Kitobni o'qish: «Волки Второй мировой войны. Воспоминания солдата фольксштурма о Восточном фронте и плене. 1945»

Посвящается капитану Гусу, старому немцу и деду

Серия «За линией фронта. Мемуары» выпускается с 2002 года

Hans Thiel

THE WOLVES OF WORLD WAR II

AN EAST PRUSSIAN SOLDIER’S MEMOIR OF COMBAT AND CAPTIVITY ON THE EASTERN FRONT

Published by special arrangement with McFarland & Company, Inc., Publishers, Jefferson, North Carolina, USA

Copyright

© 2007 Martin Thiel and Ivan Fehrenbah. All rights reserved

© Перевод, издание на русском языке, «Центрполиграф», 2018

© Художественное оформление серии, «Центрполиграф», 2018

Предисловие

18 февраля 1943 года, когда война стала склоняться явно не в пользу Третьего рейха, Йозеф Геббельс, рейхсминистр пропаганды Германии при Адольфе Гитлере, призвал нацию к «тотальной войне». Нацистская Германия сражалась с того момента еще более двух лет, но, когда в мае 1945 года пришло время безоговорочной капитуляции, цену, которую немцам пришлось заплатить за нацизм, невозможно было точно определить.

Значительную часть этой цены пришлось заплатить немецким поселкам и фермам, а также мужчинам, женщинам и детям, в том числе и Хансу Тилю (1902–1974), которые там жили. Груз наказания обрушился тяжким бременем и на крупные города Германии и их население. В качестве одного из наиболее ярких примеров можно привести Гамбург. В июле 1943 года авиация союзников задалась целью стереть его с лица земли. В своей книге «О природе истории разрушений» немецкий романист и эссеист В. Зебальд (1944–2001) заметил, что всего за один только рейд 27 июля 1943 года на город были обрушены «десятки тонн фугасных и зажигательных бомб», которые принесли в густо заселенные районы города «огненную бурю такой силы, которую прежде никто просто не мог себе представить».

Зебальд высказал эту мысль спустя 50 лет после того разрушительного летнего утра. Ему рассказывал о том событии ставший его очевидцем другой немецкий писатель Ханс Эрих Носсак (1901–1977), который своими глазами наблюдал за тем, как разрушали Гамбург. Спустя три месяца после воздушных рейдов он написал воспоминания о том, свидетелем чего ему пришлось стать. Как и воспоминания Ханса Тиля, рассказ Носсака не был переведен на английский язык до начала XXI столетия. Однако титры с названием рассказа Носсака знакомы тем, кому довелось увидеть снятый в 2004 году замечательный фильм Оливера Хиошбигеля о последних днях Гитлера в апреле 1945 года, когда Красная армия, которой чуть раньше Тиль пытался противостоять восточнее, штурмовала Берлин и наносила последние сокрушительные удары нацистскому режиму. Англоязычная версия этого фильма с немецким названием Untergang называется «Крушение» (Downfall), однако, когда Джоэль Эджи переводил описанное Носсаком разрушение Гамбурга, носившее такое же немецкое заглавие, он назвал эту часть «Конец» (The End). Оба этих определения, и «крушение», и «конец», совершенно точно передают, что пришлось испытать Носсаку, и о них также упоминается в воспоминаниях Тиля.

Носсак с самого начала наблюдал за огненной бурей, в которую был ввергнут его родной город, из сельского домика, находившегося примерно в 15 километрах к югу от окраин Гамбурга. Носсак пишет, что в среду 21 июля он отправился туда, чтобы встретиться со своей супругой Низи, которая арендовала тот домик, чтобы хотя бы на время они могли забыть там о войне. Как пишет Носсак, ровная сельская местность в тот ясный день позволяла хорошо видеть все, что происходило в городе.

Отпуск Носсака продлился недолго. От окончательного крушения, от войны с ее бомбами, вызвавшими пожары и сеявшими смерть и руины, оставшиеся от того, что было раньше центром города, убежать было невозможно. Всего через несколько дней после того, как Нос-сак отправился из Гамбурга «отдохнуть от войны», время навсегда, по крайней мере для него, оказалось прорезанным гулом 800 самолетов. Гамбург не впервые подвергался воздушным налетам, однако к июлю 1943 года, когда они достигли своей кульминации, как охарактеризовал это Носсак, «пришел конец».

Кратко рассказывая не только о разрушенном Гамбурге, но и обо всем своем потерпевшем крушение мире, Носсак говорит, как он почувствовал, «до какой же ужасающей степени нам пришлось терять связь со всем тем, что было нам когда-то дано». Носсак подчеркивает невозвратную потерю, которую, по его словам, можно было отнести к самому горестному, о чем можно было думать или говорить, представляя, как канул в пучину разрушений бесценный немецкий город. Теперь можно только представлять те навеки исчезнувшие возможности, которые создали бы реальность, отличную от тех неотвратимых бед, в которые он был ввергнут благодаря деятельности нацистского государства. Можно себе представить, насколько близок к гибели был сам Носсак, и эта фраза означала и то, что человеческие жизни не должны быть обречены на насилие, гибель и уничтожение. Однако по воле людей, главным образом самих немцев, миллионы из них были предоставлены такой участи.

Слова «можно было бы» передают всю глубину отчаяния, которое, вероятно, ощущал Носсак, когда вспоминал отрывок из разговора, который он однажды случайно услышал в пережившем катастрофу Гамбурге.

Обращаясь к своей дочери, старая женщина заметила:

– Разве я не говорила тебе всегда, что ты могла бы… – после чего, как вспоминает Носсак, дочь буквально взвыла, как смертельно раненное животное.

Далее Носсак продолжает, что «в наши дни, когда кто-то в разговоре вот-вот готов обратиться к области «можно было бы», кто-то другой сразу же резко обрывает его или просит замолчать; либо говорящий сам замечает это за собой и резко прерывает себя же: «Ну ладно, это не важно».

Тональность «волков Второй мировой» не похожа на размышления Носсака о судьбе Гамбурга, но эти воспоминания написаны в таком же минорном ключе. Настроение Ханса Тиля менее меланхолично, он не прибегает к поэтическому стилю, как его современник из Гамбурга. Они жили при совершенно разных жизненных обстоятельствах: Носсак – романист, житель города, а Тиль – фермер, выходец из Восточной Пруссии, местности, географически и культурно отдаленной от современного города. Однако этих двух уроженцев Германии связывает не только общее имя. Они похожи на братьев, хорошо понимающих один другого.

Насколько известно, Носсак и Тиль никогда не встречались, но они хорошо поняли бы друг друга, так как их объединяет одинаковая позиция по отношению к нацизму, которую Ференбах метко охарактеризовал как «встревоженная покорность». Оба были лояльными режиму немцами, но ни в коей мере не убежденными нацистами. Пусть они, как в случае Тиля, выступили на защиту родной земли или, как Носсак, глубоко переживали разрушение родного дома, ни тот ни другой не связывал свои надежды с победой нацистского режима, не доверяли вождям Третьего рейха. Как патриоты и как личности, они множеством способов проявляли себя как «встревоженные немцы».

И Носсак, и Тиль понимали, что их народ идет неверным путем. Они чувствовали обеспокоенность, поскольку не понаслышке знали, какими катастрофическими могут быть результаты нацизма. Но они были обеспокоены тем, что по своей собственной воле оказались на стороне нацистского режима, а не тем, что ему надо было сопротивляться. В значительной мере, независимо от того, как активно они действовали, оба этих человека смирились с сомнительностью своего существования, с тем, что оказались в «серой зоне». Это выразилось в том, что оба они были верны Германии периода нацизма, времени, о котором они могли сожалеть и даже относиться к нему с омерзением, но не в такой степени, чтобы попытаться оказать сопротивление правителям, крушение и конец которых был близок. Оба понимали это и даже считали такой конец заслуженным.

До 1943 года Носсак написал множество произведений, в том числе пьес и стихов, но, в противоположность заявлениям некоторых о том, что нацисты не позволяли их публиковать, считал, что он сам, а не нацистское государство, выступал в роли собственного цензора. Как бы неприятен ни был лично ему нацизм, он не поднимал свой голос в протесте против режима, и его настороженное отношение никогда не ставило его на путь противодействия нацизму. Негативная оценка национал-социализма Носсаком стала достоянием общественности только тогда, когда давать ее стало безопасным и даже политически оправданным.

