Kitobni o'qish: «Письма, 1926-1969»

HANNAH ARENDT/KARL JASPERS, “BRIEFWECHSEL 1926–1969”

© 1985 Piper Verlag GmbH, München/Berlin

© Hannah Arendt Literary Trust

© Издательство Института Гайдара, 2021

* * *

Предисловие

ПИСЬМА Ханны Арендт и Карла Ясперса – первая в истории мысли объемная переписка двух философов, опубликованная полностью. Она начинается в 1926 году, когда Ясперс в Гейдельберге преподает философию у двадцатилетней Арендт, прерывается из-за эмиграции Арендт и внутренней эмиграции Ясперса и возобновляется осенью 1945-го, когда служащие американской оккупационной армии помогают наладить связь между философами. На протяжении последующих лет и до смерти Ясперса (в 1969-м) изначальные отношения преподавателя и студентки постепенно превращаются в дружбу, в которую вовлечены сперва Гертруда Ясперс, а затем и Генрих Блюхер, муж Ханны Арендт. После первого совместного визита Арендт и Блюхера в Базель в 1961-м все четверо начинают доверительно обращаться друг к другу на «ты».

За исключением нескольких писем, написанных до 1933 года, значительность переписки раскрывается в послевоенные годы. В ней отражены как жизненные, мыслительные, профессиональные пути ее участников, так и их способ проживания истории послевоенного времени. Поскольку оба никогда не думали о возможной публикации и безоговорочно друг другу доверяли, в письмах нет и следа самоцензуры. Они раскрываются с более личной, непосредственной, теплой стороны и в то же время остаются куда неосмотрительнее, чем в своих трудах. Для Арендт переписка – первый опубликованный собственный документ частной жизни, для Ясперса – по крайней мере непривычный: «северонемецкий айсберг» (159), как он называет себя однажды, обнаруживает в переписке ироничные, нежные, искренние интонации, которых некоторым читателям не хватает в его автобиографических сочинениях.

Их отношения приобрели особое значение в связи с тринадцатью визитами Ханны Арендт в Базель после 1949 года. Это были дни, зачастую недели насыщенных диалогов. Которые не всегда были столь идеалистичны – оба любили споры и то и дело вступали в схватки со студенческим пылом. Однако фундаментом доверия была возможность говорить обо всем непосредственно, открыто и без стеснения, всегда ощутимое родство образов мысли, несмотря на несогласие в деталях. Об этих беседах нет дополнительных свидетельств, однако окружавший их интеллектуальный климат ощущается в спонтанности писем.

Когда связь была восстановлена в 1945 году, обоих не покидало ощущение, что они пережили всемирный потоп. Арендт по-прежнему погружена в «бесконечную бумажную волокиту» (34), как «лицо не имеющее гражданства». Несмотря на литературную известность, ей не удалось «завоевать уважения» (34). Из-за «отсутствия опоры и чуждости бытия» (104) она всегда отказывалась от участия в так называемой общественной жизни: «Я как никогда прежде убеждена, что достойная человеческая жизнь сегодня возможна только на периферии общества» (34). Но и у периферии был центр – «Мсье», ее муж: «мы друг для друга единственные, кто говорит на одном языке» (43). За этими пределами ее «немещанскую жизнь» (34) определяли чувства отчужденности, беспочвенности и одиночества. Их полностью разделял и Ясперс, но в них он видел, как и Арендт, шанс на новое начало. Сам Ясперс, после долгих лет официальных запретов, вдруг вновь стал «респектабельным»: почти визитной карточкой целой нации. Однако он не слишком доверял этой «бледной славе» (32), которая превратила его жизнь в «жизнь посреди вымысла» (35), наполненную суетой и спешкой. Для него существовала единственная точка, к которой он испытывал безоговорочное доверие: его жена, еврейка, жизнь которой была наполнена невысказанным страданием прошлого. Но «врата ада были распахнуты» (35), и было необходимо сохранять рассудок, когда потоп оставался «ориентиром» (60), а «все, что есть в нашем мире, могло быть уничтожено в течение месяца» (107).

Поэтому вопросом, всегда подспудно скрытым в переписке, которым задавались оба ее участника, был вопрос о том, где после всемирного потопа, который угрожает снова поглотить весь мир, можно найти опору: в какой нации, в какой идее, среди каких людей. Это вопрос политики, философии и силы человеческой природы.

Упоминания трех стран встречаются в переписке чаще других: Германия, Израиль, США. Никогда Арендт не относилась ни к одной из них однозначно положительно. Ясперс часто был подвержен сомнениям. Он мистифицировал Германию, как источник «немецкого духа» до прихода нацистов, но затем радикально отказался от этих идей. Он почти боготворил Израиль в 1950-е, но затем слишком велики стали сомнения, после освобождения он идеализировал США и, несмотря на сомнения, никогда от этого не отрекся. Ханна Арендт и Генрих Блюхер сыграли в ходе этих перемен не последнюю роль. Они представляли факты в новом, точном свете, когда его воображение вырывалось к новым измерениям.

Спор о «немецкой природе» начался еще до прихода нацистов к власти и продолжался на протяжении нескольких послевоенных лет. В 1932 году в националистском издательстве Stalling в своем родном городе Ясперс опубликовал статью о Максе Вебере, которую озаглавил «Немецкий дух в политической мысли, науке и философии». Статья, как он говорил уже в то время, стала попыткой, «обратившись к фигуре Макса Вебера» (23), снова сделать определение «немецкий» этичным. Авторский экземпляр он отправил Ханне Арендт. Она поразительно долго не отвечала благодарностью. Но затем ответила с уверенной прямотой. Она упрекнула его в том, что в фигуре Вебера он приравнивает «немецкий дух» к «рассудительности и человечности, происходящей из страстей» (22). Как еврейка, она не могла ни согласиться, ни поспорить. «Для меня Германия – это мой родной язык, философия и поэзия» (22). С этими словами Ясперс был отчасти согласен, но они для него были слишком неопределенны, слишком неисторичны. Он ответил: «Остается только добавить историко-политическую судьбу – и не будет никакой разницы» (23). Но наткнулся на стену непонимания: она не могла «только добавить историко-политическую судьбу… во мне, так сказать, нет доказательств присутствия „немецкого духа“» (24). «Былое величие Германии – это Ваше прошлое» (24). Других сомнительных и глупых замечаний она даже не коснулась. Она встречалась с антисемитизмом, а потому обладала куда более тонкой интуицией в вопросах политики. После катастрофы, когда Ясперс, обеспокоенный вопросом о том, как «определить, что такое немец» (60), снова спросил у Арендт, считает ли она себя немкой или еврейкой, она ответила достаточно небрежно: «Честно говоря, лично для меня это не имеет никакого значения» (50). В политических вопросах она, однако, всегда говорила «от имени евреев, пока обстоятельства вынуждают меня заявлять о своей национальности» (50). И, разумеется, это означало: никогда от имени немцев. Ясперс, конечно, согласился с тем, что «все, что осталось [от Германии], – язык» (52), что нация стала равнодушной, а национализм превратился в несчастный случай, однако не оставлял надежду когда-нибудь опубликовать свои «мечты о Германии» (107).

Прежде чем его мечта исполнилась, прошло еще полтора десятилетия – время эскалации разочарования. В Гейдельберге Ясперс все еще «наивно» (383) надеялся на политический поворот. Когда была основана Федеративная Республика, он возлагал надежды на Аденауэра, внешней политикой которого не уставал восхищаться на протяжении многих лет. Он ненавидел Spiegel за «коррумпированность» (316) и «нигилизм» (319), поддерживал доктрину Хальштейна и был готов на все ради спасения Берлина. Но все еще придерживаясь подобных убеждений, внутренне он почти полностью изолировал себя от ФРГ. Уже в 1949 году Ясперс пишет, что «к этим немцам мы не имеем никакого отношения» (83), а в 1952-м: «в политическом смысле – не являюсь „немцем“ (по паспорту – разумеется, но не испытываю по этому поводу удовольствия)» (138). Позже он решительно борется против «поддельной свободы» (300), против иллюзии воссоединения, а в 1961-м утверждает: «Я бы голосовал за СДП, но не имею права» (296). Аденауэр в его глазах стал «по существу, ничтожеством» (300), а Республика – «средоточием коррумпированной партийной олигархии» (316), в конце концов, помимо рискованных предложений о сдаче Берлина, он приходит к отказу от «фундаментального представления о Германии, на котором основывается Федеративная Республика» (376). В то же время он опубликовал и свои «мечты о Германии»: работу «Куда движется ФРГ?» Мечта стала кошмаром.

Остается лишь предполагать, насколько сильно на эти колебания повлияли Ханна Арендт и Генрих Блюхер, антинационалист par excellence. Ханна Арендт достаточно рано говорит, что во время войны не хотела вспоминать «ни о чем, связанном с Германией» (39), кроме учебы у Ясперса. Но, вероятно, кроме страха перед возвращением в Германию, в ней жила и надежда на то, что «первая нация, которая погибла как нация» (57), может открыть новые перспективы для европейской политики. Поездки в Германию в 1950-е, очевидно, обернулись разочарованием. Она пишет Ясперсу о том, что в стране царит атмосфера «недовольства», «со злорадством люди тайно надеются, что все пойдет прахом… полны ресентимента по отношению ко всему и ко всем» (254). Уже в 1952-м Ясперс жаловался Генриху Блюхеру, что ей все «безразличнее» становится Германия, но ему «до этого пока далеко» (129). И еще в 1959-м ее безразличие его «ранит» (253). К началу 1960-х она утратила надежду. «Так называемая республика ничем не отличается от предыдущей» (311). Аденауэр «может мириться лишь с собственными ставленниками» (318). Она высказывается в пользу «нейтралитета Западной Германии» (263), считает, что Берлин потерян (243, 297), и убеждена, что закат ФРГ «уже предрешен» (377). При этом она считает, что все процессы «продолжаются автоматически, никакой заинтересованности» (408). Автоматический упадок казался ей менее опасным, чем упадок в результате действий коррумпированной политической администрации. Все это привело к принятию окончательного решения – полному отречению от немецкой политики.

Прежде чем принять такое решение, оба занимались единственно возможным способом спасти честь Германии: движением немецкого Сопротивления. В связи с этим Арендт приводит свои краткие и бескомпромиссные суждения о принципах и мотивах борцов Сопротивления в репортаже о деле Эйхмана. Ясперс часто пишет о них в письмах. В то время он занимался подробным изучением источников и работал над краткой историей Сопротивления. В своей основе их взгляды совпадали: борцом Сопротивления можно считать лишь того, кто «активно боролся с режимом Гитлера» (332), при этом само сопротивление режиму становится для него «принципом» (333). Ханна Арендт придерживалась мнения, что подобных фигур в движении Сопротивления не было. «В словах и поступках» все они были «поражены этой чумой» (333). Например, Герделер, «так называемый интеллектуальный лидер движения» (369), после путча строил «глупые и смешные» планы, «но никаких других планов, кроме глупых и смешных, не было, и это, на мой взгляд, имеет решающее значение» (369). Суждения Ясперса не были столь бескомпромиссны. Он с уважением относился к Юлиусу Леберу и Гансу и Софи Шолль, признавал, с некоторыми ограничениями, и искренность некоторых других. Для Арендт было важно демифологизировать все движение в целом, для Ясперса – обнаружить немногочисленных великих и незапятнанных героев. Оба разделяли общие взгляды и на общепринятое восхваление движения: его источник – в «самообмане» (334), а само оно «наследует националистической традиции и продолжает ее» (376). Спасти достоинство Германии было невозможно, и совершенно точно в этом не могли помочь вооруженные силы, как и попытка переложить «груз ответственности» на «фюрера». «Виноват не Гитлер, а немецкий народ, который последовал за ним» (384).

Вопрос о том, что значит быть еврейкой, был для Ясперса столь же важен, как и вопрос о том, что значит быть немцем. Поводом для размышлений стали не только еврейские корни Арендт и жены Ясперса, но и судьба евреев во времена власти нацистов и прежде всего значение иудаизма в западной культуре с эпохи осевого времени. Это значение было скрыто для Ясперса в трех пунктах: библейской религии обоих Заветов, в монотеистической идее Бога, лишенной образности, и концепции связи народа с бесконечно далекой трансценденцией. Величие иудаизма, однако, было связано с тем, что он, лишенный национальности, был рассеян по всему миру, стойко противостоял любому страданию. Евреи могли и должны были политически ассимилироваться, считал Ясперс, и все же должны были оставаться евреями в религиозно-мистическом отношении. В этом смысле он пытался обнаружить в Арендт способ принятия собственного происхождения, о чем часто ее спрашивал.

Арендт говорит, что в этом отношении «с детства наивна» (135): «так называемый еврейский вопрос казался мне скучным» (135). С точки зрения своей наивной ассимиляции еврейский опыт она «усвоила не без страдания и не без труда» (135), и он ограничивался исключительно пределами истории и политики. Арендт исходила из «сионистской критики ассимиляции» (135), при этом сохраняя полную религиозную независимость от иудаизма (61), который, как и любая религия, не мог ничего «ей сообщить» (109). Полем, в котором она высказывала свою критику, сперва стала литература и ее книга о Рахель Фарнхаген, а затем и политика, когда Арендт в эмиграции работала в нескольких сионистских организациях. Из этого родилась ее позиция, противоположная позиции Ясперса: для него важнейшей частью иудаизма была религия, для нее же она не значила ничего. Он мечтал о политической ассимиляции евреев в диаспорах, она считала, что ассимиляция возможна лишь ценой «бесхарактерности» (159). Он боялся, что автономная политизация иудаизма в Палестине и Израиле представляет для иудаизма «серьезную опасность» (60) и может нивелировать евреев до нации. Она принципиально поддерживала основание собственного государства, хоть и не одобряла методы его установления.

Реакция Ясперса на появление такого государства была для него не редкой: он отказался от опасений и отождествил действительность с лучшей возможностью. Израиль был государством евреев, а не просто израильской нацией. Во время Суэцкого кризиса он восхищался рассудительностью и смелостью Израиля и видел в нем «морально-политическую силу, ту же, что проявляется на этапе формирования государств» (205). Израиль стал «опорой Запада» (203), которому была уготована участь гитлеровской Германии, если бы он допустил гибель нового государства. Да, ему кажется, что «уничтожение Израиля знаменовало бы собой конец человечества» (205).

Политически рассудительной Арендт подобные взгляды казались серьезным преувеличением. Она не уверена, что подобные чувства «оправданны» (206). Израиль не был человечеством, Западом или иудаизмом, это просто одна из наций, в которой есть и весьма неоднозначные политические деятели, которых не испугают ложь или политические массовые убийства, если того потребует их политическая тактика. На протяжении многих лет она находила доказательства своей позиции и еще в 1958-м предположительно в личной беседе упрекнула Ясперса в «близорукости» в отношении Израиля (234). Калибровка оптики произошла благодаря делу Эйхмана. Для Ясперса оно стало опорой Израиля, для Арендт – подтверждением ее худших опасений.

В апреле 1961 года она по поручению New Yorker отправилась в Иерусалим, чтобы написать для журнала репортаж о процессе. Еще до начала судебного разбирательства, она писала Ясперсу о политических и юридических обстоятельствах и следствиях процесса и подробно рассказывала ему о своих впечатлениях, находясь в Иерусалиме. Ясперс, в свою очередь, пытался представить, как евреи в ходе процесса могут «остаться верными еврейской традиции» (278). На его взгляд, Израилю следовало ограничиться «предварительным расследованием и установительными методами» (273), доказать факт геноцида всему миру, юридически признать геноцид «преступлением против человечества», но отказаться от вынесения приговора, поскольку подобные дела не могут рассматриваться в национальном суде. Единственное, что из этого по-настоящему интересовало Арендт, вероятно, категория преступления против человечества. За этим исключением ее внимание было приковано к другой точке: она видела в фигуре Эйхмана «банальность зла», которая ни в коем случае не может быть демонизирована или подвергнута мистификации. Ни Арендт, ни Ясперс не сомневались в справедливости суда. Но для Ясперса национальный процесс был «перевернут с ног на голову в самой своей сути» (273), Арендт он – из-за демонизации Эйхмана – казался слишком театральным, а из-за отрицания еврейского коллаборационизма – ошибочным. Она убедилась, как «прогнило это государство» (277).

После публикации репортажа разразилась буря негодования. Читателей оскорбил тон. Но причиной «ощущения, что нанесен смертельный удар» (388), стало нечто другое: никто прежде с такой однозначностью не указывал на коллаборационизм еврейских советов с нацистской властью. «Я коснулась непреодоленной части еврейского прошлого» (331), – пишет Арендт Ясперсу. Это раскрытие национальной лжи стало поводом для «низкопробной» (331) диффамационной кампании, продолжавшейся в Америке, Израиле и Германии (здесь в первую очередь из-за изображения немецкого сопротивления, предложенного Арендт) на протяжении двух лет и ставшей «классическим примером репутационного убийства» (336). Она в деталях описывала тактику кампании, которая стала для нее серьезнейшим жизненным потрясением. Ясперс выражал свою безоговорочную поддержку и собирался выступить в Германии с публичным заявлением. Прочитав книгу, он написал, что «ее тема великолепна, ее интенция – свидетельство Твоей непримиримой воли к истине, изложенный в ней ход мысли глубок и полон отчаяния» (341). На всех, кто принимал в кампании участие, в том числе и на некоторых друзей, отныне была брошена тень. Сильнее всего она омрачила Израиль. Отныне это была «иудейская ассимиляция к современному национализму» (272), плавильный котел, лишенный политической или метафизической идеи. Он не знал, чего ожидать от этого государства, в то время как Арендт, спустя несколько лет, обнаружила возможные пути примирения.

«Единственной надеждой» (83) для разочарованного в возрастающей рационализации мира Ясперса на протяжении многих лет была антинациональная Америка. В течение всей жизни он был благодарен США, как и Англии, которую для него олицетворяла фигура Черчилля, за освобождение. Соединенные Штаты были для него образцом объединенной Европы. Он рано признается, что хотел бы быть американцем, «если бы не был немцем» (35). Еще в конце 1950-х он пишет, что «все мы… потенциальные сограждане американцев, вне зависимости от того, где находимся» (205). Из этого сочетания благодарности и восхищения и в то же время страха перед распространением тоталитаризма происходило и его почти безоговорочное одобрение американской политики. Лишь во времена правления Маккарти, когда он, как и многие другие авторитетные европейцы, узнал, что члены Конгресса за свободу культуры были обмануты ЦРУ, он покинул Конгресс и выразил сожаление по поводу «малодушия и глупости» американцев (143). Но его доверие к США по-прежнему было фундаментом его общеполитических рассуждений.

Арендт всю жизнь была «благодарна, что оказалась здесь» (113), «где национальность и государство не равны друг другу» (59) и «где у республики остались хоть какие-то шансы» (428). Левое влияние обоих ее супругов – первым был Гюнтер Штерн (Андерс) – и ее центральный философско-политический интерес к «развитию тоталитаризма из чрева социума, массового общества как такового, без „движений“ и прочной идеологии» (160) сделали ее сейсмографически чувствительной ко всему, что было связано с этим в США. Это часто наводило ее на мысли о новой эмиграции: «У нас совершенно нет желания наблюдать за упадком очередной республики» (423).

На протяжении двадцати пяти лет она подробно рассказывала обо всех недугах государства Ясперсу, чтобы убедить его, что более невозможно, «как несколько лет назад, так безоглядно вступаться за Америку, как делали мы оба» (142, 415). Она анализирует «систему доносов» (142) эпохи Маккарти, травлю левых интеллектуалов, правительство «большого бизнеса» Эйзенхауэра, основанного на «обществе штатных служащих» (142), причины расовых проблем (которые по ее мнению и стали поводом для убийства Кеннеди), дезинтеграцию крупных городов, упадок общественных служб и школ, уровень «отвратительной» (389) молодежной преступности и «сумасшедшую, грязную, напрасную войну» во Вьетнаме (389). Она отвергала почти всех политиков, занимавших высокие посты. Эйзенхауэр страдал от «врожденной глупости» (268), Никсон – «лицемер и лжец» (268), она не доверяла и Кеннеди, полагая, что тот «на самом деле по-настоящему болен» (289), а Джонсона считала «талантливым тактиком, провинциалом», который «в сущности ни в чем не разбирается» (343). «Я открыто раскритиковала эту шайку» (142), – писала она в 1953-м. Хоть Арендт и не всегда была настроена так категорично, она всегда с принципиальной верностью высказывалась в поддержку свободной республики, но не правительственного проекта. Ее главное впечатление: «как быстро рушится государство, если измерять его по его собственной мерке» (235). Напоминать об этом должна была ее книга об американской революции.

Помимо нескольких краткосрочных периодов размышлений о восстановлении республики, наряду с преодолением маккартизма, поражением Голдуотера и Никсона, «огромный интерес» (369) для нее представляли и студенческие волнения в Беркли, которые она считала «обнадеживающими» (397). Она «ни в коем случае» не считала студентов массовым сбродом (397), но видела в них новую демократически выстроенную власть. События стали поводом для написания работы «Власть и насилие». Арендт симпатизировала «красному Дени» (Кон-Бендиту), сыну ее близких друзей, и возлагала надежды на протест немецких студентов, от которых «у немецких профессоров, должно быть, сердце уходит в пятки» (369). «Мне кажется, дети следующих столетий запомнят 1968-й таким, каким мы запомнили 1848-й» (428). Возможно, это была лишь иллюзия, вдохновленная личным опытом Арендт. После травли, разожженной еврейским истеблишментом, в университетах и прежде всего в студентах она находила для себя возможность спасения. Ясперс относился к этому благосклонно. Бунт был ему куда милее покорности.

Стоит упомянуть и о перспективах общемировой политики, отраженных в переписке. Обсуждается почти каждое значительное событие: берлинские протесты, венгерская революция, корейская и вьетнамская войны, разделение Северной Африки, залив Свиней и Кубинский кризис, возведение Берлинской стены, свержение Хрущева и убийство Кеннеди, медленный подъем Китая и ненадежный русско-американский мир перед угрозой доступа «шовинистских» наций к атомной бомбе (204). При этом ни Ясперс, ни Арендт не стеснялись выдвигать собственные гипотезы, которые сегодня могут вызвать недоумение. Речь в них шла не о предсказаниях, но о попытке понять, что происходит в мире и предложить собеседнику исправить неточности. Ясперс находил в этом способ привести мир в сознание, Арендт – привнести сознание в мир.

Если снова задаться основным вопросом о том, на что можно положиться в политике в эпоху постоянной угрозы всемирного потопа, основываясь на фактическом положении вещей, не остается ничего. Ни наций, ни идеологий, ни внешне устойчивых общественных структур, ни даже апокалиптичной милитаристской безопасности. Для Ясперса оставалась лишь возможность поворота, для Арендт возможности революции и демократия советов. У них была своя история, и потому они были не пустыми мечтами, но реальностью, к которой следовало стремиться. Подобные стремления требовали от обоих раскрытия аспектов мышления – для Ясперса в широчайших горизонтах философии, укорененной в связях, для Арендт – в укорененной в истории политической теории.

В годы обучения у Хайдеггера и Ясперса, Арендт познакомилась с немецкой философией экзистенциализма in statu nascendi. И в то время была увлечена устремлением такой философии к экзистенциальной конкретике. Естественным следствием стало объемное исследование, посвященное Рахель Фарнхаген, благодаря которому она осознала и собственную политическую неассимилированность. Через Гюнтера Андерса и Генриха Блюхера она познакомилась с социальными философами революционной и гегелевской традиций, которые привели – в первую очередь благодаря Генриху Блюхеру – к новой конкретике: изучению истории и политики. На этом пути она видела себя кем-то между «историком и политическим публицистом» (31), который, в ее собственном понимании, постепенно превращался в политического теоретика. На протяжении всего пути она оставалась тесно связана с философским мышлением. Но от философии в узком смысле отрекалась дважды: первый раз в первые годы эмиграции, ради социальной работы в сионистских организациях, и затем снова, в зрелые годы, ради осознанного увлечения «политической теорией».

С ранних лет, когда Ясперс еще работал психиатром, его жизненный путь определяла тяга к строгой научности. Когда с ним познакомилась Арендт, Ясперс, благодаря интересу к психологии экзистенциального просветления, стал философом экзистенциального просветления, убежденным, что философия никогда не сможет стать строгой наукой и потому должна искать чистоту sui generis. Основным инструментом для этого он считал методологическое сознание, которое проясняло философу все, что может быть помыслено и, в каждом отдельно взятом процессе мышления, то, как может быть познано помысленное. В этом состояла строгость его философии, которую он сохранил до конца жизни. Но его потревожила власть нацистов. «Мои прежние рассуждения становятся бессмысленны» (52), – писал он сразу после войны. «Философия должна стать практической и конкретной, не забывая при этом о своем происхождении» (44). Ее происхождение скрыто во взаимопроникновении экзистенции и всеоткрытого, всеобъемлющего сознания, а ее конкретный и практический горизонт – беспокойство о мире. Не было необходимости в «философии как международной конвенции» (92) или «эзотерическом предприятии» (352). Ее главная задача – так ни разу и не описанная Ясперсом – стать «мировой философией». В процессе этого развития он и сам прощался дважды – но с политикой. В юные годы он был готов рассуждать об общих интеллектуально-политических обстоятельствах, но отказывался говорить о конкретных политических событиях. В преклонном возрасте, после долгих лет опыта «политического писателя», в роли которого он, по собственному замечанию, взял на себя слишком много (220) и сознательно подверг риску свою репутацию философа, он решил «покончить с политикой», которая куда «проще философии» и «ухудшает состояние внутреннего мира» (398). Он не имел в виду политическую теорию Арендт, но говорил лишь о собственных политических сочинениях.

Столь различные подходы тем не менее привели обоих к единому горизонту взглядов. Они сходились в том, что любая философия имеет политические последствия и потому считается одним из условий существования политики, укрепляющим положение философии в реальной политической жизни. Отсюда возникает и представление о социальной задаче философии: очистить символический мир, уничтожить идеологии и любые формы магии, поскольку они, вне зависимости от своей природы, принципиально ограничивают возможности разумной политики, и в то же время в отношении реальной политики побороть все состояния, препятствующие свободному развитию мысли. Основополагающей была мечта о «политической свободе» (328) в сочетании с мечтой о справедливости. И философия, и политическая теория в независимости мышления должны выполнять эти требования и, опираясь на них, понимать историю и традицию, подвергать настоящее критике и закладывать основу для будущего. В основе конкретных суждений лежал разный жизненный опыт. Решающим политическим событием в жизни Ясперса был тоталитаризм Третьего рейха, перед глазами Арендт все время был пример «противоречия целой страны – политическая свобода в сочетании с общественным рабством» (34). Это нередко приводило к серьезным историко-философским разногласиям. Очевиднее всего это доказывают письма о Марксе, «охваченном страстным чувством справедливости» (106), которого Арендт на протяжении долгого времени высоко ценила, в то время как Ясперс всю жизнь видел в нем исключительно воплощение философско-политического зла. В подобных исторических спорах Арендт зачастую принимала позицию Ясперса, не ради поддержания мира, но потому, что конкретные знания Ясперса были точнее в деталях и в то же время обширнее. Его справедливые суждения об Энгельсе и его поздняя симпатия к Розе Люксембург доказывают, что его критика в адрес Маркса была не просто идеологической критикой вражеского лагеря.

Ни Ясперс, ни Арендт не видели выдающихся философов среди современников. Со времен парижской эмиграции Арендт выше других ценила Камю, чуть меньше Сартра, который казался ей слишком литературным. Она презирала Адорно, которого упрекала в попытках снискать расположение нацистов, но на протяжении всей жизни испытывала дружескую склонность к Вальтеру Беньямину. Ясперс разорвал связи со всеми выдающимися философами-современниками – некоторые порвали с ним. В поздние годы он читал фрагменты их работ, но никогда не погружался в их изучение, за исключением Хайдеггера. Для обоих тот был болезненным воспоминанием. Отчасти это доказывают некоторые откровенно непреклонные суждения. Сразу после войны смягчить их старался Ясперс, позже – Арендт. В конце концов она нашла путь к примирению, Ясперсу это так и не удалось.

В некотором смысле они и были современной философией друг для друга и косвенно доказывали это друг другу в изучении работ, в замечаниях и критике.

Ясперс читал практически все, написанное Арендт. Ее писательский талант он сравнивал с талантом Лессинга (332), смелость ее суждений считал визионерской, а стремление к безоговорочной истине – образцовым. «Истоки тоталитаризма» он считал поистине великой работой, определяющей взгляды эпохи. В «глубине политических взглядов и мастерстве исполнения» (327) ее смогла превзойти только работа об американской революции. «Восхищают Твой взгляд на суть политической свободы и Твое мужество» (327). Но и за пределами ее работ ему нравилась ее независимость, свобода, способность не подчиняться влиянию идеологии и политической власти. В этом он видел ее главное качество как философа. Она не хотела быть философом, но он считал это «шуткой» (363), шуткой, которая, однако, внушала ему опасения, в том числе в отношении ее трудов.

Еще во время работы над диссертацией Арендт, Ясперс, как педантичный педагог, требовал от нее «невероятной тщательности» (10). После войны он иногда просил ее «быть точнее в отношении истории и не поддаваться умозрениям» (41), переводить «видение на язык доказуемого» (41). «Ваш гегельянский образ мысли» (41), «что-то от прежних „тотальных“, обоснованных взглядов на историю» (100), которые всегда наделяют историю «осколками лживого величия» (100). Ему казалось, она не замечает «величие „просвещения“» (134). В отношении «Тоталитаризма» его беспокоило, что Арендт «то и дело, вероятно, касается границ догмы» (217). За всем этим скрывалось напоминание о методологической рефлексии. Поэтому он снова и снова советовал изучать Макса Вебера. Несмотря на все похвалы, Ясперс никогда не исключал возможной опасности, что «в свете высочайших стандартов тень, брошенная на Вас, станет заметнее» (134). В запланированной им книге об Арендт, Ясперс, вероятно, описал бы эту тень со всем свойственным ему упорством. Она это знала. И потому испытала облегчение, когда он отказался от работы над книгой, от мысли о которой она «краснела от смущения и бледнела от страха» (356).

В переписке, за исключением уже упомянутых опасений по поводу «немецкой природы», нет фундаментальной критики в адрес его философии, только если Арендт не пишет в том числе и о Ясперсе в пассаже о вине философии и «факте множественности» (109). Однако в письмах встречаются отдельные критические замечания, например, достойные внимания слова о «Вопросе о виновности». В отношении его работ, по крайней мере в поздние годы, Ханна Арендт осознанно взяла на себя иную роль. Почти всегда она была той, кто быстрее других умел разглядеть центральную интенцию и извлечь ее из ограничений профессиональной философии. Прочитав первый том Логики («Об истине»), этот пример «депровинциализации западной философии» (105), она сразу поддается спекуляции, что это – «последняя книга западной философии, ее последнее слово и в то же время первая книга мировой философии, ее первое слово» (105). Никто кроме нее ни тогда, ни прежде не воспринимал работу именно так, хотя в этом и состояло главное намерение Ясперса. Почти двадцать лет спустя он по-прежнему жаловался на непонимание его основных идей, «ключа» (374), который с тех пор он использовал повсеместно. Поняла лишь она: «величайшая из Ваших книг и великая, великая книга сама по себе» (105). В философии «осевого времени» она сразу увидела «элемент примирения» (71), новый шанс стать «гражданином мира» (71). Она уловила «дух свободы» (209), которым наполнены «Великие философы» и восхищалась смелостью суждений Ясперса, отличавшей его «от поддельного александринского почтения» (209). В «Свободе и воссоединении» она сразу смогла распознать «серьезнейший удар когда-либо нанесенный немецкому национализму» (263) и уловила суть его работы о ФРГ: «им совершенно не подходит то, что Ты мыслишь конкретно… И в этом смысле это „антинемецкая“ книга… первейшей важности» (397) в том числе и потому, что ее может понять даже тот, «кто не учился философской стенографии» (389). Этому качеству она отдавала должное и прежде: «философия, лишенная магии… и в сравнении с тем, что пишешь Ты, язык терминов и понятий – своего рода магия» (373).

Ясперсу льстило ее умение читать его тексты, родившееся в ходе продолжительных дискуссий. Но для него это было не главное, как не были главными и ее работы. Он считал «книги» «прекрасным развлечением» (163), а в межчеловеческих отношениях отводил им «второстепенную» (85) роль. Люди были ему важнее книг. И в этом Арендт полностью разделяла его мнение.

У обоих была острая потребность в коммуникации, но ввиду разницы в конституции (Ясперс болел на протяжении всей жизни), неравных возможностей и разных темпераментов, возможности коммуникации были так же различны.

В отношениях с другими людьми Ясперс часто был отрешен, очень сдержан и заинтересован в разговоре по существу. Те, кто не понимал, что это своего рода техника развития в собеседнике самостоятельности, мог счесть Ясперса холодным. Но если он был уверен в самостоятельности собеседника, он раскрывался, был воодушевлен и проявлял заботу. С немногими он был связан отношениями подобного рода и всегда должен был полагаться на исходящий от них импульс. Ни о ком он не заботился с такой спонтанностью, как о Генрихе Блюхере, с которым его объединяла «материя Просвещения» (178). Особое место в его жизни занимала супруга. Она была единственной, к кому он испытывал безусловную и всеобъемлющую любовь. Рядом с ним она казалась расточительной: открытая, но ранимая, лишенная легкомыслия и вдумчивая, наделенная особой человеческой глубиной. Для него их отношения были шифром метафизической любви.

Круг друзей Арендт, напротив, был очень широк. Он продолжал расти с ее юных лет и до преклонного возраста. В него входили как многие известные писатели и ученые, так и те, кто редко или вовсе никогда не появлялся на общественной арене интеллектуальной жизни. Поддаваясь эмоциональности своего темперамента, она быстро отказывалась от сдержанности, когда встречала людей, свободных от идеологии и сентиментальности, умных и человечных. Эта переписка в полной мере не отражает близкие отношения Арендт и ее мужа с друзьями, природу их иногда слишком бурных взаимоотношений, в том числе восстановленных после долгих перерывов. «Никогда в жизни я не любила ни один народ, ни один коллектив… В сущности я люблю только своих друзей», – говорила Арендт в интервью Гаусу. Но их она любила по-настоящему, с верностью и доверием, которые сохранялись на протяжении многих лет и в ее помощи находили конкретное, практическое воплощение. В этой сфере взаимоотношений Генрих Блюхер оставался для нее устойчивой опорой и в то же время первооткрывателем. Профессор Бард-колледжа, автодидакт, на протяжении многих лет он читал лекции в престижной Новой школе. Благодаря остроте его ума, оригинальности и нежеланию публиковать собственные работы, друзья называли его «близнецом Сократа» (340).

Все, что Арендт на протяжении многих лет делала для Ясперса, могло бы стать для него обузой, если бы не происходило с такой естественностью. В послевоенные годы и до переезда в Базель она поддерживала супругов Ясперс материально, каждый месяц присылая продовольственные посылки, которые словно возвращали их в мирное время (46). Она считала это гостеприимством издалека, но отправляла посылки (не только Ясперсу) потому, что в годы эмиграции «привыкла проявлять солидарность, без которой мы обязательно бы пропали» (154). Она занималась публикацией его послевоенных работ в американских журналах и смогла сделать его известным. Позже она следила за всеми переводами, давала советы перед каждым выступлением и взяла на себя ответственность за перевод «Великих философов». Но важнее «любого пустого успеха» (60) было ее «единомыслие» (60), о котором она всегда заявляла публично. Она посвятила ему первую книгу, вышедшую в Германии после войны, «от Ноя Ною», а позже свою книгу о революции – ему и Гертруде Ясперс. В 1958 году она прочитала хвалебную речь в честь вручения Премии мира, вокруг которой в Германии разгорелись ожесточенные споры. Кроме того, после войны она много путешествовала ради того, чтобы встретиться с Ясперсами снова.

По сравнению с ней, он делал довольно мало. В ранние годы он заботился о стипендиях, позже помогал с подтверждением так и не полученной ученой степени, чтобы помочь Арендт с выплатой репарационных компенсаций (которые ей удалось получить спустя годы после его смерти). Он написал предисловие к «Истокам тоталитаризма». Но никогда не посвящал ей книг, и нет ни одного свидетельства о том, что он когда-либо рассматривал такую возможность. От позднейшей попытки установить в ее честь литературный памятник – над которым он работал на протяжении многих лет – он отказывался в пользу работы над другими проектами. Он знал, что многим ей обязан. Но ей так никогда не казалось. То, чем он для нее был, значило гораздо больше, чем все, что он для нее делал.

Ханна Арендт рано потеряла отца. В Ясперсе, как она часто писала, она еще в юности – но на всю жизнь – нашла «наставника, единственного, которого я признавала» (140), человека, способного «вернуть здравый рассудок» (64). Психологи могли бы интерпретировать это как замену отца, к тому же сама Арендт пишет об «инфантильном страхе» (36) или «детской мечте, не разочаровать Вас» (69). Поводом для этой мечты стало сократическое требование Ясперса о том, чтобы Арендт не была его «ученицей» и сохраняла независимость. Благодаря целостности его личности, сочетанию «разума, свободы и коммуникации» (432), он оставался для нее мерой всех вещей. Когда после войны их знакомство превратилось в дружбу, у нее появилась возможность «вернуться в Германию» (173). В Базеле она обрела «европейскую родину» (169), которая стала «гарантом постоянства жизни» (216). Но «новым счастьем» для нее была «откровенная беседа» (99): «способность к взаимопониманию» в «„светлых комнатах“ с чистым воздухом» (182). Сама возможность «такой беседы», как она говорила в интервью Гаусу, стала для нее важнейшим «переживанием послевоенного времени».

Для Ясперса Арендт не была мерой ни в своих работах, ни в своем этосе. В его жизни она была одним из величайших «подарков судьбы» (198). Она была важнее всех, с кем он поддерживал связь в послевоенные годы, и единственной, кто взывал «к жизни теплые воспоминания о потонувшем прошлом» (168) и тем самым сохраняла постоянство жизни. Важнее этого постоянства, однако, для Ясперса были конкретные знания о мире, которые сам он мог получить лишь в ограниченном объеме. Но дороже всего ему была «человеческая действительность» (168), которую воплощала в себе Арендт. Ее «энтузиазм» (54), ее «рассудительность» (153), ее «легкомыслие» (54), основанное на несомненной серьезности (46), ее метафизическая радость (109), несмотря на «взгляд на миропорядок: в сущности столь пессимистичный» (387), ее любовь к миру и жизни, «преисполненная отваги» (66), «опасной мягкости» (198) и извечной «отчужденности» (337) – все эти качества и ее красота были для него «незаменимы» (107). Ее «удивительная энергия», «рискованное непостоянство», «стремительность» стали для него «сущностными сторонами ее личности» (198). Она была для него гарантией того, «что для человечества еще не все потеряно» (188), той, кто «разгоняет злые духи человеческого презрения» (100).

На вопрос о том, в чем найти опору в эпоху мирового потопа, возможно, и Арендт, и Ясперс дали бы один ответ: в дружбе, укорененной в разуме, и в рожденном из нее диалоге.

Нью-Йорк, Базель, весна 1985

Лотте Келер, Ганс Занер

Письма

1. Ханна Арендт Карлу ЯсперсуГейдельберг, 15 июля 1926

Уважаемый господин Профессор,

Надеюсь, Вы разрешите мне воспользоваться Вашим предложением и обратиться к Вам с вопросами и в письме. После предыдущего семинара некоторые идеи о возможном философском толковании истории остались для меня не совсем ясными¹.

Я могу судить об истории только с той точки зрения, которой придерживаюсь сама. Мое абсолютное сознание пытается постичь абсолютное сознание, сохраненное для нас в трудах предыдущих эпох. То есть: я стараюсь истолковать историю², понять все, что в ней отражено, обращаясь при этом к тому, что мне уже известно по моему собственному опыту. То, что с этой точки зрения для меня понятно, я принимаю, что нет – отвергаю. Если я правильно понимаю Ваши взгляды, передо мной встает следующий вопрос:

Если принять такое понимание интерпретации истории, как можно узнать из истории что-то новое? Не превратится ли история в череду иллюстраций, сопровождающих то, что я хочу сказать и, более того, уже и так знаю, вовсе не обращаясь к этой истории? Погружение в историю в таком случае означало бы лишь поиск прииска, богатого подходящими примерами³.

С глубоким уважением,

Ханна Арендт

1. В течение летнего семестра 1926 г. Я. вел семинар «Шеллинг, в особенности философия мифологии и откровения». Из п. 110 следует, что именно этот семинар стал поводом для написания письма.

2. Комментарий, добавленный рукой Я.: «не истолковывать, а взаимодействовать».

3. Я. часто отвечал на подобные вопросы на семинарах. Поэтому письменный ответ отсутствует.

2. Ханна Арендт Карлу ЯсперсуГейдельберг, 10 октября 1928

Уважаемый господин Профессор,

боюсь, вчера мне не удалось убедить Вас в том, что я со всей серьезностью отношусь к научной чистоте и порядочности, поэтому позвольте еще раз уверить Вас, что я непременно еще раз проверю работу со всей тщательностью, вне зависимости от того, сколько времени это отнимет¹.

преданная

Вам

Ханна Арендт

1. Х. А. имеет в виду критические замечания Я. о недостатках ее диссертации («Понятие любви у Августина. Опыт философской интерпретации»). К тому времени работа была не завершена. Несмотря на это, Я. допустил ее к защите. Устный экзамен состоялся 26 ноября 1928 г. Отзыв Я. на диссертацию, которую он предложил оценить на три балла, изложен в следующем заключении:

«Философская интерпретация Августина требует способности замечать при чтении этого по большей части риторического и проповеднического текста мысленные структуры и возникающие изнутри этих структур сверкающие жемчужины, в которых явлена концентрированная мысль. Старательный читатель сталкивается с истинным предметом работы лишь время от времени. Автор диссертации обладает этой способностью. Она не просто обнаружила и собрала все, что Августин говорит о любви, но решила отказаться от некоторых значительных идей, например, о любви и познании и от назидательных выражений. Она поставила перед собой задачу ограничить набор мыслительных структур, точнее выразить и проанализировать их. Работы, вроде труда Маусбаха (об этике Августина), объединяют в себе множество материалов, а потому уравнивают и смягчают их, здесь же автор проводит четкие границы, а взгляды, которых придерживается Августин внутри этих границ, предстают со всей остротой.

В трех частях работы изложены идеи Августина о понятии любви в соотношении с тремя различными источниками ее происхождения: мыслью о смерти, которая лишает смысла земной appetitus; мыслью о подлинном бытии; мыслью о единстве истории человека со времен Адама. Первая часть, самая простая, на мой взгляд совершенно прозрачна, каждый ее пункт изложен с безукоризненной тщательностью. Вторая часть, по существу более сложная и более интересная, отчасти слишком пространна, а некоторые идеи остаются непроработанными. Встречаются некоторые неточности в цитатах, которые отчасти были исправлены, отчасти нуждаются в дальнейшем уточнении. Третья часть еще не завершена, однако демонстрирует направление исследования.

Метод объективного понимания кажется несколько насильственным по отношению к тексту. Из предисловия и заключения явно следует, что недостаточно внимания уделено и серьезным изменениям во взглядах Августина в течение жизни. Решающее значение имеют не исторические или филологические интересы. Главный импульс скрыт в невысказанном: благодаря философской проработке идей автор стремится оправдать свою независимость от возможностей христианства, которые несомненно ее привлекают. Она стремится не изобразить единую систему дидактических произведений, но выявить противоречия между ними, чтобы обнаружить экзистенциальный источник этих идей.

Можно простить автору, что она толкует термины, взаимозаменяемые для Августина, иногда в слишком узком и строгом значении, например amor, caritas, dilection с одной стороны или cupiditas, cocupiscentia – с другой. Однако ей не всегда удается избежать опасности услышать слова Августина, которых нет в тексте. По итогам наших консультаций некоторые ошибки были исправлены. Но с учетом личных достижений в философствовании с опорой на исторический материал, этот недостаток беспокоит, но не имеет критического значения. Надеюсь, недостатки были минимальны. В связи с этим, несмотря на общее положительное впечатление от этой выдающейся и достойной работы, к сожалению, я не могу поставить ей высшую оценку, итог: II–I.

Ясперс.

3. Ханна Арендт Карлу ЯсперсуБерлин, Фазаненштр., 57, 28 января 1929

Уважаемый господин Профессор,

мне крайне неловко просить Вас об отзыве на мою работу до того, как она завершена. К сожалению, положительные рекомендации профессора г-жи Тойблер¹ не возымели никакого действия. Между тем мне довелось познакомиться с одним господином, который состоит в добрых отношениях с одним из самых значительных меценатов Еврейской академии² и хочет попробовать зарекомендовать меня, чтобы тот, в свою очередь, одобрил мою заявку в Академию. Так как люди нередко оказываются буквально завалены подобными просьбами, мне, по мнению моего знакомого господина, необходимо не только свидетельство моей активной работы, но и подтверждение ее ценности для науки³. Последнее – насколько я могу судить, изучая попадавшуюся мне до сих пор литературу на соответствующую тему, – можно утверждать с полной уверенностью.

Уважаемый господин Профессор, я надеюсь, Вы поймете, что обращаться к Вам с подобной просьбой меня вынуждают обстоятельства. Я хотела бы попросить Вас отправить отзыв г-ну советнику юстиции Пинку, Потсдам, Маркграфенштр., 12.

С глубокой благодарностью и сердечным приветом Вам и Вашей супруге

Преданная Вам

Ханна Арендт

1. Зельма Штерн-Тойблер (1890–1981) – историк, жена ординарного профессора античной истории в университете Гейдельберга, Ойгена Тойблера.

2. Академия иудаистики в Берлине.

3. В 1929 г. Х. А. начала работу над книгой о Рахель Фарнхаген, опубликованной впервые после Второй мировой войны на английском языке: Rahel Varnhagen. The Life of a Jewess. London, 1958, после чего опубликованной на немецком: Rahel Varnhagen. Lebensgeschichte einer deutschen Jüdin aus der Romantik. München, 1959.

Рахель Фарнхаген (1771–1833) – немецкая писательница еврейского происхождения, на протяжении многих лет ее салон в Берлине был местом встречи романтиков и, позже, поэтов движения «Молодая Германия». Ее переписка и воспоминания являются важнейшими документами позднего периода романтизма.

4. Ханна Арендт Карлу Ясперсу 24 февраля 1929

Уважаемый господин Профессор!

Прошу простить меня, что благодарю Вас за Вашу отзывчивость только теперь. Я надеялась сразу же сообщить Вам, что стало с моей заявкой. Но ответ от упомянутого господина, к сожалению, до сих пор так и не пришел.

Работу об Августине я надеюсь закончить к началу апреля. Я ознакомилась с еще несколькими работами, посвященными этой теме и неизвестными мне до сих пор, в первую очередь – истолкование Книги Бытия¹. Из-за этого работа занимает больше времени, чем я предполагала.

С благодарностью и уважением

Ваша

Ханна Арендт

1. Августин: О Книге Бытия.

5. Ханна Арендт Карлу ЯсперсуНойбабельсберг, 13 июня 1929

Уважаемый господин Профессор,

простите, что вопреки всем договоренностям, второй, улучшенный вариант моей работы оказался у Вас только теперь. О главной причине такой задержки Вы уже, конечно, слышали от Бенно фон Визе¹. Четыре недели назад я вышла замуж. Я надеюсь, Вы поймете, почему я сама не сообщила Вам этого раньше: я была так обременена незавершенной работой и не хотела встречаться с Вами лично до тех пор, пока не выполню все свои рабочие обязанности. Теперь все они выполнены. Существенно изменены с. 36–65, 99–110, 119–121. Цель первых изменений была в уточнении понятия memoria [памяти], уже упомянутого в первом варианте текста, но так и не рассмотренного в его первичном значении. Фрагменты о facere [созидании] и сущностной отчужденности человека в мире (с. 52) были уточнены и дополнены. Третью часть я не расширила, как предполагала раньше, но, за исключением некоторых отрывков, переписала заново. Историческую справку, которая во многих местах прерывала текст, следуя Вашему совету, я оставила в дополнениях к некоторым главам. Примечания и цитаты еще раз полностью сверены по Миню² и Венскому изданию³. В сложных случаях (за единственным исключением: ч. 2, прим. 116) я отдавала предпочтение Венскому изданию. В отправленном экземпляре примечания помещены в самый конец текста, однако это не означает, что в книге они будут помещены там же, напротив, они должны быть помещены в конце каждой страницы. Примечания отделены ради удобства наборщика.

В Еврейской академии мне, к сожалению, отказали, из-за 1) недостатка средств и 2) ощущения, что работа о Рахели⁴ больше подойдет Обществу чрезвычайной помощи⁵. Я была бы весьма благодарна Вам, если бы в случае необходимости могла использовать Вашу рекомендацию, составленную для Еврейской академии, и теперь для обращения в Общество.

То, что Вы узнали все обо мне от Бенно фон Визе, тем дороже для меня, что в Гейдельберге риск узнать о чем-то из городских сплетен выше, чем где бы то ни было. Так что Вас оповестил обо всем – я ведь до сих пор дружу с Б. ф. Визе – совсем не посторонний человек. Никто не знаком с ситуацией лучше него,

С благодарностью и уважением, преданная Вам

Ханна Арендт-Штерн

P. S. Я надеюсь, Б. ф. Визе передал Вам, что Г. Штерн⁶ и я не можем узаконить наш брак по независящим от нас причинам. Родители с обеих сторон осознают необходимость этих временных мер.

1. Бенно фон Визе (род. 1903) – студент Я. и близкий друг юности Х. А., позже германист в Бонне. Под руководством Я. защитил диссертацию: Friedrich Schlegel. Ein Beitrag zur Geschichte der romantischen Konversionen, Berlin 1927.

