне кажется, никто не может по-настоящему понять, каково приходится другому, – разве не так?

– Ну так, Арчи Крох, – говорит Мышь, возвращая меня обратно на автобусную остановку. – Ты нашел свое желание – иметь самую большую в мире коллекцию футбольных стикеров. Пожелай, чтобы так было, и мы узнаем, существует ли Волшебный Лукас с исполнением желаний на самом деле.

Я начинаю сомневаться. Мне кажется, смешно такое желать. Мышь наклоняется ближе ко мне.

– Если ты не пожелаешь этого, тогда это точно не сбудется, так же?

Я киваю и закрываю глаза. Представляю себя перед ОГРОМНОЙ кипой стикеров. А потом тихонько шепчу:

Bepul matn qismi tugad.