Некоторые параллели можно проследить и в случае с Тилем. «Не все выли в хоре волков, – пишет он. – Однако открыто выступить против существующей действительности тоже было невозможно, и обычно это означало конец существования, гибель для тебя и твоей семьи». Определение «невозможно» здесь не вполне корректно: ведь были и такие немцы, которые сопротивлялись, как бы это ни было трудно, какие бы явные угрозы ни несли такие действия для их жизни. А Тиль, похоже, на первых порах приветствовал (или, по крайней мере, не сопротивлялся открыто) некоторые положения аграрной политики наци, в том числе то, что эта политика освобождала его от военной службы как фермера, вносившего свой вклад в общее дело войны, что считалось бесспорным. Но такой защитой он пользовался недолго. В январе 1945 года Тиль был призван в ряды низов общества, в злосчастный фольксштурм, Национальную народную армию, войско последнего шанса, плохо вооруженные и подготовленные части, состоявшие из стариков и подростков, которых Гитлер в порыве отчаяния бросил на спасение Третьего рейха. Понимая, что сражается за проигранное дело, что это угрожает бедой его дому и семье, Тиль тем не менее храбро сражался на разваливавшемся Восточном фронте Германии; он и его товарищи делали все возможное, чтобы не дать «ужасной Красной армии» разгромить его страну.

Читатели воспоминаний Тиля смогут убедиться, каким мучительно долгим было это крушение для него самого. Попав в русский плен, проведя годы в заключении в послевоенной Польше, регулярно подвергаясь побоям, часто больной и находившийся почти на грани жизни и смерти, едва сумевший бежать в американскую зону оккупации Германии, Тиль, «несмотря на все свое здоровье», коротко отмечается в эпилоге, так и не сумел физически и эмоционально оправиться от ран, нанесенных ему «волками войны».

«Встревоженной покорности» оказалось недостаточно для того, чтобы полностью освободить Тиля от участия в деле защиты его нации, даже если его родина, находясь под властью нацистского режима, была подвержена антисемитизму, расизму и дискриминации по этническому признаку. Однако следует отдельно выделить то, как жестоко обращались с Тилем его послевоенные польские хозяева, в плену у которых он оказался. Они наказывали его не за конкретные действия, которые он совершал. Они издевались над ним за то, что он был немцем. То жестокое обращение, которому подвергали Тиля и его товарищей-немцев, не следует считать морально оправданными за самые худшие издевательства, которые нацистская Германия обрушила на евреев и поляков. Но не существует жестокости, о которой следует умалчивать, любая жестокость подлежит осуждению. Воспоминания Тиля и, вероятно, и Носсака тоже демонстрируют, что по крайней мере отчасти немцы также были жертвами нарушения прав человека во Второй мировой войне и после нее.

За взлет и падение Третьего рейха Тилю пришлось заплатить более высокую цену, чем Носсаку. В конце войны Носсак пережил свои лучшие дни, по крайней мере, это относится к тому положению признанного писателя, которое он приобрел. Сказать то же о Тиле невозможно. Вероятно, его лучшие дни остались в прошлом, на ферме в Восточной Пруссии, задолго до тех боев, в которых ему пришлось участвовать на Восточном фронте, и до плена. Его воспоминания, написанные в конце 40-х годов, остались необработанными и почти забылись, пока не получили новую жизнь, благодаря Ференбаху, спустя более трех десятков лет после того, как самого Тиля не стало.

Носсак и Тиль, эти двое разных, но связанных между собой общим отношением «тревожного подчинения» немцев, оставили для своих читателей как минимум четыре животрепещущих вопроса. Первое: почему и Носсак, и Тиль так мало говорят о том факте, что нацистская Германия, выражаясь словами Зебальда, «умертвила или замучила до смерти миллионы людей в лагерях», и при этом самыми большими в этой катастрофе были потери евреев? Может быть, зная об этом, им было сложнее жить с чувством беспокойства, но повиноваться при этом нацистской Германии?

Второе: следует ли включить в число жертв Гитлера и национал-социализма Носсака, Тиля и других немцев, похожих на них? Вероятно, ответ здесь может быть и даже должен быть «да». Однако такой ответ означает, и это следует ясно дать понять, что Носсака и Тиля ни в коем случае не следует приравнивать здесь к таким жертвам Третьего рейха, как евреи и другие так называемые «низшие народы», ставшие целью проповедуемого в нацистской Германии геноцида, антисемитизма и расизма. Нацизм и покорность ему со стороны немцев принесли много горя и вреда людям вроде Носсака и Тиля, тем, кто сам не принимал решения быть частью Третьего рейха и все же своими действиями или бездействием не сумел избежать этого. На самом деле они действительно достойны называться жертвами, но этот статус для них является несколько сомнительным и окрашен в серые тона.

Третье: признавая спорность этого статуса, до какой степени немцы, такие как Носсак и Тиль, являлись жертвами нарушения прав человека, причем не только со стороны нацистской Германии, но и со стороны авиации союзников или захвативших их в плен после войны поляков, которые жестоко обращались с немцами по этническим принципам? Этот неприятный вопрос включает в себя одновременно политические соображения во время войны, понятие справедливости, наказания, реституции и возмездия. Различные варианты ответа на него до сих пор витают в воздухе, даже сейчас, спустя десятилетия после окончания Второй мировой войны.

Если все эти предварительные оценки верны, то воспоминания Носсака и Тиля пробуждают еще один тревожащий вопрос. Он меньше касается самих авторов, чем тех, кто, возможно, прочтет эти воспоминания. К счастью, Третьего рейха больше не существует, но граждане многих народов, в том числе и самых крупных держав XXI века, стоят перед дилеммой, связанной с теми обстоятельствами, в которых Носсаку и Тилю приходилось принимать для себя решения: как же мы сами будем реагировать и действовать, если окажется, что мы принадлежим к народу, который ведут в неверном направлении? Носсак и Тиль выбрали дорогу обеспокоенности, но непротивления. Неизбежно читатель так же окажется перед необходимостью дать оценку тому, как эти люди должны были поступить и чего они не должны были делать. Если мы прислушаемся к голосам авторов, Носсак и Тиль, в свою очередь, спросят нас: а что бы вы сделали не так, как мы? Что вы могли бы сделать лучше, чем мы, сейчас и в будущем?

Джон К. Рот, писатель

Об этой книге и ее авторе

Ханс Тиль родился в 1902 году на ферме близ Пассен-хайма в Восточной Пруссии, и этот населенный пункт сейчас находится в Польше и называется Пасым. Его семья была одной из самых зажиточных в этом курортном районе, что прежде назывался Алленштейн, а теперь известен как Ольштын. Ханс был младшим из семерых детей, которые впоследствии получили разные профессии, от фермера до адвоката и инженера. Политические взгляды на Третий рейх также разнились от слепой преданности нацизму старших братьев до осторожной лояльности, характерной для Ханса. В свое время Ханс женился и вступил во владение семейной фермой, которая включала в себя мельницу, лесопилку и пшеничные поля. В распоряжении семьи было расположенное поблизости озеро, где зимой можно было кататься на коньках, а летом плавать или кататься на лодке.

В общем, жизнь была хороша. Когда Тиль не был занят на ферме, он любил семейные прогулки или отправлялся в близлежащий лес на охоту. Он был трудолюбив и упорен и к тому времени, когда Германия во второй раз в XX веке вступила в войну, уже повсеместно пользовался уважением и считался «важным для тыла» человеком. По этой причине Тиль остался в тылу, на «внутреннем фронте», продолжая заниматься сельским хозяйством.

Тем не менее среди членов нацистской НСДАП (Национал-социалистической немецкой рабочей партии) Тиль считался человеком с неустойчивыми политическими взглядами.

В первой части своих мемуаров Тиль отчасти рассказывает о своей сельской жизни во время войны. (Чтобы лучше понять, как регламентировалась жизнь аграриев в Германии во время войны, следует ознакомиться с приложением А данной книги.) Автор рассказывает и о других эпизодах жизни в тылу, когда война подошла к границам Восточной Пруссии. Однако большая часть воспоминаний Тиля посвящена последнему году войны, когда его призвали в армию и он стал принимать непосредственное участие в боевых действиях, а также о тех годах, которые он после войны провел в плену.

Призыв и военная служба

По мере того как шла война, людские ресурсы Германии постепенно таяли. Каждый из оставшихся в тылу должен был брать на себя все больше тяжких обязанностей. В частности, многим фермерам пожилого возраста предписывалось участие в так называемой Wachtdienst или «сторожевой службе» в качестве «тыловой сельской охраны». Эта организация была призвана оказывать содействие местным властям. Будучи зажиточным фермером, Тиль должен был управлять большим количеством ферм, что не могло не сказаться негативно на делах его собственного хозяйства. Причиной, как он сам пишет, было «его постоянное отсутствие». Дела для Тиля и его фермы пошли еще хуже с лета 1944 года, когда он был мобилизован на строительные работы в Volksaufgebot («Народный призыв»), организацию, созданную нацистским правительством для оказания регулярным войскам содействия в строительстве фортификационных сооружений в Восточной Пруссии. Солдаты регулярной армии, как ясно указывает сам Тиль, считали это разнородное сборище гражданских лиц (под контролем функционеров НСДАП) менее чем полезным, а сами мобилизованные часто почти не были заняты работами.