2. Aurelii Augustini Opera Omnia, ed. J.P. MIgne, Patrologia latina 32–47.

3. Aurelii Augustini Opera Omnia, Corpus Scriptorum Ecclesiasticorum Latinorum, Wien–Leipzig.

4. См. п. 3, прим. 3.

5. Общество помощи немецкой науке, предшественник современного Немецкого научно-исследовательского общества.

6. Гюнтер Штерн (1902–1992) – позже под именем Гюнтер Андерс стал известным писателем.

6. Карл Ясперс Ханне АрендтГейдельберг, 16 июня 1929

Дорогая госпожа Арендт!

Спешу поблагодарить Вас за Ваше письмо. От всего сердца желаю Вам всего наилучшего!

Ваша работа пока так и не пришла. Когда я наконец получу ее, Вам придется дать мне немного времени в середине семестра.

Безусловно, Вы можете предоставить мою рекомендацию в Общество чрезвычайной помощи. Но все же я прошу Вас немного подождать. Я хотел бы, если удастся, выхлопотать для Вас отзывы Хайдеггера¹ и Дибелиуса². Общество чрезвычайной помощи отклонило множество весьма достойных заявок, так что необходимо сделать все возможное.

С наилучшими пожеланиями,

Ваш К. Ясперс

1. Мартин Хайдеггер (1889–1976) – в то время дружил с Я. Х. А. была его студенткой в 1924–1925 гг.

2. Мартин Дибелиус (1883–1947) – евангельский теолог, с 1915 г. профессор новозаветной экзегезы в Гейдельберге. Преподаватель теологии у Х. А.

7. Ханна Арендт Карлу ЯсперсуНойбабельсберг, 23 июня 1929

Уважаемый господин Профессор,

примите мою искреннюю благодарность за такое скорое подтверждение, которое очень успокоило меня еще и потому, что у меня нет другого доработанного экземпляра работы. Благодарю Вас и за то, что могу использовать Вашу рекомендацию для возможной заявки в Общество чрезвычайной помощи, а также за то, что Вы хотите обратиться к господину профессору Хайдеггеру. Прямо сейчас я и не думаю подавать заявку в Общество чрезвычайной помощи, так как пока не могу предоставить им экземпляр работы.

Пожалуйста, еще раз передайте Вашей супруге мою глубокую благодарность за ее посредничество в общении с Еврейской академией.

С глубочайшим уважением,

Ваша

Ханна Арендт

8. Ханна Арендт Карлу ЯсперсуНойбабельсберг, 24 июля 1929

Уважаемый господин Профессор,

позвольте обратиться к Вам с еще одной просьбой. Некоторое время назад одна знакомая обратила мое внимание на фонд Авраама Линкольна. В ответе на мой письменный запрос мне порекомендовали обратиться к господину министерскому советнику др-у Г. Симонсу, который в нашей сегодняшней беседе подробнее рассказал мне о целях работы фонда. Речь идет о частной поддержке работников умственного труда, профессиональные заслуги которых не вписываются в рамки существующих академических или экономических институтов. Господин д-р Симонс посоветовал мне предоставить как можно больше рекомендательных писем, чтобы комиссия смогла составить обо мне верное впечатление. Могу ли я попросить у Вас разрешения и для этой цели использовать Ваше рекомендательное письмо, написанное изначально для Еврейской академии, которое Вы позволили в случае необходимости использовать и для заявки в Общество чрезвычайной помощи? Также я была бы весьма признательна, если бы Вы обратились к господину профессору Хайдеггеру, как Вы в свое время любезно мне предложили.

Прошу Вас, не упрекайте меня в том, что я так часто прошу Вашей помощи.

С благодарностью и уважением,

Преданная Вам

Ханна Арендт

9. Карл Ясперс Ханне АрендтГейдельберг, 2 августа 1929

Дорогая госпожа Арендт!

Безусловно, Вы можете использовать мой отзыв и для заявки в фонд Авраама Линкольна.

Высылаю отзывы Хайдеггера и Дибелиуса.

Отзыв Хайдеггера лежит у меня уже давно. Изначально он написан для Общества чрезвычайной помощи и адресован его членам. Я также получил разрешение Хайдеггера использовать его и для фонда Авраама Линкольна. Отзыв Дибелиуса Вы – если это покажется Вам разумным – можете использовать для обеих заявок.

Теперь, в конце семестра, я хочу как можно скорее приступить к Вашей работе и отчитаться перед Вами.

В первую очередь желаю Вам удачи с фондом Авраама Линкольна!

С наилучшими пожеланиями,

Ваш К. Ясперс

10. Карл Ясперс Ханне АрендтГейдельберг, 4 августа 1929

Дорогая госпожа Арендт!

Вашу рукопись я отправил в Springer¹. Надеюсь, с ней не возникнет никаких трудностей. Пока что рукопись еще совершенно не готова к отправке в типографию. Пока что я даже не успел дочитать ее. Сделать это будет гораздо проще, когда она будет напечатана. Сейчас я могу рассчитывать только на Вас. Пока я успел прочитать всего несколько страниц (с. 102) и исправить несколько орфографических ошибок.

Перед тем как отдать рукопись в типографию, я попросил бы Вас сделать следующее: корректуру необходимо просматривать не торопясь и всегда по два раза, первый раз обращая внимание на смысл, второй – на орфографические ошибки, порядок букв и слогов. Чтение корректуры – занятие крайне утомительное и требует невероятной тщательности. Символы, используемые для обозначения необходимых исправлений, Вы найдете в словаре Дудена.

Вы получите два варианта корректур: сначала гранки, а затем верстку. В гранки и вносятся все корректорские замечания. Но верстку тоже необходимо прочитать целиком, так как в ней иногда теряются или меняются местами целые строчки.

Вся корректура стоит Шпрингеру очень дорого. Вы в праве исправлять только ошибки. Никакие изменения в предложениях, которые должны были быть сделаны в рукописи, на этом этапе работы недопустимы.

Шпрингер весьма справедливо считает, что, публикуя эти тексты, он оказывает услугу науке. Но вместо прибыли он терпит только убытки. Я прошу Вас в переписке с ним быть вежливой.

Будет хорошо, если к моменту публикации, Вы уже будете знать, в какие журналы текст необходимо отправить на рецензию. Для Вашей работы подойдут и богословские. Я прошу Вас составить соответствующий список и время от времени дополнять его, чтобы в нужное время он был готов и его можно было предоставить в рекламный отдел Springer.

Что ж, Вы, вероятно, думаете, что этого достаточно; а я… я снова строю из себя школьного учителя. Напишите мне, если у Вас остались какие-либо вопросы!

С наилучшими пожеланиями,

Ваш К. Ясперс

1. Имеется в виду издательство Юлиуса Шпрингера в Берлине. В нем с 1925 г. в серии «Философские исследования» Я. издавал диссертации своих студентов. Последним, девятым выпуском стала публикация: Arendt H. Der Liebesbegriff bei Augustin. Versuch einer philosophischen Interpretation. Berlin, 1929.

11. Ханна Арендт Карлу Ясперсу9 августа 1929

Уважаемый, дорогой господин Профессор,

в первую очередь позвольте от всего сердца поблагодарить Вас за Ваше беспокойство о получении рекомендаций, в особенности за неожиданно присланную Вами рекомендацию профессора Дибелиуса. Отзывы уже отправлены. В начале октября я узнаю об окончательном решении и сразу сообщу Вам о результатах.

Меня очень обрадовала новость о том, что рукопись уже у Шпрингера. Я непременно учту все корректорские правки, на которые Вы так любезно обратили мое внимание: все цитаты будут сверены еще раз – мной и моим знакомым, филологом-классиком, который хорошо знаком с предметом.

Теперь, когда с завершением работы годы моего ученичества, кажется, подходят к концу, я хочу еще раз поблагодарить Вас за всю помощь, которую Вы оказывали мне на протяжении последних лет.

По-прежнему с глубочайшим почтением

Преданная Вам

Ханна Арендт

12. Ханна Арендт Карлу ЯсперсуГейдельберг, 8 октября 1929

Уважаемый господин Профессор,

после свадьбы в Берлине, мы с мужем оказались здесь, в Гейдельберге. Я была бы очень рада, если бы смогла навестить Вас и Вы могли бы назначить время, в которое Вам было бы удобно меня принять.

Преданная Вам

Ханна Штерн-Арендт

13. Карл Ясперс Ханне АрендтОльденбург, 10 октября 1929

Дорогая госпожа Штерн!

К сожалению, мы не в Гейдельберге. Вернемся 20 октября. Я был бы очень рад, если бы успел Вас застать. Если в это время Вы еще будете в Гейдельберге, пожалуйста, навестите меня, когда Вам будет удобно.

С сердечным приветом,

Ваш К. Ясперс

14. Карл Ясперс Ханне АрендтГейдельберг, 20 марта 1930

Дорогая госпожа Штерн!

Искренне благодарю Вас за Ваш доклад¹. Я прочитал его с большим интересом. И теперь мне снова хочется поговорить с Вами, чтобы спросить и почувствовать, в непосредственности живой беседы, что Вы в действительности имеете в виду. Ведь написать Вам лишь о нескольких dicta кажется мне неподобающим, как я заметил, несмотря на Ваше намерение быть объективной, Вы все же сохранили свои личные взгляды. Но так как мне не остается ничего другого, я напишу о нескольких неверно понятых выражениях:

Вы объективируете «еврейскую экзистенцию» с экзистенциально-философских позиций, и вместе с этим корней лишается вся экзистенциальная философия. Бытие-зависимое-от-самого-себя уже не воспринимается всерьез, если оно основывается на еврейской судьбе, а не уходит корнями в самое себя. Противопоставление свободного парения и укорененности с философской точки зрения не кажется мне слишком убедительным.

Но выбранные Вами фрагменты писем произвели на меня совсем иное впечатление: «еврейское» – своеобразная манера выражаться [façon de parler] или проявление изначально негативного самобытия, основанного не на истории, но на судьбе, которую не спас волшебный замок.

Но это вовсе не «упреки».

Нет нужды говорить, как меня вновь обрадовало содержание Вашей работы, и как я рад тому, что Рахель остается Вашей главной темой.

Две первые страницы и несколько последующих выражений выглядят несколько натянутыми. Вы рассуждаете догматично и тетически – по крайней мере, на мой взгляд, что меня несколько утомляло. Но крайне редко.

Желаю успехов в дальнейшей работе!

С наилучшими пожеланиями,

Ваш К. Ясперс

Скорее всего, Вам – как и многим – будет трудно разобрать мой почерк. В таком случае Вам придется навестить нас снова.

Пожалуйста, напишите Ваш новый адрес. Не хочу рисковать сохранностью рукописи Вашего доклада. Поэтому отправлю ее, как только получу от Вас адрес.

1. Речь, должно быть, идет о докладе, посвященном Рахель Фарнхаген, экземпляр которого не сохранился в архиве Я.

15. Ханна Арендт Карлу ЯсперсуФранкфурт-на-Майне, 24 марта 1930

Уважаемый, дорогой господин Профессор,

Позвольте поблагодарить Вас за Ваше письмо! Нет нужды еще раз убеждать Вас, как бы мне хотелось ответить на все Ваши вопросы в личной беседе. Я непременно навещу Вас, как только у меня появится возможность и когда это будет удобно для Вас. Но случится это не раньше начала или середины апреля, поскольку сейчас мы занимаемся обстановкой нашей новой квартиры и очень заняты.

Так что сейчас я только предварительно отвечу на некоторые Ваши замечания. Я не пыталась – по крайней мере умышленно – «еврейским» образом обосновать экзистенцию Рахель. Этот доклад – лишь предварительная работа, призванная показать, что на почве иудаизма возможно возникновение особого типа экзистенции, эту возможность я предварительно назвала «судьбой». Судьбоносный характер возникает на основе «беспочвенности» и воцаряется исключительно в отрыве от иудаизма. Здесь и не должно было быть собственно трактовки понятия судьбы. Для нее факт существования иудаизма не имел бы никакого значения.

Объективация в некотором смысле действительно имеет место, но это не объективация еврейской экзистенции (в виде образа), но объективация исторической связности жизни, которую, я убеждена, можно использовать и в дальнейших рассуждениях (но не в форме объективной идеи или чего-то подобного). Кажется, что некоторые люди представлены в собственной жизни (и только в ней, а не как личности!) таким образом, что оказываются словно узловой точкой, конкретной формой объективации «своей» жизни. В основе моей объективации Рахель лежит самообъективация, имеющая не рефлексивный, то есть дополнительный, характер, но оказывается ее неповторимым модусом «переживания», опыта. Что все это значит: судьба, открытость, что-то связанное с жизнью – мне не удается (я и сама это замечаю, пока пишу) изложить все это in abstracto, может быть лишь доказать, обратившись к примерам. Именно поэтому я хочу написать биографию. Толкование в этом случае приобретает смысл повторения.

Я тоже недовольна первыми двумя страницами. В сущности, они написаны для соответствующих обстоятельств, в которых я читала доклад.

От всего сердца благодарю Вас за Вашу критику, с сердечным приветом

Ваша

Ханна Штерн

Мой новый адрес после 1 апреля: Шванталерштр., 73.

До тех пор, как прежде: Эдервег, 128, 2.

Около четырнадцати дней назад я отправила заявку в Общество чрезвычайной помощи.

16. Ханна Арендт Карлу ЯсперсуФранкфурт-на-Майне, 1 мая 1930

Уважаемый господин Профессор,

только что пришла новость о том, что моя заявка в Общество чрезвычайной помощи одобрена. Вероятно, 7 и 8 мая я окажусь в Гейдельберге и позволю себе сразу оповестить Вас об этом.

С сердечным приветом,

Преданная Вам

Ханна Штерн

17. Карл Ясперс Ханне АрендтГейдельберг, 4 мая 1930

Дорогая госпожа Штерн!

Поздравляю.

И благодарю Вас, что дали о себе знать. Я всегда рад побеседовать с Вами. Но, к сожалению, именно 7-го и 8-го я буду занят. 7-го я отрабатываю приемные часы и веду семинар, 8-го приезжают мои родители. Было бы удобнее, если бы Вы могли приехать 10-го – хотя бы на час. Но очень прошу Вас, ни в коем случае не меняйте из-за этого своих планов. Нам без сомнения представится и другая возможность.

С наилучшими пожеланиями,

Ваш К. Ясперс

18. Карл Ясперс Ханне АрендтГейдельберг, 23 декабря 1930

Дорогая госпожа Штерн!

Буду рад принять Вас и в четверг, и в субботу. Если Вам будет удобно, мне бы подошли часы с 12 до 1 и с 6 до 7. Просто сообщите в открытке, когда я могу Вас ожидать.

Так как сейчас мы принимаем гостей, которые вряд ли будут Вам интересны, в этот раз не смогу пригласить Вас к нам на обед.

Надеюсь, Ваши дела идут хорошо.

С наилучшими пожеланиями,

Ваш К. Ясперс

19. Ханна Арендт Карлу ЯсперсуБерлин-Халензее, 2 ноября 1931

Уважаемый, дорогой господин Профессор Ясперс,

прошу Вас, не злитесь, что только теперь я благодарю Вас за невероятную радость, которую доставило мне письмо с Вашей рукописью¹. Но мне сперва хотелось разобраться в ней, чтобы сказать по этому поводу что-то существенное. Отправляю в письме свои размышления². В них я коснулась только тех положений, с которыми не могу полностью согласиться. Остальное разумеется само собой. Так что, прежде всего, хочу сообщить, что бесконечно обязана Вам за работу над этой книгой.

Вероятно, Вы уже слышали, что мы покидаем Франкфурт и переезжаем в Берлин. Из-за трудностей с факультетом, защита диссертации моего мужа переносится на непредвиденный срок. В этом не было бы ничего страшного, так как за единственным исключением все восприняли его работу, написанную в частном порядке, крайне дружелюбно. Но сейчас, во время нашего пребывания здесь и всех сопутствующих разбирательств, господин Тиллих³ продемонстрировал такую недобросовестность и зависимость от сиюминутных влияний, что дальнейшее ожидание имело бы смысл только в том случае, если бы удалось оказать давление на Тиллиха и указать на его слабости. Вдобавок к этому беседа с Тиллихом закончилась крайне неловкой исповедью и раскаянием (voluptas contritionis), ситуация оказалась совершенно невыносимой, то есть унизительной для обеих сторон. Поэтому мы предпочли покинуть Франкфурт и поискать других возможностей существования, за пределами академического мира.

Моя работа о Рахели пока не продвигается, так как в последнее время я больше занимаюсь менее серьезными текстами, в том числе и ради заработка. Позволю себе прислать Вам мою работу о Гофманстале⁴, как только она будет опубликована.

Нет нужды уверять Вас, какую радость мне доставила новость о том, что Вы уже работаете над своей «Философией». Я уже с нетерпением ее жду… Весьма печально, что теперь у меня больше нет возможности приезжать к Вам так часто, как прежде.

С сердечным приветом и, как всегда, с наилучшими пожеланиями,

Ваша Ханна Штерн

1. Jaspers K. Die geistige Situation der Zeit. Sammlung Göschen. Bd. 1000. Berlin, 1931; Ясперс К. Духовная ситуация времени // Ясперс К. Смысл и назначение истории. М.: Политиздат, 1991.

2. В архиве Я. не сохранились.

3. Пауль Й. Тиллих (1886–1965) – евангельский теолог, с 1929 г. профессор философии Франкфуртского университета. Эмигрировал в 1933 г., в 1933–1955 гг. преподавал в Нью-Йоркской объединенной теологической семинарии, с 1955 по 1962 г. профессор Гарвардского университета, позже профессор теологии в Чикагском университете.

4. Текст упомянутой статьи не найден.

20. Карл Ясперс Ханне АрендтГейдельберг, 16 ноября 1931

Дорогая госпожа Штерн!

От всей души благодарю Вас за Ваше письмо и Вашу критику. Я с большим сожалением узнал из Вашего письма, что Вы покидаете Франкфурт. Я почти чувствую Ваш антиакадемический настрой – который вполне понятен. Я надеюсь, Вашему мужу представятся новые возможности и новые планы. Мне очень жаль, что Ваша работа о Рахели, на которую я возлагаю большие надежды, продвигается так медленно. С нетерпением жду Вашей статьи о Гофманстале. Было бы чудесно, если бы, несмотря на расстояние между нами, представилась возможность поговорить с Вами еще хоть раз, вероятно, для этого мне придется приехать в Берлин: в этом случае я обязательно дам Вам знать.

Ваши критические замечания¹ очень ценны для меня. Значение понимания истории, предложенного Гердером, которое Вы мне противопоставили, я считаю очень верным. Его упоминание существенно расширило бы мои несколько прямолинейные рассуждения. Меня, однако, ужасает мысль, которую Вы приводите после своих размышлений, в особенности роль, отведенная Ничему. Так как я доверяю Вам, я хотел бы обсудить это в живой беседе, а не в серьезной, доктринерской переписке. Я совершенно не могу согласиться с тем, что Вы говорите в заключении о массе и историческом значении пролетариев, и надеюсь, смогу переубедить Вас на этот счет.

Я надеюсь, моя «Философия» выйдет в течение двух или трех недель. Когда Вы получите экземпляр от издателя, прошу, не воспринимайте это как попытку давления и требование прочитать книгу немедленно. Мне достаточно будет просто знать, что книга у Вас есть, если вдруг Вы захотите в нее заглянуть.

С наилучшими пожеланиями,

Ваш Карл Ясперс

1. См. п. 19, прим. 2.

21. Ханна Арендт Карлу ЯсперсуБерлин, 26 января 1932

Уважаемый, дорогой господин Профессор,

Вы, вероятно, удивитесь, только сейчас получив от меня это письмо. Но я надеялась одновременно с благодарностью сказать и что-то более серьезное по поводу Вашей выдающейся книги¹. Но теперь, углубившись в чтение «Метафизики»², я вижу, что с этим стоит помедлить. Так что пока примите мою благодарность за Вашу книгу и Ваше письмо.

Мне как всегда – и сейчас в особенности – очень тяжело осознавать, что я не могу навестить Вас.

Мне повезло получить стипендию Еврейской академии, пока на небольшой срок, но с возможностью продления. Как только это дело будет улажено, я смогу отказаться от всей дополнительной работы. В любом случае сейчас я снова вернусь к своей Рахели.

Вы должны поверить, что ни я, ни мой муж не склонны к академическому ресентименту. Возможно, я выразилась неосторожно. Происшествие во Франкфурте было как раз весьма необычным для академического мира.

С самым теплым приветом и наилучшими пожеланиями, с благодарностью и уважением

Ваша

Ханна Штерн

1. Jaspers K. Philosophie, 3 Bde. Berlin 1932; Ясперс К. Философия. Кн. 1–3. М.: «Канон+» РООИ «Реабилитация», 2012.

2. Ясперс К. Философия. Кн. 3. М.: «Канон+» РООИ «Реабилитация», 2012.

22. Ханна Арендт Карлу ЯсперсуБерлин, 1 января 1933

Уважаемый, дорогой господин Профессор,

позвольте поблагодарить Вас за Макса Вебера¹, который так меня порадовал. Но все же я благодарю Вас только теперь и на то есть своя причина: высказать свое мнение мне с самого начало помешал заголовок и вступительная часть. Дело не в том, что Вы изображаете Вебера «великим немцем», а в том, что Вы изображаете его примером «немецкого духа» и приравниваете это к «рассудительности и человечности, происходящей из страстей»². Из-за этого мне еще труднее составить собственное мнение, как и из-за выдающегося патриотизма Макса Вебера. Вы понимаете, что, будучи еврейкой, я не могу ответить ни да ни нет, а мое согласие будет так же неуместно, как и мои аргументы против. Нет нужды отдаляться, пока речь идет о «смысле немецкой власти над миром» и ее роли для «культуры будущего»³. Но я все еще могу отождествить себя с этим немецким долгом, даже несмотря на то, что не принимаю его во всей его неоспоримости. Для меня Германия – это мой родной язык, философия и поэзия. За них я могу и должна нести ответственность. Но я вынуждена держаться в стороне: я не могу быть ни за ни против, когда читаю бесподобные пассажи Макса Вебера о том, что ради восстановления Германии он готов на союз с воплощением самого дьявола. И в этом пассаже для меня заключена вся суть.

Этими трудностями я хотела поделиться с Вами, хотя они и отступают по мере чтения. Для меня по-прежнему сохраняется расхождение между основной частью и введением, основной частью, в которой решающее значение имеет идея о том, что свобода не должна отождествляться с немцами, и введением, в котором Вы изобразили «рассудительность и человечность» в виде индивидуальной особенности немецкого духа.

Нет нужды повторять, что эта работа действительно побуждает к чтению Вебера, что она, несмотря на то что не требует знакомства с его теорией, действительно передает его пыл. Мне лишь кажется, что второй раздел⁴ недостаточно подробен, а потому последние части кажутся схематичными и тезисными.

С лета мы живем в собственной квартире. Я была бы невероятно рада, если бы Вы лично смогли убедиться, что ее прелесть (и моя гордость) заключается в том, что она ничем не напоминает о Швабинге. Помимо занятий домашним хозяйством, я возвращаюсь к работе. Большая часть работы о Рахели уже завершена. Я часто представляю, что бы сказали Вы о законченной книге. Позволю себе приложить к письму свою работу⁵, которая была существенно сокращена, но взамен редакция решила удвоить мое имя.

Я еще несколько раз встречалась с Афрой Гайгер⁶. Но наладить контакт нам не удалось, так и не понимаю отчего.

С наилучшими пожеланиями в новом году

С уважением и благодарностью

Ваша

Ханна Штерн

1. Jaspers K. Max Weber. Deutsches Wesen im politischen Denken, im Forschen und Philosophieren. Oldenburg i. O. 1932.

2. Ibid. p. 7.

3. Ibid. p. 21.

4. «Макс Вебер как исследователь».

5. Arendt-Stern H. Aufklärung und Judenfrage // Zeitschrift für die Geschichte der Juden in Deutschland, 1932, № 2–3, Jh. IV, p. 65–77.

6. Афра Гайгер, еврейка, подруга Гертруды Я., студентка Я. и Хайдеггера, погибла в концентрационном лагере Равенсбрюк.

23. Карл Ясперс Ханне АрендтГейдельберг, 3 января 1933

Дорогая, уважаемая госпожа Штерн!

Что за роковое обстоятельство этот немецкий дух! Меня удивляет, что Вы, как еврейка, хотите отличаться от немцев. Но вместо того, чтобы касаться этого вопроса, я хотел бы попробовать объяснить Вам смысл своих слов, в надежде добиться Вашего одобрения, пусть не сейчас, но в нашей следующей беседе.

Я не выделяю немецкий дух подобно одному классу на фоне остальных. Это ни в коем случае не универсальное понятие, которое можно включить в какую бы то ни было классификацию, это скорее устремленность к неопределенной исторической целостности. Когда я говорю о том, что немецкий дух – это рассудительность, я ни в коем случае не утверждаю, что рассудительность свойственна исключительно немцам. Поэтому между положением во введении и последующими положениями нет никакого противоречия, рассудительность и т. д. не следует понимать как немецкость¹.

Я по природе склонен поучать, поэтому выбрал эту несколько удивительную формулировку. Я вижу в националистической молодежи столько искреннего пыла и добрых намерений, которые поглощены запутанной, порочной болтовней, что я, признавая волю к немецкому чувству собственного достоинства, хочу обратить внимание на их требование к самим себе – требование быть немцами. Поэтому националистическое издательство показалось мне подходящим², чтобы обратиться к читателям, которым нужен этот воспитательный (sic!) стимул, которые, возможно, и сами к нему стремятся. При этом ни в одном предложении я не допустил компромисса. Компромисс лишь в подзаголовке названия, на который мне пришлось пойти по просьбе издательства из-за предполагаемой неизвестности Макса Вебера. Компромисс состоит, однако, не в содержании этого подзаголовка, а только в том, что подзаголовок вообще используется. Словом «немецкий» так злоупотребляют, что теперь стало вовсе невозможно его использовать. Я, обратившись к фигуре Макса Вебера, предпринял – возможно, безнадежную – попытку сделать это этично. Но она могла бы увенчаться успехом, только если бы Вы также могли сказать: так и есть, я хочу быть немкой. Когда Вы говорите о родном языке, философии и поэзии, остается только добавить историко-политическую судьбу – и не будет никакой разницы. Эта судьба сегодня заключается в том, что Германия может существовать только в объединенной Европе, восстановление ее былого величия возможно только благодаря европейскому единству, дьявол кроется в обывательском страхе французов, с которыми неизбежно придется заключать определенные соглашения. Ведь немецкая империя, которой предстояло бы простираться от Голландии до Австрии, от Скандинавии до Швейцарии, невозможна и по нынешним временам оказалась бы слишком мелкой. Но все эти вопросы не касаются напрямую работы о Вебере, хотя, на мой взгляд, напрямую следуют из нее. Главная задача работы заключалась лишь в том, чтобы обратить внимание на причины существующих настроений.

С сердечным приветом также и Вашему мужу

Ваш Карл Ясперс

1. Jaspers K. Max Weber. Deutsches Wesen im politischen Denken, im Forschen und Philosophieren. Oldenburg i.O. 1932, p. 65.

2. Текст был опубликован в издательстве Gerhard Stalling и вошел в один из томов собрания «Письма к нации».

24. Ханна Арендт Карлу ЯсперсуБерлин, 6 января 1933

Уважаемый, дорогой господин профессор Ясперс,

сердечно благодарю! Я тоже очень надеюсь побеседовать с Вами, но сперва постараюсь ответить на некоторые Ваши вопросы.

Меня, конечно, смутил термин «немецкий дух». Вы сами говорите, как часто им злоупотребляют, для меня он почти равен «злоупотреблению». Но это не столь существенно. Даже если бы я решила, что Вы говорите о нем впервые, я была бы озадачена. Возможно, я не поняла, что Вы имели в виду под «устремленностью к целостности». Я объясняю себе это так: дух соответствующим образом воплощается в истории. То есть становится чем-то абсолютным, недостижимым для истории и немецкой судьбы, несмотря на свою сущностную неопределенность. С этим я не могу себя отождествить, так как во мне, так сказать, нет доказательств присутствия «немецкого духа».

Конечно, я остаюсь немкой в том смысле, о котором уже писала. Но я не могу просто добавить к этому историко-политическую судьбу. Мне слишком хорошо известно, как несвоевременна и неполноценна была вовлеченность евреев, как по случайности они оказались частью тогда еще чуждой им истории. И даже если в качестве главного доказательства использовать последние полтора столетия, неизменным останется одно: когда речь заходит о евреях, нельзя ограничиваться упоминанием лишь нескольких семей, которые не в первом поколении живут в Германии, но принимать во внимание только приток с Востока, в условиях которого не прерывается процесс ассимиляции. Былое величие Германии – это Ваше прошлое, какое прошлое у меня – не получится объяснить в двух словах; как и любое однозначное суждение – неважно, касается ли оно сионистов, ассимилирующихся или антисемитов – только затрудняет понимание настоящей сути проблемы.

Вы говорите о единстве Европы, стремление к которому я разделяю. Разница лишь в одном: Вы хотите его любой ценой, ради Германии. Я не могу стремиться к нему, так как достичь его можно лишь одним способом, а именно: в условиях французского господства, господства защищенного и незыблемого государства. В подобных обстоятельствах для меня оно было бы ужасающим – и меня не утешило бы даже восстановление Германии.

Мой муж передает сердечный привет и наилучшие пожелания

Всегда Ваша

Ханна Штерн

25. Карл Ясперс Ханне АрендтГейдельберг, 10 января 1933

Дорогая госпожа Штерн!

Я уже успел прочитать Вашу статью¹, примите мою искреннюю благодарность. Она превосходна в выразительности изложения и точности, с которой Вы говорите о предмете. Однако я не могу согласиться с теми выводами, к которым Вы приходите, как следует из Вашего второго письма. Но это тема для личной беседы, которую я начал бы с вопроса о том, чего Вы, собственно говоря, хотите. Нельзя ограничивать себя отрицанием, одним кругом проблем и неоднозначностью. Все это требует воодушевления, утверждения через позитивное. Я хотел бы спросить, как может человечество обойтись без дьявола или с каким еще дьяволом Вы предпочли бы заключать соглашения?

Я несказанно рад Вашей книге о Рахели. В моем лице Вы найдете воодушевленного читателя. Поэтому я желаю Вам – в том числе и ради себя самого, – чтобы работа была успешно завершена и увидела свет.

Я бы с радостью посмотрел на Вашу квартиру, которая не напоминает о Швабинге. Ваша «гордость» за нее может свидетельствовать о «позитивном», о котором я прошу.

С наилучшими пожеланиями от нашего дома Вашему

Ваш К. Ясперс

Вы знакомы с работой Карла Хиллебранда о Рахели, опубликованной в Zeiten, Völker und Menschen Bd. II (Wälsches und Deutsches)²?

1. См. п. 22, прим. 5.

2. Карл Хиллебранд (1829–1884) – историк и журналист. О тексте: Hillebrand K. Rahel, Varnhagen und ihre Zeit // Zeiten, Völker und Menschen. 2 Bd.: Wälsches und Deutsches, 2. Aufl., Straßburg, 1892, p. 417–458.

26. Карл Ясперс Ханне АрендтГейдельберг, 12 апреля 1933

Дорогая госпожа Штерн!

Рад поговорить с Вами. В конце апреля, как и все это время, я буду дома. Чем ближе начало семестра, тем сильнее я обременен заботами. Если Вам будет удобно, я хотел бы предложить встретиться как можно раньше, например, вскоре после Пасхи. Моя жена сейчас в Берлине и вернется в пятницу.

С сердечным приветом,

Ваш К. Ясперс

27. Ханна Арендт Карлу ЯсперсуПариж, 27 марта 1936

Дорогой господин Ясперс,

я так давно не получала от Вас никаких новостей, так долго не писала сама, что теперь и не знаю, с чего начать письмо к Вам.

Могу я попросить Вас рассказать о планах Ваших поездок? Я много путешествую сквозь всемирную историю и не хотела бы оказаться неподалеку от Вас, не подозревая об этом.

Как всегда

Ваша

Ханна Штерн

28. Ханна Арендт Карлу ЯсперсуЖенева, 8 августа 1936

Дорогой господин Ясперс,

прошу не злитесь за мою запоздалую благодарность¹. Я на каникулах. Несколько недель назад муж отправился в Америку. Но я пока остаюсь в Европе.

Вы получите письмо, когда каникулы уже будут в разгаре, поэтому желаю Вам провести их счастливо.

С сердечным приветом Вам и Вашей жене,

Ваша

Ханна Штерн

1. Не удалось установить, к чему относится «запоздалая благодарность». Возможно, Я. ответил на п. 27 (ответ не сохранился).

29. Карл Ясперс Ханне АрендтСентябрь, 1938, Кольпах¹, Реданж-сюр-Аттерт, Великое Герцогство Люксембург

Дорогая, уважаемая госпожа Ханна!

Очень жаль, что ничего не вышло²! Вьено³, который, без сомнения, хорошо знаком с обстоятельствами, абсолютно исключает, что префектура сможет предоставить необходимый документ в ближайшее время. Вам ни в коем случае нельзя рисковать. Мне нужно было позаботиться об этом раньше, но я не осмелился, так как был недостаточно хорошо знаком с госпожой Мейриш⁴ и ограничился одобрением ее предложений. Затем, учитывая ее доброту и сложившиеся обстоятельства, я впервые высказал свои пожелания. Теперь я надеюсь на другой раз. Польнов⁵ обо всем Вам расскажет.

С наилучшими пожеланиями,

Ваш К. Я.

1. В 1938 г. Я. был приглашен на «Встречу» в замке Кольпах, где ежегодно собирались художники, ученые и политики.

2. Х. А. и Я. хотели встретиться в Кольпахе, Х. А. в то время в статусе не имеющей гражданства эмигрантки находилась в Париже. Встреча расстроилась из-за «бесконечно запутанной бумажной волокиты лишенных гражданства» (см. п. 34).

3. Пьер Вьено (1897–1944) – в правительстве Леона Блюма был помощником государственного секретаря министерства иностранных дел Франции, после поражения Франции бежал в Северную Африку, после заключения во Франции – в Англию, где во время эмигрантского правления де Голля занимал пост французского посла в Великобритании, умер незадолго до освобождения Франции.

4. Алин Мейриш де Сен-Юбер (1874–1947) – писательница, покровительница и подруга многих именитых прежде всего немецких и французских культурных деятелей, принимавшая гостей на «встречах» в Кольпахе.

5. Ганс Польнов (1902–1943) – переводчик в том числе книги Я. о Декарте на французский язык. Я. познакомился с ним в Кольпахе. Об отношении Х. А. к Польнову см. п. 39.

30. Карл Ясперс Ханне Арендт Гейдельберг, 28 октября 1945

Дорогая, уважаемая Ханна Арендт!

Сейчас господин д-р Ласки¹ здесь, но, увы, вскоре ему придется уехать. Он нас только навещает. Что он от Вас привез! И уже во второй раз. Искренне благодарю Вас, также и от имени жены, которая беседует с ним прямо сейчас. Мы подружились.

Услышать что-то о Вас, прочитать Ваши статьи², с которыми я полностью согласен, – как это было прекрасно. Мы на протяжении нескольких лет невероятно беспокоились о Вашей судьбе и уже не надеялись узнать, что Вы живы. И вот не только это невероятное возвращение, но и живая духовная работа в большом мире! Мне кажется, Вам удалось сохранить свою непоколебимую сущность, неважно, находитесь ли Вы в Кенигсберге, Гейдельберге, Америке или Париже. Тот, кто остается человеком, должен это уметь. Это боевое испытание меня минуло. Здесь мы хотим увидеть, что удастся восстановить из хаоса. Я сохраню эту уверенность, если только великая мировая история нас не уничтожит. Здесь еще остались немногочисленные молодые люди, преисполненные рвения, но масса всегда упряма и склонна к расхожим пустым словам.

Книги, которые благодаря Вам вот уже десять минут лежат на моем столе, выглядят многообещающе. Вы знаете, как жадно мы следим за всеми событиями и идеями за пределами Германии. Недавно заезжал Йонас³, он служит солдатом в Еврейской бригаде, в составе британской армии, на пути в Палестину. Он обрадовался, услышав о Вас.

Если повезет, надеюсь, я смогу снова отправить Вам свою рукопись, которая пока хранится в письменном столе, труд последних восьми лет «покоя» и запрета на публикации⁴.

По словам доктора Ласки, Вы спрашивали о речи⁵, с которой я выступал здесь в августе. Приложу ее текст к письму, разумеется, я с радостью даю свое согласие на перевод. Если нам снова позволят читать лекции в университете⁶ – пока я, к сожалению, вынужден молчать; мы не можем ни печататься, ни выступать, но я убежден: вскоре все изменится – я хотел бы прочитать часовую лекцию о духовной ситуации в Германии⁷. Вы что-то подозреваете, как я понял из Ваших сочинений. Но Вы не представляете, как обстоят дела на самом деле.

Всего наилучшего,

Ваш Карл Ясперс⁸

1. Мелвин Ласки (1920–2004) – американский публицист, с 1943 по 1945 г. военный историк американской армии во Франции и Германии, после 1945 г. часто навещал Я., позже был основателем и соиздателем журнала Der Monat.

2. Не удалось установить, о каких сочинениях Х. А., выпущенных в Америке после 1941 г., идет речь.

3. Ханс Йонас (1903–1993) – философ и историк религии, в 1933 г. эмигрировал в Англию, в 1935 г. в Палестину, с 1949 г. жил в Канаде, с 1955 г. занимал пост профессора в Новой школе социальных исследований в Нью-Йорке, где также с 1968 г. преподавала Х. А., с которой Йонаса связывали дружеские отношения со времен совместного обучения в Марбурге (1924). Я. был знаком с ним со времен публикации первой части исследования гнозиса (Jonas H. Die mythologische Gnosis. Teil 1. Göttingen, 1934).

4. Императорская книжная палата с 1938 г. препятствовала, а с 1943 г. полностью запретила публикацию текстов Я.

5. Jaspers K. Erneuerung der Universität. Rede, gehalten zur Eröffnung der mdizinischen Kurse an der Universität Heidelberg am 15.8.1946.

6. Лекции на философском факультете начались 8 января 1946 г. Уже в сентябре 1945 г. задним числом от 1 апреля Я. был официально назначен на прежнюю должность.

7. После возобновления работы университета в первом семестре Я. прочел лекцию о «Духовной ситуации в Германии», с которой началась работа над текстом «Вопроса о виновности».

8. К письму приложена следующая записка от Гертруды Я.:

«Дорогая Ханна Арендт,

передаю Вам сердечный привет. Я с огромной радостью прочитала Вашу статью. К сожалению, я плохо владею английским и меня беспокоит слабость моего слуха. Нынешняя жизнь очень истощает, визиты днями напролет! Вам это было бы интересно. Муж ожил после мучительной зимы, с тех пор как рухнул режим, снова очень активен.

Полагаю, Вы очень разумная хозяйка! Примите самую искреннюю благодарность!

Ваша Гертруда Ясперс».

31. Ханна Арендт Карлу Ясперсу18 ноября 1945

Дорогой, дорогой Карл Ясперс,

теперь, когда я знаю, что вы оба благополучно прошли сквозь настоящий ад, я снова чувствую себя чуть спокойнее в этом мире. Нет необходимости писать, как я беспокоилась о Вас все эти годы несмотря на то, что так давно пребывала в беззаботной уверенности, что Вы в Цюрихе¹. Какой-то нелепый слух. Но я хотела бы сообщить Вам следующее, так как последние двенадцать лет не могла писать: возможно, за эти годы я подумала о чем-то или совершила что-то, что показалось бы Вам удивительным, но я не делала ничего, не представив сперва, как расскажу об этом Вам или как смогу оправдать себя в Ваших глазах. И теперь, когда я снова возвращаюсь к Вашей «Философии» или читаю фрагменты Вашей речи², которые попадаются мне в газетах, я снова будто вижу Вас таким же, как в годы моей юности.

Я рада, что Вы полны уверенности. Конечно, все зависит от немногих, но их не должно быть слишком мало. За эти годы мы все увидели, как немногих становится все меньше. В сущности, ситуация в эмиграции не отличалась от того, что происходило в Германии. Ко многому можно «приспособиться». Считаются только те, кто готов не соглашаться ни с идеологией, ни с властью.

Мы здесь с нетерпением ждем, когда Вы начнете печататься. Редакторы Partisan Review³ (Ласки расскажет Вам, что это) были крайне воодушевлены, когда я рассказала им, что Вы собираетесь читать лекцию о духовной ситуации⁴. К сожалению, Ласки забыл приложить к письму текст. Я очень хотела бы прочитать Ваш ответ Сигрид Унсет⁵. Когда выходит Wandlung⁶? Если Дольф Штернбергер⁷ захочет здесь что-то опубликовать, и Вы сочтете эту идею удачной, пусть он просто передаст текст в рекламный отдел через Ласки. Я рассказала им, кто он.

Конечно, я невероятно рада, что Вы одобряете мои статьи, хоть и не знаю точно, какие тексты Вы прочитали. Сама я ничего не отправляла, но исправлюсь, как только почтовое сообщение между нами будет налажено. После чего я буду вынуждена просить Вас об одолжении, а именно: не забывайте, что теперь я пишу на иностранном языке (и в этом главная проблема эмиграции) и что в течение последних 12 лет я знаю о спокойном умственном труде только понаслышке. С тех пор как я живу в Америке, то есть с 1941 года, я стала кем-то вроде свободного литератора, кем-то между историком и политическим публицистом. Последнее существенно касается вопросов политики в отношении евреев, о немецком вопросе я писала⁸, только когда молчать о все возрастающей ненависти и нарастающем абсурде становилось невыносимо, особенно для еврейки. Вместе с этим я прямо сейчас занимаюсь одним research-project в одной еврейской организации⁹, то есть мне есть чем заняться. В этой стране research (sic!) – обычное занятие. Кроме того, зимой я, вероятно, буду вести курс о диктатуре для вернувшихся с фронта солдат в местном колледже¹⁰.

Должна еще добавить (не могу поверить, что не видела Вас на протяжении стольких лет), что вот уже девять лет я снова замужем, за немцем¹¹, возможно, это «наказание» за мою глупость после 1933 года, когда я, из-за «уравнивания» всех моих нееврейских друзей (еврейские только позже переключились на Сталина, Даладье¹² или кого-нибудь еще), я автоматически перестала доверять всем неевреям. Вопросы чести в духе Йонаса. От которого я, кстати, получила пару строчек, он рассказывал и о своем визите к Вам.

«Это все, но этого недостаточно

но, возможно, Вы узнаете, я все еще здесь…»¹³

Могла бы сказать я словами Брехтовской эмигрантской песенки.

Но это еще не все, я хочу узнать, нужны ли Вам лекарства и какие?? Пенициллин? Сульфамиды? Что-то другое или что-то конкретное? Пожалуйста, передайте все через Ласки. Среди моих знакомых здесь много врачей.

И напоследок, дорогая Гертруда Ясперс, пожалуйста, не полагайтесь на мои весьма скромно развитые инстинкты домашней хозяйки и напишите, что Вам хотелось бы получить. В последней посылке я отправила кошерную колбасу, со свининой здесь нужно быть крайне осторожными – из-за трихин. Если я смогу прислать bacon (забыла, как это по-немецки, черт бы его побрал), пожалуйста, пожарьте его следующим образом: выложите ломтики на разогретую железную сковороду и жарьте на медленном огне, по мере необходимости сливайте жир до тех пор, пока ломтики не станут хрустящими. Тогда ни с bacon, ни с жиром ничего не случится. Как обстоят дела с витаминами? Стоит ли отправить Вам фруктовые соки или сушеные фрукты? Может быть, концентрированный лимонный сок? Вы пьете кофе? Насколько я помню, Ваш муж предпочитает чай и молоко, поэтому не рискнула отправить кофе. Нужны ли сигареты кому-нибудь из Ваших друзей? Пожалуйста, просто передайте список Ласки или кому-нибудь еще.

С сердечным приветом,

Ваша

Ханна Арендт

1. Я. беспокоился о получении должности в Цюрихе с 1933 г. В связи с этим в марте 1936 г. он прочитал там доклад «Радикальное зло у Канта», чтобы таким образом представить себя цюрихским коллегам. По не до конца выясненным причинам назначение не состоялось. Но, очевидно, слух о том, что Я. преподает в Цюрихе, уже успел распространиться.

2. См. п. 30, прим. 5.

3. Partisan Review – литературный журнал, вновь выпускавшийся Уильямом Филлипсом и Филипом Равом с 1937 г.

4. См. п. 30, прим. 7.

5. Сигрид Унсет (1882–1949) – норвежская писательница, в октябре 1945 г. опубликовала статью «Перевоспитание немцев», на которую Я. ответил 4 ноября 1945 г., опубликовав ответ в Neue Zeitung («Американская газета для немецкой части населения»). Статья Сигрид Унсет и ответ Я. позже были опубликованы в: Jaspers K. Die Antwort an Sigrid Undset… Konstanz, 1947.

6. Die Wandlung: Eine Monatsschrift. Ежемесячный журнал, который при участии Карла Ясперса, Вернера Крауса и Альфреда Вебера издавался Дольфом Штернбергером в Гейдельберге с 1934 по 1943 г.

7. Дольф Штернбергер (род. 1907) – немецкий публицист и политолог, с 1934 по 1943 г. редактор Frankfurter Zeitung, с 1945 г. издатель журнала Die Wandlung, с 1960 г. профессор политологии в Гейдельберге, друг Х. А. и Я.

8. Arendt H. Approaches to the German Problem // Partisan Review, Winter 1945, vol. 12, № 1, p. 93–106; Арендт Х. Подходы к «германской проблеме» // Арендт Х. Опыты понимания. М.: Издательство Института Гайдара, 2018, с. 212–234.

9. С 1941 г. Х. А. работала в Комиссии по европейскому еврейскому культурному восстановлению, затем с 1949 по 1952 г. – «исполнительным директором» основанной в 1948 г. организации «Еврейское культурное восстановление», задача которой состояла в обнаружении и возвращении иудейских книг и предметов культуры.

10. С 1945 по 1947 г. Х. А. преподавала европейскую историю на выпускных курсах в Бруклинском колледже.

11. Генрих Блюхер (1899–1970) – автодидакт, с 1919 г. член Коммунистической партии Германии, познакомился с Х. А. в 1936 г. в эмиграции в Париже, свадьба состоялась в 1940 г., с 1950 г. читал лекции по философии искусства в Новой школе социальных исследований в Нью-Йорке, с 1952 по 1968 г. профессор философии в Бард-колледже в штате Нью-Йорк.

12. Эдуар Даладье (1884–1970) – французский политик, председатель партии радикальных социалистов, в 1933–1934 гг. и в 1938–1940 гг. министр-президент, в 1939 г. объявил Германии войну.

13. Brecht B. Gesammelte Werke, Bd. 8. Frankfurt, 1967, p. 815.

32. Карл Ясперс Ханне Арендт2 и 10 декабря 1945

2 декабря 1945

Дорогая Ханна Арендт!

Сегодня пришло Ваше первое письмо. Мы оба искренне благодарим Вас. В Ваших словах я увидел не только личную преданность, но и искреннюю человечность, от которой так легко на душе. Слезы наворачивались на глаза, когда я читал Ваше письмо, так как я почувствовал, как редко ее теперь можно встретить в людях – вчера меня снова постигло разочарование в тех, кто ищет новых путей. Да, их не может быть «слишком мало»! Долгое время мы с женой фактически полностью зависели от моей сестры¹. А ведь других, таких как мы, множество. Но со всем не управишься. Достаточно немногих, чтобы чувствовать себя уверенно. Достоверность истины не очевидна, светлая комната, в которой мы растворяемся: разумеется, из предания, но вполне реальная, стоит нам получить добрые вести от наших друзей.

Я читал Ваши статьи, размышления в Politics², которые летом нам передавал Ласки, сейчас читаю Вашу работу о немецком чувстве вины, вошедшую в антологию³, которую Вы передали. Восхитительный текст – и такое позволяют печатать в Америке! Несмотря ни на что, Америка – счастливая страна!

Я заметил, что не могу писать Вам, так как хочу написать слишком о многом. Нужно подождать. Судя по всему, публикации все-таки еще возможны. Одна из работ, которую я хотел бы Вам отправить – «Об истине»⁴, 1400 машинописных страниц, в ней, вероятно, удастся выразить хотя бы часть моих размышлений, в которых не будет «уравнивания» (о котором Вы слышите со всех сторон с тем же ужасом, что и я). Уже готова и «Психопатология»⁵, совсем новая книга в четвертом переиздании. Технически для издательства публикация пока невозможна.

Опять, в сущности, полные глупости! Вместо этого я хотел бы узнать побольше о Вас. Расскажите о Вашем муже, я даже не знаю, какая у Вас теперь фамилия! В каком окружении Вы живете? Вы продолжаете писать, это мне известно из текстов, которые удалось прочитать. Но каковы Ваши личные ощущения? Последнее, что мы о Вас слышали: Париж, беспокойные переезды из комнаты в комнату, неразбериха с документами, из-за которой был невозможен отъезд в Люксембург⁶.

Как бы Вы удивились, оказавшись сейчас в нашей квартире: те же комнаты, словно ничего и не было. Вы могли бы снова занять место за моим письменным столом, как в те времена, когда были моей аспиранткой. И все же все совсем иначе, призрачная непрерывность внешнего, которая тянется из прошлого и продолжается в этом изменившемся мире. Вот уже две недели я снова читаю лекции, но теперь на факультете теологии⁷, так как наш факультет еще закрыт. Я снова читаю лекции в старом зале (теологов и медиков), но теперь о «доказательствах существования Бога»⁸.

Вчера вышел первый номер Wandlung. Я приложу его к письму. Не хотели бы Вы написать для нас статью? Объем ограничен двенадцатью машинописными страницами. О чем – решать Вам. Может быть о том, что объединяет нас – я имею в виду американцев и европейцев (в том числе, конечно, и немцев) – несмотря на границы? Или лучше обратиться к более конкретной теме, например, написать обзор американской современной философской мысли – это здесь очень нужно. Если какой-то из материалов первого выпуска вдохновит Вас на возражения – мы будем очень рады! Гонорар (25 марок за страницу), к сожалению, очень невелик. Даже здесь на эти деньги ничего не купишь, ни за марки, ни за талоны. Простите эту прозу жизни, в мире такая неразбериха, он только встает на путь, возможно, встает на путь, который сможет вернуть его к порядку, в мире, где возможна жизнь ради человеческого долга.

10 декабря 1945

Вы пишете: «возможно, за эти годы я подумала о чем-то или совершила что-то, что показалось бы Вам удивительным…» Я благодарен Вам за Ваше доверие. Когда кому-то становится безразлично, что говорят «люди», которые стали массой и олицетворяют собой эпоху, и когда кто-то, как я, переживает удивительные перемены: оставлен без внимания на многие годы и забыт, а теперь получает больше двадцати писем в день и окружен бледной славой, человек становится эмоциональнее, ему нужны известия от немногих. Поэтому Ваша преданность меня окрыляет. Как бы я хотел услышать что-то о «чужаках», быть с Вами рядом, отвечать Вам. Я уже знаю, что это будет поводом доказать мои идеи, а также, чего бы это ни стоило, усилить мое уважение к Вам.

По-английски я читаю с трудом, иногда приходится заглядывать в словарь. Говорить не могу вовсе. Но читаю с удовольствием. Меня восхитили Ваши работы о Немецкой проблеме (в Partisan Review⁹) и о Немецкой вине¹⁰. Мне казалось, что наконец я могу наполнить легкие воздухом, которого мне так не хватало: непринужденность, справедливость и скрытая, почти лишенная языка любовь. Лишь так можно говорить о подобных вещах. Мы были очень воодушевлены, когда летом Ласки одолжил нам номер Partisan Review, словно возродился мир, в котором мы снова можем говорить и спорить и совсем не в том ключе, что свойственен американским газетам и так утомителен. Мне особенно понравилась статья Дуайта Макдональда¹¹, также о проблеме вины.

Меня гнетет вопрос, должна ли Германия отречься от Томаса Манна как от этика и политического деятеля¹². Я так высоко ценю его как писателя и романиста, что не хочу выступать с какими бы то ни было упреками в его адрес. Однако, если он сам не сделает ничего, чтобы разобраться с этой путаницей, мне придется найти подходящие слова, чтобы высказаться о его нападках и отношении – ведь он немец, и говорит от имени немцев. Если только в этом будет смысл, выступление должно быть продуманным. Нужно было бы дойти до самой его работы о Фридрихе Великом¹³, написанной в 1915 году (которая тогда мучила меня так же, как и его нынешние разглагольствования)¹⁴. Но надо ознакомиться и с его обращениями на радио¹⁵. Если, как я слышал, они будут опубликованы в одном томе, и Вам удастся их получить (их должны издать в Швеции), могу ли я, помимо всего, что Вы уже подарили нам, попросить Вас передать мне и эту книгу? Но в этом, конечно, нет никакой необходимости, и я совсем не уверен, стану ли вовсе что-то писать. Мне нравится его сын, Голо Манн¹⁶. Я совсем не хочу причинять ему боль. К слову: когда совсем недавно умер Верфель¹⁷, Голо произнес очень трогательную речь на Radio Luxemburg, пока отец хранил молчание, находясь в Америке.

Прошу Вас простить мой почерк,

С приветом

Ваш Карл Ясперс

1. Эрна Дугенд-Ясперс (1885–1974) – младшая сестра Я., с которой его связывали близкие отношения на протяжении всей жизни.

2. Arendt H. Race-Thinking before Racism // The Review of Politics, January 1944, vol. 6, no. 1, p. 36–73. Arendt H. Imperialism, Nationalism, Chauvinism // The Review of Politics, October 1945, vol. 7, no. 4, p. 441–463.

3. Arendt H. German Guilt // Jewish Frontier Anthology 1934–1945. New York 1945, p. 470–481. До этого опубликован: Arendt H. Organized Guilt and Universal Responsibility // Jewish Frontier, Januar 1945, vol. XII, No. 1. p. 19–23; Арендт Х. Организованная вина и всеобщая ответственность // Арендт Х. Опыты понимания. М.: Издательство Института Гайдара, 2018, с. 235–251.

4. Первый том «Философской логики», «Об истине», был написан во время войны, однако опубликован лишь в 1947 г.

5. Так же во время войны Я. закончил «переработанное» 4-е издание «Всеобщей психопатологии», вышедшее в 1946 г.

6. См. п. 29.

7. Теологический факультет Гейдельбергского университета, как и медицинский, был открыт раньше остальных факультетов, в ноябре 1945 г. Два часа в неделю Я. читал там лекции из курса «Введение в философию».

8. В рамках курса «Введение в философию».

9. См. п. 31, прим. 8.

10. См. прим. 3.

11. Дуайт Макдональд (1906–1982) – издатель журнала Politics. Статья: Macdonald D. The Responsibility of Peoples // Politics, March 1945, p. 82–93.

12. Я. и Томаса Манна (1875–1955) не связывали особенно близкие отношения, что несколько преуменьшено в этом письме.

13. Thomas Mann: Friedrich und die große Koalition. Berlin, 1915; Манн Т. Фридрих и большая коалиция // Манн Т. Аристократия духа. М.: Культурная революция, 2009, с. 11–59.

14. Возможно, речь идет о выступлении Томаса Манна «Германия и немцы», текст которого был опубликован в октябрьском выпуске Neuen Rundschau в 1945 г. в Стокгольме (См.: Манн Т. Германия и немцы // Манн Т. Собрание сочинений в 10 т. Т. 10: Статьи. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1961, с. 303–326).

15. Манн Т. Немецкие слушатели // Манн Т. Художник и общество. Статьи и письма. М.: Радуга, 1986, с. 128–133. Вероятно, еще в 1918 г. Я. приобрел сборник «Размышления аполитичного», впервые изданный в Берлине в 1918 г., и успел прочесть его еще тогда.

16. Голо Манн (1909–1994) – в 1932 г. под руководством Я. защитил диссертацию, посвященную Гегелю (Mann G. Zum Begriff des Einzelnen, des Ich, und des Individuellen bei Hegel. Heidelberg, 1935). На протяжении многих лет (до начала полемики по поводу книги Х. А. об Эйхмане) Я. поддерживал теплые дружеские отношения с Голо Манном.

17. Франц Верфель (1890–1945) умер 28 августа.

33. Ханна Арендт Карлу ЯсперсуНью-Йорк, 6 сентября 1945

Дорогой, уважаемый господин Ясперс,

Хассо фон Зеебах¹ – наш близкий друг. Десять лет назад он покинул Германию совсем молодым человеком, не выдержав нацистского режима и невозможности ему противостоять. Сейчас, когда режим рухнул, ему впервые представилась возможность вернуться в Германию. Было бы замечательно, если бы Вам удалось встретиться и поговорить с ним.

Как и прежде

Ваша

Ханна Арендт

1. Хассо фон Зеебах – студенческий товарищ Адама фон Тротта, см. п. 50.

34. Ханна Арендт Карлу Ясперсу29 января 1946

Дорогой Карл Ясперс,

От всего сердца благодарю Вас за сердечное письмо. Вы пишете о доверии. Вы помните наши последние беседы в Берлине в 1933 году? Тогда Вам в сущности не удалось убедить меня в некоторых вещах, но Вы так вдохновили меня, что на протяжении многих лет Ваши взгляды были мне ближе, чем мои собственные. Я так и не написала, потому что боялась подвергнуть Вас опасности. Когда ничего не получилось с Люксембургом¹, причиной тому была не только моя неряшливость. Но как я могла рассказать в телефонном разговоре или описать в письме, с какой бесконечной бумажной волокитой сталкиваются те, кто лишен гражданства.

Вы задаете вопросы, и эти вопросы действительно словно «протянутая рука». Но, конечно, я не знаю, с чего мне начать и где остановиться. Так что Вы не оставляете мне выбора и мне придется начать с того, что смутно припоминаю, кажется, где-то в феврале будет Ваш день рождения, и я счастлива и благодарна за то, что Вы родились, а я могу пожелать Вам всего наилучшего. Я видела Ваш ответ Сигрид Унсет² в Staatszeitung³. (О причине спора я знаю только из сплетен и почти не знакома с этой «литературой», меня несколько пугает мое отвращение к ней). Ваша статья действительно словно «светлая комната», в которой вещи будто сами собой встают на свои места. Печально лишь, что Вы – до сих пор единственный, кто говорит об этом. Номер Wandlung, за который я искренне Вас благодарю и который здесь передают из рук в руки, хотя я вовсе не собиралась никому его отдавать, – хорошее начало. Ваше вступительное слово⁴ просто восхитительно, и я надеюсь, что Дуайт Макдональд совместит его с речью⁵. Мне не удалось передать текст речи в Partisan Review, так как январский выпуск был уже в печати, а ждать до апреля или мая мне не хотелось. Машинописную рукопись я передала Лео Беку⁶, он отвез ее в Лондон. Он так страстно хотел ее заполучить, что я отдала ему один печатный экземпляр, как только он попал ко мне в руки, так как не смогла отказать пожилому человеку, бесстрашие и самоуверенность которого так меня поразили.

Я все время вспоминаю Вашу квартиру, которая была для меня «светлой комнатой». Стул возле письменного стола и кресло напротив, устроившись в котором Вы могли так восхитительно за- и расплетать ноги. Я с легкостью могу представить, какой призрачной Вам теперь кажется Ваша квартира, но я очень рада, что она до сих пор на месте, и искренне надеюсь когда-нибудь оказаться там снова и посидеть на упомянутом стуле.

Если бы я сидела там, то могла бы рассказать Вам куда больше, чем могу в письме. Моего мужа зовут Генрих Блюхер – письменное описание невозможно. Во время войны он работал то на армию, то в университетах, то радиоведущим, так как хорошо разбирается в военной теории. По завершении войны ему удалось избавиться от всей официальной работы, и теперь он занимается economic research для крупных частных компаний. Он из семьи берлинского рабочего, изучал историю в Берлине под руководством Дельбрюка⁷, после чего работал редактором новостной службы и занимался самой разнообразной политической деятельностью. Старое имя можно оставить, в Америке принято, что женщина работает сама, и из-за своего консерватизма (а еще и потому, что мне хотелось, чтобы моя фамилия выдавала во мне еврейку) я вполне свыклась с этим обычаем.

Теперь Вы, конечно, скажете, что я хожу вокруг да около того, о чем Вы действительно хотите узнать. Вам, конечно же, интересно, удалось ли мне в какой-то степени устроить свою жизнь. На этот вопрос нелегко ответить. У меня до сих пор нет гражданства, а удобства меблированных комнат не всегда удовлетворительны. Мы живем с моей матерью⁸ в меблированных апартаментах, слава богу, мне удалось вывезти ее во Францию после ноябрьских погромов⁹, а после привезти сюда. Понимаете, мне не удалось завоевать уважения. Я как никогда прежде убеждена, что достойная человеческая жизнь сегодня возможна только на периферии общества, где с той или иной степенью иронии каждый рискует быть забитым камнями или умереть от голода. Меня здесь довольно хорошо знают, и в определенных вопросах я пользуюсь у некоторых небольшим авторитетом, то есть они мне доверяют. Но причина кроется в том, что они знают, что я не смогу построить карьеру, основываясь на своих убеждениях или на своих «талантах».

Возможно, примеры помогут объяснить, что я имею в виду. Если бы я хотела завоевать уважение, мне пришлось бы либо отказаться от вещей, связанных с иудаизмом, либо не иметь права выйти замуж за не-иудея. Оба варианта одинаково бесчеловечны и в определенной степени безумны. Все это звучит до ужаса напыщенно, хотя я имею в виду совсем другое. Ведь Вы справедливо замечаете: «счастливая Америка» – хотя на самом деле так называемое общество, основанное на здоровой политической системе, еще не успело стать настолько могущественным, что могло бы смириться с большим количеством исключений.

Об Америке многое можно было бы рассказать. Здесь действительно существует что-то вроде свободы, а многие люди убеждены, что без свободы не прожить. Республика – не пустая иллюзия, а благодаря тому факту, что здесь нет национального государства и не существует никакой национальной традиции, повсюду царит атмосфера свободы или по крайней мере отсутствует фанатизм – при неудержимой потребности мелких националистических политических группировок в создании клик, плавильный котел не существует даже в виде заветной мечты, не говоря уже о реальности. К тому же люди здесь, как нигде в Европе, испытывают общую ответственность за общественную жизнь. Например, когда в начале войны все американцы японского происхождения ни с того ни с сего оказались в концлагерях, по стране прокатилась волна возмущения, которая до сих пор дает о себе знать. В то время я гостила у одной американской семьи в Новой Англии. Это были самые обычные люди, у нас бы их назвали «мещанами», они наверняка ни разу в жизни не видели японца. И они, и многие их друзья, как мне позже стало известно, сразу, стихийно, обратились к своему конгрессмену с письмом, в котором требовали соблюдения конституционных прав всех американцев вне зависимости от их происхождения, они заявили, что если может произойти нечто подобное, они не будут чувствовать себя в безопасности (это были люди с англосаксонскими корнями, жившие здесь уже не первый век) и т. д.

Выдающееся понимание политико-практических вопросов, страстное стремление привести все в порядок – to straighten things out, отсутствие терпимости к страданию, стремление в условиях зачастую безжалостной конкуренции сохранить равные шансы для всех, – зачастую все это приводит к тому, что никто не беспокоится о ситуациях, в которых ничего нельзя изменить. Нас, европейцев, всегда будет поражать отношение этой страны к смерти. Принципиальное отношение к чьей-либо смерти или любой непоправимой неудаче: forget about it. И в этом снова выражается лишь принципиальная бездуховность страны – хуже всего, в силу особых причин, дело обстоит в университетах (Чикагский университет и несколько других – пусть не самые вдохновляющие, но все же исключения). Любой, у кого есть образование, уже только в силу своей интеллигентности, считает себя оппозиционером. Это приводит к повсеместному конформизму, вынужденному возмущению по отношению к Богу Успеха и т. д. Друг с другом, однако, эти интеллигенты – как Вы можете судить по Ласки – полностью солидарны, что очевидно по их лишенным фанатизма и аргументов дискуссиям.

Основополагающее противоречие целой страны – политическая свобода в сочетании с общественным рабством. Последнее пока не воцарилось повсеместно, как я уже упоминала. Но положение опасно, ведь общество организовано и ориентировано «на расовый принцип». И в отношении общества нет никаких исключений, от буржуазии и до самого рабочего класса. Конечно, это связано со «страной иммигрантов», но дело страшным образом усугубляется из-за негритянского вопроса, то есть в Америке действительно существует не только идеология, но и «расовая» проблема. Вам, безусловно, известно, что общественный антисемитизм здесь в порядке вещей, отвращение к евреям – здесь consensus omnium. Ему противопоставлена столь же выраженная обособленность евреев, которая, несомненно, их защищает. Одна родившаяся здесь молодая еврейка, моя подруга, у нас дома, кажется, впервые оказалась в обществе американца нееврейского происхождения. Это вовсе не означает, что евреи исключены из политической жизни, но в обществе представители обеих сторон предпочитают держаться «среди своих».

Моя немещанская или писательская жизнь основывается на том, что я, благодаря мужу, научилась думать политически и исторически видеть, при этом не отказываясь от еврейского вопроса, как определяющего мои исторические и политические взгляды. И это возвращает меня к Вашему вопросу о Wandlung. Стоит ли говорить, как меня обрадовало Ваше предложение о совместной работе? Как я была бы счастлива, если бы могла просто писать и отправлять.

Надеюсь, Вы поймете, что работа в немецком журнале будет для меня очень непростой. Видите ли, я достаточно несчастна из-за отчаянной решительности евреев покинуть Европу (Вам наверняка известно о настроениях во всех лагерях беженцев как внутри, так и за пределами Германии – они имеют решающее значение). Я очень напугана – гораздо сильнее чем могу описать – возможностью грядущих катастроф, в первую очередь в Палестине, из-за отношения других государств и нашей политической склонности к самоубийству. Но одно для меня очевидно: если бы евреи могли остаться в Европе, они не смогли бы остаться французами или немцами, словно ничего и не было. Мне кажется, никто из нас не сможет вернуться (а письмо – в некоторой степени и есть форма возвращения) из-за того, что теперь евреев как будто снова готовы считать немцами или кем бы то ни было еще, но только когда нас, евреев, действительно будут ждать. Это означало бы, что я писала бы с радостью, если бы могла, как еврейка, писать об одном из проявлений еврейского вопроса, независимо от всего остального, то есть от Ваших возможных замечаний, я не знаю, можете ли Вы позволить себе опубликовать это с учетом нынешних трудностей.

С Томасом Манном – выступления на радио и Neue Rundschau, а также последующие письменные высказывания по теме (на мой взгляд, особенно неприятные) – все обошлось. В вопросах политики довольно бессмысленно воспринимать этого выдающегося романиста всерьез, – даже если бы он не обладал некоторым неустойчивым влиянием. Его переписка с Вальтером фон Моло¹⁰ выглядела почти комичной. Я приложила к письму пару журналов и на днях отправлю еще несколько, они могли бы быть интересны. В них Вы найдете и несколько моих статей, вовсе не потому, что мне кажется, будто Вы обязаны их прочитать и мучить себя английским! Но лишь для того, чтобы очистить свою совесть [clear my conscience] в отношении возможно «чуждого», и потому что, не отправь я их, у меня возникло бы ощущение, что я что-то скрываю.

Я счастлива, что Вам понравилась «Организованная вина»¹¹ (таково ее изначальное название). Я написала ее как раз, когда узнала от Тиллиха, что Вы не в Швейцарии, и много думала о Вас. Поражает не то, что подобный текст возможно опубликовать в Америке, но скорее то, что еврейская газета после стольких лет глупой пропаганды приняла текст с таким воодушевлением и нескрываемым облегчением и, включив в антологию это единственное мнение о Германии, еще раз официально его поддержала. Я посылаю Вам изначальный немецкий вариант. Так как дело в любом случае касается и Вас. Если хотите, разумеется, Вы можете опубликовать его в Wandlung¹² (в том числе и в качестве противовеса – ironically speaking – плану Моргенто¹³).

Я с большим нетерпением жду Ваших книг. Замечательно и отрадно знать, что Вы продолжаете работать в аду и одиночестве. Также и то, что Вы снова читаете лекции, зажигает искру порядка в этом расстроенном мире. Писала ли я Вам когда-нибудь, как великолепна книга о Ницше?¹⁴

Теперь я вижу, что статья об американской философии весьма желательна для Wandlung. Но, к сожалению, я не смогу написать ее ввиду недостаточных знаний. Но, вероятно, я знаю, кого могла бы попросить – одного американца, соиздателя Partisan Review, Уильяма Барретта. Это толковый и приятный молодой человек. Только что вспомнила, что должна передать Вам привет от Кристеллера¹⁵ и от многих других (помните ли Вы одного филолога-классика, которого Вы, слава богу, сумели отговорить от изучения философии и который стал самым обычным человеком, преподает итальянский в Колумбийском университете). Он хочет узнать, что случилось с его прежним учителем Гофманом¹⁶.

Я надеюсь, письмо вышло не слишком длинным.

Будьте здоровы (как справедливо говорят евреи) и примите сердечный привет от

Вашей

Ханны Арендт

1. См. п. 20 и п. 32.

2. См. п. 31, прим. 5.

3. New Yorker Staats-Zeitung und Herold – немецкоязычная нью-йоркская газета, основанная в 1935 г.

4. Jaspers K. Geleitwort // Die Wandlung, vol. 1, p. 3–6.

5. То есть Х. А. надеется, что Макдональд опубликует вступительное слово из Wandlung вместе с речью «Обновление университета».

6. Лео Бек (1873–1956) – немецкий теолог еврейского происхождения, с 1933 г. президент Императорского представительства немецких евреев, в 1943–1945 гг. находился в заключении в концентрационном лагере Терезиенштадт, после войны был одним из авторитетнейших представителей либеральных евреев и почетным президентом «Мирового объединения прогрессивного иудаизма».

7. Ганс Дельбрюк (1848–1929) – историк, с 1896 по 1921 г. преподавал в Берлинском университете.

8. Марта Арендт-Кон (1874–1948), см. п. 55.

9. Запланированное организованное нападение на евреев в ночь с 9 на 10 ноября 1938 г. («Хрустальная ночь»), ставшее причиной множества смертей и высылки тысяч евреев.

10. Вальтер фон Моло (1880–1958) – австро-немецкий писатель.

11. См. п. 32, прим. 3.

12. Arendt H. Organisierte Schuld // Die Wandlung, Jg. 1/1945–46, p. 333–344; Арендт Х. Организованная вина и всеобщая ответственность // Арендт Х. Опыты понимания. М.: Издательство Института Гайдара, 2018, с. 235–251.

13. План американского министра финансов Генри Моргенто-мл. (1891–1967), предполагавший ограничение влияния Германии аграрной сферой.

14. Jaspers K. Nietzsche. Einführung in das Verständnis seines Philosophierens. Berlin und Leipzig, 1936; Ясперс К. Ницше. Введение в понимание его философствования. СПб.: Владимир Даль, 2003.

15. Пауль Оскар Кристеллер (род. 1905) – историк философии, специалист по Возрождению, с 1939 г. проживал в США.

16. Эрнст Гофман (1880–1952) – историк философии, с 1922 г. профессор университета Гейдельберга, коллега Я.

35. Карл Ясперс Ханне АрендтГейдельберг, 12 и 17 марта 1946

12 марта 1946

Дорогая Ханна Арендт!

Какую радость доставило мне Ваше письмо от 29 января! Я перечитывал его снова и снова и снова убеждался в солидарности, в которой у меня нет никаких сомнений. Как она утешает! Благодарю за Вашу рукопись¹, которую Вы мне подарили. Безусловно, немецкий текст отозвался во мне гораздо глубже, чем ранее английский. Две цитаты, которые я перевел в речи в январе, сейчас я мог бы исправить, как раз сейчас – во время корректуры. Если она будет опубликована, я отправлю ее Вам («О живущем духе университета»² – в дополнение к посвящению³ Гундольфа⁴, уничтоженного в 1933 г. и теперь восстановленного). Безусловно, я хочу опубликовать Вашу рукопись в Wandlung. К нам нечасто попадают такие серьезные и подробные работы. Штернбергер согласен. Пока я не могу быть уверен, что не возникнет никаких возражений. В отношении всех текстов правом вето обладает издатель. Но я сделаю все возможное, чтобы «протянуть» ее. Журнал сможет гордиться собой, если удастся опубликовать Вашу статью. Меня тронуло, что Вы думали обо мне, о нашем положении в Германии, когда ее писали.

Вы почти не пишете о Вашем муже – как Вы можете! Это невероятно, но мне достаточно того, что я чувствую: он обладает невероятной душевной энергией, умный политик и Ваш достойный соратник. Расскажите ему обо мне – я очень ему симпатизирую!

Вы с воодушевлением пишете об Америке и Вашем нынешнем положении. Несмотря ни на что, это страна, к которой хочется стремиться. Я хотел бы быть американцем, если бы не был немцем.

Я полностью поддерживаю Ваше отношение к вопросу о «возвращении». Для меня это уже долгое время, благодаря жене, само собой разумеется.

Мы были бы счастливы, если бы Уильям Барретт согласился написать для нас небольшое эссе об американской философии. Но только: мы можем выплатить гонорар только в Германии. Это был бы настоящий подарок для Wandlung.

Вы цените книгу о Ницше – это очень меня ободряет. Она появилась как раз тогда, когда меня начали «объявлять вне закона», и осталась незамеченной в нацистской прессе. Извне доносились некоторые недружелюбные отзывы. Теперь уже невозможно достать ни одну из моих книг.

Нелегко рассказать о здешней жизни. Это жизнь посреди вымысла. Меня разрывают повседневные заботы. Осознанность ослабевает. Я поглощен суетой современной жизни. Продолжаться так не может. Для размышлений положение кажется безвыходным. Но, безусловно, жизнь продолжается, даже во время голода, который нас пока не коснулся. Я каждый день твержу себе: терпение и снова терпение – ни при каких условиях не терять мужества, когда делаешь все возможное, время от времени случаются радостные мгновения.

В семинаре⁵ участвуют несколько студентов, которые с большим рвением и пониманием изучают «Критику способности суждения». Случаются живые и толковые обсуждения. По сравнению с равнодушной массой, которую я наблюдаю на лекциях⁶, это похоже на сказку: несокрушимая немецкая молодежь, пусть ее численность и ничтожно мала.

И напоследок: благодарность за Ваши щедрые подарки. Журналы и брошюры в высшей степени для меня полезные! К сожалению, Ваших опубликованных сочинений там не было. Или мне удастся найти еще что-то спрятанное в Politics, которых пришла целая стопка? Помимо этого, в посылке были: три выпуска Deutsche Blätter, которые порадовали и приятно удивили нас обоих; Neue Rundschau с речью Т. Манна (спасибо, что исполнили мое желание!) […] Но увы, увы: Ваших работ нет. Слава богу, была приложена хотя бы рукопись. Три посылки и посылка с лекарствами, за которые моя жена передает благодарность, хотя в основном ими пользуюсь я.

Пожалуйста, передайте привет Кристеллеру. Я хорошо его помню. Гофман был очень рад услышать о нем. Гофман снова читает лекции, пусть и нечасто, свеж умом, но беспокоит сердечная болезнь. Как и мы, он живет в своей прежней квартире, которая осталась невредимой. Недавно прочитал замечательный доклад о «Братстве общей жизни» (членами которого были Фома Кемпийский, Николай Кузанский и Эразм).

17 марта 1946

Как раз приехал Ласки. Он передаст письмо. Наспех добавлю еще несколько слов, хотя собирался написать новое, менее утомительное.

Вашу работу опубликуют в нашем Wandlung. Честно говоря, я не вижу более никаких препятствий. Небольшое предуведомление должно удовлетворить Ваше желание, в соответствии с которым Вы пишете, будучи еврейкой. Мы счастливы. Посмотрим, как отреагирует немецкий читатель. Мы в любом случае не станем делать из этого ни «политики», ни «тактики». Это должно быть нечто безусловно ясное и естественное.

Моя жена, как и Вы, беспокоится по поводу Палестины, думает об этом без конца. Ваши слова снова усилили беспокойство. Но можно ли сегодня обойтись без забот? Врата ада по-прежнему распахнуты. Можно жить лишь в ожидании следующей смертельной катастрофы. На горизонте пока не видно ничего похожего на Римский мир.

В частном порядке можно озаботиться такими тщеславными проблемами, как публикация рукописи. Я бы с радостью опубликовал свою работу «Об истине», чтобы сохранить ее для неизведанного мира. Но несмотря на расположение издателей, нет финансовой возможности. Вся индустрия до сих пор парализована. Нет бумаги для таких объемных книг, необходимость которых не первостепенна. Моя «Психопатология» уже в наборе. Не раньше сентября будет готова. Вскоре выйдут несколько мелочей. Я отправлю их Вам, как только появится возможность.

Пишу о случайном – и о стольких вещах мечтаю с Вами поговорить – пока не получается.

Сердечный привет от жены

И Вашего Карла Ясперса

1. «Организованная вина».

2. Jaspers K. Vom lebendigen Geist und vom Studieren // Jaspers K., Ernst F. Vom lebendigen Geist und vom Studieren. Zwei Vorträge. Heidelberg, 1946, p. 7–40.

3. Посвящение на стенах университета гласило: «Живущему духу».

4. Фридрих Гундольф (1880–1931) – историк литературы и писатель, с 1920 г. занимал должность профессора истории литературы в Гейдельберге, друг Я.

5. С января 1946 г. Я. вел семинар о «Критике способности суждения» Канта.

6. В то же время он читал два лекционных курса: «Введение в философию» и «О духовной ситуации в Германии».

36. Ханна Арендт Карлу Ясперсу22 апреля 1946

Дорогой, уважаемый Карл Ясперс,

сегодня я пишу очень коротко, чтобы Вы не думали, будто обязаны ответить. Я слегка обеспокоена, поскольку Джо Майер¹ написал мне о Вашем бронхиальном кровотечении, и еще сильнее обеспокоена пассажем из Вашего письма, где Вы упомянули, что «рассчитываете увидеть опубликованной» мою книгу «Об истине». Я совсем не хочу Вас обременять.

Я собиралась написать уже давно, но сперва хотела дождаться приложенного письма², после чего была вынуждена внезапно уехать, хоть и – после всех своих поездок по миру – не выношу путешествий. Теперь о письме: оно от Уильяма Филипса, одного из редакторов Partisan Review и консультирующего редактора одного из крупнейших местных издательских домов, Dial Press. Он пишет по поручению издательства. Ласки писал мне, что Вы снова читали лекции о «Духовной ситуации времени», и я подумала, Вы могли бы предложить что-то из них. Это могла бы быть важная публикация, если исходить из политических соображений, о которых говорил Филипс. Правовая сторона вопроса, вероятно, будет урегулирована так же, как и с любым американским автором: издательство сперва выплачивает аванс в размере от $500 до $1000, а после отчисляет полагающиеся тантьемы. Я пока не представляю, как можно устроить дело в нынешних обстоятельствах: между войной и миром – это подвешенное состояние, кажется, становится вечным.

Мой второй срочный вопрос: собираетесь ли Вы ответить Томасу Манну? Если да, мне кажется, я должна оповестить Вас о том, что Вы, вероятно, успели узнать от Голо Манна, а именно: Томас Манн тяжело болен, судя по всему, опухоль в легких, на днях ему предстоит операция. Я узнала об этом случайно, через друзей семьи.

Меня очень обрадовало Ваше намерение опубликовать «Организованную вину». Ваше признание для меня самое прекрасное, единственно возможное подтверждение непрерывной связи с прошлым. То, что я снова имею право (и возможность) писать Вам – удивительное доказательство того, что можно оставаться хозяином времени и пространства, стоит только захотеть.

За последние несколько месяцев здесь о Вас вышло две статьи, одна написана Джеймсом Коллинзом³ для Thought, другая опубликована в журнале иезуитов. Мое внимание на них обратил Лёвит⁴: я почти не читаю журналов, совсем нет на это времени. В ближайшее время я Вам их отправлю. Напишите, что еще Вам хотелось бы получить. Вышла новая книга Сантаяны⁵ «Идея Христа в Евангелиях», «Проблемы человека» Дьюи⁶, «Физика и опыт» Рассела⁷.

С моими статьями, вероятно, что-то пошло не так. Возможно, я забыла приложить их к письму. Я в ближайшее время передам их с апрельской посылкой через Ласки. Или, может быть, Ласки сам забыл их Вам передать. Вероятнее всего, я поддалась инфантильному страху перед Вами из-за философской статьи в Partisan Review⁸. Но уже успела отправить Вам печатную копию и немецкую рукопись.

Удастся ли Вам теперь отдохнуть? Перед началом летнего семестра? Хотя не могу представить, как в такое время возможен отдых. «Ад по-прежнему распахнут»⁹ – и принимая во внимание все, что я слышу и читаю об Италии и Франции, – это касается не только Германии. Я бы очень хотела отправить Вам французские журналы (или, вероятно, Вы уже их получаете), но пока нет возможности их купить, и я постоянно вынуждена их одалживать.

Всего доброго. Постарайтесь сохранить здоровье и дайте знать, если я могу с этим помочь.

С уважением и любовью,

Ваша

Ханна Арендт

1. Йозеф Майер (1911–2002) родился в Лейпциге, с 1933 г. жил в Соединенных Штатах, на момент написания письма был военнослужащим американской армии и как друг Х. А. начал общение с семьей Я., позже профессор социологии в Ратгерском университете, Нью-Джерси.

2. В архиве не сохранилось.

3. Collins J. D. An Approach to Karl Jaspers // Thought, 1945, no. 20, p. 675–691. Вероятно, Х. А. имеет в виду другую статью, опубликованную Коллинзом в то же время: Collins J. D. Philosophy of Existence and Positive Religion // The Modern Schoolman, January 1946, vol. XXIII, no. 2, p. 82–100.

4. Карл Лёвит (1897–1973) – философ, в 1934 г. через Италию и Японию эмигрировал в США, с 1952 г. профеcсор Гейдельбергского университета, друг Я.

5. Джордж А. Н. Сантаяна (1863–1973) – американский философ, в 1951 г. на немецком языке опубликована его книга «Идея Христа в Евангелиях» (1946).

6. Джон Дьюи (1859–1952) – американский философ и педагог, упомянутая книга опубликована в 1946 г.

7. Бертран Рассел (1872–1970) – английский философ. Книга «Физика и опыт» вышла в Кембридже в 1946 г., на немецком языке опубликована в Цюрихе в 1948 г.

8. Arendt H. What is Exi tenz Philosophy? // Partisan Review, Winter 1946, vol. 13, no. 1, p. 34–56; Арендт Х. Что такое экзистенциальная философия? // Арендт Х. Опыты понимания. М.: Издательство Института Гайдара, 2018, с. 294–332.

9. Несколько измененная фраза Я. из п. 35.

37. Ханна Арендт Гертруде Ясперс22 апреля 1946

Дорогая Гертруда Ясперс,

Большое спасибо за Ваше письмо¹. Вчера я получила обстоятельное письмо от Джо Майера, в котором он рассказал о своей поездке. Это очень добросердечный юноша, с которым я дружу прежде всего из-за нашего общего интереса к еврейскому вопросу, в отношении к которому он доказал, что готов постоять за любое из своих убеждений. Это дорогого стоит в нынешние времена для человека его поколения. Ласки много пишет о лекциях «профессора», как он очень трогательно его называет. Мне это всегда кажется очень милым.

Джо писал о Марианне Вебер². Я отправлю ему³ посылку на следующей неделе. Отправитель: Ханна Блюхер, чтобы вы могли отличить ее от других. Я смутно припоминаю Карла Левенштейна⁴, однако не представляю, где найти его теперь. Лучшим решением мне кажется следующее: Politics рассылает посылки работникам умственного труда во всех европейских странах. Но не может отправить ничего в Германию, если только не воспользуется обходными путями – вроде меня. Последние посылки, отправленные Вам, были, так сказать, гонораром за статью Вашего мужа⁵ (или как Вам было бы угодно их называть). Кое-что я отправлю на имя Дольфа Штернбергера (отправитель: Генрих Блюхер, и этим наши возможности не исчерпываются, ведь есть еще моя мать). Но ни Штернбергеру, ни Мариане Вебер не придется связываться с Politics напрямую, если только они не захотят этого сами. Дуайт Макдональд и его окружение полностью солидарны с европейскими антифашистами и чувствуют, если позволите, ответственность за их судьбу. Они ни в коем случае не рассчитывают на «благодарность». Напротив, они сами благодарны за любую возможность, которую им предоставят. К тому же они получают от своих читателей множество пожертвований, предназначенных немцам, не состоявшим в нацистской партии, которые они, однако, не могут использовать по назначению из-за множества трудностей. Я не разделяю их политических взглядов, но с точки зрения морали они, как здесь принято говорить, all right.

Теперь к нашей бухгалтерии: я была слегка обеспокоена, так как здесь ходили слухи, что отправлять посылки стало труднее, а некоторые солдаты просили больше ничего не отправлять. Позже выяснилось, что – слава богу – это преувеличенная болтовня. В марте я отправила одну посылку Джо Майеру (он уже ее получил) и одну – Ласки, которая сейчас, вероятно, уже у него. В апреле (в начале месяца) отправила две посылки Ласки, с перерывом в неделю из соображений безопасности, и позавчера одну Джо Майеру. Впредь я буду отправлять три посылки в месяц, так как положение с продуктами ухудшилось. Пожалуйста, пожалуйста, напишите, если этого будет недостаточно. И напишите также, нужны ли лекарства, и если да, то какие. Для уверенности на будущее: все посылки для Вас отправлены от Х. А. Я точно буду отправлять одну посылку в месяц Марианне Вебер и одну Штернбергеру. (Для Штернбергера этого, конечно, слишком мало, если он ничего не получает от зятя). Напишите мне, что прежде всего хотела бы получить Марианна Вебер.

От всего сердца

Ваша

Ханна Арендт

Простите мне это «деловое» письмо. Его уже пора отправить, а я слишком устала, чтобы написать о чем-то серьезном.

1. Не удалось установить, о каком письме идет речь.

2. Марианна Вебер (1870–1954) – супруга Макса Вебера, была близкой подругой К. и Гертруды Я.

3. Х. А. в тяжелое послевоенное время отправляла посылки с продуктами семье Я. и по возможности их друзьям, например Марианне Вебер, зачастую отправляя их на адрес Джо Майера, а через него – Мелвину Ласки, см. конец письма.

4. Карл Левенштейн (1891–1973) – американский политолог немецкого происхождения, с 1934 г. работает в США, с 1936 г. – профессор политологии в Амхерсте, Массачусетс.

5. Jaspers K. Culture in Ruins. 3 Documents from Germany // Politics, February 1946, p. 51–56. (Перевод «Вступительного слова» Я. к номеру Wandlung, см. п. 34, прим. 4)

38. Карл Ясперс Ханне Арендт8 мая 1946

Дорогая Ханна Арендт!

Ваша забота беспримерна и очень действенна. Благодарю Вас. Моя жена позже напишет подробнее. Я страшно расстроен из-за того бремени, которое Вас гнетет, но Ваша помощь не только поддерживает наши физические силы, но и согревает сердца. Почти невероятно, что и «гонорар» смог немного помочь. Если и следующие гонорары окажутся в Ваших руках, я буду счастлив. К сожалению, не могу сейчас же осуществить желание Вашего друга-издателя¹. Но тем не менее это желание или – в еще большей степени – просьба очень порадовала и воодушевила меня. Я бы с великой радостью отправил упомянутую рукопись. Но о Германии я напишу лишь зимой. Моя статья о вопросе виновности², которой предшествовала первая лекция зимнего семестра, вряд ли ему подойдет (приблизительно от 25 до 30 000 слов). После публикации я постараюсь отправить Вам экземпляр.

Вы беспокоитесь о моем здоровье? Я тронут такой возможностью. Но беспокойство не оправданно. Кровотечения случались на протяжении последних тридцати лет более сотни раз, самые сильные в 1918 году, когда кровь клокотала в горле и несколько недель я был вынужден провести в постели. Когда открываются менее интенсивные кровотечения, невозможно определить, насколько сильными они окажутся, остается лишь быть осторожнее. Поэтому я и не смог поговорить с Д. Майером.

Как раз вышла Ваша прекрасная статья³. Штернбергер написал Вам. Надеюсь, Вы получите экземпляр. На некоторых читателей она произвела весьма сильное впечатление. Я слышал необычные отклики. Один из старших административных сотрудников нашего университета сказал: «самое выдающееся и превосходное эссе о вопросе вины из всех, что ему доводилось читать». Мой замечательный ассистент, др. Россман⁴, был глубоко тронут. Ваша работа задала тон всему номеру. Я рад, что здесь еще остались те, кто способен прислушаться к подобным идеям. Штернбергер писал по поводу гонорара. Сумма останется здесь на счету, пока Вы не сможете самостоятельно ей распорядиться. Сумма совсем небольшая. Денег в Германии не так много.

Я уже передумал отвечать Томасу Манну. Меня убедили Ваши слова. Это неуместно. Манн слишком значительный писатель, чтобы необоснованно его оскорблять. Его собственные страдания, как эмигранта, заслуживают уважения, к тому же он не сделал нам ничего дурного. Тем временем мы уже слышали, что операция прошла успешно и он уже отправился домой.

С нетерпением жду Вашей статьи о философии в Partisan Review⁵.

Никаких просьб у меня нет. Но как чудесно иметь возможность о чем-то попросить! Я напишу, если что-то потребуется.

«Менору»⁶ с большим интересом уже читает жена. У меня пока не было времени.

С сердечным приветом и благодарностью

Ваш Карл Ясперс

Простите мою усталость – вечер! Но учитывая все обстоятельства, я совершенно здоров.

Я еще подумаю над письмом от Уильяма Филипса. А пока, пожалуйста, передайте ему мою благодарность. Я надеюсь, его интерес к моему сочинению сохранится до следующей зимы.

Надеюсь, Вы получите экземпляр «О живущем духе университета». В честь восстановления утраченного в 1933 году посвящения Гундольфа в лекционном зале (который, к сожалению, до сих пор занят американцами).

1. Уильям Филлипс, см. п. 36.

2. Ясперс К. Вопрос о виновности. М.: Издательская группа «Прогресс», 1999.

3. См. п. 34, прим. 12.

4. Курт Россман (1909–1980) – историк философии, после войны до отъезда Я. в Базель был его ассистентом, с 1957 г. профессор Гейдельбергского университета, преемник Я. в Базеле.

5. См. п. 36, прим. 8.

6. Arendt H. Zionism Reconsidered // Menorah Journal, Jg. 33, August 1945, p. 162–196; Arendt H. Der Zionismus aus heutiger Sicht // Die verborgene Tradition, Frankfurt, 1976, p. 127–168; Арендт Х. Пересмотренный сионизм // Арендт Х. Скрытая традиция. М.: Текст, 2008, с. 165–221.

39. Ханна Арендт Гертруде Ясперс30 мая 1946

Дорогая Гертруда Ясперс,

Наши письма¹ пересеклись. Я не писала так давно, поскольку пыталась найти хотя бы ничтожную возможность приехать в Германию, из-за этого была слишком неспокойна и нетерпелива, чтобы писать. Тем временем моя возможность снова поджала хвост, она лишь мелькает то тут, то там, но я твердо намерена не беспокоиться об этом впредь.

Я ничего не знала о смерти Польнова². Только о смерти его отца. Он родом из Кенигсберга, поэтому я хорошо его знала. И успела обстоятельно с ним побеседовать, когда он вернулся от Вас. Он полагался на свой французский паспорт и оставался где-то во французской провинции. Да, так все и было. Одно неверное движение, один недочет и человек потерян. А возможно, он просто устал, не хотел продолжать, не хотел снова оказаться на чужбине, слышать чужой язык, жить в неизбежной бедности, которая так часто – особенно на первых порах, – так отвратительно угрожает нищетой. Усталость, зачастую в сопровождении отвращения, попытка сохранить хоть малую толику жизни – величайшая из грозивших нам опасностей. Из-за нее в Париже погиб наш друг, Вальтер Беньямин³, покончивший с собой в октябре 1940 года на испанской границе с американской визой в кармане. Эта атмосфера, «спасайся, кто может», была чудовищна, а самоубийство казалось единственным благородным жестом – если кому-то вовсе было какое-то дело до благородной смерти. В наше время нужно ненавидеть смерть, чтобы не поддаться соблазну самоубийства.

То, что Вы пишете о «нашей» проблеме⁴, меня очень тронуло. Конечно, мы не привыкли подчиняться – хвала и слава Богу. Здесь все новости о евреях – новости для первой полосы, в первую очередь, конечно, в Нью-Йорке, но это никак не улучшает положение дел. Я была очень рада, что Вы возразили мужу против «Я и есть Германия»⁵. (Надеюсь, он не станет упрекать меня в этом. Я не вспоминаю ни о чем, связанном с Германией, кроме него. Ни о чем живом, и искушение считать его Германией для меня очень велико.) Он, на мой взгляд, не может быть Германией, потому что куда важнее быть человеком. Германия – не один человек, это либо немецкий народ, каким бы он ни был, либо историко-географическое определение. А мы пока не можем предать его истории – у тех, кто придет нам на смену, для этого будет достаточно времени и возможностей. Но как все же возможно быть евреем там, в том мире, где о «нашей» проблеме, то есть о наших умерших, никто даже не заговаривает. Мне только хотелось бы, чтобы подобное было возможно.

Я счастлива, что передача посылок удалась. К сожалению, у меня до сих пор нет нового адреса Джо Майера, он мне очень нужен. В этом месяце все три посылки для Вас я отправила Ласки. Мне не очень по душе отправлять так много на один адрес. Может быть, неподалеку от Вас живет какой-нибудь знакомый солдат, так было бы надежнее. Мы очень обеспокоены непрерывным ухудшением ситуации с продовольствием. Может быть, Вы могли бы написать, подходит ли то, что я отправляю, или теперь Вам необходимо что-то другое? На следующей неделе я снова отправлю посылки для Марианны Вебер и Штернбергера. Майер по-прежнему отважно пересылает мне все письма, что получает из Гейдельберга. Возможно, Вы могли бы попросить Марианну Вебер составить список того, что она хотела бы получить от меня. Одновременно с этим письмом я напишу Ласки и Майеру, что мне нужны запросы от всех троих получателей. Наше почтовое отделение очень все усложняет.

Каждый раз, получая Wandlung, я невероятно счастлива. Второй номер мне прислал Гуриан⁶. Теперь я с нетерпением жду книгу о виновности, хотя еще сильнее жду книгу об истине. Вы слышали о «Смерти Вергилия» Броха⁷? Это выдающаяся литература, на мой взгляд, величайшее произведение, написанное на немецком языке, со времен Кафки. Броху удалось объединить спекуляцию и поэтику таким образом, что спекуляция и сама становится сюжетом, захватывающим сюжетом, каким и является сама по себе. Мне книга пришлась очень по душе, ведь помимо прочего, она на глубочайшем уровне близка философии «профессора» и к тому же вернула мне веру в живую возможность развития и очарование немецкого языка. Брох – еврей, как и Кафка, как и Пруст. Нас уже не исключить из великого, плодотворного развития современной западной культуры. Ни убийствами, ни дешевой журналистикой, которые мы теперь, как и прежде, производим в избытке. Брох сказал мне, что «Вергилий» будет опубликован в Швейцарии, а это значит, что Вы вскоре сможете найти его и в Германии – это важно и для Wandlung. Если не удастся, я пришлю Вам экземпляр.

Стоит ли писать, как я беспокоюсь о здоровье Вашего мужа? Я была бы очень благодарна, если бы Вы держали меня в курсе. Я надеюсь, жизнь стала немного спокойнее. Затишье, вероятно, может быть крайне мучительно, хотя настоящее затишье и невозможно, ведь всегда остаются незавершенные дела, даже когда вовсе этого не ожидаешь. Это письмо, конечно, адресовано вам обоим, оно отправлено на Ваше имя, чтобы избежать ненужных дополнительных забот (боже, как бы мне хотелось приехать, знаменитая пара крылышек⁸ у нас уже есть, недостает только документов).

Не пишите, если у Вас нет на это времени. Или всего пару слов.

От всего сердца

Ваша

Ханна Арендт

1. Речь идет о письме 37 и письме от 17 апреля 1946 г., написанном Гертрудой Я. Х. А. – в котором содержится приписка от Я.:

«Дорогая и уважаемая!

Передаю лишь привет и благодарность. Надеюсь, Вы уже успели получить письмо, отправленное через Ласки. Скоро напишу еще. Американский друг [Ласки] хочет прихватить это письмо, ждет, поэтому тороплюсь!

Ваш Карл Ясперс».

2. Об этом в упомянутом выше письме писала Гертруда Я.

3. Вальтер Беньямин (1892–1940) – во время парижской ссылки дружил с Х. А., которая хотела помочь ему с эмиграцией (см. письмо от Вальтера Беньямина Герхарду Шолему от 8 апреля 1939 г.: Benjamin W. Briefe. Hrg. v. Scholem G., Adorno T. 2 Bd. Frankfurt a.M.: 1966, p. 810).

4. Намек на следующий пассаж из письма Гертруды Ясперс от 17 апреля 1946: «„Наша“ проблема здесь никогда не обсуждается, кажется, ее здесь считают непристойной. Я могу поговорить об этом только с американскими друзьями, в особенности с эмигрантами. Безграничную нужду во всей Германии, разумеется, можно считать оправданием, но для меня недостаток человеческого тепла лишь увеличивает разрыв».

5. Намек на следующий пассаж из того же письма: «Муж после 1933-го часто говорил мне: „Труде, я и есть Германия“, – мне это показалось слишком простым».

6. Вальдемар Гуриан (1902–1954) – немецкий публицист, в 1937 г. эмигрировал в Соединенные Штаты, где работал профессором политологии в университете Нотр-Дам, Индиана, издатель Review of Politics.

7. Герман Брох (1886–1951) с 1938 г. жил в США, где подружился с Х. А. Об упомянутой работе: Брох Г. Смерть Вергилия. М.: Радуга, 1990.

8. Цитата из народной песени: «Wenn ich ein Vögeln wär und auch zwei Flügeln hätt, flög ich zu dir…».

40. Карл Ясперс Ханне АрендтГейдельберг, 9 июня 1946

Дорогая, уважаемая Ханна Арендт!

Письмо Вам передаст славный и отзывчивый Йозеф Майер. Не хочу упускать случая и передать Вам короткое сообщение. Отчасти я повторю то, о чем уже писал:

1. В первую очередь, как и всегда, моя благодарность. Вы не представляете, как меня воодушевляет ваша подпись – например, под этим ясным, честным и серьезным сочинением об экзистенциальной философии¹. Как только мы открыли Вашу посылку, первую из двух, и я увидел Partisan Review, я сразу принялся за чтение, оставив жену в одиночестве. Когда я в возбуждении вернулся, она передала мне немецкий текст².

Факты в примечании о Хайдеггере³ не совсем достоверны. Я полагаю, в отношении Гуссерля⁴ речь идет о письме, которое в то время каждый ректор был обязан написать тем, кого исключили по правительственному постановлению. Предложение Хайдеггера продолжать преподавание, вероятно, не предполагало «перевоспитания». Но я не знаю, как все обстояло на самом деле. По существу, безусловно, верно все, о чем Вы пишете, но описание внешних процессов, на мой взгляд, не совсем точное.