По мере того как разлагался так называемый «внутренний фронт», то же самое происходило и с регулярной армией, вермахтом. Но Гитлер отказывался от самой мысли о капитуляции. 25 сентября 1944 года он издал декрет о создании народной армии, или фольксштурма, представлявшей собой нечто вроде милиции, задачей которой было оказывать поддержку сражающемуся вермахту. Первые подразделения фольксштурма были созданы в октябре того же года. Как и подразделения «Народного призыва», они подчинялись не командованию вермахта, а функционерам нацистской партии. А поскольку военные формирования подчинялись партии нацистов, а напрямую ими руководили областные и районные функционеры НСДАП (гаулейтеры и крайслейтеры соответственно), с организационной точки зрения фольксштурм с самого начала представлял собой нечто катастрофическое. Все не попавшие под призыв на действительную военную службу здоровые мужчины, от подростков из гитлерюгенда до шестидесятипятилетних стариков¹ (в том числе и те, кто ранее считался «важными для тыла»), теперь подлежали призыву в фольксштурм.

В начале января 1945 года, всего через несколько месяцев после возвращения домой с неудачного мероприятия, организованного «Народным призывом» (и невзирая на свой прежний статус «важной персоны»), Тиль попал под призыв в ряды фольксштурма. А всего через несколько дней, 13 января, началось решительное наступление советских войск в Восточной Пруссии. Предполагалось, что солдаты фольксштурма будут защищать лишь те районы, где они проживали, однако многие из них (в том числе и Тиль) увязли в боях на Восточном фронте, где им приходилось обороняться против наступающего противника и помогать в эвакуации немецкого гражданского населения в связи с приближением советской армии.

Ближе к концу войны, поздней зимой и ранней весной 1945 года, общее настроение в немецкой армии быстро падало, повсеместно царили безнадежность и разочарование. Сам вермахт испытывал нехватку оружия и боеприпасов, а подразделения фольксштурма представляли собой сборище кое-как собранных и плохо вооруженных юношей и стариков; немецкая военная машина с трудом оборонялась от гораздо лучше вооруженного сильного противника. Не было никакой надежды на то, что сами немцы теперь когда-либо сумеют сами начать наступать.

Пусть Тиль и не испытывал сильного желания защищать нацистский режим, он тем не менее хотел помочь спасти свой народ и свою землю от разгрома. А поскольку этот разгром становился неминуемым, возможностей у него оставалось немного, и все они были безрадостные. Повсюду царили хаос и анархия. Многие солдаты, доведенные до отчаяния, всеми путями пытались вернуться домой, прибегая в том числе и к самострелу. Сам Тиль не раз рассматривал возможность дезертировать, а как-то даже задумался о том, чтобы покончить с собой, дабы избежать русского плена.

Но как он сам пишет со свойственным ему мрачным юмором, он не мог допустить, чтобы русские, «вальсируя», вошли в Восточную Пруссию, чтобы «быть представленными здесь нашим женам». В конце концов, Тиль всегда считал себя патриотом Германии и полагал своей обязанностью защищать свой народ. Для него Германия не отождествлялась с Гитлером, вопреки лозунгу того времени «Hitler ist Deutschland!».

В конце войны Тиль приветствовал приход на свою землю войск союзников. Он надеялся, что оккупация союзниками поможет немцам отчасти восстановить чувство чести и собственного достоинства. Однако это радушие не распространялось на советские войска, с которыми ему пришлось столкнуться на Восточном фронте. Ведь те горели местью за то, как нацисты обращались с русским населением. Кроме того, русских боялись, как безжалостных завоевателей, которые жестоко попирали все немецкое, с чем им пришлось столкнуться.

Пленение

Как он с горечью отмечает в своих воспоминаниях, Тиль очень боялся русского плена. И этот страх не был чем-то необычным – повсюду ходили рассказы о жестокости со стороны русских. Тем не менее то, о чем он думал с ненавистью, чего так опасался, а именно пленение, все же стало реальностью 28 марта 1945 года, когда его подразделение было опрокинуто советскими танками. Он попал в плен в окрестностях Данцига (сейчас Гданьск) за два дня до того, как пал сам город. Проделав под конвоем бесцельный, с его точки зрения, путь чуть ли не через всю Померанию, Тиль был освобожден по окончании боевых действий в мае 1945 года. Или, по крайней мере, так это должно было произойти. Как пишет Тиль в своих воспоминаниях, русские приказали ему и еще некоторым солдатам в составе группы отправиться в местную администрацию. Там его и его спутников должны были обеспечить транспортом для отправки домой. Однако на вокзале в Бромберге (теперь Быдгощ) русские таинственным образом исчезли, а пленные, истощенные и больные, попали в руки поляков.

Поляки распределили пленных по разным польским лагерям, разбросанным в том районе. В некоторых прежде, всего за несколько дней до того, как их ворота распахнулись после прибытия советских войск, размещались схваченные нацистами поляки и евреи. Главный лагерь, где Тиль провел довольно долгое время своего заключения, располагался в поселке Потулиц (ныне – Потулице). Он был создан как сборный лагерь в 1941 году, и управление там осуществлялось СС (Schutzstaffel), элитной военизированной организацией нацистской партии, возглавляемой Генрихом Гиммлером. Затем, начиная с лета 1942 года, Потулиц стал рабочим лагерем, являясь филиалом печально известного концентрационного лагеря Штуттхоф, расположенного восточнее Данцига. После начала советского наступления 20 января 1945 года эсэсовцы закрыли лагерь, а через несколько дней туда вошли русские, которые в июне передали его в распоряжение польской тайной полиции.

Польская администрация обращалась с обитателями лагеря ужасно. С самого начала заключения в лагерь самой большой бедой Тиля стал его статус заключенного. Поскольку бойцы фольксштурма не относились к регулярной армии, противник классифицировал их как гражданских лиц (по крайней мере, с начала своего существования они не получали обмундирования и лишь носили нарукавную повязку, подтверждающую принадлежность к военизированной структуре, которая надевалась поверх обычной гражданской одежды), и, следовательно, не попадали под защиту Женевской конвенции. Кроме того, когда советские войска прорвали немецкую оборону на Восточном фронте, формирования немецких войск оказывались разбитыми, и Тилю, как и многим другим бойцам фольксштурма, пришлось сражаться в составе регулярных частей вермахта. Сомнительный военный статус этого человека стал причиной многих проблем для него как в плену у русских, так и в заключении у поляков. Однако больше всего Тиль пострадал за те три года, что находился в руках польских властей.

За этот период Тиль подвергался как словесным, так и физическим издевательствам, его переводили из одного лагеря в другой, его постоянно обманывали, обещая отправить домой, лишили многих жизненно важных потребностей. Когда наконец по решению польских властей Тиль предстал перед судом, он успел провести полтора года в заключении, и на протяжении этого времени он ничего не знал о своей дальнейшей судьбе и о намерениях своих тюремщиков. Он не был уверен в том, что ему не придется провести в этом аду остаток своих дней. Едва живой при голодном пайке, пытавшийся выдержать одну пытку за другой, Тиль мог только гадать, увидит ли когда-нибудь снова свою семью.

Даже после того как он был осужден по приговору польского суда, беспристрастность и объективность которого была по меньшей мере сомнительна, он не получил ответа ни на один из своих вопросов. Судья отказался определить, входят ли в полученный Тилем трехлетний срок полтора года, уже проведенные в польском заключении. И, помимо всего прочего, Тиля обязали оплатить судебные издержки, хотя всем было понятно, что находящиеся в плену не имели ни денег, ни ценных вещей. Мучительная и непредсказуемая жизнь в заключении продолжалась, и значительную ее часть Тилю пришлось провести в компании гражданских преступников в Конице (ныне – Хойнице).

Первые один или два года, в зависимости от конкретного лагеря или тюрьмы, поляки не позволяли заключенным писать или получать письма. Таким образом, какое-то время Тиль не знал, покинула ли его семья свой дом, выжили ли они, все ли у них благополучно. Не знал он и то, известно ли им что-либо о его судьбе. На самом деле, пока Тиль был от них далеко, находясь на фронте, а потом в заключении, его жене с двумя дочерями и малолетним сыном пришлось в начале 1945 года пройти путь сотен тысяч других беженцев, покинувших Восточную Пруссию. Им пришлось бросить почти все свои пожитки, так как русские солдаты к тому времени были уже всего в 3 километрах.