Благодарю и за другие тексты: «Привилегированные евреи»⁵, «Империализм, национализм, шовинизм»⁶, за «Другую Германию»⁷ и работу Федотова⁸ (все они пока просто лежат рядом, я ничего не успел прочитать).

2. Просьба о книге, о которой я Вам писал, – для меня большая радость. Не стану обещать, что смогу ее выполнить, в любом случае она будет готова не раньше зимы.

«Вопрос о виновности» выходит через две недели. Я надеюсь, что сразу смогу отправить Вам экземпляр. Если эта книга – отчасти или полностью – покажется Вам достойной перевода (во что я не верю, она предназначена только для моих немецких читателей), я предоставлю Вам все права. Нет необходимости в дальнейших обсуждениях. Вы вольны решать, кому Вы ее отдадите. Любой возможный гонорар принадлежит, разумеется, Вам. Это «на всякий случай».

3. Я передам г-ну Майеру еще один экземпляр «О живущем духе» – лекция, которую я читал зимой, когда под рукой не было ничего, кроме английского текста Вашей «Организованной вины» (перед печатью мне в последний момент удалось заменить свой неудачный перевод цитаты на попавшийся мне на глаза Ваш оригинальный вариант). Во время лекции мне на глаза навернулись слезы, когда я говорил о Вас, впрочем, не называя Вашего имени, этого никто не заметил. И это было очень, очень давно.

Г-н Майер также передаст и экземпляр «Идеи университета»⁹. Этот текст был написан в апреле-мае 1945 года, когда здесь были американцы. Я еще не успел вернуться на службу, но был захвачен идеей восстановления университета. Теперь этот текст кажется мне почти старомодным. Он просто пытается восстановить прошлое, на которое мы опираемся. Рукопись лежала целый год и выходит слишком поздно – разрешения и бюрократические трудности! Здесь я также предоставляю Вам полную свободу перевода, как и в вышеупомянутом случае. Но в случае с этим текстом, нет никаких сомнений.

4. «Всеобщая психопатология» скоро выходит из печати (к сожалению, около 800 печатных страниц). Пипер скоро отправит в типографию «Об истине».

Что ж, от меня все написано. Но это ненастоящее письмо. Господин Майер ждет рядом.

Всего

Ваш Карл Ясперс

1. См. п. 36, прим. 8.

2. Речь идет о рукописи. Немецкий текст «Что такое экзистенциальная философия?» опубликован в: Arendt H. Sechs Essays. Heildelberg, 1948, p. 48–80; Арендт Х. Что такое экзистенциальная философия? // Арендт Х. Опыты понимания. М.: Издательство Института Гайдара, 2018, с. 294–332.

3. В примечании к английскому тексту Х. А. писала, что Хайдеггер запретил своему «другу и ученику» Гуссерлю появляться на факультете, потому что тот «был евреем». Далее она пишет, в конце концов распространился слух, «что он предлагал свою помощь французской оккупационной власти в перевоспитании немецкого народа». (см. п. 36, прим. 8).

4. Эдмунд Гуссерль (1859–1938) – немецкий философ, основоположник феноменологии.

5. Arendt H. Privileged Jews // Jewish Social Sutides, January 1946, vol. 8, № 1, p. 3–30.

6. См. п. 32, прим. 2.

7. Krause F. (Hrsg.) Dokumente des Anderen Deutschland. 4. Bd.: Deutsche innere Emigration. Anti-nazionalistische Zeugnisse aus Deutschland, New York, 1946.

8. Георгий Федотов (1886–1951) – русский историк религии. Предположительно речь идет о: Федотов Г. Россия и свобода // Федотов Г. Судьба и грехи России. Т. 2. СПб.: София, 1992.

9. Ясперс К. Идея университета. Минск: БГУ, 2006.

41. Карл Ясперс Ханне АрендтГейдельберг, 27 и 29 июня 1946

27 июня 1946

Дорогая и уважаемая Ханна Арендт!

Вчера наш друг Ласки – последний раз перед отъездом – передал Вашу посылку (одну, две другие наверняка придут позже) с бесценными журналами, в которых опубликованы Ваши статьи, а также Ваше письмо для моей жены. Благодарю! Моя жена ответит Вам лично. Я же сразу перейду к главному.

Обе Ваши рукописи, которые получил Штернбергер, сразу привлекли наше внимание. «Империализм»¹ выйдет в восьмом выпуске. Над другой статьей² мы сломали голову. Я пишу Вам то же, что сказал Штернбергеру: первая реакция – мы должны опубликовать что-то подобное. Для чего? Чтобы как можно точнее выразить серьезность антисемитизма, я с глубоким удовлетворением прочитал у Вас об этой глубокой убежденности. Это не пустяк, не вопрос вкуса, не второстепенное явление – «если отвлечься от еврейского вопроса…», «Давайте не будем говорить только о евреях…», «Давайте оставим эту безвкусицу…» – именно так говорили в 1933-м, чтобы позже перейти к оправданию национал-социализма и т. д. В то время так рассуждали и евреи. И сегодня – уму непостижимо – ничего не изменилось. Вы хорошо понимаете и упорно пытаетесь доказать, что этот вопрос связан с историей всего человечества, что ясность необходима в том числе и для решения всех существенных политических вопросов. Но меня беспокоит одно: Вы «преувеличиваете» – и даже это слово кажется мне неверным, поскольку Вы преувеличиваете не в целом, но, например, в отношении «Протоколов мудрецов»³ как источника нацистской политики. Безусловно, фальсификаторы протоколов сделаны из того же теста, что и фашисты. Но неблагосклонный читатель, прочитав написанное Вами, скажет: вывернутая нацистская пропаганда. Он вскоре успокоится – благодаря ложным аргументам, которые Вы с легкостью ему предоставите, и таким образом мы не достигнем нашей цели: убеждение с опорой на истину. В Вашей статье есть множество блестящих убедительных формулировок и наблюдений – несмотря на страстность. Я не знаю, что Вам посоветовать. Возможно ли указывать на взаимосвязи чуть осторожнее, и следовательно, быть убедительнее – то есть быть точнее в отношении истории и не поддаваться умозрениям? Видение, истинное видение, вероятно, должно быть переведено на язык доказуемого. Антисемитизм последних двух тысяч лет не всегда был фашистским. Новый подход, возможно, должен заключаться в том, чтобы не считать всех современных антисемитов всего мира фашистами. Антисемитам нужно помочь понять самих себя, показать им опасность, которой они сами захотят избежать. Вы знаете об этом лучше меня, Вы пишете об этом в статье, но недостаточно внятно. Вы не предлагаете глупцам и эгоистам моста. Интернациональный характер антисемитизма прежде не был выражен так явно, как теперь. Как обстояли дела во время освободительных войн? Интернациональным был призыв к христианству. Я принимаю Ваши взгляды. Но то, что Вы видите, – продукт современности, и как таковой должен быть генетически определен и обособлен. Далее: вместо «Протоколов» можно было бы говорить о «Бесах» Достоевского⁴ или других произведениях, на которых учился Гитлер. Возможно, он так ничего и не выучил, но такова природа вещей: последствия возникают автоматически, как только начинается нечто подобное – в структуре «Протоколов», в фантазии Достоевского, в действительности Гитлера. Замечательно: Дизраэли⁵ – из-за романтизма и тщеславия был первым, кто мыслил в терминах расовой теории и тайных еврейских обществ – и не использованные евреями политические возможности! Но помимо этого, меня смущает еще одно: «Евреи» – ни одно из утверждений не касается их всех, лишь во внешних проявлениях. Здесь размышления в категориях коллектива следует ограничить, это касается и нас. «Немецкое самопожертвование во имя фашистского Интернационала» – и этот взгляд кажется мне справедливым, но в то же время невероятно «преувеличенным». Это Ваш гегельянский образ мысли. «Хитрость разума» – или в большей степени дьявола – вот Ваш принцип интерпретации. Валера⁶ и Салазар⁷: новые для меня имена, просто поразительно. Я не понимаю. Но справедливы ли Вы? Для меня пока звучит фантастически. Блестяще и точно: претворение лжи в действительность! Это лишь несколько моих замечаний. Я боюсь, Вам не захочется работать над чем-то, что, вероятно, пока не получится.

Во времена нацистов я как-то сказал жене «Я и есть Германия», чтобы сохранить почву под ногами. Эти слова имели смысл только в тех обстоятельствах. Вырванные из контекста, переданные третьему лицу они кажутся невыносимо претенциозными. Безусловно, Вы совершенно правы. С политической точки зрения они ничего не значат. Мы с женой были полностью согласны, когда она отвергла эти слова. По существу я такой же немец, как и она. Мы не имеем права поддаваться влиянию Гитлера. Теперь, когда Германия уничтожена – в некотором смысле и степени окончательно, в чем почти никто здесь не отдает себе отчета, – я впервые свободно ощущаю себя немцем (когда своему «Максу Веберу» я дал подзаголовок «немецкий характер»⁸, мне пришлось преодолеть некоторое внутреннее сопротивление, с чем я должен был справиться в условиях того времени). Я хотел бы постараться выразить, в каком смысле мы являемся немцами – и смысл этот не абсолютен. Этому будет посвящена книга⁹, которую я отправлю Вам в Америку, если все сложится удачно.

«Вопрос о виновности» выйдет на следующей неделе. Надеюсь вскоре найти способ отправить его Вам. Он будет опубликован в Англии либо в переводе Драммонда, либо Голланча. Мой представитель, господин Шимански, сказал, что права на перевод действительны только в Англии и совершенно не касаются всего, что происходит в Америке. Я очень надеюсь, что он прав. Если нет, я буду вынужден дать делу обратный ход. Договор еще не подписан. В будущем возникнет та же проблема. Господин Шимански хочет издавать мои философские сочинения в издательстве Bless (или что-то похожее) в Лондоне. Но все, что Вы хотите или можете для меня сделать, безусловно, находится в приоритете.

29 июня

Ласки только что передал письмо от господина Филипса. Я пишу ему, что Вы – Ханна Арендт – имеете право распоряжаться всеми моими произведениями. Сегодня пришли первые экземпляры моего «Вопроса о виновности», постараюсь сразу через Ласки передать книги Вам и господину Филипсу.

Прошу простить меня за усталость и многословие. Но я верю: это все же лучше, чем ничего.

Ваш приезд – был бы подобен сказке – когда-нибудь непременно состоится! Мои мысли и радостны, и печальны: как Вы будете разочарованы! «Из юности…» как точна песня Рюккерта¹⁰.

От всего сердца

Ваш Карл Ясперс

1. Арендт Х. Об империализме // Арендт Х. Скрытая традиция. М.: Текст, 2008, с. 13–38.

2. Возможно, речь идет о немецком издании текста Arendt H. The Seeds of Fascist International // Jewish Frontier, Juni 1945, pp. 12–16; Арендт Х. Семена фашистского интернационала // Арендт Х. Опыты понимания. М.: Издательство Института Гайдара, 2018, с. 261–276. В архиве Я. соответствующий немецкий текст не сохранился.

3. Протоколы сионских мудрецов, предположительный план по установлению иудейского господства. Составитель поддельного текста неизвестен. Книга сыграла важную роль «повода» для преследования евреев еще до прихода нацистов к власти.

4. Роман «Бесы» Достоевского (1821–1881) опубликован в 1871–1872 гг.

5. Бенджамин Дизраэли (1804–1881) – английский политический деятель, премьер-министр консервативной партии 1874–1880 гг.

6. Имон де Валера (1882–1975) – ирландский политический деятель, на протяжении многих лет министр-президент, позже президент Ирландии.

7. Антониу ди Оливейра Салазар (1889–1975) – португальский политический деятель, с 1932 г. премьер-министр.

8. См. п. 22 и 23.

9. Проект так и не был осуществлен.

10. Rückert F. Ausgewählte Werke in sechs Bänden. Bd. 2. Leipzig, 1916, p. 338.

42. Ханна Арендт Карлу Ясперсу9 июля 1946

Дорогой Почтеннейший,

Как раз вечером накануне моего отъезда приехал Джо Майер и передал прекрасное письмо и обе брошюры (о них далее) и две фотографии Вашей жены, которые пробудили во мне теплые воспоминания о прошлом, но которые я сразу вернула ему, поскольку они предназначались для племянниц, и три Ваших размытых портрета, на которых Вас, несмотря на размытость, можно без труда узнать. Конечно, он в своей наивно-невинной манере обо всем нам рассказал, и мы устроили настоящий праздник с виски и вином, в которых я – very conveniently – смогла утопить обиду и гнев за то, что это он, а не я, только что побывал в Гейдельберге.

Сперва о Вашем письме. С каким облегчением я прочитала Ваши слова о статье в PR.¹ По многим причинам, но и – apropos Ваши слова о том, что «нет учеников» – потому что до сих пор, по прошествии стольких лет, во мне, а точнее в моих воспоминаниях, все еще живет студенческий страх быть «учеником», – и я опасаюсь отправлять Вам свои тексты, которые, в сущности, были написаны под влиянием Ваших идей. Тогда мы были почти убеждены, что о любом «ученике» Вы можете сказать лишь одно: «Он совершенно ничего не понял».

Что касается Вашего замечания о Хайдеггере, то Ваше предположение по поводу письма о Гуссерле совершенно верно. Я знаю, что это письмо было циркулярным, и многие этим его и оправдывают. Но мне всегда казалось, что как только Хайдеггера обязали подписать письмо, он должен был покинуть пост. Каким бы безрассудным его ни считали, он это понимал. Мы должны признать его ответственность за его поступки. Он совершенно точно знал, что Гуссерлю в конце концов будет совершенно все равно, кто подпишет письмо. Вы, разумеется, можете заметить, что все это произошло в соответствии с обстоятельствами. На что я могла бы возразить: по-настоящему необратимое зачастую, увы, случается внезапно, почти как несчастный случай, и иногда из черты, которую мы переступаем в полной уверенности, что это не приведет ни к каким последствиям, вырастает стена, по-настоящему разделяющая людей. Иными словами, несмотря на то что я не расположена ни к идеям, ни к личности Гуссерля, в этом случае я с ним солидарна, и поскольку мне известно, что это письмо и эта подпись почти стоили ему жизни, мне ничего не остается, кроме как считать Хайдеггера потенциальным убийцей. Мне не стоило писать о «переобучении», хотя здесь я доподлинно в этом убедилась. Позже Сартр² рассказывал мне, что через четыре (или шесть) недели после поражения Германии Хайдеггер письменно обратился к одному Сорбонскому профессору (не помню его имени), назвал «недопониманием» произошедшее между Францией и Германией и протянул ему руку франко-немецкого «согласия». Конечно, ответа не последовало. Позже он написал Сартру. О различных интервью, которые он раздавал в то время, Вы еще услышите. Сплошная глупая ложь, на мой взгляд, с ярко выраженной склонностью к патологии. Но это уже в прошлом.

Простите, что я так надолго задержалась на этой печальной и тревожной истории. Я искренне хотела написать об «идее университета» и «живущем духе». Я с радостью и воодушевлением прочитала оба текста дважды. Вводные главы «Университета», безусловно, должны быть опубликованы здесь. Они написаны особенно выразительно и сильно. К тому же среди местных интеллектуалов царит своеобразный «кризис науки», и поскольку им не знаком никто, кроме Дьюи, они совершенно не знают, как спастись. Скрепя сердце, так как я не очень люблю его одалживать, я передам свой экземпляр Эрику Бентли из Kenyon Review (это великолепный университетский журнал). У него, помимо прочего, есть связи в Reynal & Hitchcock, и он сможет узнать, есть ли возможность опубликовать текст целиком. И раз уж я заговорила об этом: примите мою сердечную благодарность за «права на перевод». Но я несколько взволнована. Я даже и не думаю о том, чтобы заняться переводом, но можно было бы рассмотреть кандидатуру Бентли – англичанин, женат на немке еврейского происхождения, прекрасно владеет немецким и привык к переводу, и, прежде всего, получил необходимое «образование» (здесь это большая редкость). Могу я кое-что предложить? Возможно, в переговорах с издателями было бы полезно упомянуть, что перевод рукописи можно сверять со мной, как обычно его сверяют с автором. Я не гожусь на роль переводчика хотя бы потому, что нужно и можно переводить лишь на родной язык, писать на английском куда проще, чем переводить на него. Dial Press очень заинтересованы в рукописи о виновности, наверняка обратятся к Вам через Ласки. Надеюсь, они успели его застать.

Есть еще несколько практических вопросов, в отношении которых я не разделяю Ваших взглядов, изложенных в работе об университете. Но все они не столь существенны, поэтому я их лишь перечислю: я боюсь, что с политической точки зрения свобода мнений составляет основу для свободы обучения. Это изменится только если утвердится догмат истины. Поскольку истина противопоставлена мнению, она вынуждена политически в условиях любой демократии скрываться под маской мнения. Иными словами, политическое тело не может и не имеет права решать, что есть истина, а единственный способ защитить свободу суждения об истине – это защитить свободу мнений. Это возвращает нас к взаимоотношениям государства и университета. Кто-то вынужден за все платить, а государство по-прежнему остается лучшим спонсором. Было бы чудесно, хотя и крайне затруднительно в Германии, если бы профессора не чувствовали себя чиновниками. В условиях диктатуры университеты в любом случае подвергаются «стандартизации», неважно обеспечивает их государство или нет. От этого, к сожалению, никто не застрахован, поскольку не существует аполитичной страховки от политики. Честно говоря, меня слега напугало Ваше предложение о введении фондов поддержки, судя по моему опыту в этой стране. К сожалению, Меценат, который уже перестал быть Меценатом, не довольствуется предложенными ему почестями. Я бы не стала ломать голову над doctor honoris causa. К сожалению, по крайней мере, в этой стране спонсоры хотят контролировать университеты, чтобы их сыновья, внуки и правнуки воспитывались в тех традициях, которые они считают верными. Вы даже не представляете, какими «идеями» полна фантазия табачного фабриканта. Сопротивление профессоров, работа которых и без того недостаточно хорошо оплачивается (намеренно, чтобы поставить их на место), против террора трастовых фондов и президента, to put it mildly, не способно никого напугать. К тому же мне кажется, что в современной Германии вопрос стипендий станет решающим. Не потому, что я думаю, будто недостаточное количество человек способны оплатить свое обучение, но потому, что я опасаюсь, что те, кому это действительно нужно, никогда не получат образования как раз из-за того, что у них недостаточно средств. Организация Студенческого союза³ была прекрасной инициативой. Я не знаю, какую часть университетского бюджета составляют средства студентов. Вы помните, никто не имеет права платить за обучение в Ecole Normale⁴, никаких учебных взносов, никакой платы за общежитие и питание, если студент живет в пансионе. В таком случае стипендия перестает считаться благотворительностью. По моему мнению, то же касается и поддержки приват-доцентов: куда лучше предоставить всем разумный прожиточный минимум (а не голодный оклад), в том числе и тем, кому он не нужен, чем ставить позорное клеймо благотворительности и всего, что с ней связано: свидетельства о бедности, формуляры о доходах семьи и т. д. Это отравляет атмосферу и ломает людей. Прекрасно, что Вы так подробно пишете о неудачах, на практике они невероятно важны.

Для меня почти мучение писать о Вашей лекции⁵. Ваши замечания так меня впечатлили, и позже обрадовали, что мне кажется неприличным добавлять что-то еще. Но если я и решусь на подобное – восхитительный баланс между чистой окрыленностью и точным пониманием действительности. Все, что казалось мне спорным в реально-практическом отношении, в «идее университета» словно растворилось. И потом: принятие технологий – боже, как Вы правы. Наконец впервые со всей серьезностью мы говорим о том, чтобы превратить universum в mundus, если Вы позволите снова обратиться к Августину. Найдется ли здесь для этой лекции подходящий издатель – я не знаю. Как раз для Германии она, разумеется, гораздо важнее «Идеи университета», по крайней мере, в настоящий момент. Но важнейшие общие вопросы подробнее изложены и в «Идее университета», и здесь ее вряд ли смогут понять, когда жизнь продолжается в условиях нетронутой политкорректности. Здесь не поймут, почему так важен именно университет, и Вы совершенно правы, это единственное, что осталось от Германии, сегодня он превращается в политический фактор.

Именно по этой причине так страшно, что университеты «потеряли достоинство»⁶ в 1933-м. Я не знаю, как можно восстановить их репутацию. Ведь они стали смешны. Денацификация, как бы важна ни была, – это лишь пустое слово, ведь институции сами по себе – хуже только положение ученых – тоже стали смешны. Важно не то, что профессора не смогли стать героями. Дело в отсутствии чувства юмора, подобострастии, страхе упустить свой шанс. Я часто вспоминаю – надеюсь, выдуманный – анекдот о том, как Регенбоген⁷ перевел на греческий песенку Весселя⁸. Теперь я точно знаю, что многие из них – может быть даже большинство – не были нацистами всерьез. Но и в этом перестаешь быть уверенным, когда, например, слышишь, что об этом говорит Герхард Риттер⁹, историк из Фрайбурга. Он опубликовал статью в Die Gegenwart, которую, к сожалению, перепечатали и здесь.

С нетерпением жду расширенной версии Вашей «Психопатологии». Удивительно, сколь плодотворными оказались для Вас последние годы.

Письмо получилось невообразимо длинным. Хочу лишь быстро добавить, что согласилась на должность в издательстве Schocken. На другую работу я согласилась только в надежде организовать небольшую поездку в Европу. Эта работа, в подходящие моменты, кажется страшно веселой, когда удается найти общий язык с одним крайне властным господином, Бисмарком во плоти.

Надеюсь, это письмо Вы получите не дома. Джо Майер упоминал о поездке в Швейцарию, желаю Вам славно провести время и хорошо отдохнуть. Будьте счастливы, здоровы, с сердечным приветом

Всегда Ваша

Ханна Арендт

P. S. Посылки: в последний момент получила новый адрес. Июньские посылки еще на пути к Ласки. Июль: как обычно, три для Вас и одна для Марианны Вебер. Помимо прочего одна CARE-посылка обычной почтой. В июньской посылке был нормакол, отправлю еще в августе. Дорогая Гертруда Ясперс, если бы письмо не получилось таким длинным, я бы хотела написать пару слов о ситуации в Палестине, чтобы не позволить Вам поддаться унынию из-за моих статей, в которых скрыт особый политический смысл, необходимый в особых политических обстоятельствах. В следующий раз. С сердечным приветом

Х. А.

1. См. п. 36, прим. 8.

2. Х. А. познакомилась с Сартром в Парижской ссылке, неизвестно, идет ли речь в данном случае о личной беседе или о письме.

3. Студенческий союз немецкого народа, основан в 1925 г., упразднен в 1934 г., восстановлен в 1948 г. под названием Фонд поддержки одаренных студентов.

4. Высшая нормальная школа – престижный французский институт гуманитарных наук.

5. См. п. 35, прим. 2.

6. Jaspers K. Vom lebendigen Geist der Universität, p. 26.

7. Отто Регенбоген (1891–1966) – филолог-классик, до 1959 г. ординарный профессор университета Гейдельберга.

8. Хорст Вессель (1907–1930) – студент, член НСДАП, сочиненная им «Песня Хорста Весселя» («Знамена ввысь!..») была выбрана национал-социалистами в качестве альтернативного национального гимна Германии.

9. Герхард Риттер (1888–1967) – историк, с 1925 по 1956 г. ординарный профессор новейшей истории в университете Фрайбурга. Х. А. говорит о тексте Риттера: Arendt H. Der deutsche Professor im Dritten Reich // Die Gegenwart, 24.12.1945, vol. 1, № 1, p. 23–26.

43. Ханна Арендт Карлу Ясперсу17 августа 1946

Дорогой Почтеннейший,

Позвольте мне начать с дел: пришли два экземпляра брошюры о виновности, один экземпляр получил и Филипс, который сразу передал его в Dial Press. По возвращении я сразу отправилась в издательство, где встретилась с Сидни Филипс. При этом выяснилось следующее: издательство весьма заинтересовано в публикации, хотя они и не очень верят в большой успех. Трудность заключается в том, что издание опубликованных в Германии книг попадает под действие закона по борьбе с деловыми отношениями с вражескими государствами и для печати необходимо получить особое разрешение Государственного департамента. Они уже направили письменный запрос, однако пока не получили ответа. До сих пор подобные разрешения не выдавались ни при каких обстоятельствах (из-за бюрократической волокиты, проще отказать, чем разобраться в вопросе). Однако в издательстве в Вашем случае надеются получить разрешение, сославшись на американский лицензионный номер. Гораздо сложнее следующее: вся выручка автоматически переходит в распоряжение управляющего «вражеской собственностью», то есть на счет американского Министерства финансов. По этому поводу я советовалась с одним адвокатом и полагаю, что издательство тоже обратится к своим юридическим консультантам. Я предложила составить договор таким образом, чтобы издательство начало выплачивать гонорар позже, скажем, через год или два. В таком случае останется хотя бы незначительная надежда, что к тому времени все постановления будут упразднены. Вероятно, есть и другая возможность: Вы могли бы передать права. В таком случае предполагаемый получатель должен будет подать заявку на лицензию, чтобы принять дарственную. Вероятно, лицензию смогли бы получить Ваши родственники, что живут здесь. Полагаю, для Вас не столь важно получить гонорар именно в Германии. Не исключено, что нам удастся получить разрешение и для подобного перевода. Если бы Вы могли рассказать, как Вы решили эту проблему в Англии, это очень помогло бы в дальнейших переговорах с Государственным департаментом, которые непременно состоятся, как только мы получим разрешение на печать. Совершенно справедливо, что Ваш английский представитель располагает правами только для Англии – только если Вы в письменной форме не предоставили ему и американские права. В ходе переговоров с Dial Press выяснилось, что они чрезвычайно заинтересованы и в Вашей «Психопатологии». Но к моей досаде, совершенно не заинтересованы в чистой философии. В заключение должна заметить, что лишена коммерческой жилки (и я серьезно приуменьшаю). Но Вам, вероятно, хорошо это известно. Уильям Филипс и Клемент Гринберг, мои близкие друзья, оба связаны с издательством, клянутся всем на свете, что такое крупное издательство не может позволить себе подвести ни Вас, ни меня.

Я не писала так давно, поскольку не переставая размышляла о «Вопросе о виновности» и весьма обстоятельно обсуждала его с Мсье¹. Все нижеследующее следовало бы писать от «нашего» имени – что мне несколько не по вкусу. Итак, «мы» безусловно согласны со всеми основными пунктами и очень благодарны не только за прояснение, но и за скрытое объяснение психологической обстановки, которую так трудно разглядеть издалека. Согласны, но с некоторыми оговорками и дополнениями. Мсье в первую очередь настаивает, что принятие ответственности должно состоять в чем-то большем, чем в принятии поражения и связанных с ним последствий. Он уже давно твердит, что подобное принятие ответственности, которое является залогом последующего существования немецкого народа (не нации), должно быть связано с позитивным политическим заявлением, адресованным жертвам. Разумеется, это не означает, что нужно попытаться исправить то, что невозможно исправить, но, например, обратиться к displaced persons² со словами: «Мы хорошо понимаем, что вы хотите уехать в Палестину, но несмотря на это, вы должны знать, что здесь соблюдаются все ваши права, вы можете полностью рассчитывать на нашу помощь, в будущей немецкой республике мы полностью на законодательном уровне откажемся от антисемитизма в память о том, что произошло с еврейским народом по вине немцев, так что каждый еврей, вне зависимости от места рождения, в любое время, когда ему будет угодно, и лишь на основе его еврейской национальности сможет быть полноправным гражданином этой республики, не переставая при этом быть евреем». Понятно, что подобные заявления в Германии фактически невозможны. Я с ужасом читаю о репарациях, предложенных Штутгартским региональным советом, которые куда менее либеральны, чем соответствующие предложения других европейских государств. Подобное нельзя оправдывать бедностью. Настрой всего документа очевиднее всего явлен в тех частях, что посвящены пособиям для детей, отцы которых погибли в концентрационных лагерях: этот жест элементарной справедливости обосновывается справедливым предположением, что эти дети унаследовали сильный характер и силу воли! Иными словами: нацистское разделение на немецких сверхлюдей и евреев-недолюдей лишило обе стороны человеческих черт. Мы, немцы, сможем вырваться из этих нечеловеческих обстоятельств, когда попытаемся избавить вас от ваших. Важнейшим практическим шагом в этом направлении могло бы быть упразднение всех лагерей. К этому я хотела бы добавить, что для нас, евреев, важнейшим политическим требованием является уничтожение всех концентрационных лагерей (или лагерей для интернированных). Конечно, это вопрос базовой экзистенции. Немецкая декларация доброй воли для нас не бессмысленна по той простой причине, что все происходящее сегодня – миграция из немецких DP-лагерей³ через палестинский Атлит⁴ в концлагеря на Кипре⁵ – возможно лишь потому, что весь мир считает их «гуманными» по сравнению с Аушвицем. Несмотря на все речи и оправдания, лагеря уничтожения привели к тому, что евреев apriori воспринимают как потенциальных обитателей концлагерей.

Лично меня беспокоит следующее: мне кажется сомнительным данное Вами нацистской политике определение – преступление («криминальная вина»⁶). Преступления нацистов, на мой взгляд, выходят за рамки закона и потому так чудовищны. Для этих преступлений не существует адекватного наказания, повесить Геринга необходимо⁷, но это совершенно неадекватная мера. Эта вина, в отличие от любой криминальной вины, выходит за пределы и разламывает любую правовую систему. По этой же причине нацисты в Нюрнберге⁸ так веселятся: они прекрасно это знают. И невиновность жертв так же бесчеловечна, как и вина нацистов. Никто не может быть столь же невинен, как человек перед дверями газовой камеры (подлейший ростовщик был невинен как младенец, потому что ни одно преступление не оправдано таким наказанием). С точки зрения человечности, с точки зрения политики мы просто не в состоянии справиться с виной по ту сторону преступления и невинностью по ту сторону достоинства и добродетели. Эта бездна разверзлась перед нами уже в 1933 году (на самом деле гораздо раньше, с началом империалистической политики), и наконец мы сорвались в ее пучину. Я не знаю, как нам из нее выбраться. Потому что Германия обременена тысячами, десятками тысяч, сотнями тысяч тех, кого невозможно наказать, оставаясь в пределах правовой системы. А мы, евреи, обременены миллионами невинных, благодаря которым каждый из живущих евреев может считать себя воплощенной невинностью. С другой стороны, в том, что Вы называете метафизической виной⁹, скрыт не только «абсолют», не признающий ни одного земного суда, но и солидарность, политическая основа республики (L’affaire d’un seul est l’affaire de tous – как говорил Клемансо¹⁰).

Вы понимаете, что все это заметки на полях. Меня особенно захватило Ваше отношение к Нюрнбергскому процессу. Я была очень рада потому, что всегда полагала, будто особенно в современной Германии подобные вещи никому непонятны.

Я получила два экземпляра 5/6 номера Wandlung, но ни одного предыдущего, кроме самого первого. Это замечательный, очень живой выпуск. Во-первых, Ваши «Тезисы о политической свободе»¹¹. Я хотела бы опубликовать их здесь в виде предисловия к «Вопросу о виновности», чтобы спасти их от забвения на страницах журнала. Поистине выдающийся текст. Очень обрадовал меня и репортаж о 20 июля¹². Я полностью разделяю Ваши взгляды на библейскую религию¹³. Очень полезен оказался и репортаж Пауля Херцога¹⁴ – лучший текст на эту тему из всех, что мне доводилось видеть. Я попробую убедить Дуайта Макдональда опубликовать его. Это всегда непросто, потому что он ни слова не понимает по-немецки.

Но теперь к Вашему письму о «преувеличениях». Это приятнейшее письмо из всех, что Вы мне писали, и оно невероятно меня обрадовало. Конечно, я выставила себя самым глупым крестьянином с самой крупной картошкой – не стоило и вовсе отправлять Вам этот отрывок. Вы совершенно правы. В нынешнем виде публиковать это совершенно точно не стоит. Подобному заявлению нужен обширный контекст. Я могла опубликовать его здесь, потому что, во-первых, он вышел в еврейском журнале, а во-вторых, я написала его сразу после капитуляции Германии, так сказать, в качестве предостережения. Об антисемитизме в другой раз. В современном мире я разделяю два типа антисемитизма: антисемитизм в национальном государстве (он начался в Германии с освободительных войн и закончился делом Дрейфуса¹⁵ во Франции), который возник из-за того, что евреи стали особенно важной для государственного аппарата социальной группой и пользовались его покровительством, что превратило все остальные социальные группы, вступавшие с государственным аппаратом в конфликт, в антисемитские, и антисемитизм империалистской эпохи (начавшейся в 1880-х). Он в сущности интернационален. Что касается двухтысячелетней истории ненависти к евреям, по большей части она основывается на утверждении об избранности еврейского народа. Эту историю – как, в целом, любую еврейскую историю – к сожалению, с небольшими исключениями, полностью переврали, евреи – как историю о вечном преследовании, антисемиты – как историю о дьяволе, так что теперь нам предстоит подробно ее пересмотреть. Переписывать статью, учитывая все это, довольно бессмысленно. Для Wandlung ее следовало бы написать заново, расширить и улучшить. Я займусь этим как только у меня будет чуть больше времени.

Нет нужды объяснять, почему Ваше письмо меня так обрадовало. В интеллектуальном отношении моя жизнь проходит лишь в сопровождении Мсье, мы друг для друга единственные, кто говорит на одном языке. (NB: он не знал, что я отправила Вам статью, и был в ужасе от моей глупости.) Но теперь, когда Вы вступаете со мной в спор со стороны, кажется я вновь обретаю твердую почву под ногами, снова открываю для себя мир.

Надеюсь, Вы получите это письмо еще до поездки в Швейцарию¹⁶. Надеюсь, Вам удастся отдохнуть. Надеюсь, Вы прекрасно проведете время. Сартр неплохо владеет немецким, Камю¹⁷ говорит очень бегло. Жан Валь¹⁸, который писал, что тоже собирается в Женеву, говорит и понимает хуже, чем можно было бы ожидать. Камю, может быть, не так талантлив как Сартр, но куда значительнее, потому что серьезен и честен. Жан Валь – приятный мужчина, но слегка глуповат. Вам наверняка известно, что Вэленс¹⁹ пишет о Вас книгу. В следующей посылке я отправлю мексиканский журнал с эссе²⁰ Вэленса о Вас – на французском.

Я не очень довольна реакцией на мою статью о виновности. Я получаю письма из Германии, люди пишут, что чувствуют себя «понятыми», и никто не обратил внимания на мои предубеждения против «обывателей». К тому же несчастные Hessische Nachrichten заявили, что я «и есть Германия в лучшем смысле». На что я могу ответить только «И чем это закончится теперь понятно мне».

Ваше замечание «Теперь, когда Германия уничтожена, я впервые чувствую себя немцем» потрясло меня до глубины души. Отчасти потому, что год назад мой муж почти дословно сказал то же самое.

Будьте счастливы и здоровы, отдохните, берегите себя и примите сердечный привет от

Вашей

Ханны Арендт

1. Генрих Блюхер.

2. Под перемещенными лицами (displaced persons) сперва понимали подневольных рабочих и других иностранцев, изгнанных с родины, которые к концу Второй мировой войны были обнаружены союзниками на территории Рейха. Позже обозначение использовалось для переселенцев.

3. Сокращение от Displaced Persons, перемещенные лица.

4. Британский военный лагерь, позже преобразованный в лагерь для перемещенных лиц у подножия хребта Кармель в Палестине.

5. Захваченные британцами, незаконно находившиеся на территории евреи были переведены из лагеря Атлит в лагерь на Кипре, также подвластный британским властям.

6. «Вопрос о виновности» был опубликован в 1946 г. сперва Ламбертом Шнайдером (Гейдельберг) и позже в издательстве Artemis (Цюрих): Jaspers K. Die Schuldfrage. Heidelberg, Zurich, 1946.

7. Герман Геринг (1893–1946) – немецкий военный и национал-социалист, незадолго до конца войны был назначен преемником Гитлера, в 1945 г. попал в американский плен, на Нюрнбергском процессе приговорен к смертной казни, избежал наказания, совершив самоубийство.

8. На момент составления письма приговоры Нюрнбергских процессов еще не были вынесены.

9. Jaspers K. Die Schuldfrage. Heidelberg, 1946, p. 11, 48.

10. Жорж Клемансо (1841–1929) – французский политический деятель, премьер-министр Франции с 1906 по 1909 г. и позже с 1917 г.

11. Jaspers K. Thesen über politische Freiheit // Die Wandlung, vol. 1, 1945–1946, p. 460–465.

12. См.: Die Wandlung, vol. 1, 1945–1946, p. 172–175, 527–537.

13. Jaspers K. Von der biblischen Religion // Die Wandlung, vol. 1, 1945–1946, p. 406–413.

14. Пауль Херцог (род. 1902) – немецкий публицист и издатель. Упоминаемая статья: Cholm – Schädelstätte // Die Wandlung, op. cit. p. 431–448.

15. Альфред Дрейфус (1859–1935) – французский офицер еврейского происхождения, приговорен к пожизненной ссылке из-за предположительной государственной измены, что положило начало так называемому «Делу Дрейфуса» (1894–1906), приведшему к серьезной борьбе за его оправдание, см. п. 277, прим. 9.

16. В сентябре 1946 г. Я. отправился на «Интернациональную встречу» в Женеву.

17. Х. А. познакомилась с Альбером Камю во время парижской эмиграции.

18. Жан Валь (1888–1974) – французский философ, с 1927 г. профессор Сорбонны. Валь, автор множества работ о Я., был одним из первых популяризаторов работы Я. и немецкой экзистенциалистской философии во Франции.

19. Альфонс де Вэленс (1911–1981) – бельгийский философ, профессор Лувенского университета.

20. De Waelhens A. Un véritable existentialisme: la philosophie de Karl Jaspers // Orbe, Mexiko, vol. 2, 1946. p. 11–25.

44. Карл Ясперс Ханне АрендтЦюрих, 18 сентября 1946

Дорогая и уважаемая Ханна Арендт!

В наших сердцах Вы всегда с нами, наш ориентир в этом беспорядочном мире – но это звучит фальшиво, поскольку само Ваше существование приносит столько радости. Я особенно остро почувствовал это в Женеве, где на европейском съезде прочитал лекцию и принял участие в дискуссии¹. Словно во сне, я снова оказался связан с интеллектуальным миром. Для нас это было счастливое время, для меня и жены, ее брата Эрнста Майера² и Пауля Готтшалька³, все они приехали, чтобы снова повидаться с нами. Но интеллектуальные достоинства мероприятия, к сожалению, были довольно сомнительны, в сущности формальны. На меня сильное впечатление произвели молодые люди из французского движения Сопротивления: сдержанные, образованные, серьезные, осведомленные. Им можно верить. Однако мне передали, что они – не правило, а исключение. Все просто: человечность, за которую можно отдать жизнь, и самостоятельность. Из Англии приехал Стивен Спендер⁴, юнец вроде Гундольфа, но настроен реалистичнее и, естественно, не признает никаких учителей и никаких догматов⁵. Мне кажется, мне удалось наладить с ним осторожные отношения. Тема: европейский дух. И некоторые превратили его в своего рода европейский национализм. Но все, кто был рассудителен, рассуждали о мире. Бернано⁶ прочитал обвинительную литанию, словно Абрахам а Санта-Клара⁷. Ж. Бенда⁸ проявил свой несокрушимый рационализм, рассудительный и наивный потомок XIX века. Мне аплодировали и устроили овацию, но я сомневаюсь, что меня поняли. Несмотря на это, я чувствовал себя отброшенным на полвека назад, в мир, который удивительным образом осведомлен и рассуждает о последних военных катастрофах. Мы с женой не смогли не поддаться искушению насладиться красотой Женевы и ее окрестностей, окинуть Монблан взглядом из XVIII века, большой каскад в гавани, великолепные парки и богатые дома. Дворец наций – огромный и вымерший. Был и Жан Валь, я встретился с ним впервые, но говорил он немного. Любезный и доброжелательный человек. Я говорил только по-немецки. Одна газета подтвердила, что благодаря мне немецкий снова стал чем-то естественным. Но хватит об этом. Вы и представить не можете, как важен для нас был этот выход в мир спустя десять лет. Я неблагодарен, когда недоволен⁹.

Вы теперь работаете в редакции Schoken. Вы, конечно, напишете об этом? И о том, как Вы справляетесь с диктатором.

Несколько практических вещей:

Я передал Вам права на перевод, однако это вовсе не значит, что я ожидаю перевод от Вас, но лишь то, что право им распоряжаться должно принадлежать Вам. Причина: я надеюсь на нерегулярный доход, благодаря которому Вы могли бы оплачивать дорогостоящие посылки – я сам не имею права заключать никаких договоров, а если и мог бы, все средства были бы направлены на выплату репараций. Поэтому гонорар получите Вы, как нынешняя обладательница прав на перевод.

Ваша статья об экзистенциальной философии в Partisan Review¹⁰, немецкий вариант которой Вы любезно мне подарили, я хотел бы опубликовать в Wandlung. Вся редакция и издатель были против: слишком трудно для нашей аудитории! (Прошу Вас, это между нами.) Однако замечательный издатель Л. Шнайдер¹¹ хотел опубликовать Вашу работу в виде отдельной брошюры, предназначенной для круга заинтересованных в философии немцев. Он хотел написать Вам по этому поводу. Мы говорили об этом несколько месяцев назад. Больше я ничего не слышал и не беру инициативу в свои руки, но хотел поставить Вас в известность. Ваша выдающаяся работа об империализме выйдет в следующем номере¹². Штернбергер справедливо огорчен нарушением транспортного сообщения с Вами в Америке. Ваши статьи, которые и он, и мы по-прежнему надеемся получить, до нас уже не дойдут. Вы, вероятно, не получили длинное письмо о Вашей второй работе об иудаизме, которое читается с таким же трудом, что и это?¹³ Я отправил его также несколько месяцев назад.

Я все время вынужден просить прощения не только за дурной почерк. Физически я совершенно измучен. Сердце ослабло, и из-за него ухудшилось общее состояние, так что в основном я лежу. Но когда выпадает возможность прочитать лекцию, на один час «фасад» оказывается так хорош, что многие считают меня полным сил.

В воскресенье, 22 сентября, мы надеемся на автомобиле вернуться в Гейдельберг. Я хочу продолжать цикл лекций о Германии¹⁴. Весной я, к сожалению, был весьма подавлен недостаточным доверием масс и летом ограничился исключительно философскими лекциями о вечном¹⁵. Но и это меня не удовлетворило. Необходимо продолжать пытаться. Философия должна стать практической и конкретной, не забывая при этом о своем происхождении. Но теперь мои умственные возможности ограничены, а знания недостаточны. Я убеждаю себя: делать все возможное по-прежнему лучше, чем не делать ничего. Массы должны быть мне безразличны. Кроме того, все существенное совершается одиночками или в небольших группах. Хаос растет.

Когда я вижу перед собой недружелюбные лица, становится труднее говорить. Необходимое условие – минимум выжидательного доверия. До 1937 года я никогда не сталкивался с такой ничтожной долей расположенности аудитории, как сейчас. На публике меня оставляют в покое. Но из-под полы меня оскорбляют: коммунисты – зачинателем национал-социализма, все остальные – изменником родины. Когда меня это коснулось, мне удавалось сдерживать пламя благодаря своей мягкости и силе убеждения. Например, когда я получил длинное «открытое письмо» от редактора одной ежедневной газеты, которое он хотел опубликовать сразу же одновременно с моим ответом. Но отказался, как только получил ответ, «в интересах дела, касающегося нас обоих». Вы бы удивились, увидев подобную переписку. Атмосфера сикофантизма¹⁶. Если кто-то обнаружит Ваше слабое место – Вы пропали. Все это неизбежная часть современного мира, в котором, несмотря ни на что, все же может расцвести живая мысль. Я верю в положительные возможности, когда веду семинарские занятия¹⁷. Недавно мы слышали замечательный реферат об «идее» у Платона и Гегеля, весьма абстрактный, после прошла дискуссия, столь возбужденная и яркая, что казалось, речь идет о самых насущных вопросах. Эти немногочисленные чудесные молодые люди совершенно не интересуются политикой, относятся к ней с пренебрежением и недоверием, но, судя по беседам, на удивление точно в ней разбираются.

С теплом думаю о Вас и передаю сердечный привет от жены

Ваш Карл Ясперс

1. Доклад Я. «О европейском духе», прочитанный на Международном съезде в сентябре 1945 г. Вместе с докладами остальных участников и дискуссионными репликами опубликован в: Jaspers K. Vom europäischen Geist // L’esprit européen. Textes in-extenso des conferénces et Des entretiens organisés par les Rencontres Internationales de Genève 1946, Neuchâtel, 1947, p. 291–323.

2. Эрнст Майер (1883–1952) – врач и философ, брат Гертруды Я. Принимал активное участие в работе над «Философией» Я. и в собственных работах сильнее других поддерживал и разрабатывал идеи Я. Об отношении Я. К Майеру см.: Jaspers K. Philosophische Autobiographie. Erweiterte Neuausgabe. München 1977, p. 47–53, а также: Jaspers K. Lebenslauf Ernst Mayers // Ärztliche Mitteilungen, 1952, vol. 37, № 24, p. 543–544.

3. Пауль Готтшальк (1880–1970) – антиквар, двоюродный брат Гертруды Я., на протяжении многих лет был близким другом семьи Я. О нем см.: Gottschalk P. Memoiren eines Antiquars, Sonderdruck aus dem Börsenblatt für Den Deutschen Buchhandel, Frankfurt M. o. J.

4. Стивен Спендер (1909–1995) – английский поэт. Доклад см.: L’esprit européen, p. 215–233.

5. Намек на близкие отношение Гундольфа с кругом Георге.

6. Жорж Бернанос (1888–1948) – французский писатель. Доклад см.: L’esprit européen, p. 263–290.

7. Абрахам а Санта-Клара (1644–1709) – один из самых выдающихся проповедников послереформационного периода.

8. Жульен Бенда (1867–1956) – французский философ и писатель. Доклад см.: L’esprit européen, p. 9–36.

9. Примечательно, что в письме Я. не упоминает о Георге Лукаче. Я. принимал участие в обсуждении доклада Лукача, а последний, в свою очередь, высказывался о докладе Я. Столкновения между философами были восприняты как одно из самых примечательных событий всего конгресса. Я. с женой также присутствовал на торжественном приеме, устроенном в честь Лукача Венгерской библиотекой в Женеве.

10. См. п. 36, прим. 8.

11. Ламберт Шнайдер (1900–1970) – издатель, в то время руководитель издательства Schocken (1931–1938) и университетского издательства Carl Winter (Гейдельберг). После войны снова открыл собственное издательство в Гейдельберге (Lambert Schneider).

12. См. п. 41, прим. 1.

13. Возможно, речь идет не о п. 41 (которое также посвящено иудаизму), так как Х. А. упоминает п. 43 в п. 41. Очевидно, письмо, о котором идет речь, утеряно, если Я. не подводит память.

14. Во время зимнего семестра 1946–1947 гг. Я. читал курс лекций на тему «Немецкое настоящее и философия».

15. Во время летнего семестра 1946 г. Я. читал курс лекций «Об истине».

16. Сикофант – клеветник-обвинитель в древних Афинах.

17. Во время летнего семестра 1946 г. и во время следующего за ним зимнего Я. вел семинар о проблемах исторической философии.

45. Ханна Арендт Гертруде ЯсперсНью-Йорк, 5 октября 1946

Дорогая Гертруда Ясперс,

Надеюсь, у Вас все хорошо и Вы вернулись в добром здравии. Я встретила здесь Вашу племянницу¹, от которой узнала, что путешествие удалось. Помимо этого, журнал Time² написал о конференции и процитировал Ясперса. Удалось ли с кем-нибудь пообщаться? Я видела, что там присутствовал Бернанос. Это важный человек – не великий поэт, но выдающийся публицист. Вы знакомы с «Большими кладбищами под луной»³? Об испанском фашизме. Честно говоря, самый выдающийся текст на эту тему. Он часто пустословит, но обладает бесподобным и искренним темпераментом. Настоящий оратор. Значительно и «Письмо к англичанам»⁴, написанное во время войны. Выдающееся политическое чутье без меткого ума. Но только если у Вас будет время и настроение ознакомиться с хорошей книгой, а чтение по-французски Вас не утомляет.

Сегодня я пишу лишь для того, чтобы окончательно прояснить наши расчеты в посылках. Я предполагаю, что три посылки, получение которых Вы подтвердили в своем августовском письме⁵, на самом деле были июльскими. В августе я отправила четыре посылки (одну с лекарством, название которого не могу вспомнить); в сентябре три посылки и вчера также три посылки за октябрь. Кроме того, я заказала две посылки CARE, которые тоже должны прийти. В июле я передала через Вас одну посылку для Марианны Вебер, а в сентябре отправила еще одну посылку с мукой ей напрямую. Мне кажется, теперь она получает посылки и от других отправителей, если это не так – напишите мне.

Сейчас я просмотрела Ваше письмо еще раз. При всем желании, теперь не могу вспомнить, что я назвала «самоубийственным». Надеюсь, это было не так важно и не вызвало недовольства.

К сожалению, от Dial Press по прежнему ничего не слышно, так как до сих пор не получен ответ от Государственного департамента. Между тем журналы уже начали бояться публиковать что-то без официального решения – нелепо. Когда же наши отношения «наладятся»? Это все сильнее действует на нервы, поскольку окончательно потеряло смысл.

Я так и не получила Wandlung. Конечно, я снова преувеличиваю: я получила первый номер и номера 5/6. Восьмой номер сейчас у Джо Майера, он мне его одолжит. Пока не читала опубликованный фрагмент книги. Но смогу заняться этим на днях.