Семья Тиля отправилась сначала в Кенигсберг (ныне Калининград), потом – в Готенхафен (Гдыня) и, наконец, им удалось попасть на борт одного из последних судов, следовавших из Готенхафена в Данию. (По иронии судьбы Тиль попал в плен как раз у Готенхафена, близ Данцига, всего через пару месяцев после этого.) После войны семья наконец вернулась в Германию и поселилась в Касселе. Но во время бегства умер сын Тиля Томас. Получив наконец возможность связаться с родными, Тиль узнал, что все его родственники, кроме сына и одного из братьев, живы и здоровы, но и тогда он не знал, увидит ли когда-нибудь их снова, сможет ли покинуть тот ад, в который попал. А это был действительно ад, поскольку в новых польских лагерях была более чем скрупулезно воссоздана та обстановка, что царила в нацистских концентрационных лагерях.

Там не только сохранились прежние постройки, но и родственники многих вновь назначенных комендантов таких лагерей во время войны сидели в немецких концлагерях. И теперь лагерная администрация подвергала немцев тем же издевательствам, как те, в результате которых совсем недавно погибли сотни тысяч представителей польского народа. Особенно знаменит своими массовыми экзекуциями был лагерь Кальтвассер близ Бромберга (Быдгощ). После того как в конце 1945 года этот лагерь был закрыт, его обитателей отправили в расположенный поблизости лагерь Лангенау (Легново), где какое-то время провел и Тиль. В конце концов заключенных из Лангенау и всех остальных расположенных поблизости лагерей отправили в Потулиц.

Большинство из отбывавших в тех лагерях наказание немцев не были виновны в преступлениях нацистов. Почти все они были некомбатантами, и значительную долю среди них составляли женщины и дети. Лишь небольшой процент заключенных приходился на военнопленных, в том числе тех, которые, подобно нашему автору, были призваны лишь в самый последний момент для защиты своих домов и семей и не испытывали особой привязанности к Гитлеру и нацистам.

Вот Тиля выпускают из Потулица, и он уже стал питать надежды на скорую отправку домой, когда вместо этого его доставили в другую тюрьму, в Кониц, где тогда содержались гражданские преступники. Позже его снова вернули в Потулиц, и все повторилось в том же порядке: надежда на освобождение, а затем – новое место заключения. После почти четырех лет заключения Тиля перевезли из Польши в Восточную Германию и там освободили. Наконец он сумел найти свой путь к свободе: при первой же возможности Тиль тайно проник на поезд у границы с Западной Германией (между землями Гессен и Тюрингия), на котором добрался до американского сектора.

Если бы даже поляки и русские не препятствовали возвращению автора воспоминаний в Восточную Пруссию, Тиль все равно никогда больше не увидел бы свою ферму. По результатам Потсдамской конференции все имущество проживавших там немцев подлежало конфискации, а сами они должны были переселиться западнее, за линию по Одеру и Нейсе. Но соглашения, заключенные союзниками в Потсдаме, мало значили для человека, которому довелось лично наблюдать за тем, как его польский хозяин порвал на клочки документы об освобождении, выданные ему взявшими его в плен русскими, а затем швырнул эти бумажки на землю перед ним.

Несмотря на все эти ужасные преступления, спустя 60 лет, в отличие от широко распространенной информации о зверствах Гитлера и нацистов, очень немногим было известно о том, что такое могло твориться в послевоенной Польше. Скудости материала способствовал целый ряд факторов, в том числе, возможно, и боязнь того, что заинтересованные критики могут усмотреть в освещении и обсуждении фактов насилия в отношении немецких заключенных, как военных, так и гражданских, попытку защиты нацистов. Но сокрытие или замалчивание фактов насилия, где бы и в какой форме оно ни осуществлялось, никак не идет на пользу исторической правде. Как сказал Эли Визель: «Любой, кто не старается активно и постоянно запоминать и не заставляет помнить других, является пособником врага» («Масштабы холокоста», 1977).

Наконец, будучи очевидцем, который почти наверняка делал свои записи для семьи, которой он и отправил переведенный здесь документ, Тиль по понятным причинам не предоставляет документальные подтверждения своих слов, как это требуется от историка или журналиста. Время от времени изложенные там факты подтверждаются в работах историков, которые писались спустя десятилетия после событий, им описанных. Иногда речь идет о чем-то общем, как, например, использование набранных по призыву мужчин в подразделениях «Народного призыва» при возведении оборонительных сооружений в Восточной Пруссии в 1944 году. Однако порой находят подтверждение и более частные случаи, как, например, описание развешенных в Данциге на деревьях тел казненных в качестве акта возмездия с плакатами на груди, где перечислялись совершенные ими преступления. Или описание празднования Рождества в Потулице (см. Дэвид Йелтон, «Фольксштурм Гитлера», 2002 и Кристофер Даффи, «Красная буря в рейхе» 1991). Эти описания являются яркими свидетельствами того, что труд Ханса Тиля может послужить для того, чтобы шире распахнуть глаза историков на события, которые были признаны лишь недавно, и что он позволяет взглянуть на них взглядом того, кто лично пережил все те страшные годы.

Тиль как мемуарист

Не всякий читатель будет одинаково реагировать на те события, которые Тиль описывает в своих воспоминаниях, да и отношение к самому автору может быть разным. Однако большинство, скорее всего, согласится с тем, что гамма настроений в повествовании постоянно меняется от злости к настоящему отчаянию, от страха – к случайной надежде, от отвращения – к своеобразному юмору, что придает тексту характер аутентичности, заставляет принимать его и даже относиться с сочувствием. Юмор всегда оттенен иронией, порой доходящей до уровня сарказма. Возможно, эти мрачные шутки объясняются характером аудитории и в не меньшей мере – характером самого автора. В конце концов, аудиторию Тиль почти точно ограничивал своей семьей, а может быть, даже всего лишь одним из братьев, которому он отправил этот документ как нечто вроде длинного письма. Для такого документа характерна почти полная откровенность, вызванная близкими родственными отношениями автора и получателя, которые, помимо всего прочего, обеспечивают легкость в личном общении.

Привлекают особое внимание некоторые страницы воспоминаний, описывающие поведение Тиля в различных обстоятельствах. Одной из них является постоянное нежелание Тиля занимать по рекомендации администрации любую командную должность. Это нежелание могло быть вызвано просто намерением всегда оставаться в тени, так как потенциально любая должность несет с собой ответственность, а также риск последующих жалоб и даже обвинений. То, что, несмотря на это нежелание, его постоянно назначали на такие должности, можно объяснить отчасти его энергией, очевидным опытом управления и даже откровенно впечатляющими внешними данными – при росте 195 сантиметров Тиль обладал внушительной фигурой. Так, в фольксштурме Тиль в возрасте между 40 и 45 годами попал в общество тех, кому зачастую было либо за шестьдесят, либо, наоборот, юношей из гитлерюгенда, которым еще не исполнилось 18 лет.

Кроме того, Тиль часто упоминает о своей необыкновенной удачливости и способности избегать откровенно опасных ситуаций. Но при этом порой он, похоже, считает, что выжил благодаря редкой сообразительности и силе духа, а не удачливости, описывает свои действия как результат скорее храбрости и умения, чем просто фортуны. Эти два объяснения входят в странное противоречие между собой. С одной стороны, автор подчеркивает свою удачливость, описывает случаи, когда держится скромно, на грани унижения, и это спасает его. Вот отрывок из его текста: «Как я говорил, они никогда не знали, как поступить со мной – у них не было никаких причин напасть на меня». В то же время здесь присутствуют описания храбрости и непобедимого духа; в частности, он настаивает на том, что никто не может тронуть его просто так: «Никто не прикоснется ко мне, оставшись безнаказанным», что находится явно за гранью человеческой скромности. Это странное сопоставление несопоставимого, однако, вполне объяснимо. Оно просто демонстрирует, как сложно было понять самому Тилю то, как ему жить и, в конце концов, выживать среди разнообразных «волков», появление которых было вызвано войной. В целом, однако, судя по оставленному нам Тилем документу, можно понять, что его выживание, как и выживание многих других при схожих обстоятельствах, меньше всего зависело от его умения хитрить и еще меньше – от способности одержать верх над «волками войны»; важнее было умение выживать и держаться до тех пор, пока не окажешься на свободе, если даже и не вернешься к прежней, по-настоящему мирной жизни.