Ваша племянница прелестна. Она раскрыла мне секрет приготовления омара. Видите, когда я не получаю информацию напрямую, приходится добывать ее окольными путями.

Работа в издательстве приносит много хлопот, но и много радости. Прямо сейчас я работаю гораздо меньше, чем прошлой зимой, и наслаждаюсь праздностью.

Надеюсь, отдых в Швейцарии удался. Для Вас – наверняка; хорошо представляю, что это значит – пару недель не беспокоиться о еде. Как прекрасно, что у Вашего брата все получилось. И как, как же выглядел тогда мир?

Сердечный привет вам обоим

Ваша

Ханна Арендт

1. Додо Зингер-Майер, дочь брата Гертруды Я., Артура Майера.

2. Time, 23 september 1946, vol. XLVIII, № 13, p. 28. О заседании см.: п. 43, прим. 16 и п. 44, прим. 1.

3. Bernanos G. Les grands cimetieres sous la lune. Paris, 1938; Бернанос Ж. Большие кладбища под луной // Бернанос Ж. Сохранять достоинство. М.: Прогресс, 1988.

4. Bernanos G. Lettre aus Anglais. Rio de Janeiro, Algier, 1943.

5. Гертруда Я. Х. А. 15 августа 1946 г.

46. Карл Ясперс Ханне АрендтГейдельберг, 19 и 23 октября 1946

19 октября 1946

Дорогая и уважаемая Ханна Арендт!

Мне о стольком нужно было Вам написать. Я мечтаю часами, днями напролет беседовать с Вами. Вы не представляете, как меня вдохновляют Ваши письма, Ваши статьи. Все мы так одиноки, произносим монологи, завоевываем «успех», но все тонет, словно камни, брошенные в болото. От Вашего имени со мной наконец-то говорит некто, чья серьезность не вызывает у меня сомнений, я чувствую, что на душе у Вас то же, что и у меня. Только Вы, кажется, куда храбрее.

И все же сперва я хочу разобраться с практическими делами, прежде чем говорить дальше. Как раз пришло Ваше письмо для моей жены от пятого октября. Четыре августовские посылки также пришли, сентябрьские, вероятно, придут вскоре (августовские мы получили в конце сентября). Ни одной из CARE-посылок пока нет. Но, судя по тому, что пишут в газетах, с ними не будет никаких проблем. Необходимо терпение. Жена Вам напишет. Благодарю Вас. Мы получаем посылки от нескольких отправителей, но только Ваши приходят регулярно и столь объемны, что мы живем словно в раю и чувствуем себя гораздо лучше, чем год назад.

В середине сентября я отправил Вам письмо из Женевы¹. Передачу прав на перевод, смысл которой я в нем изложил (я вовсе не имел в виду, что Вы должны заняться переводом, разумеется, это невозможно), я подтверждаю на приложенной странице.

23 октября 1946

В это время приехала моя сестра из Ольденбурга, впервые за три с половиной года. Теперь я продолжу. Сейчас снова начались лекции, сегодня продолжительные приемные часы. Но даже если и не выйдет ничего путного, я все равно хотел бы Вам написать. Я рад за всех нас, поскольку Ламберт Шнайдер хочет издать все Ваши сочинения – как опубликованные, так и не вышедшие в Wandlung – в одной книге². Это будет сборник эссе, который заявит о себе среди пока еще скудной, хоть и почти уже массовой немецкой продукции. Вышла моя «Психопатология»³ – 750 страниц – права на перевод принадлежат издателю (Springer) и наполовину мне. Если вопрос снова станет актуален, придется, к сожалению, считаться и с моим издателем. Прежде всего нужно понять, имею ли я право и каким способом отправить Вам экземпляр. Книга стилистически не проработана, я словно вернулся в годы своей юности и пишу с беззаботностью и непосредственностью медика – но и с той же докучливостью. Сегодня приехал Хупс⁴ (местный англист, который Вам наверняка известен) и рассказал мне об одном американском профессоре, который хотел бы перевести мою «Идею университета». Он был здесь, пока мы были в Швейцарии. Через Хупса я рекомендовал ему Вас. Вам решать, будет ли это полезно. Предварительное условие – передача Вам прав на перевод и Ваше согласие их принять. Хупс напишет профессору, что Вы обладаете всеми полномочиями. Его имя: декан д-р Эрл Джеймс МакГрат, 108 Шеффер Холл, Университет штата Айова, Айова-Сити, Айова. Конечно, Вам нужно дождаться, пока он напишет сам. Мне такие истории всегда кажутся неясными и ни к чему не обязывающими. Я снова передал Штернбергеру, что Вы не получили большую часть номеров Wandlung. Все отправления вернулись. Нужно попробовать еще раз.

Ваши критические замечания на меня очень повлияли, в особенности Ваше требование положительного политического обращения к жертвам⁵. Но из-за того, что я полностью с Вами согласен, я испытываю лишь еще большее беспокойство. Поскольку чувствую его неосуществимость в современной Германии и потому безнадежность положения немцев, если подобное заявление не сможет получить всеобщего одобрения. Время для подобного заявления еще не упущено. Ваша идея живет во мне, я не забыл о ней.

Я меньше поддерживаю два других Ваших критических замечания о «Вопросе вины»: я не могу назвать совершенное нацистами «преступлением». Ваша формулировка не по мне, так как вина, которая превосходит любую криминальную виновность, неизбежно приобретает «великий» – сатанински великий – масштаб, который, на мой взгляд, так же далек от нацистов, как и речи о «демонизме» Гитлера и ему подобных. Мне кажется, необходимо – ведь все так и было – принять вещи во всей их банальности⁶, во всей скучной ничтожности – бактерии вызывают эпидемии, уничтожающие целые народы, но остаются всего лишь бактериями. Я с ужасом наблюдаю за любым зарождающимся мифом или легендой, а любая неопределенность и есть такое зарождение. В Германии пока еще не столь распространена рассудительность. Геринг избежал виселицы – многие видят в этом нечто грандиозное, в то время как на самом деле это лишь некомпетентность тюремных служащих. Ваша точка зрения прекрасна – особенно противопоставление ложной, нечеловеческой невиновности жертв, – но ее надо было выразить иначе (как именно, этого я пока не знаю). У Вас она изложена так, словно Вы уже вступили на путь поэзии. А какой-нибудь Шекспир никогда бы не смог выразить эту тему подобающим образом – не прибегнув к неправдоподобию эстетического происхождения, – а потому и не имел на это права. В этом вопросе нет ни идеи, ни сути. Он исчерпывается психологией и социологией, психопатологией и юриспруденцией.

Далее «солидарность». То, что Вы имеете в виду не имеет никакого отношения к теме метафизической вины. Требование политической солидарности оправдано лишь при содействии значительной части населения. Ее было в достатке в фашистской Италии. В Германии ее нет и не обязательно ее требовать. Она возникает лишь из общего уровня совместной жизни.

Ваши критические замечания о моей «Идее университета»⁷ показались мне совершенно справедливыми.

Ваши суждения о Хайдеггере⁸, к сожалению, я полностью разделяю. Мои прежние наблюдения⁹ относились лишь к точности изложения фактического положения дел.

Совсем забыл: вопрос о переводе моего «Вопроса о виновности» в Англии пока не решен. Так как я уже долгое время не получал никаких новостей, ожидаю возникновения трудностей, похожих на Ваши. Возможно, меня навестит Голланц¹⁰, в издательстве которого должна быть опубликована работа. Тогда я узнаю что-то наверняка. До сих пор я говорил лишь с господином Шимански, посредником. Я напишу Вам, как только что-то узнаю. Английские права на перевод («Вопроса о виновности») я передал своему шурину, Густаву Майеру¹¹.

Когда я думаю, что Вы вынуждены расшифровывать мой неразборчивый почерк и злитесь от нетерпения, отправляю письма крайне неохотно.

Позвольте передать привет Вашему мужу. Я благодарен ему, поскольку он участвовал в критике.

И Вы, значит, тоже – как и Гейне, по Вашему мнению¹², – еврейка и немка? На мой взгляд, это неизбежно, но Вы все еще этого хотите? Или откажетесь и от этого, как моя жена?

Я ничего не написал о Швейцарии. Для нас это было невероятно важно: снова увидеться с родными – воплощение мечты – увидеть мир – разговаривать и отвечать. Многие там владеют немецким. Со мной была переводчица¹³, которая непрерывно переводила все, что я говорил, на прекрасный французский. Я имел «успех», был единственным немцем, после доклада мне почти устроили овацию, и все же я был чужим. Мы тоже нигде не чувствуем себя как дома.

Всего наилучшего

Ваш Карл Ясперс

(Приложенная страница)

Гейдельберг, 25 октября 1946

Уважаемая, дорогая Ханна Арендт!

Вам, как моей ученице, двадцать лет назад получившей под моим руководством степень кандидата наук в Гейдельберге и остающейся моим верным другом на протяжении всех этих лет, я нижеследующим передаю права на перевод всех моих сочинений, правами на перевод которых я располагаю, на английский язык в Америке. Настоящим моральным и материальным символом я надеюсь выразить свою благодарность. Эта дарственная действительна на протяжении всей Вашей жизни.

Всего наилучшего, всегда Ваш

Карл Ясперс

1. Речь идет о п. 44 из Цюриха.

2. Arendt H. Sechs Essays. Heidelberg, 1948.

3. Jaspers K. Allgemeine Psychopathologie. 4 Aufl., Berlin, Heidelberg, 1946.

4. Йоханнес Хупс (1865–1949) – немецкий англист, с 1901 г. профессор университета Гейдельберга.

5. См. п. 43.

6. Этот пассаж мог повлиять на выбор подзаголовка книги Х. А. об Эйхмане: «Репортаж о банальности зла».

7. См. п. 42.

8. См. п. 42.

9. См. п. 40.

10. Виктор Голланц (1893–1967) – английский издатель и писатель.

11. Густав Майер (1871–1967) – историк немецкого рабочего движения, брат Гертруды Я.

12. См.: Арендт Х. Скрытая традиция // Арендт Х. Скрытая традиция. М.: Текст, 2008, с. 66 и далее.

13. Переводчицей была Жанна Эрш.

47. Ханна Арендт Карлу Ясперсу11 ноября 1946¹

Дорогой и почтенный

Тон Вашего письма из Цюриха показался мне гораздо бодрее, но потом Вы снова заболели². (Позвольте мне побеспокоиться. Я и так занимаюсь этим на протяжении многих лет, без Вашего разрешения; честно говоря, с тех самых пор, как Вы рассказали мне о своей болезни³, – уже и не вспомню, сколько лет назад.) Меня беспокоит и то, что Вы написали о курсе лекций, и – совсем в другом смысле – Ваши положительные отзывы о семинаре. Враждебность масс – об этом снова и снова пишут во всех письмах из Германии. И, честно говоря, я не верю, что враждебное отношение к разуму объясняется голодом или нуждой⁴. В Ваших отрадных семинаристах меня пугает, что они – как и мы в печальных воспоминаниях – не интересуются политикой⁵. Это равнодушие – часть общей картины, ложное благородство, за которым скрывается, пусть и непростая, черствость. Я хочу задать лишь один вопрос – вопрос, который я давно держу в себе, – а именно: не лучше ли Вам переехать в Швейцарию? Ласки однажды писал о приглашении. Меня тоже мучит примитивный страх.

Меня очень обрадовало то, что Вы написали о французах из Сопротивления. Да, я знаю, среди них есть достойные люди, конечно, они – ничтожное меньшинство, но они есть, и они – и это имеет решающее значение – по-прежнему готовы сражаться и рисковать жизнью. К сожалению, мы привыкли к тому, что рисковать жизнью готовы лишь наши враги, и не только из героизма, но потому, что определенный современный человеческий тип готов охотно подвергать себя риску быть убитым, только если сам получит возможность стать убийцей. Нетрудно быть «героем», если ненавидишь жизнь.

Я не знакома со Стивеном Спендером и совсем мало его читала. Теперь хочу наверстать упущенное. Выдающееся красноречие Бернаноса нам тоже не поможет, у него большой талант к обвинениям. Бенда мне не нравится, я не верю в его «наивность». Я читала его статью о Вас в Weltwoche⁶, сопровожденную прекрасной фотографией, но мне больше нравится та, которую прислала Ваша жена. В Time⁷ был опубликован небольшой репортаж о конференции, из которого явно следовало, что Вы были ее эпицентром. Это одновременно немного странно (из-за публикации в Time) и замечательно.

Dial Press получили извещение от Государственного департамента, из которого следует, что в течение нескольких недель запрет на немецкие книги будет аннулирован. Они попросили меня, чтобы Вы и издатель «Вопроса о виновности» передали им, то есть мне, права, то есть согласие. У меня есть лишь отрывок Вашего письма, а им для всех ведомств и составления всех актов необходим отдельный документ. Кроме того, Вам наверняка уже написали из Commentary с просьбой о Женевской речи. Это новый еврейский журнал, очень живой и весьма популярный, в котором работает, в том числе, и Джон Дьюи. Здесь все не так, как в Европе. (Пожалуйста, не беспокойтесь об оплате посылок. Сейчас мы довольно хорошо обеспечены.) Пожалуйста, напишите, когда Вам понадобятся книги.

Schocken пока веселится. С пожилым господином⁸ я пока справляюсь, у него удивительное чувство юмора, и пока он ни разу на меня не покушался. Он умен и испытывает страстное, тягостное уважение к достижениям ума и образованным людям. Как известно, верблюду проще пройти сквозь игольное ушко, чем богатому войти в Царствие Божие, поэтому многое зависит от того, сможет ли он превратиться в верблюда. Вполне возможно.

Если говорить серьезно, дело обстоит таким образом, что я все равно не занимаюсь еврейской политикой, и придерживаюсь мнения, что в рамках официального мира организаций и сионистского движения уже ничего не поделать, по крайней мере, в настоящее время, и мне ничего не остается, кроме как довольствоваться мелкими культурно-политическими возможностями – к которым, конечно, относится еврейское издательство вроде Schocken. К тому же мне очень приятны почти все мои коллеги, в первую очередь американцы, которых пригласили по моей рекомендации. В двух словах, это не рутинная работа, не писательский труд (который становится чрезвычайно неприятным, если приходится зарабатывать им деньги) и приносит радость.

Не думайте, будто я отказалась от своих планов навестить Вас. Я только не знаю, как это устроить. И не думайте, будто я тоскую по родине, Гейдельбергу или какому-то другому городу. (Тоска по дому скорее касается Парижа.) И никакой ностальгии по моей юности. Я действительно не хочу ничего, кроме как приехать к Вам и навестить Вас. И хочу этого с 1933-го, с тех пор ничего не изменилось. Не прав ли был Ницше, сказав «Блажен тот, кто не спит в своем дому»⁹? В любом случае мне очень комфортно с Мсье, как с мобильной родиной (хотя он ни в коем случае ее не заменяет).

Жаль, что Сартр не был в Женеве, но еще большее сожаление вызывает то, что Вам не довелось познакомиться с Камю. Он как раз из тех молодых людей из Сопротивления, о которых Вы писали. Он предельно честен и обладает выдающейся политической интуицией. Сейчас во всех европейских странах неожиданно появляется новый тип человека, просто европеец, лишенный любого «европейского национализма». Я знакома с таким итальянцем. К этому типу относится и Камю. Они повсюду чувствуют себя как дома. Им не обязательно в совершенстве владеть языком. Сартр, в отличие от них, все-таки типичный француз, слишком литературный, в некоторой степени слишком одаренный, слишком честолюбивый. Мне это в новинку, я не встречала таких людей до войны. Такое чувство, будто общий опыт фашизма, если его действительно извлекли, в одно мгновение воплотил идеалистическую программу, прежде оторванную от реальности. Старые «добрые европейцы» пока относятся к этим людям слишком напряженно.

С нетерпением жду Вашей Женевской речи, о которой из Парижа мне сообщила Ваша жена. Немногочисленные цитаты, что попадаются тут и там, очень меня обрадовали и заинтриговали.

Будьте здоровы, берегите себя и примите наилучшие пожелания от

Вашей

Ханны

1. Добавлено рукой Я.: получено 29 нояб., авиапочта.

2. Относится к письму от Гертруды Я. от 28 октября 1946 г.

3. С юных лет Я. Страдал от бронхиктазии, вторичной сердечной недостаточности и хронических кровотечений. См. «История болезни» в: Jaspers K. Schicksal und Wille. Autobiographische Schriften. München, 1967, p. 109–142.

4. У Х. А. «объясняются».

5. См. конец п. 44.

6. Wir spüren noch, worauf es ankommt, aber wir haben es nicht mehr. Notes on the Rencontres de l´esprit européen // Die Weltwoche, 20.09.1946.

7. См. п. 45, прим. 2.

8. Салман Шокен (1877–1959) – ученый и издатель. В 1931 г. основал в Берлине издательство Schocken, которое в 1933 г. было переведено в Палестину, с 1945-го снова открыто в Нью-Йорке под названием Schocken Books Inc.

9. Стихотворение Ницше Vereinsamt, первая строфа завершается словами Wohl dem, Der jetzt noch – Heimat hat!, последняя: Weh dem, der keine Heimat hat!

48. Карл Ясперс Ханне АрендтГейдельберг, 17 ноября 1946

Дорогая и уважаемая Ханна Арендт!

Приложенное письмо¹ адресовано в Отдел информационного контроля². Я передам Вам копию. Из Берлина пришел соответствующий запрос. Я надеюсь, что двойная дарственная не принесет вреда.

Пишу второпях. Но обязан Вас поблагодарить. И я, и жена физически чувствуем себя прекрасно. Я снова вешу 150 фунтов, жена – 101, мы оба выглядим хорошо накормленными и чувствуем себя соответствующе.

С наилучшими пожеланиями,

Ваш Карл Ясперс

Марианна Вебер теперь тоже прекрасно обеспечена. Это полезно для собственного счастья, когда не страдают другие.

С отоплением этой зимой тоже все в порядке.

Если Вы приедете, Вы увидите умиротворенных, порядком обеспеченных людей в старых, хорошо Вам знакомых комнатах. Преподавательская деятельность идет полным ходом.

1. В переписке не сохранилось.

2. Information Control Division – служба по контролю за корреспонденцией под управлением военного правительства. Эта служба до основания Федеральной Республики занималась выдачей разрешений на публикации.

49. Карл Ясперс Ханне АрендтГейдельберг, 30 ноября 1946

Дорогая и уважаемая Ханна!

Снова прилагаю к письму заявление¹, которое, надеюсь, в этот раз подойдет. Первое я отправил Вам уже несколько недель назад², но оно относилось ко всем моим сочинениям, правом на перевод которых я располагаю. Я также отправил Вам свое письмо в ОИК³, копию которого я также прилагаю снова⁴.

Ответ из Commentary⁵ я, к сожалению, вынужден отправить в De la Baconnière, в Невшатель⁶, поскольку правами на перевод Женевской речи располагает издательство, а не я, и, к сожалению, оно и получит всю выручку. Здесь я был вынужден уступить Женевскому комитету. Я сам имею право лишь на однократную публикацию на немецком языке. Она вскоре состоится в издательстве Piper⁷. В целом в докладе нет ничего особенного, я лишь надеюсь, что он уместен. Ваши письма мне и моей жене искренне нас порадовали. Душой и сердцем мы с Вами. Но сегодня я хочу лишь поспешить с запросом. Я подробно отвечу Вам на рождественских каникулах. Очень много дел.

Как прекрасно, что Вы довольны работой в Schocken и пользуетесь уважением, которого заслуживаете. Я с радостью думаю об этом.

Мое здоровье в порядке, более того: американское питание значительно улучшило мое физическое состояние в сравнении с прошлым годом.

Правом на перевод «Психопатологии» я располагаю лишь наполовину.

С сердечной благодарностью, Ваш

Карл Ясперс

1. К письму была приложена следующая записка:

«Гейдельберг, 30 ноября 1946

Дорогая и уважаемая Ханна Арендт!

В связи с переводом моей книги «Вопрос о виновности» для американских читателей, я заявляю:

Что в соответствии с договоренностями с издательством Lambert Schneider, право на перевод принадлежит мне.

Это право я, расписавшийся ниже, передаю в Ваше полное распоряжение.

С сердечным приветом

Карл Ясперс».

2. См. страницу, приложенную к п. 46.

3. У Я.: CID – аббревиатура Criminal Investigation Division (Отдел криминальных расследований), однако здесь, очевидно, речь идет о ICD, Information Control Division (Отдел информационного контроля).

4. В переписке не сохранилась.

5. Commentary пытался получить права на перевод доклада «О европейском духе».

6. Издательство De la Baconnière выпустило материалы женевского конгресса.

7. Jaspers K. Vom europäischen Geist. München, 1947.

50. Ханна Арендт Карлу ЯсперсуНью-Йорк, 17 декабря 1946

Дорогой Почтеннейший

Это письмо – не письмо, но улаживание «дел». Все пришло: «Психопатология», дарственная на права для меня и дарственная на права по «Вопросу о виновности» для Dial Press. Последние письма я сразу отправила в Dial Press, но пока не получила ответа: они продолжают разбираться с американскими ведомствами. «Психопатология» – выдающаяся книга, воодушевляющая в своей аналитической рассудительности. Я передала ее в Dial Press, не успев подробно с ней ознакомиться, чтобы не терять время, и сказала им, что вместе с «Психологией мировоззрений»¹ эта книга излагает уникальную «Психологию», в которой содержится все, что может быть сказано на эту тему. Пока не получила ответа, но уже нашла других заинтересованных издателей. Герман Брох был очень оскорблен, что не смог сразу ее одолжить, и предложил Princeton University Press, если Dial откажет. (Я должна была сперва предложить ее Dial, чувствовала себя обязанной.) Другая возможность: Houghton Mifflin в Бостоне, одно из старейших издательств в стране, с которым я как раз заключила договор на книгу об империализме.

Я получила женевское письмо². Надеюсь, и Вы получили мой ответ.

Очень рада за Ламберта Шнайдера. Но у меня есть одна просьба, надеюсь, она не покажется Вам embarrassing: Вы и без лишних слов знаете, что книга принадлежит Вам, и среди всех моих сочинений нет ни одного, которое было бы написано без мысли о Вас. Я хотела бы заявить об этом публично, желательно в предисловии, которое могло бы быть адресованным Вам письмом. Если это не то, чего Вы хотите, то в форме простого посвящения. Если Вы не хотите и этого – поверьте, Вы можете совершенно спокойно мне об этом сообщить, – то все останется лишь между нами. Но мне кажется, предисловие я должна написать в любом случае. Собираюсь заняться этим в конце этого или в начале следующего месяца. Но снова возникла глупая трудность, по большому счету это незаконно: самостоятельная печать статей легальна, поскольку речь в любом случае идет о перепечатке. Дело с оригинальными текстами обстоит иначе – мне сказали, что у меня есть право передавать все, что я хочу. Но имеет ли такую возможность издатель? Но, пожалуйста, не беспокойтесь, Штернбергер все уладит. Я бы не стала об этом писать, если бы это напрямую не касалось Вас из-за посвящения.

Профессор МакГрат из Айовы: мне не писал, у него здесь хорошая репутация, возможно, я все-таки ему напишу, чтобы выяснить, где он хочет опубликовать «Идею университета».

То, что Вы пишете о положительном политическом обращении, меня не удивило. Я не хотела никого критиковать. Мсье пытался предпринять нечто подобное в эмиграции сразу после капитуляции, но ему не удалось собрать необходимые нееврейские подписи. Единственным немцем, который на сто процентов был готов принять в этом участие, был прежний друг Тротта, Хассо фон Зеебах, который в этом месяце возвращается в Германию и, возможно, когда-нибудь появится и в Гейдельберге. Он был университетским товарищем Адама фон Тротта³ и был с ним очень дружен, даже накануне и во время войны, когда его политические взгляды были весьма далеки от взглядов фон Тротта. Ваши слова, опровергающие мои замечания о поступках нацистов, находящихся «по ту сторону преступления и невиновности», отчасти меня убедили, то есть я полностью осознаю, что мои идеи в том виде, в котором они изложены сейчас, действительно находятся в опасной близости к идее «сатанинского величия», которую я, как и Вы, полностью отвергаю. Неужели нет разницы между человеком, задумавшим убийство своей старой тетушки, и теми, кто без очевидно рассчитанной выгоды (депортации весьма неблагоприятно сказались на ведении войны) возводит фабрики по производству трупов. Достоверно одно: необходимо бороться с любыми зарождающимися мифами ужаса, и до тех пор, пока я не избавлюсь от подобных выражений, мне не удастся понять и сам процесс. Возможно, за всем этим стоит лишь то, что индивиды не убивают индивидов из человеческих соображений, но предпринимают попытку уничтожить само представление о человеке.

Ваш почерк: читаю бегло! Пишу, поскольку Вы упоминаете об этом в каждом письме.

Прошу прощения за это письмо. Я очень устала и понимаю, что отложу его на несколько дней, если не закончу прямо сейчас. А этого я не хочу.

Мне о многом хочется написать, а еще больше рассказать. Но пора заканчивать. В январе все наладится, по крайней мере, я каждый день убеждаю себя в этом. Хотя бы закончится преподавательская деятельность⁴, которая все же приносила мне немало удовольствия. Дела с издательством в некоторой степени улажены, так что можно снова заняться рутиной.

От всего сердца

Ваша Ханна

Только что увидела Ваш вопрос, еврейка я или немка. Честно говоря, лично для меня это не имеет никакого значения. Решение, предложенное Гейне, к сожалению, уже не работает. Это решение властелина грез. Но, несмотря ни на что, все-таки это уже не так важно. Я хочу сказать: в вопросах политики я всегда буду говорить от имени евреев, пока обстоятельства вынуждают меня заявлять о своей национальности. Мне проще, чем Вашей жене, ведь я дальше от всех особых обстоятельств и никогда не чувствовала себя «словно немка», спонтанно или по настоянию. Все, что осталось, – язык, важность которого осознаешь лишь когда скорее неволей, чем добровольно вынужден говорить и писать на других языках. Разве этого не достаточно?

1. Jaspers K. Psychologie der Weltanschauungen. Belin, 1919.

2. См. п. 46, прим. 2.

3. Адам фон Тротт цу Зольц (1909–1944), немецкий дипломат, по обвинению от 20 июля был приговорен к смерти и казнен.

4. См. п. 31, прим. 10.

51. Карл Ясперс Ханне АрендтГейдельберг, 28 декабря 1946

Дорогая и почтенная!

Органы управления американской военной администрации (отдел расследований и обеспечения правопорядка) обращает мое внимание на то, что в соответствии с законом № 53 я не имею права передавать за рубеж права на перевод своих сочинений без соответствующего разрешения. Поэтому я, к своему сожалению, вынужден отозвать переданную Вам дарственную на права на перевод моих сочинений о вопросах виновности.

Практически мне вряд ли удастся чего-то добиться. Я с трудом могу заполнить выданный мне формуляр, так как перечисленные в нем вопросы совершенно не касаются моей темы. И я слышал, что ответа на подобный запрос придется ждать, вероятно, полгода и скорее всего он будет отрицательным.

Остается только одно: Вы или издательство Dial Press должны подать заявку на получение разрешения на печать переводов моих сочинений. Если от меня требуется какое-то решение или ответ, я соглашусь со всем. Так как право на перевод принадлежит исключительно мне, а не издательству, я могу распоряжаться им по своей воле, если могу. Но кто-то с той стороны должен взять инициативу в свои руки, чтобы все получилось. К сожалению, я ничего не могу поделать.

Напишу вскоре. Как раз начались рождественские каникулы.

С наилучшими пожеланиями

Карл Ясперс

52. Карл Ясперс Ханне АрендтГейдельберг, 8 января 1947

Дорогая и уважаемая Ханна!

Вы вряд ли можете представить, как обрадовало меня Ваше желание посвятить мне предисловие Вашей книги! В этом причудливом мире, в котором так часто мы чувствуем себя лишь куклами – как в положительном, так и в отрицательном смысле, – которых по мере необходимости вытаскивают или бросают в ящик, в мире, в котором мы никогда не присутствуем лично, любое общественное мнение неизбежно – и не из тщеславия – со временем воспринимается с растущим безразличием, в этом мире тем ценнее одобрительный оклик немногих, чье мнение по-прежнему важно, тем дороже дружба единственных, чье признание поддерживает уверенность в себе. И поскольку мы живем в тесном социальном кругу, в котором есть предполагаемые, неизвестные друзья, публичное выражение привязанности так благотворно, когда человек находит то, чего жаждет сам. Поэтому я так рад Вашему намерению и от всего сердца благодарю Вас. Не знаю, о чем Вы хотите написать, но совершенно уверен, что меня удовлетворит каждая фраза.

Вынужден отправить в приложении письмо¹ делового характера. Я, ничего не подозревая, очевидно преступил закон и на ближайшее время вынужден отозвать дарственную. Надеюсь, Вам удастся добиться права ее оформить. Интеллектуальное сообщение наверняка вскоре возобновиться. Для меня, конечно, важнее всего перевод как таковой.

«Немецким» – на деле остается лишь язык, в этом я с Вами соглашусь, но это очень много, и если в грядущие столетия в мире еще будут говорить или писать по-немецки – это будет великим достижением. Конечно, все уже не так. Все определяется тем, победит ли наконец принцип свободы или вместо мирового порядка в форме диктатуры воцарится мировая империя. Как несущественны сегодня стали «нации» и все же их крики в авангарде открытой и видимой политики.

В этом семестре я продолжаю читать о Германии – полагаю, в последний раз. В следующем семестре² хочу заняться античной философией (в Китае, Индии и Греции), весьма заносчивая идея, учитывая мою зависимость от переводов в азиатских странах. Я хотел бы продемонстрировать в преподавании то, что во времена нацизма приносило мне пользу, как воспоминания об общечеловеческом фундаменте в целом. Китай для меня – если позволите столь утрированное и безрассудное выражение – почти вторая родина.

У нас все хорошо. Но здесь это почти противоестественно. С наступлением морозов выяснилось, что у нас почти нет запасов угля. Реки замерзают, локомотивы выходят из строя и все реже поддаются ремонту, новые не производятся. Промышленность внезапно рушится из-за нехватки угля. Последние три дня работа остановилась и у Ламберта Шнайдера. Двенадцатый выпуск³ готов наполовину, в одночасье все замерло. Кажется, морозы могут затянуться. При этом у нас остались последние прошлогодние запасы угля – поскольку мы экономили еще во времена Гитлера и кутались в одеяла. Сейчас в комнате +11 C˚, на улице –6˚. Те, у кого ничего нет, подвержены серьезной опасности – и их множество.

Наши вопросы и устремления утопают в нищете большинства. Мои прежние рассуждения становятся бессмысленны, не сами по себе, но по отношению к фактическим обстоятельствам. Когда речь идет о простейших вещах, спрашивать следует только о них. Вряд ли найдет поддержку тот, кто скажет: положение побежденных могло быть гораздо плачевнее. Ему ответят: изменилась форма – ход событий приведет к гибели половины населения, а выжившие смогут влачить жалкое существование, питаясь продуктами земледелия. Общий путь станет очевиден в марте, когда, во время переговоров в Москве⁴, выяснится, чего хотят и чего не хотят русские. Голланц произвел на некоторых невероятное впечатление⁵. Его восемь требований⁶ просты, разумны и человечны. Но подобные поступки быстро забываются на фоне того, что в действительности происходит в английском секторе. В общем и целом: это не самое страшное, предстоящие заботы возрастают и из-за сиюминутной нужды все забывают, что через пару недель холода спадут.

Это не то письмо, которое я хотел бы Вам написать. Оно не удалось. Надеюсь, в другой раз.

С наилучшими пожеланиями,

Ваш Карл Ясперс

Прошу Вас, передайте привет Мсье. В Ваших письмах я ощущаю его присутствие, но пока не решаюсь к нему обратиться.

1. Приложение не сохранилось.

2. Название лекционного курса летнего семестра 1947 г.: «История философии древности».

3. Речь идет о двенадцатом выпуске Wandlung.

4. В марте–апреле состоялась московская конференция Министерства иностранных дел, на ней должно было быть принято решение о едином немецком правительстве, согласия достичь не удалось.

5. В январе 1947 г. опубликована ставшая широко известной книга Виктора Голланца: Gollancz V. In Darkest Germany. London, 1947. Не удалось установить, говорит ли Я. об этой книге или докладе, прочитанном Голланцем в Германии.

6. Вероятно, речь идет о: Gollancz V. In Darkest Germany. London, 1947, p. 118.

53. Ханна Арендт Карлу Ясперсу1 марта 1947

Дорогой Почтеннейший

Сперва «дела»: прилагаю декабрьское письмо военного управления, адресованное Dial Press¹, в соответствии с которым все уже в полном порядке. Перевод «Вопроса о виновности» почти готов, мне передадут рукопись на сверку на следующей неделе. Поскольку с 4 марта Закон о торговле с враждебными странами² будет отменен, на следующей неделе я непременно свяжусь с Сидни Филипс, Dial Press, и узнаю, что можно предпринять, чтобы решить вопрос о гонораре.

Тем временем здесь в магазинах появился «Вопрос о виновности», из Швейцарии, издательство Artemis, а журнал Notre Dame Lawyer уже опубликовал один фрагмент в февральском номере.

Позавчера я получила письмо от Германа Вейля³ из Института перспективных исследований Принстона с вопросом, свободны ли права на перевод «Идеи университета» и «Вопроса о виновности». Я рассказала ему о Dial Press и о профессоре из Айовы, МакГрате (или что-то похожее), от которого я так и не получила ответа. В Принстонском университете очень хорошее издательство, и было бы прекрасно, если бы профессору Вейлю удалось опубликовать «Идею университета» в одном томе с «Живущим духом» и Женевской речью. Я, безусловно, его к этому подтолкнула и надеюсь, Вы согласитесь. Он хочет, чтобы переводом занялась его жена⁴, надеюсь, у нее получится. Трудно найти по-настоящему хорошего переводчика, а немцы, живущие здесь годами или даже десятилетиями, уверены – в большинстве случаев совершенно безосновательно, – что хорошо владеют языком. Есть несколько исключений, но совсем немного.

На самом деле я хотела подробно написать Вам о Женевской речи, которую я, к сожалению, пока не успела подробно изучить и которая, кажется, нравится мне гораздо больше всех Ваших политических высказываний, начиная с 1945 года. Особенно меня обрадовали Ваши слова о традиции и выходе за пределы европейских границ. Прекрасно, что Вы будете читать лекции о Китае и Индии, я об этом почти ничего не знаю, и на протяжении многих лет они казались мне совсем чужими, но Вы совершенно правы, и я рада, что Вы этим занимаетесь. В любом случае китайцы мне очень нравятся, среди них у меня было много знакомых в Париже, они очень на нас похожи. Теперь снова о традиции и Вашей отстраненности от нее: самое главное, что несколько человек осознали, что традиция как таковая уже никому не поможет, ни при каких условиях, а то цитирование, которым в совершенстве овладел, например, Гофмансталь и которое нам предлагают в большинстве немецких журналов, постепенно начинает производить впечатление волшебного заклинания действительности, способного возродить прошлое. Я отправила Вам «Смерть Вергилия» Броха, если у Вас будет на нее время. Он, будучи поэтом, описал «стук у ворот», возможно, Вам о чем-то это говорит. Он называет это «еще нет и все-таки уже».

Прикладываю к письму посвящение⁵ Вам, оригинал уже у Штернбергера. Пожалуйста, исправьте все, что захотите. Видите ли, с тех пор как Вы вдохновили меня двадцать лет назад, в первый и последний раз в жизни я была «тщеславна», то есть стремилась из тщеславия не «разочаровать» Вас. И теперь Вы позволили мне посвятить Вам книгу, в разгар мирового пожара осуществить свои юношеские мечты, что стало возможно лишь потому, что изменился их смысл, и все это вместе явило чудо.

Мсье передает сердечный привет, я не умею описывать, а он еще хуже умеет писать.

Позвольте еще раз поблагодарить Вас за радушный прием Хассо Зеебаха. Он совершенно потрясен.

Всегда Ваша

Ханна

1. Приложение не сохранилось.

2. В соответствии с решением военного правительства по поводу отношений с вражеским государством, ограничившим интеллектуальные связи немецких литераторов, помимо прочего прибыль от переводов, выпущенных в США, должна была быть передана в американскую казну.

3. Герман Вейль (1885–1955) – немецкий математик и философ, с 1933 г. преподавал в Принстонском институте перспективных исследований.

4. Анна Вейль, урожд. Дик.

5. Речь идет о черновике «Посвящения», предуведомлявшего книгу Х. А. «Скрытая традиция» (Гейдельберг, 1948). В значительной степени черновик полностью совпадает с финальным вариантом, последние полторы страницы черновика, однако, были значительно переработаны и серьезно расширены.

54. Карл Ясперс Ханне АрендтГейдельберг, 19 марта 1947

Дорогая, дорогая Ханна!

Я только получил так тронувшее меня «посвящение» и Ваше письмо. Штернбергер получил рукопись раньше, но сразу передал ее в типографию, поэтому я читаю ее только теперь. Насколько я вижу, между Вами и мной установилось исключительно определенное единство мнений. Я немного смущен, но наплевав на любые приличия, я имею право радоваться тому, что меня открыто поддерживает такой человек, как Вы, а этого не может себе позволить ни один университет и ни одно государство. Ваши слова соответствуют идее, определяющей мою жизнь, даже если я сильно отстаю от нее в действительности. Но какое оправдание и для моей службы в том, что моя идея заметна и не забыта Вами спустя десятилетия! Хотя мне известно, что главную роль здесь сыграл Ваш проницательный интеллектуальный взгляд, перед которым все, что в действительности имеет весьма скромные формы, предстает в увеличенном виде, охваченном Вашей любящей фантазией.

Если бы мы могли взяться за него вместе, вероятно, я бы попросил Вас стилистически изменить и привести в порядок Ваше «посвящение» в нескольких местах – разумеется, не касаясь смысла. Оно слегка запутано и иной немецкий читатель его не поймет или поймет совсем не то, что Вы имели в виду.

Из-за слов «без подозрений», мне кажется, ассоциативный переход стилистически ведет к вопросу: «Кого… убил?»¹. Поэтому оно хоть и важно по содержанию, но производит поверхностное и потому, вероятно, непреднамеренно вызывающее впечатление в своей форме. Ведь фраза, в которой заключена совершенная, символическая истина, ближе к действительности, чем подобный ответ на вопрос: абсолютное большинство, 99,9 %, не совершали этих убийств даже в мыслях. Однако значительная часть оставшихся 0,1 % по-прежнему среди нас, поэтому при встрече с незнакомцем все же возникает этот немой вопрос. Почти всегда он несправедлив, но однажды, как я убедился на собственном опыте, он оказывается оправдан. И этого достаточно. Но я отвлекся: некоторых читателей этот текст оттолкнет, словно против них совершилась несправедливость, поскольку они не поймут его символический смысл и поскольку они лично считают подобное подозрение возмутительным, при этом забывая, что они – немцы, жившие во власти режима.

«Территория фактов» – «не принимать их за нечто необходимое и нерушимое»² – превосходно! И снова я беспокоюсь о нашем обычном читателе, как раз потому, что он не привык к недостаточной простоте. В Ваших текстах все переплетено – для меня ясно и однозначно.

Кто почувствует, что Вы «оправдываетесь» за свои публикации перед лицом общественности! Ведь это никому не вредит. Я лишь слегка расстроен потому, что действительность нашей современной аудитории для меня предельно ясна, и я представляю себе возможный эффект Вашего «посвящения». Надеюсь! И прежде всего, у Вашей книги большое будущее и она не ограничивается аудиторией 1947 года.

Прекрасно: Нои³, да, так и есть! Возможность сказать это воодушевляет. Мир во всем стремится к противоположностям. Нои – «индивидуалисты», «аристократы», «реакционеры», «асоциальные элементы», когда как, в этом Восток и Запад солидарны с нацистами. И тем это точнее, так мы и живем – и эти убеждения все же таят в себе будущее.

Встреча с Хассо фон Зеебахом стала для нас настоящим событием. Не еврей – и столько страданий. Выдающийся – и все же с расстроенными нервами. Не стану скрывать, что волнуюсь за него. Мы ничего о нем не слышали после его поездки в Гессен и Гамбург. Когда я откровенно заговорил с ним о нашей действительности, он тут же ответил: «Я словно попал в ловушку», – что не помешало ему сохранять достоинство и отважно глядеть в будущее и оценивать свои возможности. Конечно, мы самым подробным образом расспросили его о Вас. Результат был скудный. Но я представляю Вас и Мсье, Ваш «дом», Вашу воодушевленность, Ваше легкомыслие, я слушал с гордостью, как Вы устроили свою жизнь в США, и о том, как, несмотря на первоначальные финансовые трудности, обеспечиваете себя сами, не получая капиталистической поддержки, благодаря собственному постоянному доходу – разного объема; слушал о Вашей матери, которую Вы спасли (невозможно представить, что бы было, если бы это не удалось!), о Вашей открытости многообразию интеллектуального мира – не осознавая этого полностью. Он не может рассказывать, распространяться. Каждый вопрос тут же обрывался самым общим, туманным ответом. Его жизнь тоже окутана неизвестностью. Не остается ничего другого: Вы обязаны приехать лично!

К сожалению, я не распоряжаюсь правом на перевод Женевской речи. Каждый раз необходимо получать разрешение у издательства De la Baconnière в Невшателе. Мой растраченный в Швейцарии щедрый гонорар за участие во «Встрече» был выплачен в соответствии с одинаковым для всех выступающих издательским договором. Как немец, я не мог и подумать о том, чтобы выдвигать особые требования. Теперь я зол на себя и надеюсь, что издательство передаст права безвозмездно или сопроводит его более формальным гонораром. Я все равно ничего от них не получу, что было бы мне безразлично, поскольку я зарабатываю самостоятельно тем способом, который мне по душе, и почти вся сумма уходит на оплату налогов (по высочайшей, достигнутой мной ставке уже 95 %).

И вот письмо завершается крупными заботами.

Мы вздохнули с облегчением: пришла весна. Мы уже не кутаемся в одеяла, становимся легки на подъем и радуемся солнцу в прекрасном, как и прежде, очаровательном Гейдельберге, который я по-прежнему люблю, словно только что приехал сюда совсем юным. Три шага от дома – и окружающий пейзаж поднимает настроение.

Сегодня, когда я заканчиваю письмо, пришла фантастическая посылка – моя жена о ней напишет. Я боюсь, мы живем лучше Вас! Уже почти год никакого голода, мы изнежены и сыты.

Книга «Немецкое самосознание»⁴ еще требует серьезной работы – каждое предложение должно быть продумано, прочувствовано до мелочей. Если в этом вообще есть смысл, она должна пробудить и воодушевить немцев. Если я воспользуюсь Вашим предложением (по закону: каждый еврей в Германии может ходатайствовать о получении немецкого гражданства, оставаясь при этом евреем)⁵… не упоминая Вас в качестве источника: это плагиат? Если обосную его самостоятельно, получит ли оно Ваше одобрение?

Сердечно

Ваш Карл Ясперс

1. В черновике «Посвящения» был пассаж, впоследствии переработанный Х. А.: «Тогда я плохо понимала, сколь тяжела может оказаться встреча с людьми без подозрений, и когда-то наступит время, когда все идеи, продиктованные чистым разумом и светлой, просветляющей внимательностью, будут казаться дерзким и гнусным оптимизмом. Что может быт логичнее и естественнее для нас, чем подкараулить любого немца и наброситься на него с вопросом: «Кого из нас ты убил?».

2. Речь идет о пассаже, сохранившемся в черновике и финальном варианте посвящения: «Ни одна из нижеследующих статей, как я надеюсь, не написана без понимания фактов нашего времени и еврейской судьбы в двадцатом столетии. И ни в одной, как я надеюсь и верю, я не шла на поводу у фактов, ни в одной не признавала мир, построенный на этих фактах, неизбежным и нерушимым» (Арендт Х. Посвящение Карлу Ясперсу // Арендт Х. Скрытая традиция. М.: Текст, 2008, с. 8).

3. Речь идет о фразе в «Посвящении», которая в опубликованном варианте была несколько изменена: «Для необходимого взаимопонимания между этими одиночками, которых хватает сегодня во всех народах и всех нациях, важно, чтобы они научились не цепляться судорожно за свое национальное прошлое – прошлое, которое ведь ничего не объясняет (ибо Освенцим не объяснишь ни немецкой, ни еврейской историей); чтобы они не забывали, что они лишь случайно уцелели после Потопа, который в той или иной форме может снова обрушиться на нас в любой день, и потому подобны Ною в его ковчеге; чтобы они в конце концов не поддавались искушению отчаяния или презрения к человеку, а были благодарны за то, что на свете все-таки сравнительно много Ноев, которые плывут по водам мира, пытаясь подвести свои ковчеги поближе друг к другу» (Арендт Х. Посвящение Карлу Ясперсу, с. 12).

4. См. п. 41, прим. 9.

5. См. п. 43.

55. Ханна Арендт Гертруде и Карлу Ясперс23–25 марта 1947

23 марта 1947

Дорогие друзья,

Пишу второпях и поэтому обращаюсь к вам обоим. Прилагаю к письму подписанный мной договор с издательством¹, заключение которого стало наконец возможно, поскольку постановления по поводу «торговли с вражеским государством» наконец отменены. Кроме того, из Англии я получила приложенный запрос² от Secker & Warburg, на который из Dial Press ответили, что с радостью пришлют опубликованный перевод, как только он будет готов и напечатан. Было бы замечательно, если бы перевод, предназначенный для англоговорящих стран, был унифицирован.

Пересылаю Вам также и письмо от профессора Вейля³ из Принстона и его доклад о немецком типе университета. Мне кажется, он прав и было бы лучше опубликовать «Идею университета» с этим текстом в качестве предисловия. По поводу самого доклада: его нужно немного переписать, чтобы не так бросалась в глаза его докладность (это нетрудно и не так важно), но, на мой взгляд, стоило бы немного изменить его таким образом, чтобы смягчить эту слишком одностороннюю похвалу немецкому типу университета и взору открылась превосходная форма изложения. В первую очередь это касается последних страниц (после с. 22). Кроме того, может появиться легкое ощущение пронемецкой и антиамериканской пропаганды, которой непременно нужно избежать, если мы хотим, чтобы работа выглядела правильной и конструктивной и стала разумной частью незавершенной здесь дискуссии об университетах. Я напишу об этом Вейлю и настою на том, что это мое личное мнение, и что я отправила Вам текст доклада и последнее слово, безусловно, должно остаться за Вами⁴.

Теперь у меня есть к Вам одна большая просьба: моя знакомая и коллега Хелена Вирусовски попросила меня обратиться к Вам за советом. Она носится с мыслью о возвращении в Германию, если у нее будет возможность получить место в университете. Ее специальность – медиевистика, она получила докторскую степень в Бонне и приблизительно в 1932 году хотела получить право на профессорскую должность, но поскольку она еврейка, ничего не получилось – факультет отказался предоставлять такое право евреям. Много лет она работала там библиотекарем. Ее положение в Америке весьма ненадежно: ей так и не удалось найти постоянную работу, преподает в Бруклинском колледже, но все еще лишь в качестве заменяющего преподавателя, уже немолода (мне кажется, около 50) и потому весьма обеспокоена. К тому же она недостаточно гибка, чтобы выбрать другую профессию. Она уехала из Германии в 1933-м и сперва поселилась в Испании. Крещеная еврейка, племянница юриста Эрнста Ландсберга⁵ из Бонна и кузина Пауля Ландсберга⁶, который наверняка Вам знаком. Это приятная и порядочная женщина, не гений, но обладает достойными, основательными знаниями. Конечно, она боится Германии, в значительной степени из-за антисемитизма. И я должна добавить: душевно она совсем беззащитна, очень ранима, не совсем стабильна. Ее трудности здесь непросто описать. Она типичная немка, знает слегка слишком много, или, вероятно, демонстрирует это слишком по-немецки. Она слишком честна и в известной степени слишком провинциальна, чтобы устроить свою жизнь. Ей не досталось локтей, поэтому она так мила. От Вас ей нужен лишь самый общий совет, ничего подробного и особенного. Как Вы оцениваете обстоятельства для подобного возвращения.

Дорогой Почтеннейший, не читайте дальше. Теперь время для отчета о посылках. Ваше⁷ письмо от 23-го мне передал Хассо⁸. Из всех сентябрьских посылок, по моим подсчетам, потерялась лишь одна. Из декабрьских потерялась, кажется, одна, получение другой, с лекарствами, Вы подтвердили. Швейцарские посылки придут к Вам напрямую, поэтому их, вероятно, легко будет опознать. Я могла бы потребовать одну из декабрьских посылок, но для этого должна знать наверняка, что Лефебр⁹ прав. Возможно, страховое общество подготовит анкету. Последние полгода без нее заявлять требования нельзя. В марте я отправила, как уже писала, две посылки, обычным способом и еще одну через Данию, чтобы проверить, дойдет ли она быстрее, как обещает реклама.