Ирония и зачастую черный юмор особенно присущ метафорам, которые порой не соответствуют словам, которыми они описываются. Это может служить отражением неосознанного применения автором средств для защиты от ужасов, которые он испытал, о которых пишет. Среди этих особенно характерных примеров применения черного юмора можно привести уже упоминавшийся ранее пассаж: автор не собирался позволить русским «вальсировать» в своей стране и «предоставить им наших жен». А далее он часто называет пули и другое смертельное оружие «подарками» от противника. О появлении пестрой толпы бойцов фольксштурма автор говорит так: «Какой-нибудь разбойник-барон был бы доволен таким пестрым и колоритным войском». О жестоком бое: «Мы видели, как раненые помогают друг другу, а мертвые уже не нуждались в помощи». И о четырех солдатах, которых он увидел мертвыми перед разложенной перед ними снедью: «Должно быть, эти четверо давно уже не ели». О том, как бой вселяет в людей силы: «Мимо ушей со свистом летели тяжелые комья земли, и старые ноги сразу же стали на удивление проворными». Наконец, у него есть желчный комментарий по поводу расположения тюрьмы в Конице: «Характерным является то, что тюрьмы всегда строятся стеной к стене со зданиями культа». А прокомментировав, как партийные бонзы сновали туда-сюда на своих больших машинах «с прихорашивающимися потаскухами», Тиль продолжает с настоящим юмором висельника: «Пусть они того и заслуживали, но никто из нас не осмелился прострелить колеса тех машин – заседания военного трибунала проходили очень быстро: достаточно было найти поблизости дерево». Все эти пассажи и зарисовки позволяют охватить всю сложность и неразбериху событий тех времен, что невозможно было бы при обычном описании, даже тогда (вернее, особенно тогда), когда они уместны для того, о чем идет речь.

О рукописи и работе над ней

Рукопись Тиля – 86 скрепленных между собой страниц, написанных с небольшими интервалами, пролежала практически нетронутой почти 50 лет после ее получения братом Тиля, проживающим в США. С ней ознакомились всего несколько человек. Некоторые пытались перевести ее, но все эти попытки были недостаточно настойчивыми, и рукописи явно стала угрожать опасность пропасть в жаркой мансарде дома в штате Виргиния. Являясь другом семьи Тиля, я слышал о его воспоминаниях и, изучая письменный перевод в университете Брауна, как-то вспомнил об этом документе и спросил о нем. Он снова был извлечен на божий свет, и хрупкие страницы попали в мои руки прежде, чем время сделало невозможным их прочтение.

Одной из причин того, что все прежние попытки перевода оказались тщетными, было то, что документ предъявлял особые требования к переводу. Тиль часто использует слова, которые отличаются от употребляющихся в современном немецком языке, а какая-то часть его словаря полностью вышла из употребления, за исключением, может быть, отдельных диалектов. В других случаях Тиль пытается транскрибировать русские или польские слова, часто неправильно, что делает их распознавание чрезвычайно сложным. Некоторые из слов удалось распознать благодаря знанию расположения клавиш печатной машинки. Например, часто автор пишет ost, что означает east (англ, восток) вместо ist, глагола «быть» в третьем лице единственного числа (англ. is).

Кроме того, непонятны намерения самого Тиля относительно того, как поступить с рукописью. Этот вариант, очевидно, не был завершенным, если только автор намеревался когда-либо написать окончательную версию своих воспоминаний. Даже сам немецкий язык, с которым знакомы некоторые из современных читателей, порой сложно понять из-за грамматических ошибок и зачастую слитно напечатанных на одном месте нескольких букв. Были и другие многочисленные ошибки, пропуски и переносы, а порой Тиль просто сбивался с мысли на середине фразы. Значительную сложность для перевода, как часто бывало, представляли фрагменты предложений без подлежащего, постоянный переход на разные грамматические времена. Некоторые такие стилистические ошибки были исправлены по умолчанию, однако многие, в особенности многочисленные резкие переходы с одного времени на другое, оставлены так, как это было в рукописи. Исправив их, мы неминуемо серьезно нарушили бы характер воспоминаний, как они были написаны автором.

Возможно, читателя обеспокоят некоторые проблемы с фразами и выражениями в начале документа, где говорится о времени перед тем, как его призвали в фольксштурм. То, что в тексте получило название «Глава 1. Картина «фронта в тылу», представляло собой самую большую сложность при переводе, поскольку там было больше всего неясностей и несоответствий в первоисточнике. Установить точную причину этого теперь невозможно. Однако здесь можно предположить, что Тилю пришлось столкнуться со столь многочисленными событиями, необходимостью часто перемещаться с места на место, и этот факт может служить объяснением бессистемности в изложении и расплывчатости в структуре данной главы. Рассказ Тиля становится явно более четким и сосредоточенным, а описания – богаче и энергичнее, когда он приступает к повествованию о своей отправке из тыла на фронт.

Тиль часто пользуется аббревиатурами, особенно при обозначении географических названий (см. приложение Б), и практически никак не соблюдает структуру текста, не прибегая к подзаголовкам и абзацам. Иногда он просто оставляет дополнительное пространство между предложениями, однако почти все структурные элементы текста, если таковые имеют место, принадлежат переводчику, в том числе названия глав, подзаголовки и примечания, назначением которых было соблюдение связности изложения, а также оказание помощи читателю, чтобы он смог ориентироваться в тексте. Приведенные Тилем числа, однако, остались без изменений, так как он записал их иногда цифрами, а иногда прописью.

Рукопись была отправлена прямо в США. Август Тиль переехал в Америку еще перед войной, и после войны он иногда помогал Хансу посылками и деньгами. Ханс отправил брату свою рукопись почти сразу же после возвращения из заключения, примерно в 1948–1949 годах. Возможно, рукописью Тиль хотел рассказать брату о том, что с ним произошло, в частности почему он просил у него денег из польской тюрьмы.

За исключением некоторых изменений в структуре документа, переводчик хотел добиться возможно более точного сохранения оригинала. Там, где перевод не полностью совпадает с немецким вариантом, его автор надеется, что ему удалось сохранить общий смысл того, что хотел выразить Тиль, поскольку считает важным, чтобы читатель узнал и запомнил именно то, что испытал на собственном опыте Ханс Тиль.

Иван Ференбах, составитель книги

Не каждый завывал вместе с волками, и поступать так мог лишь неразборчивый в средствах человек. Но открыто выступить против сложившейся действительности тоже было невозможно, так как обычно это означало бы потерю тобой привычного способа существования, твоей семьи и самой жизни… Существовали эффективные средства, чтобы добиться усердия и прилежания от каждого товарища из народа, заставить его проявить себя с лучшей стороны… Товарищ постоянно находился между молотом и наковальней. К его груди был приставлен пистолет, поэтому он всегда делал то, чего от него добивались, и даже больше.

Ханс Тиль

Глава 1
Картина «фронта в тылу»²

Лето 1944 года. Урожай на земле Восточной Пруссии почти созрел, и он обещал быть относительно хорошим. Если у нас останется достаточно работников, техники и топлива и если святой Петр будет настроен к нам достаточно дружелюбно, то мы, фермеры, можем считать битву за урожай (поскольку считаемся «бойцами тыла»)³ выигранной на сто процентов.

Такие же внушающие оптимизм данные поступали и из остальных областей Германии. Те из нас, кому довелось остаться на земле, то есть, по определению Reichsnährstand⁴, те, кто был нужен здесь, чтобы кормить народ, честно вырастили хороший урожай, несмотря на то и дело возникающие перед нами нескончаемые трудности.

Восточный фронт с июля по сентябрь 1944 года. В летние месяцы 1944 года линия фронта перемещалась стремительно, и к сентябрю Красная армия глубоко вклинилась на территорию Восточной Пруссии⁵. В конце сентября распоряжением Гитлера в попытке остановить это мощное наступление был создан фольксштурм⁶. Тиль и его семья владели домами в Алленштейне и Пассенхайме. Обстановка нанесена с карты Управления стратегических служб (США)

Мы честно сделали свою работу и сумели обойтись без обещанной нам «помощи» солдат, расквартированных в близлежащих городах и поселках, поскольку опыт прошлых лет научил нас пониманию того, что такая «поддержка» порой превращается в дополнительную нагрузку. Отношения между сельским населением и солдатами не всегда дружелюбны, поскольку типичный военнослужащий (а именно его я здесь имею в виду) успел провести краткий или достаточно долгий промежуток времени на одном из участков фронта, был ранен или переведен в резервную часть после госпиталя, а теперь ожидает приказа о возвращении на фронт. Поэтому, разумеется, вполне понятно, что он хотел бы по максимуму использовать эту последнюю передышку, а потому предпочел бы по возможности избежать любой деятельности, которую можно назвать работой, а значит, вряд ли был бы полезен при сборе урожая.

Местные фермерские семейства также ограничены в средствах оказания нам помощи, за исключением, в ряде случаев, возможности отправки в помощь нескольких достаточно сообразительных (или обладающих очень полезными связями) человек, которым удалось избежать отправки на фронт. Эти немногочисленные мужчины были единственными людьми, которые могли помочь в обучении необходимым навыкам иностранных рабочих, и фактически только они знали весь рабочий процесс от начала до конца.

Жилые дома были полны (точнее, в большинстве случаев переполнены) женщинами и детьми, эвакуированными из подвергающихся бомбежкам городов Центральной и Западной Германии. У всех у них расшатаны нервы. Повседневная жизнь превратилась в сплошной хаос.

Особенное раздражение у нас вызывали давно проживающие здесь семьи, в которых мужчины находились на фронте или погибли в боях. Эти женщины и их повзрослевшие дети не желали даже пошевелить своим чертовым пальцем, а потому при виде их кровь у нас начинала просто закипать. Государство выплачивало столько денег на поддержку этих женщин, что они спокойно могли жить на эти средства, и жить по-королевски! Зачем же им тогда делать что-то еще, помимо необходимого минимума, то есть просто уборки в доме? Мы наблюдали за тем, как эти прежде работящие и неприхотливые женщины, получившие в свое время поддержку в виде L.Schein⁷ (сельскохозяйственными продуктами – яйцами, маслом, беконом, птицей и т. д.), вдруг были замечены в том, что начали сами покупать новую одежду и велосипеды.

И уже вскоре их можно было повстречать только по дороге к парикмахеру или в кинотеатр.

Было введено требование об обязательной 30-часовой рабочей неделе, но, к сожалению, никто особо не следил за тем, как оно выполняется. Постоянно сыпались давно проверенные отговорки: мне пришлось делать стирку, испечь хлеб, кто-то заболел, нужно было забрать детей, была плохая погода и т. д. И если пару раз в особенно нетерпимых случаях следовало обращение к главе района, где его просили или прямо настаивали на принятии жестких мер, после чего эти дамы клятвенно обещали исправиться, то чаще всего они так и продолжали слоняться без дела.

Мужчины с разных участков фронта умудрялись отправлять своим семьям посылки, а некоторые присылали их из Швеции, Норвегии, Финляндии, Дании, Румынии, Франции, Голландии, Италии и т. д. с такими вещами, которые эти люди при других обстоятельствах никогда не были бы в состоянии приобрести. Можно было бросить один взгляд на женщин или их детей, чтобы точно понять, где проходят службу их родственники.

В такие времена жизнь была не так уж и плоха. Бомбы пока не падали (русские испытывали большую нехватку летчиков)⁸, и лишь иногда наносились слабые единичные удары по Кенигсбергу или Эльбингу либо периодически по важным участкам железной дороги. Категорические требования соблюдать режим затемнения считались лишними и никому не нужными.

Единственной проблемой было то, что почти ничего невозможно было купить. Деньги годились лишь на приобретение товаров, на которые не были введены ограничения, но ограничения были практически на всё. Особенно плохо было с алкогольными напитками и табачными изделиями. Но и здесь к нам на помощь пришли все те же L.Schein.

В то время фермера, по милости Гитлера, стали метко именовать Erbhofbauer (фермер, владелец передаваемого по наследству земельного участка). Название вполне подходящее, так как, благодаря Гитлеру, для фермера настали времена, которых он не знал никогда прежде до времен Третьего рейха. Каждый, у кого был участок земли от 7,5 до 125 гектаров, попадал под это определение, а тот, в распоряжении которого был (как, например, у меня) участок большего размера, должен был получить специальное разрешение на то, чтобы называться «эрбхофбауэром». Такие крупные землевладельцы были либо стопроцентными нацистами, либо сумели каким-то образом продемонстрировать свою полезность партии на другом поприще, например в искусстве, науке или чем-то еще (мне это не удалось).

В любом случае благодаря гарантированным законом нормам и привилегиям, которые предоставлялись любому фермеру, отвечающему этому определению, занятие сельским хозяйством стало очень выгодным и практически всегда гарантировало успех. Поэтому неудивительно, что после нескольких лет такой «сладкой жизни» землевладельцы потеряли весь вкус к работе. Получив большие суммы денег в качестве поддержки, прощение долгов и, наконец, последнее и очень важное – заполучив возможность пользоваться дешевой рабочей силой в лице иностранцев, фермеры стали жить, что называется, «по высшим жизненным стандартам». И к сожалению, зачастую они быстро привыкали к такой сытой, беспечной жизни. Поэтому старая добрая повозка или даже нарядный воскресный экипаж уступили место автомобилю, который, впрочем, теперь мирно ржавел в углу сарая в связи с отсутствием топлива. А самому фермеру оставалось только вспоминать о благополучных и беззаботных временах, которые закончились слишком быстро. Времена веселых безрассудных поступков, все эти автомобили и туго набитые кошельки отправились прямиком к черту!

В прежние времена, если ты попадал под определение «фермер», и в особенности если был обременен «номером партийного значка», то быстро обзаводился автомобилем и тратил лишь самый минимум своего времени на работы в поле и по хозяйству. Фермер мог превратиться скорее в завсегдатая городских залов и партийных отделений в городе. Вокруг него всегда витал ореол «зажиточности», и самые смелые запросы теперь уже не казались ему чем-то несбыточным и обходились ему практически даром – стоило лишь там, где нужно, вытянуть руку и выкрикнуть «Хайль Гитлер!»⁹.

Эрбхофбауэры стали верными последователями фюрера, как, впрочем, и все занятые каким-либо трудом вообще. Ведь рабочим тоже было не на что жаловаться. С самых глубин своих сердец они молили всемогущего, чтобы такая жизнь оставалась неизменной. Когда Адольф обращался к народу со своими многочисленными призывами, начинавшимися примерно «я обращаюсь к своим самым верным последователям, рабочим и фермерам…», и он говорил абсолютную правду, и рабочие, и сельские жители с радостью во всем соглашались с ним и с его режимом.

Вряд ли было бы интересным и дальше распространяться здесь о законах, регулировавших сельское хозяйство. Несколько раз от руководителей соответствующего отдела НСДАП¹⁰ и управления Reichsnährstand (буквально «имперские кормильцы общества», крестьянское сословие) я получал предостережение о том, что должен держать язык за зубами.

Я понимал, что если стану и дальше продолжать в том же духе, то те, кто держит в руках черные списки, в которых я уже долгое время фигурирую как «склонный к критике элемент», найдут способ избавиться от меня, перекрыть мне кислород¹¹.

Процедура работала так: сначала – лишение разрешения на управление хозяйством. Затем – конфискация мастерской или фермы. И вот наконец ты уже сидишь в узилище в ожидании суда. А потом тебя ждет отправка в KZ¹², и если тебе повезет, то все кончится очень быстро в результате какого-нибудь подходящего несчастного случая.

Небольшое объявление в газете даст знать выжившим, что некто «Икс» получил несовместимую с жизнью травму, попытавшись совершить подрывной акт или при попытке к бегству.

При таких обстоятельствах поневоле станешь относиться ко всему с покорностью и смирением, дабы избежать неприятностей. До вмешательства властей или судебного разбирательства доходило редко. И в девяти случаях из десяти результат был таким, что незадачливый проситель оставался еще более разочарованным.

Не было ничего необычного и в том, если какая-то безобидная мастерская, выпускающая продукцию гражданского назначения, или, скажем, предприятие по производству колбасы, консервов, обуви, инструмента или запчастей притягивали взгляд кого-то из заслуженных, «почетных» членов партии. И как же тогда ему удавалось заполучить все это? Очень просто. Владелец магазина или его управляющий вдруг без каких-либо на то внятных причин становились объектами расследования. Те, кто занимался таким расследованием, беседовали с сотрудниками или домашними, и при желании всегда можно было найти материалы, свидетельствующие о «нарушениях». Да, в этом был свой порядок, но вряд ли он был законным, так как расследования проводились функционерами Трудового фронта или «уполномоченными трудящихся», которые с помощью хитрых уловок не давали владельцу или его управляющему выполнять свои обязанности, а дальше – смотри сказанное выше. В конце концов, всегда находился подходящий человек для дальнейшего ведения бизнеса. Его либо специально подыскивали, либо он уже какое-то время был наготове, и оставалось только назначить его или передать ему отобранный феод¹³.

В подобных ситуациях от адвоката требовалось изрядное мужество, чтобы представлять интересы ограбленного владельца, потому что, как правило, еще в начале судебного разбирательства адвокату давали «знак», что он должен отказаться от данного дела. Обвинение часто проходило по обкатанной процедуре: адвокат был предупрежден, что данное дело имеет под собой чисто политическую подоплеку, а такие вопросы легко переводились в разряд дел, не требующих судебного рассмотрения. Узнав об этом, одни адвокаты «проявляли понимание», другие (которых было немного) пользовались поддержкой и имели хорошие связи с властными структурами, не подверженными коррупции. Обладая связями, хороший адвокат имел возможность одержать верх даже над гаулейтером¹⁴ при условии, что он был хорошо знаком с делом, и в при данных обстоятельствах он имел возможность эффективно действовать.