25 марта 1947

Спешка не помогла, меня прервали, и теперь я снова попытаюсь закончить это беспорядочное письмо. Я рада, что Хассо немного рассказал. Я должна наверстать упущенное и рассказать о матери, но это непросто, так как Вы, мне кажется, не знаете о многих обстоятельствах. Я – единственный ребенок, выросшая без отца (когда мне было шесть, мой отец¹⁰ умер после тяжелой болезни, был парализован. Моей матери и мне повезло, что мы остались здоровы. Моя мать очень его любила и не хотела отдавать его в лечебницу). Позже она снова вышла замуж, мой отчим¹¹ привел в семью двоих дочерей от предыдущего брака. Одна¹², с которой я дружила, покончила с собой за пару лет до прихода Гитлера, вторая¹³ живет в Англии, мы не общаемся. Мой отчим, слава богу, спокойно умер в Кенигсберге во время войны. После ноябрьских погромов¹⁴ я отвезла мать во Францию и по счастливой случайности смогла получить для нее американскую визу. Тяжело пересаживать пожилых людей, которые уже не ведут самостоятельную духовную жизнь, и я бы не сделала этого, если бы не чувствовала себя обязанной. Во Франции было проще, поскольку она прекрасно говорит по-французски – в юности она три года училась в Париже – и потому, что там у нее много друзей. Я боюсь, здесь она по-настоящему одинока: у нас совсем мало времени, мы видимся лишь за общим ужином. Но она бодра и здорова и весьма сильна физически (несмотря на тяжелую травму: пару лет назад она сломала шейку бедра, но здесь – одно из американских чудес – ее полностью вылечили), ведет домашнее хозяйство и всего несколько месяцев назад ушла с текстильной фабрики (где работала не потому, что была вынуждена, но потому, что хотела заниматься этим во что бы то ни стало, а все ее знакомые ее возраста тоже работают), прямо сейчас она чувствует себя безработной и не совсем понимает, почему это кажется мне забавным. Я многим ей обязана, прежде всего воспитанием, свободным от предрассудков, но с множеством возможностей. Может ли это считаться предварительным ответом на Ваши любезные вопросы?

Мы уже с нетерпением ждем «Логику». Что это за книжка, над которой идет работа сейчас? Как радостно видеть, как много и продуктивно Вы работаете, несмотря на напряжение.

Еще раз просматриваю Ваше письмо: новость о 5000 возвращенцах из Палестины¹⁵ была поддельной: Еврейское агентство¹⁶ полагает, их было всего 50. Они легко превратятся в 500.

Всего хорошего, с сердечным приветом

Ваша

Ханна

1. Договор с Dial Press о переводе «Вопроса о виновности».

2. Письмо лондонского издательского дома Secker and Warburg от 6 марта 1947 г. с вопросом о возможной публикации «Вопроса о виновности» в Англии.

3. Письмо от Г. Вейля Х. А. от 19 марта 1947 г. о различных трудах Я.

4. Текст не был приложен к письму (см. п. 56). Также в последствии не был включен в англоязычное издание.

5. Эрнст Ландсберг (1860–1927) – историк немецкого права, с 1899 г. – профессор Боннского университета.

6. Пауль Людвиг Ландсберг (1901–1944) – немецкий философ.

7. Письмо от Гертруды Я. Х. А. от 23 февраля 1947 г. Нижеследующее адресовано Гертруде Я.

8. Хассо фон Зеебах.

9. Людвиг Б. Лефебр в то время находился на службе в американских оккупационных войсках, позже работал психотерапевтом в Сан-Франциско.

10. Пауль Арендт (1873–1913) – инженер.

11. Мартин Беервальд (1869–1913) – коммерсант.

12. Клара Беервальд (1900–1931) – фармацевт.

13. Ева Беервальд (1902–1988) – ортодонт.

14. См. п. 34, прим. 9.

15. Приписка от Гертруды Я. Х. А. в письме от 23 февраля 1947 г.

16. Основанная в 1929 г. общественная организация, официально представлявшая евреев, защищавших экономические, социальные и другие сферы интересов еврейского населения перед палестинским правительством.

56. Карл Ясперс Ханне АрендтГейдельберг, 19 апреля 1947

Дорогая и уважаемая Ханна!

Снова вечер – довольно бессмысленное время несмотря на «каникулы», устроенные университетским руководством, – и снова я пишу Вам очень уставшим, если вовсе смогу что-то написать. Поэтому прошу простить меня, если письмо выйдет тусклым и деловым.

В первую очередь благодарю за известия о «Вопросе о виновности» и профессоре Вейле. Я счастлив. Но мне следует отправить Вам копию письма, в котором мне запрещают передавать права на перевод. Дела, имевшие место до получения письма, уже завершены, но новые соглашения я заключать не могу, пока у меня не будет лицензии, которую я фактически не могу получить, что стало вновь очевидно после очередной консультации в Рейхсбанке, который я посетил несколько дней назад. Доклад Вейля я пока не получил. Ваше решение по этому поводу кажется мне изначально верным. Об этом нет смысла писать далее.

Книга Броха – «Смерть Вергилия» – пришла несколько дней назад. Благодарю Вас! Моя жена уже читает – я пока не добрался.

Сразу по многим причинам я принял приглашение прочитать лекции в Базеле в последние две недели семестра¹ – для них мне, разумеется, придется подготовить что-то новое. Я размышляю над темой «философской веры», или она кажется невозможной сама по себе?

Теперь о госпоже Вирусовски: как прекрасно было бы, если бы она приехала! Мой коллега, историк Средневековья, профессор Эрнст² (его лекция³ опубликована вместе с моим «живущим духом университета»), стоило мне назвать ее имя, сразу очень заинтересовался, хотя и не знаком с ней лично, но читал некоторые ее работы, о которых тут же мне рассказал. Я прикладываю его письмо госпоже Вирусовски. Наша идея состоит в следующем: если госпожа Вирусовски решится приехать в Германию, в Гейдельберг, она непременно должна нам об этом написать. Тогда мы подготовим заявление для учебной части, но невозможно сказать наверняка, будет ли оно одобрено. Только когда администрация даст свое согласие, в поездке будет смысл, поскольку госпожа Вирусовски в этом случае точно будет иметь твердую почву под ногами. Теперь надо оговориться: это не должностная ставка – администрация может отказать, но до сих пор никогда этого не делала – но мы не знаем, что произойдет, если после валютной реформы прекратятся нынешние спекуляции и все начнут беспощадно экономить. В Германии нет никакой стабильности.

Но госпоже Вирусовски нужен мой совет. Я не решусь его дать. Я могу лишь рассказать, как обстоят дела. О ситуации в мире и будущем Германии Вам известно гораздо лучше, чем нам: между двух держав, гласис⁴ двух сторон, свалка, на которую выбрасывают людей, не нужных в другом месте. Взгляд отсюда: Гейдельберг прекрасен, каждый день, проведенный в лучах этого весеннего солнца, на этих улицах, среди гор соблазняет обещанием прекрасного мира, восхитительной жизни. Но повсюду страшная толкотня. Два человека в комнате – это норма. Супружеская пара получает одну комнату. Студент не имеет права жить в одиночестве, только по двое (у одиноких рабочих и служащих, у так называемых трудящихся все иначе). Недостаток продовольствия невероятен. Без посылок жить невозможно (только голод, немощь и нетрудоспособность). Общение с ведомствами – «заносчивость властей» – крайне изнурительно, так что многие просто сдаются (мы с женой живем так хорошо потому, что у нас уже были квартира и имущество, а также благодаря моему «состоянию здоровья, положению в научном мире и в связи с политическим преследованием моей жены» мы пользуемся некоторыми привилегиями в рабочей сфере). Никому не известно, как ситуация будет складываться в дальнейшем.

На вопрос об антисемитизме я, удивительным образом, не могу ответить с полной уверенностью. Я сам, разумеется, никогда не слышу ничего антисемитского. Но говорят, что среди населения часто встречается привычный антисемитизм – бездумный, невежественный. Я никогда не считал «народ» антисемитским. Не состоялось ни одного спонтанного погрома, о которых так мечтали и безуспешно провоцировали нацисты. Но если Вы чувствительны, то в словах – не в поступках – слышится нечто абсурдное. И общее настроение, которые Вы выразили в вопросе «кого из нас ты убил?», для людей вроде моей жены неискоренимо, несмотря на то что она дружелюбна и приветлива с каждым встреченным ею немцем, стоит ей обменяться с ним парой слов.

Немецких евреев почти не осталось, кроме тех, что состоят в «смешанных браках». Но много евреев из Восточной Европы, таких разных, в целом не способствующих положительному отношению к евреям – поскольку они иногда аморальны (что понятно, после всех этих лет), почти всегда отчуждены – хотя время от времени и среди них можно встретить удивительно искренних, человечных евреев, что случается, однако, нечасто.

Если бы госпожа Вирусовски могла сохранить возможность вернуться в Америку, я без промедления посоветовал бы ей сперва остаться здесь на год и осмотреться. В нынешних – непредсказуемых – обстоятельствах такое решение рискованно. Возможно, по прибытию возникнет, по выражению Х. ф. Зеебаха, ощущение «западни». Единственное положительное обстоятельство заключается в том, что есть молодежь, пусть и в меньшинстве, которая нуждается в образовании, несокрушимая, благодарная, устремленная к жизни ума. Тот, кто страстно мечтает преподавать, может узнать много нового.

Что касается университета, то в Германии все направлено против него: партии, правительства, профсоюзы, городские советы и т. д. – ресентимент, направленный против высших учебных заведений. Но пока мы справляемся. У нас в Гейдельберге есть книги. В университете множество студентов – более 4000. Аудиторий хватает, хоть они и тесны. Новое здание ректората все еще занято американской армией. Для солдат: «Информация и образование», кроме того есть и аудитории для детей американцев, которых на автобусах привозят сюда из самых отдаленных регионов.

Но я могу продолжать еще очень долго. Госпожа Вирусовски, если ей угодно, может обо всем спросить.

Если она остановит свой выбор на Гейдельберге и сообщит об этом, мы подадим заявку. После этого она должна дождаться решения в Америке. Я надеюсь, положительного, поскольку в подобных случаях правительство готово помочь из политических соображений.

Пожалуйста, передайте привет профессору Вейлю, меня невероятно обрадовали его добрые слова о моей «Идее университета».

Сердечный привет и вечная благодарность!

Ваш Карл Ясперс

1. Я. получил приглашение прочитать курс лекций в Базеле еще в 1946 г. В то время он отказал, поскольку уже принял приглашение к участию в Международном съезде в Женеве. Независимый научный фонд и философско-исторический факультет Базельского университета отправили повторное приглашение в 1947 г. На этот раз Я. согласился. Курс лекций был прочитан в июле 1947 г.

2. Фритц Эрнст (1905–1963) – историк. С 1937 г. профессор новой и новейшей истории в Гейдельберге. После войны Эрнст играл важнейшую роль в восстановлении Гейдельбергского университета. Поэтому поддерживал тесный контакт с Я.

3. Ernst F. Vom Studieren – Jaspers K., Ernst F: Vom lebendigen Geist der Universität und vom Studieren, Heidelberg, 1946, p. 41–62.

4. Насыпная стена, которая должна защищать от нападения, здесь, очевидно, в значении «свободный сектор обстрела».

57. Ханна Арендт Карлу Ясперсу3–4 мая 1947

3 мая 1947

Дорогой Почтеннейший,

Прилагаю к письму исправленные страницы «Посвящения»¹. Надеюсь, наш дорогой Ламберт Шнайдер будет терпелив. Вы были совершенно правы, и я постфактум, но только постфактум, была удивлена и раздосадована, что мы здесь не уловили и не заметили этот провокационный тон. Конечно, как раз потому, что это и есть апология, я больше (слишком много) думала об окружающих меня здесь людях и, так или иначе, писала, находясь под этим давлением. Глупо отрицать, что это все же «оправдание», и я расстроена, что оно расстраивает Вас. Ведь я не могу этого изменить: ничего не объяснить было бы, на мой взгляд, высокомерно, а каждое объяснение таит в себе зерно оправдания. Тогда мне показалось уместнее, понятнее и точнее написать «оправдание». Помимо этого, я искренне верю (скажите, если я заблуждаюсь), что не только для моих еврейских друзей, но и для Германии оправдание необходимо. До сих пор, насколько мне известно, евреи в Германии могут публиковаться только если они покорно соглашаются быть немцами-антифашистами. То есть делают вид, будто с 1932 года ничего не изменилось. С другой стороны, в Германии, насколько я могу судить, боязливо избегают разговоров о еврейском вопросе, на что, безусловно, есть свои причины. Иными словами, mutatis mutandis, я не могу избавиться от подозрения, что немцы в целом не имеют права относиться к подобным публикациям евреев иначе, чем большинство евреев. Я намеренно говорю об этом в такой жесткой форме.

К Вашим замечаниям об «убийцах»: Вы пишете, самое большее – 0,1 %, на мой взгляд (возможно, я совсем не права), эта цифра слишком мала и соответствует приблизительно семидесяти тысячам человек. Важнее мне кажется следующее: неважно, сколько человек оказались вовлечены в это напрямую, этот в любом случае ничтожный процентный показатель не ограничивается, как это было до 1942 года, убежденными нацистами и избранными войсками СС; для этих целей нанимались и обычные регулярные воинские части, которые в любом случае составляли общественный срез. Это имеет решающее значение для реакции мировой общественности, а потому проценты рассчитаны с такой точностью. К тому же сегодня, когда все нелицеприятные секреты раскрыты, снова и снова говорят (и не только газетные репортеры или пропагандисты, но многие, вернувшиеся из Германии) о том, что процентный показатель тех, кто готов сегодня с ликованием приветствовать Гитлера, вырос по сравнению с 1943 годом. Мне это кажется почти само собой разумеющимся и полностью соответствует ожиданиям самих нацистов. С другой стороны, это может значить лишь одно: все люди, количество которых, например, Эрнст Вайхерт² оценивает в 60–70 % населения страны, сознательно готовы смириться с убийством – что, безусловно, не превращает их в убийц; они были бы готовы на это даже если бы их собственная жизнь подверглась опасности.

Но все³ эти проблемы, по существу, не имеют никакого – или очень слабое – отношение к Германии. Германия – первая нация, которая погибла как нация. В других странах отношения пока не так вопиющи, отчасти потому, что внешние обстоятельства более благоприятны, отчасти потому, что определенные западные традиции, которые в чрезвычайных обстоятельствах не смогут никого спасти, препятствуют дальнейшему развитию. Но в любом случае эти вопросы сегодня влияют на отношение немецкой стороны к еврейскому народу, и нельзя не воспринимать это влияние всерьез во всей его ужасающей реальности. Кроме того, мне кажется, в подобном серьезном отношении к нему, несмотря на все ловушки (от одной из них Вы как раз меня спасли), кроется возможность что-то объяснить, нечто, обладающее более универсальным значением.

Но позвольте мне перейти к вопросу о «Посвящении». Вероятно, было бы правильнее вовсе отказаться от формы открытого письма, переписать текст в виде простого предисловия и посвятить Вам книгу – или нет, как Вам будет угодно. Конечно, я была бы очень расстроена, если бы все пошло не так, как я придумала заранее, но я ни в коем случае не хочу усугублять Ваше и без того непростое положение. Это самое главное. Если нынешний вариант кажется Вам неподходящим или просто несвоевременным, пожалуйста, сразу дайте мне знать, может быть, через Лефебра, и я тут же пришлю Вам новый вариант, составленный уже не в форме письма, адресованного Вам. Совершенно не имеет значения, если из-за этого придется перенести публикацию.

Хассо фон Зеебах: я была поражена точностью Вашего описания. Между тем он, как Вы вскоре узнаете, через Вернера ф. Тротта⁴ получил место в Висбадене. Хассо невероятно честный и порядочный человек, которому, однако, не повезло как раз когда он думал, что ему посчастливилось, – он встретил госпожу Браун-Фогельштайн, очень образованного и талантливого историка искусства, которая была с ним на протяжении всех этих лет, взяла на себя все его обязанности, не осознавая этого, и насильно ввела его в просвещенный мир, в котором его постигло только несчастье, ведь он ничего не мог туда привнести. Мсье пытался все исправить и убедил его заняться радиотехникой, что хорошо ему удавалось, с большим воодушевлением он наконец занялся чем-то, что у него получается. Но позже его невозможно было убедить найти работу, так как он просто не видел в этом необходимости. Это долгая, запутанная история, надеюсь, все наладится. Благодаря его моральным устоям у него есть некоторый политический талант.

Приехать – боже, конечно, я хочу приехать, но крайне тяжело получить разрешение для Германии, когда а) никак не связан с правительством, б) в Германии у тебя не осталось родственников и в) не занимаешься американским бизнесом. Слава богу, нет никаких трудностей с паспортом, я, к примеру, могла бы в любое время получить необходимые документы для любой другой страны, но все это отнимает слишком много времени и стоит слишком дорого.

«Немецкое самосознание»: когда все будет готово, возможно, стоит принять во внимание Принстон. Права на Женевскую речь за $150 приобрел Commentary, эта сумма в сочетании со стоимостью перевода приблизительно соответствует Вашему гонорару за крупную статью. Из Принстона я пока не получила никаких новостей, у них «Идея университета», «Живущий дух», Женевская речь и «Психопатология».

Ваш интерес к предложению о евреях в Германии меня очень обрадовал. Разумеется, в этом, не называя источников (просьба от Мсье), есть смысл только если инициатива исходит от немца в Германии.

Меня очень рассмешил недостаток «капиталистической поддержки». Это не хвастовство, мы действительно хорошо зарабатываем, даже по местным меркам, мы неприхотливы, поскольку все, что можно купить, наводит на нас скуку и отнимает слишком много времени. Видите ли, вывезти мать из Германии, а после всем вместе уехать из Франции, помимо прочего, стоило больших денег, которые в то время у нас еще были. Когда мы приехали сюда, у нас было, если мне не изменяет память, около $50.

Дорогой Почтеннейший, еще пара слов о «Посвящении»: написанное мной все мы, Ваши студенты, всегда знали, даже если и не способны были выразить. Поэтому фраза, наверняка восходящая к Мангейму⁵, о том, что Вы хотели бы не иметь учеников, казалась мне забавной и не обижала потому, что Вы обладаете влиянием большим, чем все остальные вместе взятые.

Сердечно

Ваша

Ханна

4 мая 1947

Еще лишь⁶ пара строчек о посылках и благодарность за Ваше любезное письмо от 24 марта, которое в этот раз шло слишком уж долго. Я успела получить письмо от Лефебра, почти одновременно с Вашим от 24 апреля! Так что теперь мы будем присваивать посылкам номера. Отрадно, что датская посылка дошла удачно. Это совсем не дорого, напротив, я уже заказала следующую. С этих пор Вы будете получать одну датскую ежемесячно и две обычные с молоком, шоколадом etc. etc. Обе майские посылки отправятся на следующей неделе, вчера, в посыльную субботу, у меня не хватило на них времени.

Когон⁷: прочитала его в гранках, хотела убедить старого Шокена, издать его у нас по-английски: nothing doing for no good reasons at all. Я все еще очень злюсь, когда думаю об этом. Если бы Вы могли достать для меня книгу, я была бы Вам очень благодарна, так как она очень нужна мне для работы⁸. Я думаю, Bermann-Fischer переиздадут его на немецком.

Бенно ф. Визе: Да, снова та же история. Видите ли, в апреле или мае 1933-го он опубликовал программную статью⁹ о немецких университетах, в которых «естественно» следовало упразднить все инокровное. Вот так запросто – и в то время его действительно никто не заставлял. Тем самым он так очевидно выразил свою, мягко говоря, незаинтересованность. И когда он отважился появиться на Плёке¹⁰: разве уже тогда не было очевидно грядущее поражение? В конце концов, он не глуп и уж точно не убежденный нацист. Но дела это не меняет. Его мать была очень мила, не знаю, что с ней случилось.

Вернемся к посылкам: единственное, на что я могу и, возможно, стану подавать рекламацию – декабрьская посылка. Январская и февральская подтверждены: Вы должны были получить две мартовские и еще три за апрель.

Всего наилучшего и с любовью

Сердечно Ваша

Ханна

1. См. п. 53 и 54.

2. Эрнст Вайхерт (1887–1950) – немецкий писатель.

3. У Х. А.: «Теперь по существу эти проблемы все по существу…»

4. Вернер фон Тротт цу Зольц (1902–1965) – старший брат Адама фон Тротт цу Зольца.

5. Карл Мангейм (1893–1947) – социолог, с 1930 по 1933 г. профессор во Франкфурте-на-Майне, после чего эмигрировал в Англию. Я. изобразил его в образе софиста в «Духовной ситуации времени».

6. Нижеследующее адресовано Гертруде Я.

7. Ойген Когон (1903–1987) – политолог и публицист, в 1946 г. опубликовал в Мюнхене книгу: Kogon E. Der SS-Staat. Das System der deutschen Konzentrationslager. München, 1946. Именно о ней спрашивает Х. А.

8. Х. А. работала над книгой «Истоки тоталитаризма», см. п. 61 и 67, где она упоминается как «книга об империализме».

9. Wiese B. von, Scheid F. K. 49 Thesen zur Neugestaltung deutscher Hochschulen // Volk im Werden, 1933, vol. 1, H. 2, p. 13–21.

10. В Гейдельберге Я. жил по адресу Плёк, 66, здесь речь идет о визите Бенно фон Визе к Я. в связи с шестидесятилетием Я. в феврале 1943 г.

58. Карл Ясперс Ханне АрендтГейдельберг, 16 мая 1947

Дорогая и уважаемая!

Ваш новый вариант дорогого мне «Посвящения» получил мое полнейшее одобрение. Благодарю за Ваше усердие!

Я был «расстроен» не из-за Вас, но из-за обстоятельств, вследствие которых необходимы подобные оправдания. Здесь Вы ничего не можете изменить. Возможно, мое самосознание немца и взращенная с младых ногтей уверенность в том, что немецкие евреи – немцы, сегодня превратились в вопрос, ответить на который я могу в мыслях, но не на словах. Когда-то в 1932 году (точную дату я уже не помню) мы с Вами осознали разницу¹, которую я и тогда не воспринимал на свой счет: нечто, не абсолютное само по себе, но и не пустяк. Настоящее положение дел (между мной и моей женой все обстоит точно так же, и мы все еще это обсуждаем) – лишь повод повлиять на состояние мира, в котором подобные проблемы становятся несущественны. Меня никогда не назовут немцем, если при этом мои еврейские друзья не смогут считаться немцами или немцами перестанут быть швейцарцы, голландцы, Эразм, Спиноза, Рембрандт и Буркхардт. Я, вместе с Максом Вебером, также поддерживал идеи о немецком политическом величии, считая при этом Швейцарию и Голландию немецкими, что, к счастью, не подвергало их политическим рискам и предоставляло «немецкому» возможность существования, находившуюся под угрозой в Германской империи (например, в 1914-м). Тот факт, что эта Германская империя не только не рухнула, но и уничтожила «немецкость», представив ее преступной чертой, не упраздняет другую возможность, относящуюся к нашим благородным воспоминаниям (от Фрайхера фом Штайна² до Макса Вебера). Но ослепленные этой возможностью, мы серьезно ее переоценили. Только во времена национал-социализма я понял, что моральное бедствие началось еще в 1860-е, и увидел облик некоторых до того высоко ценимых умов: уже тогда все было так же, как теперь, словно плебейские восстания XIII века прикидывались национальными. Но я увлекся… Как обрести себя без твердой почвы под ногами нам еще предстоит узнать. Теперь и впредь суша – место, где встречаются «Нои», поэтому я так рад общению с Вами.

Вы говорите о предисловии как «неподходящем» и «несвоевременном» – я должен смириться с этим, потому что молчал во времена нацизма и в то же время хочу надеяться, что Вы говорите об этом не всерьез, ведь гестапо еще не стоит у дверей, а угроза далека. Похожим образом меня заклинают молчать мои шурины (особенно голландец³). Но это последние остатки «подозрений», которые и я в конце концов заслужил. Но я не готов поверить, что Вы действительно о них думаете.

То, что Вы пишете в отношении процента «убийц», я считаю верным, даже от общей массы населения. Несмотря ни на что: я не знаю, кто «немцы» сегодня, масса людей в своих внешних проявлениях и манере выражаться – лишь проявление «привычки», привитой воспитанием и обстоятельствами. Они ничего не знают о самих себе и повторяют сказанное другими.

Лекция Вейля о немецких университетах показалась мне выдающейся.

Я отвечаю не на все вопросы Вашего письма: могу лишь Вас поблагодарить.

Заканчиваю письмо только 18-го числа. Делаю все в глупой суете. В июле, возможно, лекции в качестве приглашенного лектора в Базеле, новый цикл лекций здесь, в Гейдельберге⁴. Иногда кажется, голова вот-вот взорвется. К тому же очень много того, что Вы называете «чепухой». Долго так продолжаться не может. Созерцательность и «леность» – источник всех удачных мыслей. Моя нынешняя жизнь грозит превратиться в «фабричную».

Сегодня занимался китайцем Мо-цзы⁵ (V в. до н. э.): фанатичный рационалист, утилитарист, монотеист и экономист-плановик (сегодня именуемый социалистом), человеколюбие как принцип, но сам он лишен человеколюбия, жестокий аскетичный устроитель мира: принудительно насаждает человеколюбие. Знакомая история. Меня захватывает китайская духовная борьба того созидательного столетия. Не Мо-цзы, но по истине великие мыслители того времени были мне утешением с 1937-го: человечество произошло от одного корня. Там, в Китае, существовала чистейшая, непринужденная человечность. Затем, в конце III века пришел Цинь Шихуанди⁶, китайский Гитлер (если это не слишком серьезное оскорбление для этого все-таки великого китайца). Можно ознакомиться с речью одного министра этого деспота в свидетельствах одного китайского историка приблизительно 100 г. н. э. во французском переводе⁷: точно Геббельс. И вскоре наступил конец эпохи великих созидательных мыслителей. Конечно, все еще оставались образованные ученые, необходимые для государственных нужд, и скептики – вот подготовка к лекции.

На семинаре: Кант⁸. Уже два превосходных реферата. Страстно рассудительная молодежь со склонностью к изучению Канта: докладчиками были химик и математик.

С сердечным приветом,

Всегда Ваш, К. Ясперс

Должен ли я отправить Вам Вашу диссертацию⁹? У меня по случайности оказалось два экземпляра, и я подумал, что у Вас вероятно не осталось ни одного.

Отправляю Вам сборник стихов Хаусхофера¹⁰ (сын «геополитика» и национал-социалиста Хаусхофера¹¹). Он меня тронул.

1. См. п. 22–24 и п. 59.

2. Карл Фрайхер фом Штайн цум Альтенштайн (1770–1840) – прусский государственный деятель.

3. Эрнст Майер.

4. См. п. 52, прим. 2.

5. Мо-цзы (479–381 гг. до н. э.) – китайский философ и этик, в некоторых источниках считается основателем религиозного учения, широко распространенного в Древнем Китае.

6. Цинь Шихуанди, первый китайский император, время правления: с 221 по 210/206 г. до н. э; создал первое централистско-бюрократическое единое государство Китая, название государства Китай происходит от имени его династии.

7. Речь идет о: Granet M. La civilisation chinoise. La vie publique et la vie privee. Paris, 1929, p. 55, 114.

8. В летнем семестре 1947 г. Я. вел семинар о «Критике чистого разума» Канта.

9. См. п. 10, прим. 1.

10. Альбрехт Хаусхофер (1903–1945) – лирик и драматург. В 1946 г. были выпущены его «Моабитские сонеты», написанные в тюрьме. В 1945 г. арестован гестапо из-за связи с движением Сопротивления и расстрелян.

11. Карл Хаусхофер (1869–1946) – генерал-майор Баварии, с 1921 по 1939 г. профессор географии в Мюнхене, основоположник геополитики Германии.

59. Ханна Арендт Карлу Ясперсу30 июня 1947

Дорогой Почтеннейший,

Какое страшное недоразумение. Писать письма – опасное хулиганство. (Видите, я снова преувеличиваю.) Нет, я ничего не имела в виду, говоря о «прямо сейчас несвоевременном», кроме того, что я, во-первых, боюсь, что не могу справедливо оценить положение дел в Германии, и знаю лишь, что еще не перевелись представители власти, которые предпочитают отвечать на доводы с помощью револьверов. И во-вторых, я верю в своевременное и несвоевременное в политике, как и Вы: и в этом действительно нет никакого оппортунизма.

О Вашем молчании: я всегда относилась к нему с уважением, даже в 1933-м, когда в течение нескольких месяцев ослепления еще полагала, что Вы могли бы помочь, если бы не молчали. Возможно, Вы припоминаете: в апреле 1933-го Вы были в Берлине, я задала Вам прямой вопрос и получила прямой ответ. Пожалуйста, поверьте, не существует «остатков», как и «подозрений», их точно нет и у Ваших шуринов. Скорее всего, они тоже просто боятся. Мы довольно трусливый народ. Если бы сейчас Вы могли ответить, что прекрасно стреляете, как американский шериф, который может молниеносно выстрелить сквозь брючный карман, все было бы хорошо.

Благодарю Вас за сборник Хаусхофера, который меня тоже весьма тронул. Если бы у Вас получилось прислать мне экземпляр диссертации, было бы чудесно. У меня остался один, который в Париже, в предвкушении путешествия по морю, я уронила в ванну, так что выглядит он соответствующе. Кроме того, я то и дело получаю запросы из университетских библиотек.

Но позвольте вернуться к еврейскому вопросу. Я хорошо осознаю разницу между нами, из-за которой Вы однажды сказали (или написали), что все мы были в одной лодке. Я уже не помню, ответила ли или только подумала, что с Гитлером в роли капитана (это было до 1933-го) мы, евреи, не сидели бы в той же лодке. Но и это было неверно, поскольку в подобных условиях Вам бы тоже не нашлось в ней места, в лучшем случае в роли заключенного. В условиях свободы каждый должен иметь право самостоятельно решать, кем бы он хотел быть: немцем, евреем или кем угодно еще. В безнациональной республике, как в Соединенных Штатах, где национальность и государство не равны друг другу, это в той или иной степени становится вопросом исключительно социального или культурного значения, бессмысленного в политическом отношении. (Например, так называемый антисемитизм здесь носит исключительно социальный характер, те же люди, что никогда не станут жить в одной гостинце с евреем, будут возмущены и удивлены, если их еврейские сограждане окажутся лишены права голоса. Конечно, все может измениться, но пока дела обстоят именно так.) В национально-государственной системе Европы все гораздо сложнее, но, боже мой, если немец говорит, что он скорее был бы итальянцем или vice versa, и поступает в соответствии с этим, – почему нет?

Если немецкие евреи больше не хотят быть немцами, безусловно, нас нельзя в этом упрекать, но, конечно, это выглядит немного странно. Но тем самым они хотят сказать, что не собираются разделять политическую ответственность Германии, и в этом они снова правы. Сам по себе этот факт уже имеет определяющее значение. Понимаете, и для меня, и для многих других сегодня уже совершенно естественно, открыв газету, в первую очередь проверить, что творится в Палестине – хотя я вовсе не собираюсь туда отправляться и почти полностью убеждена, что там все пойдет наперекосяк.

Я бы хотела такого (недостижимого сегодня) изменения обстоятельств, при котором каждый смог бы выбирать, где ему реализовать свою политическую ответственность и в условиях какой культурной традиции он чувствует себя лучше всего. Вместе с этим наконец закончатся и повсеместные генеалогические исследования.

На мой взгляд, прямо сейчас важнее всего не переоценить такие вопросы, поскольку иначе все снова забудут, что вполне возможно это – потоп, во время которого лучше нигде не чувствовать себя как дома, не полагаться ни на один народ, так как в одно мгновение он может превратиться в массу и стать слепым орудием разрушения.

Мы с Мсье иногда возвращаемся к обсуждению еврейского вопроса, и если я оставляю его в покое, он возвращается к своим, как я их называю, ассимиляционным корням. И в сфере исключительно частного я с радостью признаю, что невероятно трудно понять, почему господин или госпожа Такие-то перестали быть немцами, если совершенно очевидно, что они ими являются.

Хелена Вирусовски написала Вам лично после долгого вечера у меня. Вы очень обрадовали ее своим дружелюбным письмом, я была счастлива, поскольку совершенно неважно, какое решение она примет, такое письмо было необходимо ей как хлеб. Она никогда не устроится в этой стране и не сможет быть по-настоящему счастлива, но несмотря на это, для нее вернуться сложнее, потому что она идентифицировала себя с Германией и раньше и ее реакция на происходящее куда острее, прежде всего потому, что в области политики она страшно наивна.

Как замечательно, что Вы в Базеле¹; и как замечательно, что Вы можете столь многого добиться, я надеюсь, Вам удастся держаться подальше от администрации. Вы опубликуете лекции там же²? Женевская речь в наборе у Commentary. Я надеюсь, они опубликуют ее осенью, чтобы она вышла одновременно с «Вопросом о виновности».

Здесь прекрасно, отпуск. В этот раз он мне по-настоящему необходим.

От всего сердца желаю Вам всего наилучшего. И избавьтесь от «подозрений», хорошо?

Всегда Ваша

Ханна

1. См. п. 56, прим. 1.

2. В Базеле Я. читал лекции, которые позже были опубликованы в книге «Философская вера» в 1948 г. в Мюнхене, текст пятой лекции «Философия и антифилософия» в книгу не вошел.

60. Карл Ясперс Ханне АрендтКран в Ронетале, 20 июля 1947

Дорогая и уважаемая Ханна!

Мы получили Ваше любезное письмо в Швейцарии. Оно наполнено радостью Вашего отдыха! Из него я впервые узнал, как Вы устаете от повседневных трудов. И как бы я хотел – хотел бы пожелать этого Вам, – чтобы кто-то столь одаренный, как Вы, имел в своем распоряжении достаточно свободы и времени на размышления и творческую работу, ведь Вам действительно есть, что сказать, и Вас часто посещают почти гениальные озарения. Теперь у Вас есть хотя бы несколько недель. Пусть эта свобода, в прекрасном окружении, в радостном сопровождении Мсье, позволит Вам приблизиться к цели, которую Вы преследуете.

Прочитанная мной по приглашению лекция в Базеле имела «успех». Я приехал на неделю позже назначенного срока, так как документы из Берлина пришли с опозданием. То были последние дни семестра, все уже разъехались. Ректор и представитель приглашающей стороны посоветовали приехать в октябре – сейчас вряд ли получится собрать полную аудиторию. Сейчас они бы оплатили наш отдых¹, а в октябре мы бы с успехом наверстали пропущенные лекции. Я был достаточно дерзок и настоял на том, что лекции должны быть прочитаны сейчас. В октябре я бы не смог приехать еще раз (из-за семестра в Гейдельберге, поскольку не смогу взять еще один отпуск). Была выбрана аудитория, мне предоставили кресло. Но в первый же день пришлось переехать в актовый зал. Я беспокоился лишь о том, что не удалось найти для меня кресло и там. 500 слушателей. С каждым днем их становилось все больше. В конце концов мне удавалось пройти к своему месту лишь сквозь заднюю дверь, протискиваясь сквозь стоявших – Вы понимаете, как я был счастлив (иначе не стал бы об этом рассказывать), но счастье вскоре поблекло. Это всего лишь представление, в котором я и сам превратился в куклу и мог хорошо играть свою роль лишь когда относился к происходящему серьезно. Поэтому все проходит так блекло. Но я вспоминаю, что в мире есть Ханна Арендт и пара «Ноев», и чувствую, что для меня куда важнее любого пустого успеха Ваше единомыслие.

Темой была «философская вера». Возможно, я опубликую шесть лекций и отправлю их Вам. Говорят, теологи «в ужасе»: скверно думать о чем-то подобном, еще хуже – говорить вслух (в Германии сегодня дела обстоят еще хуже: нацистский образ мыслей переходит в церковь – недавно я получил приглашение к участию в выборах представителя общины (протестантской), необходимое условие для участия в выборах – новая письменная исповедь Христу, не Богу!). «Экзистенциалисты» считают меня своего рода старомодным теологом. После дискуссии состоялось собрание. Немногим удалось высказаться. «Коллега» Генрих Барт² (брат теолога³, сам заведующий кафедрой философии в Базеле) спросил меня, где в истории философии я чувствую себя как дома, и сравнил меня с Фихте! Я ответил, как мне кажется, чрезвычайно любезно, но дал Фихте характеристику, которой он заслуживает, несмотря на его гений. После трех вопросов и трех моих ответов все замолчали. Ничто не могло их взбодрить, сколько бы вопросов ни задавал я сам. Меня одолело чувство неловкости, казалось, что я заговорил их «до смерти». После этого я получил письмо от одного из доцентов с его недавно опубликованной работой⁴. Он выразил благодарность, как мой бывший – двадцать пять лет назад – «ученик» и сказал: трансценденция для него пуста, экзистенция без трансценденции и есть свобода и т. д. Он не высказывался, так как это показалось ему фамильярным. Поэтому настоящая дискуссия так и не состоялась. Одобрение со стороны некоторых уважаемых мной людей, в остальном – пустой спектакль. Новое приглашение в апреле! – для нас особенно радостное.

Мы живем здесь как в раю. Жена уже отказывает себе в кулинарных удовольствиях, так как боится поправиться. Восхитительный пейзаж, 1500 метров над долиной Ронеталь, окруженной высокими горами. Бесконечная игра облаков, ни одного пасмурного дня. Каждый час земной жизни проходит в комнате с видом на весь окружающий мир, на балконе – всегда на свежем воздухе. И мы наконец-то по-настоящему одни. Невероятное волшебство и насыщенная, настоящая действительность. Жена исследует маршруты для прогулок, и подходящие для меня мы проходим вместе. Я отредактировал тексты своих лекций и в некоторой степени подготовил их к печати. Все они довольно абстрактны. В апреле я решился на выбор конкретной темы: взгляд на мировую историю в целом.

И еще пара слов о Вашем прелестном письме. Я не воспринял «подозрения» по-настоящему всерьез. Я благодарен Вам – от них я избавился. Это точка сверхчувствительности: у моего «Вопроса о виновности» серьезные личные корни – тем более глубокие, чем сильнее я осознаю, что снова поступил бы точно так же, как прежде. Для непритязательности есть причина. Вы и мои шурины «боитесь» за меня, я знаю. Я и сам боюсь. В политике нужно уметь приспосабливаться – но я никогда не занимался политикой в этом смысле, не обладал для этого необходимым талантом, я все еще открываю свою глупость – даже в тесных стенах университетской политики, где меня обманывает и использует в своих интересах любой хитрец – без злого умысла, инстинктивно.

Я разделяю все Ваши взгляды в вопросах «нации», свободы выбора политической ответственности и государства. Но все же это нечто, что нельзя выбрать, но необходимо «перенять». Это не сможет изменить даже лучший и справедливейший мировой порядок. Я не вижу здесь недостатков, но – пусть и печальное – преимущество. Если кто-то скажет: Вы – немецкая еврейка, я – немец, это всего лишь слова, и все зависит от того, как мы их истолкуем. Я непрерывно размышляю о том, что значит для меня быть немцем. До 1933-го это никогда не было для меня проблемой. Теперь же имеет место факт, который я особенно остро почувствовал в Швейцарии, острее чем дома, в Гейдельберге, весь мир единогласно кричит: ты – немец. Когда-нибудь я надеюсь дать свой ответ.

Мне кажется, определить, что такое еврей проще, чем определить, что такое немец. Это библейское верование и объединяющая идея: без них, на мой взгляд, еврей перестает быть евреем. Но вместе с ними он независим и от любой политики, и от Палестины. Палестина кажется мне временной, преходящей проблемой эпохи национального мышления, невероятно важной для вопроса о еврейской экзистенции, в действительности она не только политически неопределенна (в конце концов, всё вокруг политически неопределенно), но и представляет серьезную опасность для сущности еврейской экзистенции: она грозит умалением евреев до «нации» и следовательно грозит лишить их значения для духовного развития мира.

«Ассимиляция» для меня не принципиальный вопрос. Однако в частной сфере не может быть ни одного запрета. И Вы, и моя жена утвердили это собственными действиями. Требовать ассимиляции было бы так же бессмысленно. Мне кажется разумным опасаться ее, ведь если на свете не останется евреев, осознающих себя евреями, исчезнет нечто бесценное. Но что-то планировать или заниматься морализаторством в этом случае кажется мне невозможным.

Вопрос в том, не является ли в духовном и интеллектуальном отношении вся ситуация с Палестиной ассимиляцией в целом: евреи остаются, но лишь нацией, наряду с другими, которая со временем становится ничтожно малочисленна и незначительна, должны ли так же исчезнуть любые останки сублимации, «избранного народа»? Исчезнет ли иудаизм даже в тех, кто по-прежнему зовется иудеями. Но и это – лишь страх. Здесь нечего требовать.

Да, как верно, что Вы постоянно вспоминаете о всемирном потопе! Он должен оставаться ориентиром. После всемирного потопа должно что-то произойти. Жизнь продолжается. Мы должны хотя бы найти звезду, чье сияние ведет к цели: нечто вроде идеи мирового порядка, которая в то же время открыта влиянию трансценденции и не приводит к простоте организации, рациональному закону на любой случай, к антиисторичности мнимого рая: без евреев я не могу представить себе этот путь, исторический, а потому связанный историей. Отсюда возникает мое беспокойство: в Палестине они могут потерять душу. Возможно, поэтому решением будет стремиться к Палестине и не посетить ее, поскольку задача состоит в том, чтобы жить среди всех народов и в то же время противостоять им, до тех пор пока они хотят оставаться лишь народом. Это была бы новая форма жизни «вдали от дома», которая во все времена была свойственна библейской религии. Отсюда возникают напряжение, восхищение и истинная бесконечность пути.

Ах, если бы Вы были здесь – и мы могли побеседовать! И я вынужден был бы Вас разочаровать, поскольку могу выдержать не больше часа, после чего должен прилечь, устаю…

Позавчера здесь был Веркор⁵ в компании управляющего его издательством. Он хочет как можно больше издать в Edition de Minuit, по возможности перевести все мои работы. Пока не удается. У них есть связи среди представителей высшей власти, и потому они считают, что смогут раздобыть для меня официальное разрешение в Берлине. К сожалению, я сомневаюсь. Но, конечно, мечтаю о переводах. Предварительно мы обо всем договорились. Я только познакомился с Веркором. И сразу проникся к нему симпатией: умный, человечный, проницательный. Это сочетание доброты, ясности, бескомпромиссности, которые порой встречаются в французах.

Если Вы пишете мне в Германию, лучше не упоминать переводы. Все письма вскрывают. Меня пугают даже лишние вопросы, так как я никогда не знаю наверняка, как именно я нарушил эти изощренные законы. Между нами дело обстоит следующим образом (на случай допроса): на Ваше имя я оформил дарственную на права на перевод. После этого заявилась американская полиция. Я предоставил подробный отчет, отозвал дарственную. Мое письмо пришло с опозданием: Вы уже успели воспользоваться своим правом, и далее – Вы не принимаете отмену дарственной. Мне написали из полиции (высылаю Вам копию), что мои предыдущие действия не станут поводом для последующих разбирательств. Поэтому я не волнуюсь из-за «Вопроса о виновности», как не волнуюсь и из-за всего, что происходит без моего явного одобрения. Если необходимо что-то обсудить, мы должны подождать до апреля. Надеюсь, к тому времени я снова буду здесь, хотя бы на 10–14 дней. О времени напишу заранее из Гейдельберга.

Если Вам будет угодно, напишите, над чем Вы работаете сейчас. Дела с Ламбертом Шнайдером идут медленно. Снова и снова технические помехи. Ремонт оборудования почти невозможен. Типография для такого объема работы слишком мала. Катастрофически не хватает бумаги.

Пишу перьевой ручкой, из-за нее почерк еще хуже, еще труднее. Надеюсь, Вы не слишком сердитесь, пытаясь его расшифровать!

Всего наилучшего

Ваш Карл Ясперс

1. В дополнение к гонорару за Базельские лекции была назначена и оплата пребывания в Кране.

2. Генрих Барт (1890–1965) – швейцарский философ, позже коллега Я. в Базеле.

3. Карл Барт (1886–1968) – протестантский теолог, представитель диалектической теологии, с 1921 по 1935 г. занимал различные профессорские должности в Германии, с 1935 г. профессор в университете Базеля, относился к Я. с ироничной отстраненностью.

4. Предположительно речь идет о философе и психологе Гансе Кунце (1904–1982), чей двухтомный труд «Антропологическое значение фантазии» был опубликован в Базеле в 1946 г.

5. Веркор, псевдоним Жана Брюллера (1902–1991), французского писателя и сооснователя издательства движения Сопротивления Les Editions de Minuit.

61. Ханна Арендт Карлу Ясперсу4 сентября 1947

Дорогой Почтеннейший,

Ваше милое письмо из Швейцарии было преисполнено радости, и в нем Вы коснулись множества вопросов, которые я мечтаю с Вами обсудить (и с большой осторожностью могу о них писать), поэтому я долго не могла на него ответить. Только что я прочитала его еще раз и почувствовала, что Вы рядом, словно мы сидим в одной комнате. Меня очень обрадовал Ваш успех в Базеле (я получила весьма прилично написанную газетную заметку, merci); это прекрасно даже если это лишь спектакль, после него всегда остается нечто невысказанное, именно то, о чем Вы не догадываетесь, для кого и как и, возможно, в результате каких превращений спектакль становится лотереей, результаты которой объявят еще нескоро, дата розыгрыша – тоже часть лотереи, но можно быть точно уверенным, что выигрыш будет огромен. Вы можете быть уверены. Да, Швейцария прекрасна, несмотря на то, что я всегда испытывала к ее жителям легкую, вероятно, несправедливую антипатию. Последний раз в немецкой Швейцарии я была, кажется, более десяти лет назад, уже тогда мне запомнилось, что на улицах говорят по-немецки. (Сегодня это не бросилось бы мне в глаза, на Бродвее и вокруг нашего Хадсона очень часто слышна немецкая речь.) Я чаще бывала во французской части Швейцарии, в Женеве, где жила недавно скончавшаяся подруга¹ моей матери. Женева тогда была отвратительна, международное место встречи всевозможных суеверий, теософии, христианской науки, переселения душ, знахарства, чего там только не было.

Будут ли опубликованы лекции? Я не поняла несколько Ваших замечаний о христианстве, что меня очень огорчило. И что стало с «Логикой»? Я должна кое в чем признаться: некий д-р Фризе² из Гамбурга настоятельно просил меня написать для одного сборника о великих европейцах статью о Вас – и я не смогла согласиться. (В этом, полагаю, причина, почему я пишу только теперь. Я стыдилась.) Дело во времени и искреннем страхе перед философией. Помимо работы в издательстве, я заключила договор на книгу об империализме и, разумеется, уже не укладываюсь в сроки. Но это неважно, важно то, что я даже не читала «Логику», а в том, что Вы называете «философской верой», разбираюсь скорее интуитивно, чем опираясь на знания, и кроме того, даже если я постараюсь предпринять самую скромную попытку интерпретации, стану жертвой пустого философствования и погружусь в банальности, имеющие смысл лишь для меня одной, от которых так трудно избавиться и исходя из которых так сложно говорить об истории.

И это возвращает меня к Вашему вопросу о том, над чем я работаю сейчас: названия пока нет, поэтому могу лишь намекнуть: первая часть готова, в ней изображена политическая и общественная история евреев с середины XVIII века исключительно c точки зрения их способности быть кристаллизатором ключевых политических идеологий XX века. Вторая часть, над которой я работаю сейчас, представляет собой анализ взаимосвязей между империализмом (то есть в моей терминологии, политика чистой экспансии, начавшаяся в 1880-е) и упадком национальных государств. Если все сложится удачно, я закончу до конца года. Третья, заключительная часть должна быть посвящена государственным структурам. Я должна ее переписать, так как многие существенные идеи (прежде всего связанные с Россией) только сейчас пришли мне на ум.

Что касается евреев: исторически Вы правы во всем. Но, несмотря на это, многие евреи, как и я, в религиозном отношении полностью независимы от иудаизма и все же они – евреи. Возможно, это приведет к гибели народа, с этим ничего не поделать. Можно лишь стремиться к таким политическим отношениям, которые не исключают возможности дальнейшего существования. И тогда можно терпеливо наблюдать за развитием событий. Вы совершенно правы по поводу Палестины: фактически это единственный пример логически последовательной попытки ассимиляции. По сравнению с ней все остальное, если только дело не касается европейской культуры, – детский лепет и не стоит воспринимать его всерьез. Единственные, кого в этом смысле можно воспринимать серьезно, – сионисты. Они – а не сторонники ассимиляции – единственные, кто уже не верит в идею избранного народа. Все, сделанное в Палестине, невероятно: не только колонизация, но и серьезнейшая попытка установить новый общественный порядок, в котором в последнее время все меньше утопизма в духе Толстого. Что касается непосредственно еврейского народа, то в последние годы они пережили потрясающие изменения, столь радикальные, что можно говорить об истинных переменах в так называемом национальном характере. (Я не знаю, навсегда ли это.) Самое главное, что большая часть народа – не только в Палестине и не только сионисты – отказываются от выживания как от общей народной цели и готовы к смерти. Это что-то новое. Во-вторых, существует не поддающееся описанию отвращение к идее избранного народа. Можно сказать, евреи сыты ей по горло. Это не идеология, как в случае с сионизмом, но народная воля. Тут же, рука об руку – и здесь скрыта величайшая опасность, – все более привычный и все расширяющийся круг фундаментального недоверия ко всем другим народам; отношение к Германии ни в коем случае не ограничивается Германией (что было бы не так уж и плохо), но приводит в действие гораздо более общее неприятие. Но и в этом нет ничего нового, однако сегодня его можно обнаружить во всех слоях населения, в том числе и в социалистах. Оно невероятно опасно и губительно, так как за недоверием нет никакой идеи (разве что смутное представление о том, что «мы – лучшие из людей, но хотим попробовать стать хуже») или веры в Бога. Конечно, можно было бы сказать, – это временная народная истерия. Я не знаю. Но есть и положительные стороны: Палестина, которая (как Вы прекрасно заметили) объединяет людей «вдали от дома», развитие американского иудаизма, свободного и уверенного в себе, пусть и несколько более варварского, чем мы думали. Здесь республика, предоставляющая национальностям свободу и в то же время считающая каждого своим гражданином, даже к иммигрантам относится как к будущим гражданам.

С начала августа я снова в конторе и изо всех сил пытаюсь готовиться к встречам, чтобы выступать на них с должным энтузиазмом. Но мне никогда это не удастся. Мне нужно относиться к себе серьезнее, жизнь – уже не шутка. Старый Шокен (еврейский Бисмарк) и двое его совершенно подавленных сыновей – как жаль, что я не умею писать юморески. Но несмотря ни на что, это прекрасная работа: время от времени я могу заниматься своими делами, к тому же со мной – в том, что касается времени, – обращаются великолепно. Завтра возвращается моя мать, которую мы отправили за город переждать невыносимое нью-йоркское лето.

Я полагаю, Ваша жена еще не вернулась, а потому прилагаю краткий отчет о посылках (если Вы торопитесь, пропустите этот фрагмент, оставьте для нее.) В июне и июле я ничего не отправляла, Вы не подтвердили получение посылки с сахаром в мае, и (но я не уверена) посылка Леф.³ не подтверждена. Август: 1 CARE, 1 стандартная из Голландии или Дании и 1 Леф. Confiserie International без номера. Сентябрь: 1 молочная и 1 двойная Леф.

С сердечным приветом Ваша

Ханна

Благодарю за Августинов⁴, которые как раз прибыли.

1. Марта Мундт – в 1930-е гг. служащая Международного бюро труда Лиги Наций в Женеве.

2. Адольф Фризе – составитель труда «Мыслители и толкователи в современной Европе» (Denker und Deuter im heutigen Europa, Oldenburg, Hamburg, 1954). Статью о Я. в конце концов написал Герман Цельтнер.

3. Сокращение от Лефебр, см. п. 55, прим. 9.

4. См. п. 10, прим. 1.

62. Ханна Арендт Гертруде и Карлу ЯсперсНью-Йорк, 25 января 1948

Дорогие уважаемые друзья,

Когда вы получите это письмо, одной ногой вы уже будете в Базеле¹. Как чудесно! Я совершенно счастлива, так как Швейцария кажется мне срединным пунктом между Германией, Францией и Италией, и нет никаких сомнений в том, что там вы на своем месте. Как тяжело вам будет прощаться с Гейдельбергом. Но, если мировая история не прервет внезапно все наши планы, вы после стольких лет наконец обретете покой, ваш покой, на который вы, вероятно, перестали надеяться (в этом, безусловно, есть и свои преимущества), покой, в котором теперь вы снова нуждаетесь. Сразу после переговоров по поводу визы я осведомилась и узнала, что на получение швейцарской визы мне потребуется ровно три дня. Это утешает. С Францией и ее обычными административными придирками дела обстоят гораздо сложнее, но все возможно, места на корабле тоже еще можно достать. Таким образом все условия, чтобы хотя бы пофантазировать о поездке в Европу, соблюдены. Единственное серьезное обстоятельство заключается лишь в том, что меня торопит издатель, и поскольку поездка в Германию была практически невозможна, я даже не смогла узнать, как отнесутся к продолжительному летнему отпуску мои Шокены (я пишу о них только во множественном числе, что весьма забавно). К тому же Мсье весьма категорично заявляет, что с него достаточно путешествий, я ничем не могу его увлечь, хотя он сможет отдохнуть от меня целых два месяца. Видите, я играю в полную силу, и игра, как мне кажется, такая же серьезная подготовка к путешествию, как и страх перед выступлением.

Лекция о Гете² прекрасна и очень точна. Благодарю за отдельную копию, я тут же одолжила ее американским друзьям, которым трудно составить собственное мнение о Гете, даже если они владеют немецким. «Логику» пока не привезли, и я совсем не уверена, что она уже вышла из печати. «Психопатологию» буквально проглотила Хелена Вольф (замечательная жена Курта Вольфа³), она крайне воодушевлена этой «большой книгой», первое издание⁴ которой она, как и я (мы примерно одного возраста), читала еще полуребенком, мы долго и с большим интересом ее обсуждали.

О себе рассказать нечего. Я изрядно перерабатываю, письмо в сочетании с основной работой выматывает и зачастую раздражает. В феврале я возьму одну или две недели отпуска и с нетерпением жду возможности выспаться.

Посылок в этом году я больше не отправляла. Ожидаются только одна 22-фунтовая посылка от Confiserie (за ноябрь), посылка от Лузо за декабрь и талон на одну safe посылку. Временно я больше ничего не отправляю, но при этом чувствую себя неспокойно.

Я постоянно забываю написать вам, что Wandlung становится все лучше. Определенно лучший из журналов, которые мне здесь доступны.

Желаю всего наилучшего в общепринятом Новом году и в вашем, что начнется в феврале⁵.

Как всегда, от всего сердца

Ваша

Ханна

P. S. Как-то раз, когда меня не было дома, заглядывал Лефебр, после этого я ничего о нем не слышала. Очень жаль. Я должна была написать о Палестине, но стоит только подумать об этом, как я тут же чувствую, словно Генриетта Мендельсон⁶, что «сыта по горло tout le monde».

1. Намек на предстоящий переезд в Базель. В декабре 1947 г. Я. получил приглашение от университета Базеля, о котором Х. А. узнала из письма Гертруды Я. В конце февраля 1948 г. Я. принял приглашение и в марте 1948-го переехал в Базель.

2. Jaspers K. Unsere Zukunft und Goethe // Die Wandlung, 1947, vol. 2, p. 559–578.

3. Курт Вольф (1887–1963) – американский издатель немецкого происхождения, с 1941 г. жил в Нью-Йорке, где в 1942 г. основал издательство Pantheon Books. C 1961 г. совместно с женой издавал серию «Книги Хелены и Курта Вольф» в издательстве Harcourt, Brace & World (Нью-Йорк, с 1970 г. название изменено на Harcourt Brace Jovanovich). Х. А. поддерживала близкие отношение с супругами, после смерти Курта Вольфа была особенно близка с Хеленой Вольф.

4. Jaspers K. Allgemeine Psychopathologie. Berlin, 1913.

5. Речь идет о днях рождения супругов Ясперс в феврале.

6. Генриетта Мендельсон (1774 или 1775–1831) – младшая дочь философа Моисея Мендельсона (1729–1786).

63. Карл Ясперс Ханне АрендтГейдельберг, 30 января 1948

Дорогая, уважаемая Ханна!

Я только что получил Ваше письмо от 25 января. Жена в Базеле. Позвольте поспешно написать Вам пару слов. Меня всегда воодушевляют Ваши письма. И только представьте нашу встречу! Восхитительно! Каким все кажется легким. Жаль только, что Мсье не хочет приехать с Вами. Очень жаль! Для нас дело осложняется еще и тем, что я не знаю, позволят ли американцы поездки за рубеж. Вполне возможно, что меня вынудят остаться. Я бы счел это невозможным, но мне сказали, что мой уход весьма нежелателен. Однако я рассчитываю на то, что еще более нежелательным для американцев было бы принуждение, ограничивающее мою свободу передвижения. Сейчас нам приходится в напряжении ждать еще несколько недель. В Базеле все в полном порядке. От университета мы получили восхитительный домик¹, в котором мы бы с радостью Вас приняли, с масляным отоплением. Когда в 1940-м меня впервые пригласили в Базель, что было необходимо только ради нашего спасения, поскольку в то время ни на одной кафедре не было свободных мест, министерство просвещения и службы безопасности запретили мне выезжать из страны². Сейчас меня зовут туда во второй раз, на кафедре есть свободные места, меня ждут по делу. Но и немцы ждут меня в Гейдельберге с энтузиазмом, который меня очень трогает. Самыми удивительными способами, к которым никто не прибегал прежде, меня убеждают в моей значимости для факультета, ученого совета и даже городского совета и обер-бургомистра. Если я останусь здесь, мне придется сделать официальное заявление, как и в случае моего ухода. Содержание его в обоих случаях будет одинаковым. Моя любовь к Гейдельбергу так же велика, как и страсть к европейскому Базелю и спокойной жизни в окружении друзей, которые в любое время смогут нас навестить. В моем уходе нет ни осуждения, ни признания. Если я останусь, мне не хотелось бы услышать аплодисменты националистов и крики одобрения моего национального подвига. Из-за этого мое положение в Гейдельберге наверняка пошатнется. В результате ликование позволит мне занять определенную позицию, которая, однако, может подвергнуть меня серьезной опасности. Одна моя подруга недавно пересказала мне разговор с супругой одного моего коллеги, которая очень ко мне расположена: «Он должен остаться здесь. Он нужен университету. Он олицетворяет университет для всего мира». На что моя подруга ответила: «Да, возможно, но в Базеле нужна его философия». Конечно, это не исключает того, что многим из моих коллег здесь тоже по-настоящему нужна моя философия. Больше всего я переживаю за некоторых молодых студентов, стоящих передо мной с огромными от ужаса глазами, они чувствуют себя потерянными. Но их совсем немного.

С какой радостью я узнал, что Вы одобряете мою лекцию о Гете, а «Психопатология» так понравилась Вашей подруге Хелене Вольф. Иногда мне кажется, это моя любимая работа, поскольку это книга моей юности и она вполне философична, не по содержанию, но по перспективе.

Ужасно, что Вас так изматывает работа. Летом Ваши письма были полны счастья и покоя, а теперь мысль о двухнедельном отдыхе приносит Вам столько радости, просто потому что Вы сможете выспаться. Какая трудная жизнь! При этом Вы держите нос по ветру, и Ваша живость и воодушевленный интерес к важнейшим вопросам, которые я вижу в Ваших письмах, согревает мое сердце.

Вы ничего не пишете о Палестине, так как не хотите. Жена очень переживает. Братья³ продолжают писать из Палестины и полны отваги и уверенности.

Фрагменты «Логики» отправлены Вам некоторое время назад. Если Вы переплетете отдельные листы, возможно, при случае получится ее прочитать. Но на это я не рассчитываю, учитывая Ваш рабочий график. Достаточно и того, что она у Вас. Отправить переплетенную книгу невозможно из-за веса – запрещены посылки весом больше двух килограмм. Как только я получу несколько экземпляров, сразу отправлю Вам один через друзей. Книга пока не вышла.

О Ваших дорогих посылках напишет жена. Насколько я помню, тяжелые посылки Confiserie и талон уже пришли. Я не помню про посылку Лузо. Но точно сможет написать только жена. Она старается сразу письменно подтверждать получение каждой посылки.

С наилучшими пожеланиями,

Ваш

Карл Ясперс

1. Дом рядовой застройки на Ауштрассе, 126, который Я. получил в пожизненное распоряжение.

2. Попечительский совет свободного академического союза в Базеле пригласил Я. в качестве приглашенного лектора в январе 1941 г. Приглашение, однако, не предусматривало моментального и постоянного трудоустройства в университете, но тем не менее был установлен годовой оклад. Я. принял приглашение и в феврале 1941 г. попросил министерство образования о разрешении читать лекции в качестве приглашенного профессора в Базеле на протяжении двух лет. Отказ министерства образования был получен Я. в мае через ректора университета Гейдельберга: «В соответствии с требованием Министерства иностранных дел мной принято решение отказать профессору доктору Ясперсу в проведении лекций в университете Базеля».

3. Спустя год желание попечительского совета было косвенно передано государственному секретарю фон Вайцзеккеру. Через своего представителя Твардовского он сообщил Я., что Министерство иностранных дел более не возражает против проведения лекций. Но в то же время Министерство иностранных дел запретило жене Я. выезжать за рубеж. Поэтому Я. был вынужден отклонить приглашение.

64. Ханна Арендт Карлу Ясперсу18 марта 1948

Дорогой Почтеннейший,

изо дня в день я откладываю это письмо, так как надеюсь услышать от Вас что-то определенное по поводу Базеля. Первая часть «Логики» до сих пор не пришла, так что пока она¹ лежит передо мной, бесценное воплощение бессмысленных обстоятельств, в которых мы живем. Я не решилась читать ее задом наперед, как книгу на иврите; это символ моего решительного протеста против абсурдности внешних обстоятельств. Но Вам хорошо известно, в конце концов приходится уступать.

Простите мой ироничный тон. Вы наверняка весьма опечалены, но и я тоже. Никогда не угадаешь, как будут восприняты слова на таком расстоянии.

Ваше письмо было настоящим лучом света. Да, наверняка Вы сделаете все возможное, чтобы «не слышать аплодисменты националистов», и сделаете это – как и всегда – со спокойной, естественной непринужденностью, которая всегда может очаровать тех, кто еще способен что-то расслышать и вернуть им здравый рассудок.

С другой стороны, как прекрасно, что Вам нравится Базель. Не упустите это чувство. Так или иначе все сложится. Я совершенно не могу представить, что они рискнут и попытаются удержать Вас против воли.

Россман написал пару строчек, совсем незначительных, но из них стало понятно, как он по Вам скучает – мне было приятно об этом узнать. А не могли бы Вы взять кого-то из тех, о ком писали, тех молодых людей с испуганными глазами, из Германии в Европу? (В Восточной Пруссии в таких случаях говорили: сначала нос, потом понюшка.)

В ближайшие дни отправлю Вам более развернутую работу о концлагерях², вероятно, для Wandlung. Но я не хочу отправлять ее Штернбергеру, не показав сперва Вам, если Вы сочтете ее уместной, просто передайте текст ему, если нет – нет.

Будьте счастливы и здоровы

Как всегда

Ваша

Ханна

1. Три брата Гертруды Я. (Фритц, Генрих и Отто Майер) эмигрировали в Палестину.

2. Arendt H. Konzentrationsläger // Die Wandlung, 1948, vol. 3, p. 309–330.

65. Карл Ясперс Ханне АрендтБазель, 22 марта 1948

Ауштрассе, 126

Дорогая, уважаемая Ханна!

Совсем короткое письмо о том, что мы со всеми вещами, книгами и с нашей помощницей¹ теперь в Базеле. Вчера вечером мы приехали сюда на базельском правительственном автомобиле, сегодня привезли мебель². Жена сейчас дома (я там еще не был) посреди хаоса вещей, я сижу в замечательном гостиничном номере и наблюдаю за чудесным весенним пейзажем. Все будто в сказке! Но только не для жены, пока она не разберется с этим жутким беспорядком. Когда мы справимся с усталостью, наша энергия – присутствие которой мы уже ощущаем, несмотря на то что измотаны, – надеюсь, полностью нас захватит. Неужели это самонадеянная авантюра в нашем возрасте? Я не хочу в это верить. Странным образом, все кажется очень логичным и естественным.

И вскоре увидимся с Вами!

Всего

Ваш Карл Ясперс

1. Эрна Баер, в замужестве Визнер (1921–1990) – до февраля 1952 г. занималась домашним хозяйством на Ауштрассе.

2. О переезде в Базель см.: Jaspers K. Von Heidelberg nach Basel // Schicksal und Wille. Autobiographische Schroften. Munchen, 1967, p. 164–183; Meyer-Gutzwiller P. Karl Jaspers und Basel // Basler Stadtbuch, 1970, p. 149–163.

66. Карл Ясперс Ханне АрендтБазель, 10 апреля 1948

Дорогая и уважаемая Ханна!

Сегодня я хотел бы поблагодарить Вас за Вашу милую телеграмму (вчера)¹, Ваше письмо и Вашу статью². Все это меня невероятно обрадовало.

Телеграмма воодушевила и взбодрила меня. Ваша близость – настоящее утешение, мысли о Вас согревают душу, когда ей не хватает воздуха среди людей, Ваше письмо полное забот, но и преисполненное отваги – и статья: она глубоко меня тронула, словно это первое серьезное высказывание о концентрационных лагерях. Да, окружающий Вас страх, не за себя, но за все человечество, делает Вас проницательнее. И Вы видите опасность, которую не хотят увидеть другие, отталкивают, не понимают, не верят фактам. Вы продумали все до последней детали. И от этого кровь стынет в жилах. Да, Вы должны предупредить людей – только с помощью знания откроется путь к цели, возможность никогда не допустить «повторения». В тот же день я получил письмо от одной студентки, страдающей от начальной стадии душевного расстройства: такое действительно происходит, беспомощность, когда начинает разлагаться еще живое тело, охваченное смертельным ужасом – я живу с этим с юных лет, – такое действительно происходит, происходит каждый день. Вы переживаете, знаете и говорите о чем-то похожем: страх человека перед тем, что станет с человечеством. Но о чем-то лишь похожем. Только пассивный смирится и сможет сказать: apres nous le deluge, но Вы настроены «решительно» – подобного нельзя допустить, поэтому Вы пишете и встаете на путь возможного спасения.

Я сразу отправил статью Штернбергеру. Примечания могут доставить технические неудобства, потому что Wandlung не публикует примечания. Возможно, Вы напишете Штернбергеру: может ли он вычеркнуть их или Вы сможете переработать текст (например, добавив их в текст в скобках). Последнее трудно и не безопасно для прекрасной, эффектной завершенности Вашего сочинения.

В Базеле и не подозревают о таких «душевных расстройствах». С нетерпением жду (и весьма обеспокоен), как меня здесь примут. Сейчас мое имя стало своего рода сенсацией – почему бы? Надеюсь, я оправдаю ожидания. Я хотел бы прочитать лекцию на тему «Проблемы мировой истории философии», начав с аспекта тотальности мировой истории, хотя об этом не расскажешь вкратце. Смысл вот в чем: как мы поступаем с историей? А также, общий взгляд от Китая до Запада: общие корни человечества. Требования очень высоки³. Если у меня не получится сделать все хорошо, выйдет вздор. Третьего не дано.

Мы были рады Вашему зарождающемуся успеху у сионистов. Уже слишком поздно? Письма братьев из Палестины весьма серьезны, но в то же время полны решимости. К сожалению, они не так «политичны», как Вы. Эта жесткость, это сумасшедшая тяга к борьбе. Ваше мнение: никакого территориального разделения, потом будет видно – вполне понятно. Но как это осуществить? Кажется, любой путь теперь ведет к насилию. Пример для происходящего во всем мире?

Всего

Ваш Карл Ясперс

The Beacon Press, 25 Бикон ст., Бостон, 8, Массачусетс – написали мне по поводу перевода «Идеи университета», предлагают 10 % отчислений и гонорар в сумме $100. Право на перевод принадлежит Вам. Я посоветовал издательству обратиться к Вам и госпоже Вейль⁴, которая, кажется, серьезно продвинулась в работе над переводом. Теперь наконец я могу написать об этом открыто. В Германии американцы запрещают мне любую передачу прав на перевод. Прямо сейчас мне не помешали бы и сто долларов, так как мы на нуле. Прилагаю письмо и свой ответ.

Из издательства Вам пришлют экземпляр моей книги⁵, напечатанный на древосодержащей бумаге, которая весит чуть меньше. Но прошу: читайте ее постепенно, когда у Вас будет настроение, такую книгу невозможно прочитать за один присест. Меня ужасают мысли о том, что она может стать для Вас наказанием.

1. От 8 апреля 1948 г., предположительно, в связи с переездом в Базель: «Поздравляю, с наилучшими пожеланиями, удачи, bonne chance. Ханна».

2. См. п. 64, прим. 2.

3. Во время летнего семестра 1948 г. Я. читал по три лекции в неделю о «Проблемах мировой истории философии». В рамках этого курса он, очевидно, впервые упомянул о своей идее осевого времени.

4. Анна Вейль.

5. Jaspers K. Philosophische Logik. Erster Band: Von der Wahrheit. München, 1958.

67. Ханна Арендт Карлу Ясперсу18 апреля 1948

Дорогой Почтеннейший,

Как прекрасно отправлять это письмо на новый, совершенно новый адрес. Тем временем я увидела (старый добрый Aufbau¹, который я так часто браню) Ваши прощальные слова². Меня поражает, с какой непоколебимой уверенностью Вы отвергаете все то – и всегда точно можете определить, что именно следует отринуть прямо сейчас, – что могло бы привести ко лжи. И с каким мастерством Вы наносите удар сразу с двух сторон.

Прекрасно и то, что наконец я могу написать «по делу». Итак: выплат за «Вопрос о виновности»³ пока нет, за исключением очень маленькой суммы в $34. Я боюсь, томик вышел слишком поздно, кроме того Dial Press не очень много для него сделал. Партнер издательства, который ко мне обратился, недавно, как раз когда вышла книга, так серьезно прогорел с другим своим партнером, что после нашей встречи отправился не в редакцию, а к адвокату и в суд. Остальные же почти не занимались рекламой, а я не могла вмешаться, поскольку никогда до этого не имела с ними дела. Между тем Pantheon⁴ (Курт Вольф) хочет переиздать «Духовную ситуацию времени» совместно с английским издателем, это превосходная идея. Курт Вольф хотел бы также (как я пыталась Вам однажды намекнуть) получить «Психопатологию», но по американскому обычаю в сокращенном виде. Я предполагаю, он обратится к Вам напрямую, он твердо намерен отправиться в Европу и непременно Вас найдет.

Я несколько раз писала в Гейдельберг, что получила лишь вторую часть «Логики». Как чудовищно читать такую книгу с середины, Мсье как раз приступил и читает с большим воодушевлением, я не смогла решиться на подобное и надеюсь, что каким-то образом получится взять книгу с собой на каникулы. Вероятно, все же есть возможность получить недостающую первую часть.

Штернбергер как раз написал, что Вы позаботились о договоре на мои эссе с Ламбертом Шнайдером. Я действительно была очень тронута. Я пишу, как давно собиралась, чтобы сказать (поскольку Вы в этом так хороши): Вы даже не представляете, как я глупа во всех вопросах, связанных с деньгами. Поэтому гораздо разумнее будет, если Вы сами – если получится – поговорите с Куртом Вольфом, хотя он мой хороший приятель. Он очень умен, не богат, но владеет хорошим и авторитетным издательством, если подумать, он совершенно спокойно мог бы меня обмануть. Но это вовсе не упрек. Дело просто в том, что он получает удовольствие от игры, а я, увы, нет. Пока Вы были в Германии, это не имело большого значения, но теперь я по-настоящему напугана, стоит только представить, что теперь я, при всем моем материальном легкомыслии, Ваш представитель.

Я хотела бы написать, что приеду этим летом. Политическая ситуация выглядит столь скверно, что даже мы, мы оба, не верящие в войну по-настоящему, как будто начинаем ее бояться. Но с какой бы стороны я ни рассматривала возможность путешествия, я не понимаю, как могу его осуществить. Мой местный издатель, которому я передала две трети книги об империализме, более чем доволен, но при этом твердо убежден, что получит книгу самое позднее к концу года. Он имеет на это полное право и был со мной очень терпелив; но я, в свою очередь, справлюсь с работой только если буду трудиться целое лето напролет.

Только что я перечитала еще раз первые строки Вашего письма из Базеля, они кажутся полными воодушевления. Вы наверняка уже переселились в дом из гостиничного номера, и, надеюсь, Ваша жена не слишком утомлена. С нетерпением жду рассказа о Ваших первых впечатлениях. Мне всегда казалось, что Базель – настоящая Европа, даже в большей степени, чем Цюрих. Он так удачно расположен на границе трех государств.

Всего, всего наилучшего

Ваша

Ханна

1. «Aufbau. Reconstruction. An American Weekly Published in New York» – еженедельный журнал немецко-еврейских иммигрантов, публиковавшийся с 1934 г. на немецком, а позже на английском языке. В период с 1941 по 1945 г. Х. А. опубликовала на его страницах более 40 статей на немецком языке.

2. 24 марта 1948 г. Я. опубликовал на страницах Rhein-Neckar Zeitung открытое заявление, которое в тех обстоятельствах произвело впечатление мягкого оправдания. В том числе: «Я принял решение, взглянув на дело всей своей жизни. Моя главная обязанность – философия. Я хочу заниматься своей работой, где бы я ни находился, на службе сверхнациональной идеи. Мой отказ от переезда не является знаком признания, как не является им и мой переезд в Базель». В сокращенном виде заявление было опубликовано в Aufbau, 16.04.1948, vol. XIX, № 16, p. 15.

3. Jaspers K. The Question of German Guilt. New York, 1947.

4. См. п. 62, прим. 3.

68. Карл Ясперс Ханне АрендтБазель, 22 мая 1948

Дорогая и уважаемая Ханна!

Уже давно собираюсь написать Вам и поблагодарить за Ваше последнее письмо – сожалею, что Вы не сможете приехать в этом году (я прекрасно понимаю, что необходимо закончить книгу, обстановка во всем мире мрачная), – и рассказать, что я до сих пор не получил предложения от К. Вольфа, я объяснил ему, что Вы ни в коем случае не можете заниматься сокращениями моей «Психопатологии»: Вы полностью заняты важнейшей работой и слишком хороши для подобных занятий.

Но теперь поводом написать Вам стал неожиданный чек от Beacon Press – предоплата за «Идею университета» – на $100. Разумеется, за этим стоите Вы. Но я ничего об этом не знаю: и все же надеюсь, речь идет о переводе госпожи профессора Вейль – и это не случайный конфликт интересов. Могли бы Вы это выяснить? Пока я не узнаю наверняка, я не хотел бы обналичивать чек и отвечать издательству.

Мы осваиваемся. Возникли небольшие трудности – но все уже в прошлом. Всех троих поразил грипп, помощница тяжело заболела и слегла в постель. Я быстро оправился, читал лекцию с температурой (чего не делал десятки лет), не хотел начинать с недоброго предзнаменования и из-за болезни создавать вокруг себя дурную славу. Теперь я невероятно горд, что справился и никто ничего не заметил. Сейчас, избавившись от лихорадки, чувствую себя слегка утомленным. Потом мы стали жертвами новых трудностей демократии с множеством ее инстанций и комиссий. Я хлопотал о пособии на случай вдовства моей жены (главная забота всей моей жизни), но все сложилось удачно! Более чем. Все покупки через кассу на государственное пособие и деньги фонда¹. И из-за преклонного возраста я свободен от выплаты взносов! Затем мне хотели отказать в бессрочной аренде дома (за приемлемую для меня плату), но в конце концов мы вернулись к обещанным мне условиям и я все-таки снимаю ее бессрочно (это важно, учитывая местную нехватку жилых площадей). Но жене, если она меня переживет, придется съехать². Но в одиночку она и не смогла бы выплачивать аренду, фактически слишком высокую³.

Я рассказал Вам о практических делах, в которые я вкладываю всю свою энергию и искусство «дипломатии» – достаточно слабое. Но в глубине души, конечно, скрыт вопрос, когда же рухнет русская Бастилия. Но это вопрос из другого измерения, в котором невозможно ничего спланировать и с которым ничего нельзя поделать. На нашем острове «безопасность» очень утешительна.

Удивительно: по утрам перед дверью фургон молочника! Символ всего.

Лекции и семинар⁴ идут полным ходом, по местным меркам посещаемость очень хорошая. Если летний курс лекций пройдет удачно, я его опубликую: «Истоки и единство истории»⁵ – очень самонадеянно. Ни одной из моих книг тут не достать. Философские тексты к семинару не найти – в Гейдельберге дела обстояли лучше! Там каждый из слушателей получал экземпляр от Майнера, а я закупал значительные запасы для кафедры и собирал целые стопки для грядущих занятий (теперь ими воспользуется мой преемник⁶).

Я надеюсь, Вы уже получили новый экземпляр «Логики», высланный Пипером. Но прошу Вас, не читайте – на это есть годы!

Но теперь главное: Ваши эссе прислал Ламберт Шнайдер. Я снова прочитал Ваше посвящение – мне редко доводится испытывать такую радость: Ваши слова, Ваша открытая поддержка мне дороже и важнее всех премий Гете⁷, почетных докторских званий⁸ и тому подобного. Все Ваши слова пребудут. Я погрузился в чтение: восхитительная книга! Что о ней скажут в Германии! Возможно ничего, как и обо всех других новинках.

Но уже достаточно. С искренней благодарностью

Ваш Карл Ясперс

1. Поскольку во время войны Я. потерял почти все имущество, траты на все покупки были включены в его пенсионные выплаты.

2. Гертруда Я. имела право остаться в доме на Ауштрассе и после смерти Я.

3. При первоначальных ежемесячных выплатах в размере 1100 франков в месяц, плата за жилье составляла около 300 франков.

4. В летнем семестре 1948 г. Я. вел семинар о философии истории Гегеля.

5. Книга «Истоки истории и ее цель» вышла в двух издательствах (Artemis и Piper) уже в 1949 г.

6. Его преемником в Гейдельберге стал Ганс-Георг Гадамер (с 1949 г.).

7. В 1947 г. Я. получил премию Гете во Франкфурте.

8. В 1947 г. Я. стал почетным профессором университета Лозанны.

69. Ханна Арендт Карлу Ясперсу28 мая 1948

Дорогой Почтеннейший,

Оба Ваши письма, апрельское и майское, которые я получила вчера, дышат радостью жизни, доверием и уверенностью, которые согревают душу. Как прекрасно, что Вы принимаете новое с открытым сердцем. Как трогателен упомянутый Вами обоими фургон молочника. Но еще сильнее меня тронуло лихорадочное начало лекционного курса. Какая прекрасная тема. С интересом жду, что Вы напишете об этом. И к этому вопрос: редактор Commentary (который уже опубликовал часть Вашей Женевской лекции) несколько дней назад предложил мне передать Вам, что он с удовольствием получил бы от Вас что-то новое. Вчера я рассказала ему об «Истоках и единстве истории». Возможно, у Вас есть введение ко всему циклу, которое можно было бы опубликовать в виде отдельного эссе. Он очень в этом заинтересован, выдающийся человек, сведущий в философии не меньше местных профессиональных философов, с широким кругозором и выдающейся политической и человеческой интуицией. Кроме Вас он публиковал Томаса Манна, Сартра, Дьюи и т. д. Журнал очень популярен – и не только среди евреев. Они платят около $150 за статью (больше, если не потребуется перевод).

И раз уж я начала о делах: пожалуйста, обналичьте чек Beacon Press, это совершенно нормально. Условия (10 % роялти) отличные для переведенной книги: издатели в таких случаях, как правило, платят лишь 7–8 % за первые 3–5 тысяч экземпляров. Поэтому я решила тут же воспользоваться предложением. Я написала госпоже Вейль и посоветовала ей сразу связаться с ними. Это задача издательства: выбирать переводчика, оплачивать его работу и т. д. Вмешиваться в это я не могу. Это было бы неправильно и неуместно. У Beacon Press хорошая репутация, и они все сделают правильно. Курт Вольф наверняка уже Вам ответил. Он передал мне Ваше письмо, от которого у меня горели щеки. Конечно, я возьму на себя редактуру, если Вам угодно. К сожалению, понадобится помощь психиатра, не психоаналитика. Психоанализ – здесь настоящая чума или, точнее, безумие. Вольф сказал, что сначала должен прикинуть, каковы будут редакционные и переводческие затраты, перед тем как предложит Вам свои условия. Я рада, что есть Beacon Press и можно рассчитывать на их щедрость. Я не отправляю Вам договор с Dial Press, потому что, кажется, в свое время¹ уже Вам его отправила. Выплаты, за исключением предпубликационного счета, пока не перечислены. У меня есть четыре экземпляра German Guilt. Что следует с ними сделать? Здесь об этом не хотят слышать точно так же, как и в Германии, все затмевает Россия. В результате все легкомысленно верят в смерть фашизма. Между тем в Южной Африке он одержал победу², которая подозрительно похожа на победу нацистов в 1929-м³. Палестина: у меня столько дел в связи с этим, именно сейчас, я просто не могу описать. Магнес⁴ здесь, лидер единственной группы, готовой на соглашение с арабами, а я, без особого доверия, из чувства долга оказалась в эпицентре суматохи, с публичными выступлениями и тайными докладными. На следующей неделе, возможно, будет понятно, имеет ли все это смысл или будет разумно снова от всего отказаться.

Неделю назад наконец целиком пришла «Логика». Очень, очень благодарна. Возьму ее с собой в отпуск, конечно, я уже в нее заглядывала, и только сейчас заметила, как Вы преодолели свои ранние экзистенциально-философские взгляды, при этом не отказавшись от них. Это великая книга и на какой странице ее ни открыть, она написана с равно ясной и блестящей точностью. (Только что читала о Гамлете.⁵)

Я с нетерпением жду каникул с книгой, это немного (нет, не немного) похоже на то, как если бы я могла встретиться с Вами.

Меня очень успокоило Ваше согласие со статьей о КЦ, она войдет в книгу, и хотя и не станет центральной ее частью, все же очевидно, что не поняв ее, невозможно понять и все остальное. Если Вы по-прежнему хотите получить сборник эссе, разумеется, все получится. (Несмотря на то что я сама думаю: «это все, что есть, и этого недостаточно»⁶). К радости единения добавляется исполнение детской мечты, не разочаровать Вас, Вы – величайший воспитатель всех времен, не смейтесь, это так, и лишь потому, что Вы философ.

Как всегда Ваша

Ханна

1. См. п. 55.

2. В 1948 г. на выборах в Южно-Африканском Союзе победила Национальная партия Малана (1874–1959), премьер-министра ЮАС, идеолога апартеида.

3. В 1929 г. Гитлер вступил в федеральное ведомство. Так НСДАП смогла вырваться из политической изоляции и укрепить свои позиции в верхушке националистских сил Веймарской республики. Парламентские выборы 14 сентября 1930 г. стали невероятным успехом партии, повысив результат с 12 до 107 мандатов.

4. Иегуда Леон Магнес (1877–1948) – канцлер и первый президент Еврейского университета в Иерусалиме, передовой сторонник арабо-еврейского соглашения.

5. Jaspers K. Philosophische Logik. Erster Band: Von der Wahrheit. München, 1958, p. 936.

6. См. п. 31, прим. 13.

70. Карл Ясперс Ханне АрендтБазель, 7 июня 1948

Дорогая и уважаемая Ханна!

Сперва пара слов о делах, которые Вы так хорошо устроили! Чек Beacon Press я обналичил и еще раз напишу им письмо с благодарностью.

По поводу статьи¹ для Commentary: вместе с письмом отправляю Вам фрагмент рукописи. Жена переписала его для меня. Но сомневаюсь, уместен ли он, понятен ли он, не слишком ли он «труден» в формулировках. Я не разочаруюсь, если эта статья не подойдет. Решение принимаете Вы и редакция журнала.

Как меня вдохновило, как всегда, Ваше письмо! Но теперь я вовсе не «величайший воспитатель»! Забавно, что сейчас я вхожу в организованную моим предшественником² комиссию, которая занимается педагогикой, для которой я совершенно не подхожу и к которой не готов! Для этого наймут доцента.

С сердечным приветом

Ваш Карл Ясперс

1. Jaspers К. Die Achsenzeit der Weltgeschichte. Diesen Aufsatz // Monat, 1948–1949, № 6, p. 3–9). Эта работа была перепечатана в Commentary в переводе Ральфа Мангейма: Jaspers К. The Axial Age of Human History: a Base for the Unity of Mankind // Commentary, November 1948, vol. 6, № 5, p. 430–435; Ясперс К. Осевое время // Ясперс К. Смысл и назначение истории. М.: Политиздат, 1991.

2. Пауль Геберлин (1878–1960) – предшественник Я., заведовавший кафедрой философии, психологии и педагогики. Поскольку Я. был не готов преподавать педагогику, ему было поручено вести курс психологии и социологии.

71. Ханна Арендт Карлу ЯсперсуХановер, Н.-Г., 16 июля 1948

Дорогой Почтеннейший,

Каждый день, открывая газеты, я думаю о Вас и радуюсь, что Вы там, где Вы есть. Я пишу из отпуска, который даже не успел толком начаться, поскольку я только приехала. Но в этот раз на два месяца и потому очень довольна. Я уйду из Schocken в начале зимы и сейчас из-за войны в Палестине¹ снова активно интересуюсь политикой. Конечно, она преследует меня и на отдыхе. Об этом в другой раз.

Я сразу прочитала «Философскую веру» и уже передала восхитительное эссе для Commentary Коэну, который сам Вам напишет. Да, Вы снова внушаете читателю желание стать гражданином мира, или точнее, предоставляете возможность им стать. Это выдающийся текст – в своей непринужденной, природной естественности, от которой вспыхивает весь Запад и озаренным предстает весь пейзаж, теперь не ограниченный его пределами. Сопоставление христианско-иудейской веры с такой ясной, не ожесточенной глубиной становится настоящим фундаментом для понимания человечности и примиряет в наилучшем смысле этого слова. Да, хочется верить, это элемент примирения, найденный Вами и пронизывающий все вокруг.² «Истины» у меня пока нет, так как Мсье до сих пор ее читает, но я заберу ее в конце месяца, когда он приедет на две недели. Поэтому вскоре напишу больше.

О делах: Я продолжаю переговоры с Куртом Вольфом, он написал Герберту Риду в Routledge & Kegan Paul в Лондон, поскольку считает, что рискнуть и издать «Психопатологию» можно только совместно с английскими издателями. Он спрашивал меня о «Философской вере», и мне кажется, его жена, которая сейчас как раз находится в Европе, читает ее прямо сейчас. Вы отправили «Философскую веру» и «Истину» в Beacon Press? Если нет, попробуйте поручить это издателю. Вольф всегда старается заполучить все так дешево, как только возможно, и вынужден этим заниматься, поскольку в определенном смысле он – молодой издатель, у которого за спиной нет никакого капитала. В то время как Beacon Press – старое бостонское издательство, которое может позволить себе быть щедрым. В основном я пишу об этом потому, что Курт Вольф вычтет расходы на перевод и редактуру из Вашего авторского гонорара, чего не позволяет себе Beacon Press. Но стоит отметить, что, к сожалению, вопрос об оплате перевода часто решается именно так, в отличие от редакционных издержек.

Прекрасно, что Вы избавились от педагогики. Да, конечно, я не имела этого в виду, постаралась выразиться полушутя, полусерьезно – по-американски. Но тем не менее это правда, в Ваших новых книгах меня больше всего радует все то, что было так очевидно в личном общении, а теперь объективно (что за чудовищное слово) выражено во всем, что Вы пишете. Но, вероятно, педагогики как предметной области вовсе не существует. Мне кажется, вместе с социологией она подменяет историю.

Я предполагаю, лекции уже закончились и Вы, возможно, проводите каникулы где-нибудь в горах. Или я настроена слишком оптимистично?

Штернбергер спрашивал, не возьму ли я на себя ответственность за редакцию Wandlung, пока он будет в отъезде. Я отказалась – из соображений, о которых Вы с легкостью можете догадаться. Вероятно (вообще-то почти точно), не смогу уехать отсюда на полгода.

Сердечный привет вам обоим

Ваша

Ханна

1. Одновременно с выводом британских войск из Палестины (прекращение действия мандата) 14 мая 1948 г. национальный еврейский совет объявил об основании государства Израиль, территория которого занимала три четверти территории Палестины. В связи с этим 17 мая на еврейские поселения на территории нового государства наступали войска соседних арабских стран. Военное противостояние продолжалось до июня 1949 г.

2. Речь идет об «осевом времени» Я., о временном промежутке между 800 и 200 гг. до н. э., во время которого в Китае, Индии, Иране, Палестине и Греции были заложены духовные основы человечества.

72. Карл Ясперс Ханне АрендтБазель, 19 сентября 1948

Дорогая и уважаемая Ханна!

От меня так давно не было новостей. Сегодня появился повод для письма: просьба принять один краткосрочный визит. Речь идет о д-ре Йобсте фон дер Гребене и его жене¹, урожденной графине Шверин: оба были очень близки нам во времена нацистов. Он психиатр, но весьма разносторонний человек. Они отправляются в Америку, благодаря счастливому стечению обстоятельств, и не могут дольше оставаться в Германии из-за «национального» настроя и связанной с ним все более нахальной подлости. Он чувствует: кто «чист», того безмолвно отталкивают в сторону. Теперь эти молодые люди хотят попробовать обосноваться в Америке. Они – благодаря своему другу Иегуди Менухину² – не нуждаются в моментальном заработке, но, конечно, он хочет как можно быстрее найти работу в области психиатрии. В этом Вы ему не поможете, но я подумал о двух вещах: во-первых, для фон дер Гребенов большое утешение знать, что в Америке живет такой человек, как Вы, а во-вторых, мне кажется, Вас может порадовать общение с представителями нового, молодого поколения. Ему около 30, ей – 21. Мы познакомились, когда она еще училась в школе, через ее мать³, которая, несмотря на то что была невесткой Рейхенау⁴, оказалась убежденной ненавистницей национал-социализма и вела себя соответствующе. Дочурка вела себя беспечно. В школе она как-то спросила: а почему мы не можем выходить замуж за евреев, но можем за японцев? И из-за этих слов в результате оказалась в гестапо. Ее спасло только своевременное окончание войны. Теперь оба страшно разочарованы в послевоенной Германии и совершенно измождены ею. В студенчестве он несколько лет провел в Оксфорде, поэтому сейчас у него есть такие возможности. Мы с женой симпатизируем этим честным людям.

Что с Вашей книгой об империализме? Ваш отдых уже, должно быть, закончился. Не без беспокойства я прочитал, что Вы отказываетесь от места в Schocken. Вы не можете выносить старого «Бисмарка», как Вы назвали шефа однажды? Теперь к Вам приедет Штернбергер. То есть он увидит Вас раньше меня. Я рад за него. Он один из тех, на кого можно положиться. И в целом он превосходный писатель и издатель, несмотря на то что мне несколько чужды его духовно-литературные взгляды и я должен следить за собой, чтобы оставаться справедливым. В Гейдельберге он бесценен, поскольку самостоятелен и непредвзят, он по своей воле гражданин мира. Его находчивость, его осторожность, которая в то же время не мешает ему обо всем говорить прямо, помогли ему многого добиться. Надеюсь, так и будет впредь. Ламберт Шнайдер убедил меня, что Wandlung выживет при любых обстоятельствах.

О Базеле я пока не могу сказать ничего плохого. Мы здесь уже полгода. Город и окрестности мы осмотрели во время отпуска. Это маленький рай. Пейзаж, атмосфера города, нетронутое Средневековье – здесь не было разрушительной войны, их не затронула даже Тридцатилетняя война – это последний остров среди всемирного потопа, неужели и его когда-нибудь поглотит поток! Еще небольшая передышка.

На каникулах я собрал летние лекции в книгу: «Истоки истории и ее цель» – самонадеянно, как всегда, далеко за пределами моих сил. Но необходимо заниматься тем, что приносит радость. Теперь спустя долгое время я снова много читаю и собираю материал для зимнего цикла лекций «Введения в философию» – тема, в которой можно объединить все, что угодно.

С конца апреля у нас были гости, сейчас впервые комнаты несколько дней пустуют. На следующей неделе на восемь дней приедет Эрнст Майер, и потом опять несколько недель без посещений. Зимой мы ожидаем невестку из Лондона⁵, в феврале – мою сестру из Ольденбурга. Как замечательно принимать гостей. Когда-нибудь приедете и Вы – если мир не развалится.

Палестина по-прежнему вызывает беспокойство. Несколько дней назад мы слышали выступление профессора А. Френкеля⁶ (математика) из Иерусалима. Поражает своей сдержанностью. Выдающиеся достижения евреев, в том числе и университет. Примечателен его оптимизм. После его выступления можно было подумать: все будет хорошо. Он доверяет арабам и полагает, что они, вообще-то, могли бы поладить. Он привел тому примеры. Эта война – по его словам, английская война против евреев. Воинская мощь значительно повысила мировой престиж евреев (в конце концов, все прислушиваются только к языку оружия, несмотря на болтовню!). Мне от этого не по себе.

С сердечным приветом

Ваш Карл Ясперс

1. Александра фон дер Гребен.

2. Иегуди Менухин (1916–1999) – американский скрипач.

3. Габриэль графиня фон Шверин.

4. Вальтер фон Рейхенау (1884–1942) – в конце службы главнокомандующий группой армий «Юг», до этого в должности начальника военно-политического управления рейхсвера оказал серьезное влияние на внедрение рейхсвера в систему национал-социалистического государства.

5. Речь идет о жене Густава Майера, Флоре Майер, урожд. Вольф.

6. Абрахам А. Френкель (1891–1965) – математик, сперва работал в Марбурге, затем в Киле, с 1929 г. профессор Еврейского университета в Иерусалиме.

73. Ханна Арендт Карлу Ясперсу31 октября 1948

Дорогой Почтеннейший

Ваше прекрасное письмо от 19 сентября лежало слишком долго. Ваши друзья пока не дали о себе знать, конечно, я буду очень рада принять их у нас.

Здесь успел побывать и уехать Штернбергер. Он совсем не изменился, стал лишь чуть искреннее, чем раньше, а мы стали более закрытыми, чем в юности. У него журналистский дар наблюдателя, чистый ум, может быть немного слишком изобретателен, многое понял об этой стране, удивительно много за такое короткое время. Боюсь, он мечтал бы здесь остаться. У меня не было на него достаточно времени, но я пригласила его вместе с несколькими другими гостями. Он пьет, как с удивлением замечают американцы, словно человек из Теннесси.

Кроме того я обстоятельно поговорила с Тиллихом и Хеленой Вирусовски. Разговор не стоит пересказа, но итог таков: я с невероятным облегчением думаю о том, что теперь Вы в Швейцарии. Тиллих, который как вы, наверняка, заметили, совсем не изменился, был растерян и вдохновлен Германией. В большей степени из сентиментальности. Хелена Вирусовски была невероятно воодушевлена визитом к Вам. Благодарю, что помогли ей вернуть уверенность в себе. Здесь дела у нее опять идут тяжело. Есть небольшая вероятность, что один мой близкий друг, который очень ее ценит, возглавит кафедру истории в Бруклинском колледже. Тогда получится наконец ей помочь.

Ваша статья для Commentary¹ блестяще переведена и выйдет, насколько мне известно, в этом месяце. Уже две недели я вычитываю корректуру. Кто издает «Истоки истории и ее цель»? Ее очень важно издать здесь, и я абсолютно уверена, что к Вам обратятся по этому поводу. После долгого отпуска я не смогла поговорить с Вольфом, поскольку он тяжело болел, и теперь постепенно поправляется. Надеюсь, Commentary уже перечислили Вам гонорар, я настойчиво им об этом напомнила.

У меня было два долгих месяца отдыха, в это время умерла моя мать. Она была в Англии, навещала сводную сестру и других родных, которых не видела больше десяти лет, сердечный приступ на корабле.

С тех пор как я вернулась, у меня невероятно много дел. Магнес, президент Еврейского университета в Иерусалиме, еще до отпуска, уговорил меня стать political adviser его небольшой американской группы. Уже летом в письмах мы начали тесно сотрудничать с самим Магнесом, он был замечательный тип. На этой неделе он умер. Я знала, что он тяжело болел, он тоже об этом знал, отчасти поэтому я и приняла его предложение. Не знаю, что будет теперь. Этот человек безусловно незаменим: неповторимая смесь типично американского здравого смысла и нравственной чистоты и искреннего полурелигиозного, еврейского пафоса справедливости. Он оказывал на людей глубокое личное влияние и обладал определенным авторитетом как среди евреев, так и среди арабов, не серьезное политическое влияние, но все же больше чем ничего. Его палестинская группа часто рискует спикировать в пучину национализма, и он всегда был единственным, кто в последний момент мог ее спасти. Я очень боюсь, теперь они станут «реалистичнее» и со временем потеряют все влияние, выскажут какой-нибудь линялый, сдержанный компромисс и растворятся. Надеюсь, я слишком пессимистична. С американцами здесь можно попробовать договориться, в первую очередь потому, что на нашей стороне Commentary и его редактор, Элиот Коэн, а также потому, что группа состоит из весьма обеспеченных юристов и т. д., у которых есть серьезные связи. С помощью Магнеса я как раз пыталась привлечь внимание интеллигенции и социалистов. Но в конце концов все зависит от того, не развалится ли группа в Палестине, и на это я совершенно не могу повлиять.

Пожалуйста, не волнуйтесь из-за Schocken. Работа, которой я занимаюсь прямо сейчас², более выгодна с финансовой точки зрения, помимо этого мы всегда можем жить – пусть и скромно – на те деньги, что зарабатывает Мсье. Прямо сейчас я со своим эссе о концентрационных лагерях веду переговоры с несколькими организациями по поводу большого исследовательского проекта о социальных, политических и психологических условиях в концентрационных лагерях тоталитарных режимов. Разумеется, как и любой подобный проект, это отчасти надувательство, научно приукрашенное надувательство. Но из него вполне может получиться что-то дельное, поскольку мне нужно лишь обозначить ключевые точки исследования и направить команду исследователей, так что у меня осталась бы масса времени на собственную работу.

Я много написала, книга готова на три четверти. Я до ужаса боюсь последней четверти, для нее еще много нужно изучить, чем я сейчас и занята.

Как раз перечитала Ваши наблюдения по поводу ситуации в Палестине и Ваши слова о том, что Вам «не по себе». Конечно, эта война – не война англичан, боже милостивый, все выглядело бы иначе. Англичане крайне заинтересованы в мире на Ближнем Востоке (и уже давно влияют на арабов в этом отношении, например, не поставляют оружия, в то время как почти все поставки оружия евреям приходят с советской стороны) и так же крайне заинтересованы в том, чтобы установить не антиамериканскую политику. Американская политика Трумана³ все еще определяется тем, что Господин во что бы то ни стало хочет стать президентом еще раз, а для этого ему нужны еврейские vote⁴ и еврейское влияние. Это не может продолжаться вечно, он играет с огнем. Тем не менее евреи – отличные солдаты, потому что готовы пожертвовать чем угодно, все письма из Палестины посвящены «захватывающей эпохе». Сколько раз нам еще предстоит через это пройти? Мсье в отчаянии замечает: «Если евреи хотят стать народом, как и любой другой народ, ради всего святого, почему они хотят быть похожими на немцев?». Увы, в этом есть доля правды.

Всего хорошего вам обоим

Ваша Ханна

1. См. п. 70, прим. 1.

2. См. п. 31, прим. 9.

3. Гарри С. Труман (1884–1972) – президент США с 1945 по 1953 г.

4. Еврейские голоса.

74. Карл Ясперс Ханне АрендтБазель, 6 ноября 1948

Дорогая и уважаемая Ханна!

Умерла Ваша мать. Я о ней почти ничего не знаю, лишь то, что Вы увезли ее из Германии и спасли в Америке, где жили вместе. Это путь природы, пожилые умирают. Но это серьезная перемена – когда матери больше нет, боль глубока, даже если не терзает изнутри – мне было 58, когда умерла моя мать¹. Вместе с ней я потерял и чувство защищенности, безоговорочное принятие.