Ведомство Геринга¹⁵ пользовалось всеобщей известностью и умудрилось до самого конца остаться чистым.

Я приведу здесь всего один пример, поскольку он был типичным и отражал общее положение дел. Мне удалось узнать об этом случае и ознакомиться с ним довольно подробно, так как мы хорошо знали того берлинского адвоката¹⁶.

Обстоятельства были такими же, как описанные выше. Владелец одной из обувных фабрик на западе Германии был арестован и оказался в заключении. Его жене удалось связаться с адвокатом в Берлине, который как ветеран и командир штурмовой группы в войне 1914–1918 годов полностью проигнорировал поданный ему «знак». После того как он лично убедился в несостоятельности обвинения, он решил, не задумываясь о том, как после этого сложится его дальнейшая судьба и практика, представлять интересы владельца фабрики.

Адвокат отправился на запад Германии, где содержали этого человека, снова проигнорировав становившиеся все более настойчивыми «знаки». Ему пришлось с боем пробивать дорогу в камеру пострадавшего, после чего он каким-то образом сумел остаться с этим человеком наедине. Потом – обратный путь в Берлин в ведомство гаулейтера. Там все повторилось снова. Произошла битва между всемогущим аппаратом гаулейтера и адвокатом. Из ведомства Геринга поступило распоряжение, которое не смогли проигнорировать даже люди гаулейтера, и владелец фабрики оказался на свободе, полностью обязанный своим имуществом и существованием тому адвокату.

В чем же состояла вина этого фабриканта? Оказывается, унаследовав бизнес стоимостью в миллион марок, он оказался каким-то образом на пути видного партийного деятеля и почему-то стал мешать осуществлению генерального плана партии. Или, что тоже возможно, он всего лишь попал под алчный взор некоего большого партийного деятеля. Как я говорил выше, при данных обстоятельствах не было ничего сложного в том, чтобы появились причины для устранения старого владельца и нужные обоснования, которые всегда возникают в таких ситуациях. В данном случае, например, владелец фабрики поручил двум молодым работницам один раз в неделю приезжать к себе на виллу и помогать там его жене в уборке. Поскольку там жили всего два человека, его супруга не могла обратиться за этим в официальные инстанции. Затем фабриканта обвинили в сексуальном насилии над своими женщинами-работницами (будучи хорошо воспитанным пожилым мужчиной, он довольно часто проявлял любезность, доставляя на фабрику работающих там женщин и девушек, когда сам отправлялся на предприятие). По перечисленным выше причинам сочли, что этот человек не может дальше управлять своим предприятием. Но этому человеку повезло. Когда все закончилось, ему оставалось лишь сожалеть о потере нескольких дорогих станков – за время его короткого ареста их демонтировали и увезли куда-то, чтобы установить и эксплуатировать в другом месте.

В отличие от промышленного сектора в сельском хозяйстве подобные ситуации возникали достаточно редко. Среди известных случаев был такой: хорошо известный и успешный фермер (к тому же пользовавшийся репутацией противника режима), как говорили, лишился своего положения из-за того, что слишком хорошо относился к работающим у него русским пленным. Он разрешил им проводить собственные церковные службы, для чего «проклятый ублюдок» даже сумел разыскать старуху из русской знати, знакомую с православными обрядами, и т. д. Кроме того, из-за его резко критического непредвзятого отношения к действительности и постоянно проявлявшегося норовистого характера, его очень часто и строго наказывали, вызывая в гау- или в крайсляйтунген¹⁷.

Этот человек должен был исчезнуть, и однажды конец всему положила «зеленая Минна» (полицейский фургон), что появилась под его окном. К счастью, тот, за кем приехала полицейская машина, увидел ее первым. Спустившись по потайной лестнице, он сумел выбраться в парк и скрыться. Почти целый год его выслеживало гестапо¹⁸, но так и не смогло поймать (а это уже кое-что значит для любого, кто знаком с реалиями нашего времени).

Что же натворил этот человек? До 1933 года он был практикующим адвокатом и занимал пост заместителя министра иностранных дел, что резко возвышало его над окружающей толпой¹⁹.

Некто герр фон Р. проживал совсем близко к пасти льва, в Потсдаме. Он нашел адвоката (о нем я уже упоминал), с которым мог обсудить опасения относительно этого беглеца, фон Б., приходившегося ему двоюродным братом. Тот поддерживал постоянный контакт со своим родственником, и фон Р. пожелал представлять его интересы (и получил на это необходимые полномочия). Однако, по понятным причинам, сам кузен не мог предъявить себя публике, так как если бы его снова обнаружили, то он рисковал стать жертвой «несчастного случая», скажем на транспорте.

Время и события двигались крайне медленно, и все из-за того, что о том человеке, о котором идет речь, все еще помнили как о главном нарушителе спокойствия со времен первой попытки госпереворота (когда правительство Гитлера только пришло к власти). Но все же дело шло, и все вновь закончилось в ведомстве Геринга. Герр фон Р. оказывал помощь адвокату в ведении дела и в преодолении всех сложностей. Он стал у адвоката постоянным гостем. Наконец распоряжение об аресте отменили, и были приняты все необходимые меры, чтобы герр фон Б. благополучно оставил место, где скрывался. Но где же он был? Он регулярно посещал Берлин и практически каждый день навещал адвоката, который едва не упал со стула, когда узнал, что герр фон Р., как он представлялся, на самом деле разыскиваемый герр фон Б.!

Поскольку мои дела на ферме шли хорошо, выше среднего уровня, а может быть, и по другим причинам, но мне в моей сельскохозяйственной группе (Nährstand) навязали почетную, но крайне для меня нежеланную должность.

Будучи UK-персоной²⁰ (так называемой важной), которая не подлежала призыву на службу в вермахт, я оказался постоянно связанным целым ворохом обязанностей.

Таким образом, большую часть недели я, обремененный соответствующими полномочиями, постоянно находился в движении, выполняя то одно, то другое задание, с целью вмешаться там, где дела шли не должным образом, и вскрывать случаи, когда по определенным причинам дела не шли совсем (что, соответственно, требовало немедленного вмешательства).

Во время таких поездок, которые в конечном счете негативно отражались на моих собственных делах, так как я постоянно находился в отлучке, я сделал ряд очень интересных наблюдений, которые тоже не принесли мне пользы. В общем, власти не сумели меня переделать. Мое и без того почти равнодушное отношение к системе, становившейся все более безумной, стало быстро стремиться к нулю. Многое в ней вызывало тошноту, но ты ничего не мог изменить. Коррупция, подхалимаж и карьеризм были повсеместными явлениями. Выскочки, в большинстве случаев не обладавшие ни знаниями, ни умением, ни на йоту не знавшие о том, что такое быть порядочным человеком, засели в кресла руководителей важнейших отраслей экономики, благодаря лишь своему партийному статусу, более или менее высокому. Какой-нибудь тип, кто в нормальной жизни не заслуживал даже доброго взгляда, маскировал свое убожество щеголеватым мундиром. Нужно было уже обладать достаточным опытом, чтобы уметь распознавать и классифицировать более или менее точно ту или иную регалию в ряду многочисленных форменных одежд, значков или знаков различий, обозначавших ранг их владельцев.

Время от времени мне приходилось бывать в рабочих поездках на недавно занятых нами восточных территориях²¹.

Там в связи с обширностью земель и безоговорочным послушанием местного населения администрация правила не столь железной рукой, как это было на наших собственных территориях. Тем не менее общие условия были схожими. Наши маленькие незаметные могильщики Третьего рейха не упускали возможности подорвать репутацию немецкого народа, заставить возненавидеть немцев от всей души, но при этом набить собственные карманы.

Один пример: в определенном месте собрали с помощью полиции несколько сот лошадей и их владельцев, а у меня была задача определить размеры животных, провести их отбор и классификацию, а также определить закупочную цену каждой лошади. Я отсортировал лошадей, пронумеровал их и отправил маршем на запад, где их, согласно моему списку и паспортам с указанием цены, распределяли по фермам. Эти фермы были ослаблены из-за активного проведения экспроприаций лошадей в пользу вермахта, либо из-за несчастных случаев, либо по каким-то другим причинам. В результате они были далеко не в состоянии нормально выполнять сельскохозяйственные работы. Казалось, теперь все будет в порядке. Немецкие фермеры внесли деньги, согласно суммам, определенным и указанным мною. Деньги поступили в соответствующее ведомство, которое, со своей стороны, уже успело заранее авансом проплатить необходимые суммы (поскольку данное ведомство обладало административной властью в регионах, оно должно было заплатить также и владельцам лошадей).

Оплата осуществлялась следующим образом: я имел при себе сумму, примерно эквивалентную стоимости 170 лошадей, а также соответствующие квитанции об оплате в моем кармане, за минусом налога, а также скидок для администрации в данной местности. Представляя мне животное, фермер должен был назвать свое имя и место жительства, которые соответственно фиксировались в журнале. Тем не менее мне, например, было ясно, что запуганный несчастный польский фермер едва ли отважится пролепетать, заикаясь, свое имя. А если он и решится на это, то в обстановке царившей неразберихи его вряд ли правильно поймут. Итак, внешние приличия были соблюдены. Списки составлялись. Полицейское управление обеспечивало порядок. Однако деньги никогда не попадали туда, куда должны были попасть²².

В более поздние годы от поляков, представляющих все общественные слои этого народа, а также из уст этнических немцев, как из Германии, так и из Поволжья, от украинцев, белорусов, галичан и т. д. я услышал подтверждение того, о чем мы догадывались, но осмеливались обсуждать лишь в узком кругу самых близких друзей. Передовые части наших наступавших войск, как и вновь назначаемая администрация, повсюду и повсеместно принимались населением. Но пришедшая следом партийная машина рейха единодушно проклиналась и повсюду воспринималась с ужасом.

Не каждый при этом «завывал вместе с волками», и только неразборчивые в средствах позволяли себе это. Но открыто выступить против сложившейся действительности тоже было невозможно, так как обычно это означало бы потерю тобой привычного способа существования, твоей семьи и самой жизни. Тот, кто обладал соответствующими знаниями и навыками, обычно просто получал почетную должность заместителя в определенной области, и горе тому, кто пытался стряхнуть с себя навязанные ему жесткие рамки. Были отработаны самые эффективные методы, чтобы добиться усердия и прилежания от каждого представителя народа, заставить его проявить себя с наилучшей стороны. Существовали способы превратить его в самый эффективный рабочий инструмент, и, как я уже пояснял, они («волки») были свободны в выборе и использовании таких средств. Товарищ из народа постоянно находился между молотом и наковальней. К его груди был приставлен пистолет, поэтому он всегда делал то, чего от него добивались, и даже больше.

Жизнь солдата на фронте была лучше, несмотря даже на то, что он вынужден был каждый час осознавать возможность оказаться на том свете. Но по крайней мере, он был избавлен от изматывающего нервы утомительного однообразия жизни в тылу, где жили мы. Он всегда радостно проводил свой отпуск дома и в кругу своих товарищей чувствовал себя лучше. Жесткий контроль и регулирование жизни в районах глубокого тыла были ему неведомы и непонятны. Он не сознавал, что даже его собственная семья и самые интимные моменты в ее жизни не остались без наблюдения. Например, мать и супруга в 8 часов утра должны были отправляться на собрание, беседу или курсы обучения. Сын в своей форме гитлерюгенда должен был тоже где-то выполнять свои обязанности, как и одетые в похожую форму и имеющие схожие обязанности сестры.

В то же время за хнычущими малышами до 6 лет, поскольку они еще не могли проходить соответствующую подготовку (и которым, к счастью, пока не приходилось носить форму), присматривали любящие старшие родственники или соседи.

Так все и было. Иногда были возможны варианты, но вот уже годы, как результат был один: воспитанное в таком духе молодое поколение слишком рано становилось отчужденным. Молодежь росла дикой и не признавала ни Бога, ни дьявола, не считалась с авторитетом ни родителей, ни школы.

Учащийся 6-го или 7-го класса одной из школ предстал перед судом для молодежи по обвинению в кражах из погребов, которые он совершил в качестве главаря шайки таких же юных учеников.

Отец мальчика был обязан присутствовать на слушании дела, во время которого имел место следующий диалог:

– Ваш возраст?

– Пятьдесят шесть лет.

– Род занятий?

– Почтовый служащий.

– Дети?

– Старший сын – военнослужащий, имеет высокие награды и хорошо продвигается по службе. Дочь замужем, зять – высокопоставленный гражданский служащий, сейчас тоже на фронте. И еще один сын здесь.

– Как стало возможным то, что обвиняемый юноша пал так низко?

Подавленный пожилой мужчина не смог удержаться и не сказать:

– Остальных детей вырастили мы вместе с женой, а вот этого воспитали вы.

Было очень неправильно с его стороны заявлять такое, так как это высказывание стало причиной его несчастья. Какого же? Дисциплинарное наказание и увольнение с работы без пенсии.

Раньше государство заботилось о воспитании молодежи. Однако для профессионального обучения все же был необходим частный преподаватель, и без всякого собеседования, даже не спросив меня о согласии, меня назначили в этом качестве в заведение, имевшее название Государственная коммерческая школа, с задачей обучать новичков.

Многие годы мне под любыми возможными предлогами удавалось избегать назначения под свое крыло таких новичков, и тем самым я избавлялся от связанных с подобной деятельностью раздражения и беспокойства. Некоторые из занятий в коммерческой школе пришлось внести в черный список из-за таких вот новичков, в ряды которых часто попадали осведомители и прочие информаторы. Как члену экзаменационной комиссии, мне время от времени приходилось участвовать в некоторых школьных событиях, и часто это было больше, чем я мог выдержать, сдерживая гнев и раздражение, особенно если случалось нечто похожее на случай, приведенный ниже.

В своей заключительной речи баннфюрер²³ (которому было 19 или 20 лет) разъяснил собравшейся толпе преданных, внимательно слушавших его юнцов в возрасте от 16 до 18 лет:

– Вам не нужно больше работать, как работали ваши отцы. Вы все возглавите свое собственное дело. У вас в распоряжении уже находится множество иностранных рабочих, а когда война наконец закончится, их станет еще больше.

С помощью таких вот и подобных «вливаний» готовили и формировали молодое поколение в 1940 году, и всем казалось, что так оно и должно быть. Было просто невозможно чему-то научить такого юнца, осененного золотой кистью пророка, и ни в коем случае ты не должен был вступать с ним в дебаты. Таких вот молодых фюреров готовили в нацистских школах, а потом натравливали их на всех остальных бедных немцев, в данном случае на молодежь…

Откровенно говоря, у той истории была и другая сторона. Никто не сможет отрицать, что в результате развития физической культуры и тщательных тренировок были достигнуты впечатляющие успехи в области здоровья и спорта. В противоположность прежним временам, в результате поисков одаренной молодежи были найдены действительно те, кто обладал талантами, даже если они и были выходцами из бедноты. Основополагающий принцип «Пусть победит тот, у кого есть способности!» не был пустыми словами.

Девушек готовили так же хорошо, даже с учетом того, что бывали случаи, когда доходили до крайности с назначением сурового режима. Изнеженная и обласканная дочь известного предпринимателя должна была провести обязательный год в тех же условиях, что и дочь самого низкооплачиваемого рабочего, помогая многодетному фермеру или выполняя простейшие рабочие операции вручную, как обыкновенный рабочий с синим воротничком, беспрекословно исполняя все, что ей поручено. Для каждого вовлеченного в процесс это оказалось прекрасной возможностью лучше узнать друг друга, получить действительно ценнейший опыт на всю оставшуюся жизнь.

Будущий солдат, или свободно размышляющий академический ученый, или закостеневший и не обладающий даже зачатками воображения гражданский служащий – на всех их, прошедших в свое время рабочую повинность, она оказала благотворное влияние. Мальчики ознакомились с основами дисциплины, всех их держали на одинаково коротком поводке, и они теперь знали не только то, чему учили их отцы, но и научились пользоваться топором, лопатой, киркой, пилой, молотком и другими рабочими инструментами, от которых образуются синяки и мозоли. Им пришлось заниматься спортивными упражнениями, легкими и тяжелыми, на открытом воздухе, и никто в результате не пострадал. Что касается молодых женщин из хороших семей, им тоже было невредно изучить для себя что-то новое. И в результате избалованный юнец становился настоящим мужчиной.

Для того чтобы понять обстановку того времени, составить свое представление о том, что следовало за тем годом, необходимо поговорить о нашем окружении. Важно также сказать несколько слов о наших иностранцах, которые жили рядом с нами. Среди них были и военнопленные, и гражданские заключенные, и интернированные или так называемые хиви (добровольцы)²⁴.

Со всеми без исключения (если только ты хотел работать и не был негодяем, саботажником или злым предсказателем) обращались хорошо. О них заботились, им платили, независимо от того, какую страну они считали своим домом.

Возможно, только иногда в лагере массового проживания, где лагерную администрацию можно было называть какой угодно, но только не бесполезной, или где кто-то из твоих соседей сделал что-то не так, обычный случай вдруг на время превращался в неприятное событие, особенно когда речь идет о заключенных-евреях. Эта самая болезненная для всех немцев глава написана не представителями нормальных людей. Нормальными людьми это всегда осуждалось и отвергалось. Об этом можно было бы рассказать и кое-что еще.