Вместе с тем Ваша работа над книгой продвигается – но пока не завершена. Я думаю, Вам не стоило тянуть слишком долго и читать слишком много. Лучше написать новую книгу. Книгу следует завершить в едином порыве, который не будет длиться вечно, спустя какое-то время она перестает захватывать автора. Но я не знаю, как обстоят дела у Вас. Пустая болтовня!

На этой неделе я получил $150 от Commentary. Восхитительно! 640 местных франков – весьма значительная сумма. Снова должен поблагодарить Вас за то, что Вы все устроили. Делаю это с радостью. К тому же Вы пишете, что перевод восхитителен. Прекрасно! Но Вы вынуждены заниматься корректурой. И за это моя искренняя благодарность!

Сегодня я получил запрос от нью-йоркского издательства Philosophical Library по поводу перевода моей «Философской веры». Они спрашивают об условиях. Я, помимо прочего, хочу предложить им предоставить Вам перевод на рецензию (когда-то Вы предложили мне то же самое), конечно, Вы должны проверить его лишь выборочно и дать ответ, ничего не исправлять. Согласны ли Вы на это? Я постараюсь разрешить дело самостоятельно, но хотел бы дать издательству Ваш адрес. Вы можете принять любое предложение, если я требую слишком многого. Главное, что публикация состоится. В издательстве вышло четвертое переиздание превосходного лексикона The Dictionary of Philosophy под редакцией Дагоберта Рунза.

Все, что Вы пишете о Штернбергере, Тиллихе, Палестине, я прочитал с огромным интересом. Мсье говорит в точности то же самое, что и я. Передаю ему сердечный привет и рад нашему единодушию.

Вы так добры, что снова и снова радуетесь нашей жизни в Швейцарии. Да, это невероятная благосклонность судьбы. Мы в мгновение ока лишились родины. Здесь мы как будто непрерывно в пути, но это путешествие приятно – мы сохраняем дистанцию и предаемся раздумьям. К тому же сохранилось и прежнее – с самого начала – символ тому фургон молочника.

Мне кажется правильным в моем возрасте начать все с начала, к тому же пока все удается. Я «успешен». На прошлой неделе состоялась моя открытая вводная лекция «Философия и наука»² – актовый зал был переполнен, люди стояли во всех проходах, некоторым пришлось уйти, для Базеля это настоящая сенсация. При этом меня посетило чувство, что я в дружелюбном, небольшом городке. Он сам, можно сказать, присутствовал, чтобы посмотреть, чего смог добиться таким приглашением. Люди сдержанны, еще больше чем у меня на родине. Они скупы на похвалы, расчетливы, может быть немного бедны душевно. Декан, вопреки всем принятым здесь обычаям, подошел ко мне после лекции: «Это было захватывающе». Теперь я знаю, что Вас радуют подобные истории. Мне они тоже весьма по душе и я позволяю себе невинно наслаждаться ими, словно ребенок.

Книга «Об истоках истории и ее цели» пока не передана в печать, но уже готова. Я неряшлив в технических вопросах. Она должна выйти в Мюнхене и Цюрихе, так как доставить книги в Германию пока невозможно.

Сердечный привет и снова и снова

Моя благодарность

Ваш

Карл Ясперс

Наши юные друзья не заехали к Вам, так как не смогли до Вас дозвониться, и они до сих пор не освоились в новой стране. Им срочно надо было ехать дальше, сейчас они в Калифорнии у Иегуди Менухина. Надеюсь, Вам удастся встретиться позже.

1. Генриетта Ясперс-Тантцен (1862–1941).

2. Jaspers K. Philosophie und Wissenschaft // Die Wanldung, 1948, vol. 3, p. 721–733.

75. Карл Ясперс Ханне АрендтБазель, 9 ноября 1948

Дорогая и уважаемая Ханна!

Сегодня я пришлю Вам копию своего письма для Philosophical Library. Надеюсь, Вы не против, что я снова Вас обременяю – пожалуйста, минимум «контроля», не увлекайтесь слишком сильно, не просматривайте перевод, не корректируйте.

Я вспомнил, о чем забывал столько раз. В Jewish Frontier, апрель 1948 года, опубликована критическая заметка Бена Халперна о моей книге о вопросах виновности¹. Автор отправил мне номер с сопроводительным письмом. Я не ответил. Письмо полно априорной ненависти и отчасти абсурдных обвинений в мой адрес. Но, как и всегда, ненависть отрезвляет. Стоит поразмыслить, в чем он может быть прав. Я понял, что во время работы над «Вопросом о виновности» меня переполняло душевное возбуждение – настолько ли лишен смысла упрек в «высокомерии»? Вы знакомы с этой статьей? Сначала я хотел ответить. Если бы мне было нечем заняться помимо этого, я бы попробовал. Но решил промолчать.

С сердечным приветом

Ваш Карл Ясперс

1. Halpern B. Guilty, But Not Answerable // Jewish Frontier, April 1948, p. 41–60.

76. Ханна Арендт Карлу Ясперсу19 ноября 1948

Дорогой Почтеннейший

Благодарю за оба письма. Вчера Philosophical Library в лице владельца, господина Рунза, дали о себе знать, в середине грядущей недели я обсужу с ним все детали. Я уже на связи с его salesman, моим бывшим коллегой из Schocken, хочу узнать, как он ведет дела, я знаю, что для некоторых он – «нелюдим-оригинал»¹.

Тем не менее: он без сомнения порядочный человек и делает все ради своих книг. Он не осмелится Вас подвести, во-первых, просто не осмелится, во-вторых, он знает, что я могу лучше контролировать распространение через его salesman, чем как бы то ни было еще. Как хорошо, что Вы добавили пункт о переводе в свой вариант договора, так как он обязательно постарается сэкономить на переводчике. План договора в остальном в полном порядке, теперь Вы сможете потребовать аванс за весь первый тираж (возможно, Вы бы его не получили), который составит около 2000 экземпляров, а возможно, и больше. Я постараюсь узнать, могу ли я как-то вмешаться. Обычно в Америке нет разницы между книгами в твердом или мягком переплете, поскольку всегда существует лишь одно издание.

Примите благодарность за Ваши слова о моей книге. Конечно, Вы правы. Неудача в том, что в моем воображении – это одна книга, но в действительности это – по крайней мере в том, что касается исторического материала, – три книги: антисемитизм, империализм и тоталитаризм. Но превратить ее в три книги было бы неверно, и не только потому, что евреи уже после первой закидают меня камнями (чего мне пока удается избежать, так как я работаю слишком медленно), но и потому, что не будет никаких политических доказательств. Сейчас обе первые части уже полностью готовы, последняя пока в работе. В следующем месяце я начну снова писать, в то же время мне нужно будет подробнее разобраться в процессах русской революции.

Я напишу, как только узнаю подробности о Philosophical Library.

До тех пор всего наилучшего вам обоим

Ваша

Ханна

P. S. Только что вспомнила: Бен Халперн. (Я вытеснила его из памяти.) Я хорошо его знаю, мы серьезно поссорились из-за этой недопустимо глупой статьи. Я не смогла переубедить его и решила не отвечать, потому что вся история показалась мне невыносимо дурацкой. С недавних пор он стал одним из тех бездушных людей, что верят, будто любой не-еврей – по определению антисемит. Он подробнейшим образом объяснил эту теорию Мсье, ни разу не обратив внимания на то, как абсурдны обстоятельства. Мы пытались объяснить ему, что как раз Вы – совершенно не подходящий пример для иллюстрации тех немногочисленных справедливых замечаний, которые можно найти в статье. Конечно, он рассчитывал на мой или (еще лучше) Ваш ответ. Я не осмелилась дать ему Ваш адрес и сказала, что отвечу лишь в том случае, если статья вызовет какую-то реакцию. Он пообещал присылать мне все отзывы. И поскольку он очень честный юноша, ему можно доверять, вряд ли он что-то от меня скроет. Пришло и еще более безумное письмо от Ойгена Розенштока² (помните его?), которое не смогли понять ни Халперн, ни я. На что я ответила: I told you so. И со спокойной душой отправилась в отпуск. Пожалуйста, не злитесь, что я до сих пор об этом не писала. На это, как и во многих других случаях, есть множество причин. Во-первых, я не хотела писать Вам о таких, в сущности, глупостях, к тому же в то время на Вас обрушились немецкие обвинения в связи с отъездом из Гейдельберга³. Во-вторых, я была страшно зла на саму себя за то, что не могу разобраться с Халперном. Хочется ли Вам ответить? Иногда появляется желание совершить что-то подобное. В Jewish Frontier, без сомнения, были бы очень рады. Халперн – старший редактор, Гринберг – выпускающий редактор. Здесь любят разногласия, ведь они немного разбавляют скуку. Несколько лет назад Халперн злился из-за моей «Организованной вины»⁴, которую заказал и опубликовал Гринберг.

1. Цитата из «Фауста» Гёте: «Отец мой, нелюдим-оригинал».

2. Ойген Розеншток-Хюсси (1888–1973) – немецкий историк права и социолог, эмигрировавший в США в 1934 г. и преподававший в Гарвардском университете.

3. Когда в 1948 г. Я. покинул Гейдельберг, в Rhein-Neckar-Zeitung (24 марта) было опубликовано утешительное обращение: см. п. 67, прим. 2. Реакция немецкой прессы была бурной. Его обвиняли в «предательстве» и «дезертирстве», упрекали в том, что, выступая прежде от имени лучшей Германии, теперь, в тяжелые для страны времена, он покидает ее ради лучшей жизни для самого себя, якобы Я. утверждал, что готов разделять общую судьбу страны, но теперь избегает ее, он указал молодежи будущее, но отказался помогать ей в его воплощении, на эти обвинения Я. никогда не отвечал публично.

4. См. п. 32, прим. 3.

77. Карл Ясперс Ханне АрендтБазель, 23 ноября 1948

Дорогая и уважаемая Ханна!

Быстрый деловой ответ на Ваше как всегда весьма полезное письмо.

Мои требования приняты в письме госпожи Морс. К нему был приложен чек на $50. Было предложено другое название, сразу несколько вариантов, каждый действительно продуман: автор, вероятно, прочитал мою книгу и что-то понял. Я принял предложенный заголовок The Perennial Scope of Philosophy¹.

В Америке принято не заключать договор, но довольствоваться подобной перепиской? Подпись госпожи Роуз Морс на бланке с шапкой Philosophical Library по нашим меркам не кажется мне документом, имеющим достаточную юридическую силу. Должно быть две подписи и доверенность per procura. Но это лишь формальные заботы. Я задумался лишь над Вашими словами о «нелюдиме». И очень рад, что Вы выскажете свое мнение о переводе!

От Commentary пришло невероятно дружелюбное письмо и $150. Кажется, я уже писал Вам об этом.

Отвечать Бену Халперну у меня пока нет никакого желания, оно было летом, сейчас у меня нет на это времени. После Ваших слов кажется, что дело не принципиальное, но скорее личное – или принцип его столь абсурден, что нет смысла продолжать разговор.

Всего

Ваш Карл Ясперс

1. Jaspers K. Perennial Scope of Philosophy. Trans. by R. Manheim. New York, 1949. Речь идет о переводе «Философской веры».

78. Ханна Арендт Гертруде и Карлу Ясперс4 декабря 1948

Дорогие друзья,

Прикладываю копию моего предложения нелюдиму-оригиналу¹. В телефонном разговоре казалось, что его крайне удивила моя просьба о договоре. Но он настоятельно попросил меня прислать ему черновой вариант. Я уже обсудила с ним разницу в авансах за тираж в пятьсот экземпляров (который предлагаете Вы) и за тираж в тысячу, который кажется правильнее мне. $50, что я Вам отправила, – своего рода опцион, здесь так принято.

По поводу нелюдима-оригинала: учитывая свой опыт общения с порядочным и невыносимо беспомощным Шокеном, я выступаю за то, чтобы попытаться наладить дело с нелюдимом. Курт Вольф, например, тоже далеко не ангел.

Вскоре об остальном. Прямо сейчас суматоха.

Сердечный привет и наилучшие пожелания

Ваша

Ханна

1. Письмо от Х. А. от 4 декабря 1948 г. на имя г-на Рунза в Philosophical Library.

79. Ханна Арендт Карлу ЯсперсуНью-Йорк, 22 декабря 1948

Дорогой Почтеннейший,

Это новогоднее письмо, к которому я сразу прилагаю и деловое. Курт Вольф, к сожалению, получил отказ из Англии по поводу «Психопатологии» и в одиночку не решается издать книгу на английском. Конечно, очень жаль, но Рунз из Philosophical Library сказал мне, что он принципиально заинтересован во всех Ваших работах и как раз собирается приступить к «Философской вере».

Сегодня пришел договор от Philosophical Library, и я горжусь, что смогла уговорить их на более выгодные условия и оформить их на бумаге. Через несколько дней Вы получите договор и увидите, что они согласились повысить выплаты после первого тиража в 2500 экземпляров, а также удвоили аванс. Ни в одном, ни в другом не было необходимости, поскольку Вы об этом не просили.

Художник и врач Копли¹ к нашему удивлению рассказал, что был у Вас. Дорогие друзья, вы получите фотографии: Мсье преодолеет свои прусско-протестантские, я – свои ветхозаветные запреты, и мы обратимся к вооруженному вспышкой и прочими пыточными инструментами господину или даме. Копли уже заявил, что, если мы не сделаем этого добровольно, он пришлет их к нам в квартиру.

Пока высылаю Вам вырезку из New York Times², которая точнее всего демонстрирует, чем я занималась все это время. Теперь господа директора должны собрать достаточно средств, я в любом случае выполнила свои обязанности, помогла с организацией фонда и написала подробнейший памфлет об иудо-арабском соглашении, который я пришлю, как только он будет опубликован.

У нас все хорошо. Я снова всерьез взялась за книгу, издательство назначило срок сдачи – первое июня, это прекрасно, потому что приходится продолжать работу. Вначале я была против сроков, и издательство отнеслось к этому с пониманием. Прямо сейчас я наслаждаюсь подготовкой к Рождеству, или как мы называем его – Ханукству³, закупаю разную чепуху для приемных племянниц и племянников и раздумываю над жарким из утки.

Поздравляю вас обоих и желаю всего наилучшего от нашего дома к вашему

Всегда Ваша

Ханна

1. Альфред Л. Копли (художественный псевдоним Элкопли) (1910–1991) – американский ученый немецкого происхождения, родился в Дрездене, с 1937 г. жил в Нью-Йорке, был близким другом Х. А. и ее мужа.

2. Вырезка из New York Times от 18 декабря 1948 г. с заметкой об учреждении фонда Иегуды Л. Магнеса, сопровожденной изображением подписанного акта и подписью: судья Верховного суда Уильям К. Хехт-мл. с учредительным документом с д-ром Ханной Арендт и Джеймсом Маршаллом.

3. Wihnukkah – производное от Рождества и Хануки, еврейского праздника в честь борьбы Маккавеев и очищения Храма в Иерусалиме в 165 г. до н. э.

80. Ханна Арендт Карлу ЯсперсуНью-Йорк, 9 января 1949

Дорогой Почтеннейший,

Я до сих пор не слышала ничего из Италии¹ и написала в Dial, что теперь Вы живете в Швейцарии и с Вами легко связаться. Может быть, Вы могли бы отправить упомянутому выше издательству² экземпляр немецкого или швейцарского издания³.

Кстати, я вспомнила: получили ли Вы чек с гонораром от Dial, который должен был быть обновлен после полугодового перерасчета, полученного мной от издательства?

С сердечным приветом

Ваша

Ханна

1. Издательство The Dial Press в письме от 6 января 1949 г. предложило Х. А. передать итальянскому издательству La Nuova Italia Editrice Firenze экземпляр «Вопроса о виновности». Свое письмо (п. 80) Арендт напечатала прямо на конверте Dial Press.

2. Речь идет об упомянутом издательстве La Nuova Italia Editrice Firenze. Об итальянском переводе «Вопроса о виновности» см. п. 81 и п. 81, прим. 2.

3. Речь идет о двух немецкоязычных изданиях «Вопроса о виновности». См. п. 43, прим. 6.

81. Карл Ясперс Ханне АрендтБазель, 13 января 1949

Дорогая и уважаемая Ханна!

Сердечно благодарю за вырезку из газеты – временная замена Вашего с Мсье портрета. Мы с умилением разглядываем ее снова и снова. Нарядная и словно чужая, конечно, дело в том, что Вы не смотрите в кадр: мы с трудом Вас узнали! Удивительно. Такие газетные изображения – я это понял – часто искажают действительность. Но Вы не «искажены», выглядите строго, сдержанно, благородно и уверенно. Если бы я не знал Вас лично, не читал Ваших писем, я бы испугался, но желал бы побеседовать с подобным существом.

Далее моя признательность Вашей ловкости, благодаря которой заключен договор с Рунзом. Восхитительно. У меня его пока нет. Но поскольку он есть у Вас, у меня он тоже окажется. Это улучшение условий превосходит мои предложения! Я всегда считал себя хорошим предпринимателем. Но Вы меня переплюнули!

От Dial Press уже давно пришли $40 вместе с перерасчетом. Очевидно, продажи не велики. Книга¹ пришла слишком поздно, когда тема уже была не актуальна.

Я написал в итальянское издательство во Флоренции, что мой «Вопрос о виновности» уже несколько лет назад опубликован на итальянском языке (в Неаполе).²

Я рассказывал Вам, что моя «Психопатология» будет переведена на испанский в Буэнос-Айресе?³ Недавно я получил предоплату в размере 1700 франков, половину из которых я, к сожалению, по договору должен был отдать в Springer. Правом на перевод всех моих последующих книг располагаю только я.

Ваш издатель кажется мне умным и порядочным человеком, поскольку назначает Вам сроки. Это нужно. Вам это нужно даже больше, поскольку Вы постоянно отвлекаетесь, чтобы помочь другим людям, например, мне. Это прекрасно, но…

Я с нетерпением жду Вашего текста о евреях и арабах. Мне не хватает аргументов, когда порядочные евреи говорят мне: арабы просто не хотят, Магнес был фантазером, у него за плечами никого не было. Я хочу узнать от Вас, что я мог бы на это ответить. До сих пор я говорил лишь: если арабы не хотят продолжать, бесконечное терпение доведет их до того, что им придется этого захотеть, поскольку географический контекст и интересы ведущих держав допускают продолжительное политическое существование Израиля только в условиях арабского мира. В ином случае он останется в «позиции круговой обороны», поддерживаемой американскими средствами, и однажды, как и любая круговая оборонительная конструкция, рухнет.

Сейчас волнение особенно велико из-за неосторожного вмешательства англичан. Их воодушевил успех Голландии⁴? Как будто англичане хотят помешать только-только налаживаемому контакту между евреями, Абдуллой⁵ и Египтом. Евреи в вопросах политической власти, без сомнения, вели себя крайне разумно в соответствии с принципом «разделяй и властвуй» и добились бы успеха, если бы не англичане?

Я отправлю Вам свою вступительную базельскую лекцию (она опубликована в Wandlung⁶), ничего особенного, конечно, с оглядкой на обстоятельства и слушателей (бесчисленные коллеги и чиновники).

С сердечным приветом

Ваш Карл Ясперс

1. Американское издание «Вопроса о виновности», в 1948 г. из всего тиража было продано лишь 276 экземпляров.

2. Jaspers K. La colpa della Germania. A cura di Renato de Rosa. Napoli, 1947.

3. Jaspers K. Psicopatologia general. Trad. por R. O. Saubidet y Diego A. Santillan, 2 Bde, Buenos Aires, 1950.

4. После объявления независимости Республики Индонезия, в последующие годы голландское правительство попыталось вернуть власть. В декабре 1948 г. голландская «полицейская акция» должна была укрепить господствующее положение в Республике Индонезия.

5. Абдулла – Абдалла ибн Хусейн (1882–1951) – с 1949 г. король Хашимитского Королевства Иордания. Застрелен за поддержку примирения с Израилем.

6. См. п. 74, прим. 2.

82. Карл Ясперс Ханне АрендтБазель, 25 января 1949

Дорогая и уважаемая Ханна!

Здесь копия моего письма¹, которое вчера с долгожданными договорами² я отправил в Philosophical Library. Господин Рунз никогда не показывается. Госпожа Роуз Морс наверняка будет действовать по доверенности. Сам договор, как Вы сможете убедиться, подписан только ею. Подпись, вероятно, можно считать законной. У нас в издательствах требуют две подписи, одна из них – подпись главного редактора. Но я полагаю, нет необходимости на этом настаивать. Главное – качественный перевод – этим не гарантировать. Добрая воля незаменима. В сопроводительном письме г-жи Морс говорится, что Вы видели и одобрили этот договор. Этого было достаточно. Мое маленькое дополнение³ в вышеупомянутом письме в определенных обстоятельствах может иметь некоторое значение.

И снова за все это сердечно благодарю Вас!

Ваш Карл Ясперс

1. П. 82 было написано Я. на копии его письма Роуз Морс от 25 января 1949 г.

2. Речь идет о множестве экземпляров договора об американском издании «Философской веры» (The Perennial Scope of Philosophy).

3. Имеются в виду соглашения, в соответствии с которыми издательство берет на себя «ответственность за выбор хорошего переводчика», а права на перевод переходят к составителю, если в случае полной продажи тиража «сразу же не будет принято решение о повторном тираже».

83. Карл Ясперс Ханне АрендтБазель, 26 января 1949

Дорогая и уважаемая Ханна!

Из приложенного текста Вы увидите, что Beacon Press хотят отдельно издать отрывок о трагическом знании из моей книги «Об истине»¹… «в рамках подготовительной работы к грядущему полноценному изданию книги». Последнее – выражение весьма дружелюбного настроя и кроткое пожелание. Но этот частичный перевод завершенного отрывка очень меня радует. И снова я должен поблагодарить Вас, так как именно Вы все организовали. Ваша забота о моем материальном положении начиная с 1945 года поразительна.

Наша базельская жизнь продолжает нас радовать. Здесь я старательнее готовлюсь к лекциям, чем в Гейдельберге. Но сперва я, конечно, должен подготовить почву. Меня это не угнетает. Но на меня давит мысль, что я могу разочаровать базельцев в материальном отношении преждевременной болезнью и старостью. Но пока об этом нет и речи. Я подбадриваю себя. Только это было иначе в Гейдельберге: права, которые можно было заслужить сорокалетним трудом. В остальном же мы продолжаем радоваться тому, что можем не жить там. Новости из Германии весьма безрадостны. Здесь, на расстоянии, растет сострадание, усиливается гнев – но невозможно избавиться от чувства, что к этим немцам мы не имеем никакого отношения. Тем сильнее я мечтаю написать свою немецкую книгу. В немецком языке есть что-то, что я люблю несмотря ни на что, возможно, что-то, что я полюбил сильнее, только лишившись почвы под ногами. При этом я часто о Вас думаю – и эти мысли вдохновляют и вселяют надежду: быть гражданином мира, быть человеком и не быть одиноким. Последняя надежда политического порядка и свободы – Америка. Какая-то надежда философии – немецкий дух. Я согласен с Гундольфом: в Западном мире существует три народа, выходцы из которых могли зреть в корень – евреи, греки и немцы. Но говорить об этом подобным образом – высокомерие, давайте хотя бы попробуем его скрыть.

С сердечным приветом

Ваш Карл Ясперс

1. Jaspers K. Tragedy is not enough. Trans. by H. A. T. Reiche, H. T. Moore, K. W. Deutsch. Boston, 1952. Перевод всей работы так и не был завершен.

84. Ханна Арендт Карлу Ясперсу28 января 1949

Дорогой Почтеннейший,

Только что пришло Ваше письмо о том, что Вы получили договор. Я тоже удивилась, что господин Рунз остается на заднем плане, но здесь принято, что договоры подписывают и сотрудники, в Schocken я тоже старалась подписывать договоры без доверенности, разумеется, они подлежали обжалованию, мой собственный договор с Houghton Mifflin подписан редактором. О переводчике: до сих пор в Philosophical Library вели себя прилично. Они выбрали переводчика, очевидно, друга господина Рунза, который выполнил пробный перевод – совершенно несносный. После этого они без дальнейших возражений обратились к тому же переводчику, который переводил Вашу статью для Commentary¹ и у которого здесь хорошая репутация. Посмотрим, что будет дальше. Я не знаю, согласился ли он. Я хорошо его знаю, он переводил и для меня, владеет двумя языками почти в совершенстве.

Мы очень смеялись над Вашей реакцией на газетную фотографию. Конечно, изображение искажено, но лишь в той степени, в которой я сама искажаю себя в подобных обстоятельствах, слегка из принципа: ах, хорошо, что никто не знает, что Румпельштильцхен меня называют!

Вводная лекция о философии и науке замечательна, прекрасно написана и чудесно подходит для того, чтобы увлечь студентов или, лучше сказать, молодых людей. Я хотела бы опубликовать ее здесь, так как дискуссия обо всех за и против науки идет полным ходом. В любом случае в особом, показательном для Америки, исключительно прагматичном ключе. Иногда я задаюсь вопросом, что сложнее – научить немцев серьезнее относиться к политике или научить американцев с легкостью размышлять о философии. Я хочу немного поразмыслить над этим и расскажу Вам, к каким выводам пришла.

Меня обрадовали новости о переводе «Психопатологии» на испанский. Испанцы, как и итальянцы, очень общительны, южноамериканский континент в культурном отношении ближе к Европе, чем Штаты; у философских книг там приличные тиражи, и кто-то рассказывал мне однажды, что в Бразилии или Аргентине «Чистый разум»² можно купить в газетном киоске на вокзале. В Нью-Йорке раздобыть экземпляр на каком бы то ни было языке – настоящее достижение.

Должна написать еще о том, что очень меня беспокоит: я до сих пор не прочитала «Об истине». Я заглядывала в книгу, и каждый раз меня охватывал страх, что философия снова поглотит меня на многие месяцы. Я не могу так рисковать, пока не справлюсь с последней частью книги. Я знаю, Вы поймете, и это вовсе не оправдание. Лишь хочу сказать как есть. Пришла «Философия» – три тома в одной книге³: большое, большое спасибо. Мой старый экземпляр остался – а может быть уже пропал – в Париже. Я утащила для себя «Психологию мировоззрений». Так что скоро набор будет полным. «Ницше» я уже у кого-то с успехом уволокла, но вскоре его снова забрали.

С этого места, прошу, не читайте, здесь появляется госпожа д-р Левин⁴ и написанное предназначено Вашей жене.

Боюсь, ничего нельзя поделать. Шокен даже не обсуждается, он, вероятно, будет откладывать решение бесконечно, пока мы все не умрем. Может быть, можно было бы обратиться к Jewish Publication Society⁵, с которой связан Тойблер⁶ или лучше к его жене⁷. Тойблера здесь либо не знают вовсе, либо его имя связано со всевозможными глупостями, уничтожившими его репутацию, в том числе и пьесами. Все буквально так и есть. Я не против драм, но те, что пишет он, не достойны и одаренного юнца. Американцы, которые не отличаются глубокой ученостью, считают его своего рода prompous fool. Стипендию получить в любом случае будет очень сложно, конечно, речь заходила и об авансе, и он действительно пошел бы ей на пользу. Но я уверена в одном: ни один издатель не может положиться на простое перечисление глав. Лучше всего было бы попросить Сельму Штерн-Тойблер написать в Jewish Publication Society с вопросом о том, стоит ли отправить им несколько глав. На все это, увы, нужно время. Все выглядит безрадостно, и я хорошо понимаю, как Вы хотите помочь, но единственный реальный совет, который я могу дать: отправить несколько копий в нескольких экземплярах.

Надеюсь, когда дойдет это письмо, Вы снова будете одни и сможете спокойно радоваться компании невестки. Чем старше мы становимся, тем сложнее жить с другими людьми, которые обитают в несколько иной сфере. Тогда вдруг каждое слово встает поперек горла и с этим, а именно с состоянием психики, ничего нельзя поделать.

Будьте здоровы. Могу ли я на прощание еще раз сказать, как я счастлива знать, что Вы в Базеле.

От всего сердца

Ваша

Ханна

1. Ральф Мангейм.

2. Речь идет о «Критике чистого разума» Канта.

3. Второе издание «Философии» вышло в одном томе в 1948 г.

4. Вера Левин, доктор исторических наук, в то время прочитавшая ряд докладов в Базеле. Гертруда Я. в письме от 15 января 1949 г. спрашивала Х. А. возможна ли публикация одного из текстов Веры Левин в Америке (название текста установить не удалось).

5. Еврейское издательское общество в Америке – основанная в 1888 г. организация, цель которой состояла в распространении трудов по религии и истории и литературы о иудаизме.

6. Ойген Тойблер (1879–1953) – историк, с 1924 по 1933 г. ординарный профессор университета Гейдельберга, до 1941 г. доцент кафедры иудаики в Берлине, с 1941 г. в эмиграции в США.

7. Сельма Штерн-Тойблер.

85. Карл Ясперс Ханне АрендтБазель, 3 февраля 1949

Дорогая и уважаемая Ханна!

Я допустил одну ошибку, а именно не рассказал Вам, что я отправил текст вводной лекции «Философия и наука» в Commentary и жду ответа (г-н Уоршоу¹ написал мне несколько месяцев назад, они хотят еще чаще публиковать меня в Commentary). Но Вы заботились о другом – и я виноват в этой суматохе! От Штернбергера из Гейдельберга пришло известие, что Partisan Review спрашивает об этой статье – вероятно, как мне кажется сегодня по прочтении Вашего письма, по Вашей инициативе! Я должен был ответить, что необходимо подождать, пока я не получу ответ от Commentary. Я крайне недоволен тем, что сам и устроил.

Конечно, я хорошо понимаю, что Вы пока не прочитали мою книгу «Об истине», и пойму также, если Вы никогда ее не прочтете. Как ужасно, когда собственные книги приносят столько мучений. Особенно если Вы «уже знаете» все – в отношении философии – профессорская скука, которую нагоняют все толстые книги, особенно мучительна. Мы относимся к нашим книгам как к чему-то второстепенному, даже если тратим массу времени на работу над ними и непоколебимо верим, что когда-нибудь кому-нибудь они могут оказаться нужны. И с годами – кто знает! – может быть и Вам пригодится одна из глав.

Вера Левин – превосходный человек. Ее слова о шансах понятны. Мы обсудим с ней, стоит ли идти по пути, предложенном Вами. В любую секунду я готов предоставить свой положительный отзыв об ее интеллектуальных способностях. Об ее познаниях в области истории я, как «неспециалист», не могу судить. Она получила образование в Германии, защитилась под руководством Андреаса², в то время (в начале нацистской эпохи) посещала и мои лекции. Ее тексты, которые мне доводилось читать, превосходны.

Сердечный привет от Вашего

Карла Ясперса

1. Роберт Уоршоу, в то время главный редактор Commentary.

2. Вилли Андреас (1884–1967) – ординарный профессор новейшей истории в Гейдельбергском университете с 1923 по 1946 г.

86. Ханна Арендт Карлу Ясперсу15 февраля 1949

Дорогой Почтеннейший,

Я страшно рада хорошим новостям от Beacon Press. Действительно невероятно и все именно так, как и должно быть. Вы наверняка уже успели узнать что-то от Commentary, статья, конечно, показалась Вам слишком философской. Уоршоу знал о Partisan Review и уведомил их о том, что статья в их распоряжении. В сущности, я была рада, что все сложилось именно так, хотя возможно, Ваш гонорар будет чуть меньше, так как аудитория Partisan Review, прежде всего, студенты и юные интеллектуалы, в этом случае куда ценнее.

Вы так живо и бодро пишете о Базеле и так трогательно отзываетесь о приобретенных в Гейдельберге правах. Неужели Вам действительно не пришло в голову, что эти права доступны Вам везде, где знают или могут знать о Ваших книгах? Это предельно ясно и разумеется само собой, и базельцы тоже об этом знают. А Германия. Здесь мы едины, и нет нужды что-то добавлять. Гнев я предоставлю Мсье (мне его вдоволь хватает с моими евреями), но и сострадание иногда проходит. Жду Вашей немецкой книги, ведь оправдано даже высокомерие. По глубине с немецкой философией может сравниться лишь английская поэзия, которой не знал Ницше, иначе он не сказал бы «заурядные умы благонравных англичан»¹ (и более того: должен был бы сказать: выдающиеся умы) – и все же поэзии не достает той же силы и значимости.

Вы пристыдили меня словами о до сих пор не прочитанной мной «Истине». На какой бы странице я ее ни открыла, она захватывает меня с такой силой, что я не могу вернуться к своим – вполне конкретным – материалам. Поэтому пока пришлось ее отложить.

Philosophical Library прислали мне договор. Мне не до конца понятно, верен ли он. Второй экземпляр должен быть у издательства? В любом случае он у меня в целости и сохранности. Кстати, к Beacon Press я не имею никакого отношения.

Прилежно пишу и думаю о грядущей поездке к Вам как о награде. Дела идут хорошо, пусть и не прямо сейчас – погода настолько безумная, что невозможно считать даже сам континент смягчающим обстоятельством. Неожиданно пришло летнее тепло, я сижу у распахнутого окна с открытыми руками, завтра все наверняка обернется снежной бурей.

Всего наилучшего вам обоим

Сердечно

Ваша

Ханна

1. Nietzsche F. An die Jünger Darwins // Nietzsche F. Gesammelte Werke, Bd. 20, p. 130.

87. Ханна Арендт Карлу ЯсперсуНью-Йорк, 11 марта 1949

Дорогой Почтеннейший,

Сперва о делах. Вы увидите, что с переводом «Философской веры» теперь, кажется, все в порядке. В Philosophical Library выбрали того же переводчика¹, что работал в Commentary и который от случая к случаю переводил и для меня.

Прилагаю две фотографии, которые Мсье считает показательными. Я надеялась затащить к фотографу и его, но в последний момент у него возникли какие-то дела. У меня есть старые карточки из Парижа, но хотелось бы сделать новые его портреты и отправить Вам.

Теперь о важном, а именно о «Солоне»². Мне он очень понравился, кажется, это Ваш первый исключительно политический текст, который я прочитала, и в сравнении снова поняла, как хорошо я, не подозревая об этом, подготовлена к политике Вашей философией. Много, много лет назад как раз на примере «Солона» Мсье рассказал мне о природе государственных деятелей и именно с него я начинала свои курсы об истории европейских диктатур.

Кроме этого ничего нового. Шолем³ с большими трудностями добрался до США, ждем Ханса Йонаса. Фанатизм стал для меня настоящей пыткой. Но друзья есть друзья. Рейнхардт⁴ написал из Германии, что его «обменяют» в Чикаго. Мне нравятся его книги: «Софокл»⁵ и новый сборник эссе⁶.

Как всегда

Ваша

Ханна

1. Ральф Мангейм.

2. Jaspers K. Solon // Synopsis. Festgabe für Alfred Weber… Hrsg. von Edgar Salin. Heidelberg, 1948, p. 177–190.

3. Герхард (Гершом) Шолем (1897–1982) – еврейский историк религии и основоположник направления исследований иудейской мистики, с 1923 г. проживал в Иерусалиме, с 1933 по 1965 г. профессор Еврейского университета, высказывался в поддержку примирения с арабами, близкий друг Х. А., позже познакомился с Я.

4. Карл Рейнхардт (1886–1958) – филолог-классик.

5. Reinhardt K. Sophokles. Frankfurt a.M., 1933.

6. Reinhardt K. Von Werken und Formen. Vorträge und Aufsätze. Godesberg, 1948.

88. Карл Ясперс Ханне АрендтБазель, 15 марта 1949

Дорогая и уважаемая Ханна!

Как мы рады получить Ваши портреты! Это действительно Вы, мы сразу Вас узнали. Тот же сияющий блеск в глазах, но и выражение страдания на лице, от которого не было и следа в годы Вашей юности. Из Ваших писем мне давно известно, что Вы справились с ним. Но теперь я вижу, что – естественно – это было непросто. Вы – исчезающий вид.

Благодарю за новости. Лишь бы надзор за переводами не доставлял Вам слишком много хлопот. Я снова с такой легкостью принимаю Вашу помощь. Господин Мангейм оказывает мне огромную услугу, и очевидно, в существенной степени из интеллектуального интереса. Передайте ему при возможности, что я знаю, чего стоит такая работа, и счастлив сотрудничать с ним в качестве переводчика, я очень ему благодарен.

Договор с Philosophical Library готов в трех экземплярах, один для издательства, другой для Вас, третий – для меня.

Английские издатели¹, полагаю, получат тот же перевод. Надеюсь, гонорар господина Мангейма вырастет!

В ноябре я получил приглашение на аргентинский философский конгресс² и сразу отказался – по физическим причинам, нехотя, поскольку с радостью посмотрел бы на мир – тогда они захотели получить письменный доклад³, который хотят зачитать. Я отправил текст – памятуя о возможной рекламе и переводе моей «Психопатологии» в Буэнос-Айресе. В роли посредника меня посетил профессор Парейсон⁴ из Турина, с которым во времена нацистов нас связывали теплые отношения. По этому поводу у меня не было никаких опасений – нет их и сейчас, несмотря на то что такие демонстративные отказы от приглашений с американской стороны для меня фатальны.

Приедете ли Вы в Европу и навестите ли нас в этом году? Жена говорит: Ханна важнее всех – я разделяю ее мнение. Приедет ли с Вами Мсье? Он – осязаемая материя рядом с Вами, хотя Вы никогда не говорите о нем напрямую. Надеюсь, он согласится на фотографию!

Всего наилучшего

Ваш Карл Ясперс

Счастлив узнать о единодушии по поводу «Солона»! Сердечный привет Мсье!

1. Одновременно с американским изданием «Философской веры» в 1950 г. книга вышла в Лондоне в издательстве Routledge & Kegan Paul.

2. Речь идет о первом национальном философском конгрессе, который прошел с 20 марта по 9 апреля 1949 г. в Мендосе.

3. Jaspers K. Die Situation der Philosophie heute // Actas del I. Congreso Nacional de Filosofía. Actas 1–2, Buenos Aires, 1950.

4. Луиджи Парейсон (1918–1991) уже в 1940 г. опубликовал книгу о Я.: Pareyson L. La filosofia dell’esistenza e Carlo Jaspers. Napoli, 1940.

89. Ханна Арендт Карлу Ясперсу18 апреля 1949

Дорогие, почтенные друзья

Я бы давно написала, если бы была уверена в собственных планах. Теперь я слегка ужасаюсь тому, что Ваше милое письмо ждет ответа уже месяц. Конечно, все дело в том, что я не знаю, смогу ли приехать, равно как и не знаю, когда. И то и другое зависит от переговоров по поводу должности, условия кажутся выгодными, если все сложится удачно, мне в любом случае нужно будет отправиться в Европу, чтобы пару месяцев поработать в Париже. Все получится, если Вы сможете сообщить, какое время Вам подойдет. Одно я знаю наверняка: приехать раньше конца лета, в августе или сентябре, не получится, потому что раньше этого срока я не успею закончить работу над книгой. В течение последнего месяца то и дело приходится отвлекаться на другие заботы – доклады и последующее составление статей, – от которых я не могу отказаться. Меня, может быть, привлекает Женева, ведь я так долго была оторвана от всего этого – я имею в виду Европу, – что увидеть ее было бы крайне любопытно. И я была бы счастлива снова услышать – а не только лишь читать – Ваши слова. (Разумеется, «только лишь» – моя сентиментальность.)

Гуриан из Review of Politics написал, что он был бы счастлив получить «Солона», но не знаком с переводчиком, кроме того, Review не смогут заплатить – научные журналы здесь не выплачивают гонорары, но я думаю, в этом случае это не так важно. Я посоветовала ему Мангейма, но пока не получила ответа.

Буэнос-Айрес: я отправила вырезку из газеты лишь для того, чтобы ввести Вас в курс дела, не потому, что мне показалось, будто американцы правы. Там в философии заинтересованы больше, чем здесь, и до тех пор пока там, в условиях диктатуры – но не тоталитарной! – печатают все, что Вы пишете именно в том виде, в котором Вы это написали, опасения кажутся мне излишними. Фатальным мне кажется лишь то, что Америку – о чем я не знала прежде – представляют два бывших немца (полагаю, оба – евреи), мне это кажется гротескным, но не столь значимым. Один из них – Гельмут Кун¹ […]

Сейчас читаю фрагменты из третьей части «Истины» о ложности и лжи², это напрямую связано с некоторыми идеями моей работы. Для меня важнее всего, что истина невозможна без ложного, а также превосходное изображение философских предпосылок всевозможных типов поведения. Вы говорите, что хотите (помимо Буэнос-Айреса) посмотреть мир: Вам будет непросто, ведь Вы по-настоящему его познали. И это кажется чудом истории философии. Конец философской надменности. Кажется, это было скрыто во всех Ваших книгах, но никогда не было столь ощутимо и столь точно проработано. Это восхитительная книга (if I may say so – как здесь принято добавлять).

Сердечно желаю всего наилучшего. Я колеблюсь между тревогой и надеждой по поводу всего, что касается поездки в Европу. Но ничего не могу поделать.

Ваша

Ханна

1. Гельмут Кун (1899–1991) – философ нееврейского происхождения, с 1938 по 1949 г. профессор в США, с 1949 г. в Эрлангене, с 1952 г. в Мюнхене.

2. Jaspers K. Philosophische Logik. Erster Band: Von der Wahrheit. München, 1958, p. 475ff.

90. Ханна Арендт Карлу Ясперсу3 июня 1949

Дорогой Почтеннейший,

Я очень благодарна за то, что Вы поделились делом Курциуса¹. Из него я узнала о том, что сегодня возможно в Германии, больше, чем изо всех остальных репортажей. Мне кажется типичной не столько атака сама по себе или непревзойденно вульгарный тон и не манера обращаться с цитатами – поистине удивительная для ученого, – но глубокая лживость, засевшая в каждой строчке. Он приедет сюда на праздник в честь Гете², с этим ничего не поделать. С этим прекрасным праздником его связывают собственные, отчасти типично американские, обстоятельства: мероприятие номинально организовано Хатчинсом³, президентом Чикагского университета. На самом деле за ним скрывается американский немец, агент по продаже недвижимости, который недавно купил так называемый ghost-town и придумал гениальную бизнес-идею: связать затею с Гете, хотя речь идет лишь о том, чтобы с помощью Гете обеспечить городку мировую известность и хорошо заработать на туристах. Идея действительно превосходная. Однако второй господин, который за этим стоит, вовсе не такой забавный: Вы помните Бергштрессера⁴ из Гейдельберга, у которого, после того как он с успехом приспособился к существующей идеологии, обнаружилась целая череда еврейских предков? Он отвечает за программу. Я говорила со своими друзьями из Commentary и Partisan Review, возможно, им удастся что-то сделать с помощью репортажей.

Общая политическая атмосфера здесь – прежде всего в университетах и колледжах (если речь идет не о самых крупных) – мало обнадеживает. Красная охота⁵ идет полным ходом, и американские интеллектуалы, в первую очередь бывшие радикалы, со временем превратившиеся в антисталинистов, подстраиваются под Государственный департамент, отчасти из искреннего разочарования, отчасти потому, что стали старше. Конечно, это не значит, что американская внешняя политика редко бывает безукоризненна, это значит, что эти люди готовы со всем смириться и уже видят в ФБР⁶ орган, с помощью которого они могут и имеют право уладить факультетские распри. Как следствие, в небольших, поддерживаемых государством колледжах коллеги уже не могут говорить друг с другом открыто, а всеобщий страх, который прежде царил только в Вашингтоне среди правительственных чиновников, теперь, словно ядовитое облако, распространился на все сферы интеллектуальной жизни. Страшно не только произнести имя Маркса, каждый мелочный идиот убежден, что он в праве и обязан взирать на Маркса свысока. И все это в обстановке, в которой несколько лет назад было необходимо мужество, чтобы заявить, что Маркс не смог решить загадки мироздания. В университетах не прекращается подпольная вражда между факультетами и студентами, поскольку последние склонны к коммунизму тем сильнее, чем нетерпимее и «храбрее» ведут себя доценты. Безусловно, бывает и по-другому, и все это кажется лишь cum grano salis. Отвратительно, что, например, Хук⁷ в споре с Сартром, которого нельзя свести к формуле сталинист vs. антисталинист, объявляет Сартра «сталинистом поневоле» (мне не очень нравится Сартр, но это не имеет отношения к делу).

Надеюсь, я Вас не утомила. Вчера у меня были двое юных профессоров, которые никогда не были ни марксистами, ни сталинистами, ни кем бы то ни было еще, и горько жаловались.

На днях жду перевод Ральфа Мангейма, но пока не получила от него никаких новостей.

Еще пара слов о состоянии моих дел: кажется, можно не сомневаться, что в сентябре я буду в Европе. Пока не знаю, когда начну новую работу⁸, это зависит от меня лишь отчасти. Приблизительно первого августа я закончу книгу, после чего останется лишь техническая работа, английский, проверка, примечания и т. д. Издатель очень терпелив, очевидно, он привык к менее порядочным авторам. Мои планы по поводу Европы пока не определены, вполне возможно, что мне нужно будет заехать в Германию и сроки этой поездки будут связаны с поручением местной иудейской организации. Я согласилась подписать договор из финансовых соображений – слишком выгодный, чтобы отказаться. Если ничего не выйдет, я буду совершенно свободна.

Как Вы, наверно, заметили, я пишу довольно сдержанно. Одна моя подруга⁹ умирает от рака легких, она прекрасно все понимает, весьма рассудительна и держится безукоризненно. Пока она чувствует себя нормально и продолжает работать. Боюсь, ее состояние резко ухудшится, как раз когда я – смогу? должна буду? захочу? – уехать. Врачи отказываются давать точные прогнозы. Оперировать нельзя. Voila.

Пожалуйста, прошу Вас, не злитесь из-за Курциуса.

Сердечный привет вам обоим

Ваша

Ханна

1. В 1947 г. на вручении премии Гете Я. произнес речь «Наше будущее и Гете». Публикация речи в виде небольшой книги состоялась в 1949 г. и была приурочена к двухсотлетию Гете. Газета Welt am Sonntag обратила на нее внимание в выпуске от 20 марта 1949 г., перепечатав критический пассаж о Гете под редакционным заголовком «Бунт против Гете?» и подзаголовком «Критическое исследование». Боннский романист Эрнст Роберт Курциус (1886–1956) публично предположил, что через Гете редакция таким образом ссылалась на новую работу Я. Он заключил, что Я. развязал настоящую кампанию против Гете. Вслед за этим, 2 апреля 1949 г., он опубликовал в газете Tat радикальную полемическую статью под заголовком «Гете или Ясперс?», в которой, помимо прочего, говорилось: «С 1945 года Ясперс внятно дает понять, что стремится к титулу „Учителя Германии“. Он так явно представил нам нашу коллективную вину, что мы можем продолжать влачить свое существование, лишь страдая от угрызений совести. Вильгельм фон Гумбольдт нашего времени, он предложил немецким университетам перспективы развития прежде, чем отвернуться от них. Потенциальный Учитель Гельвеции. Он по-реформаторски открыл новую веру, которую назвал „библейской религией“, и идея его состоит в том, что иудаизм и христианство по сути равнозначны. Он увенчал свои воспитательские достижения „Кампанией в Швейцарии“, направленной против Гете. Habemus papam!»

Для Я., который был знаком с Курциусом много лет, подобный выпад стал настоящей неожиданностью. Он составил открытое письмо Курциусу, но так его и не опубликовал. Публичное заявление в его защиту, составленное профессорами Гейдельбергского университета, вышло на страницах газеты Rhein-Neckar-Zeitung от 10 мая 1949 г.: «обеспокоенные академическим уровнем интеллектуальной полемики» они отстранились от Курциуса. Он в свою очередь ответил на страницах Rhein-Neckar-Zeitung 17 мая 1949 г., опубликовав статью «Можно ли атаковать Ясперса?», к которой позже в Zeit (2 июля 1949 г.) было опубликовано дополнение: «Гете, Ясперс, Курциус». В течение нескольких месяцев была опубликована масса газетных статей о Ясперсе и Курциусе. По большей части авторы пытались дистанцироваться от агрессивной полемики Курциуса, как и от критики Я. в адрес Гете. Для Я. конфликт принимал форму публичной проверки немецкого разума, который, на его взгляд, по-прежнему был расположен к преклонению перед авторитетом и поддавался национальным инстинктам.

Не удалось установить, какой материал Я. отправил Х. А. и сопровождался ли он письмом.

2. В июле 1949 г. под председательством почетного президента Герберта Гувера группа американцев организовала в небольшом городке Аспен в Колорадо двухнедельный форум, посвященный Гете, участие в нем помимо прочих приняли Эрнст Роберт Курциус, Ортега-и-Гассет, Альберт Швейцер, Эрнст Симон, Стивен Шпендер и Торнтон Уайлдер.

3. Роберт М. Хатчинс (1899–1977) – президент (с 1929 по 1945) и затем почетный ректор (1945–1951) Чикагского университета, в 1949 г. – председатель Goethe Bicentennial Foundation.

4. Арнольд Бергштрессер (1896–1977) – историк культуры и социолог, с 1928 г. профессор Гейдельбергского университета, с 1937 г. живет в США, с 1954 г. профессор политологии в университете Фрайбурга.

5. Джозеф Р. Маккарти (1909–1957) – сенатор Висконсина от республиканцев. В момент написания письма и позднее (1953–1954) был председателем расследовательной комиссии Комитета государственных операций и подчинявшегося ему Постоянного расследовательного комитета, движущей силы волны антикоммунистических преследований, основанной на дискредитации и устрашении и направленной в первую очередь против правительственных чиновников и интеллектуалов.

6. Федеральное бюро расследований.

7. Сидни Хук (1902–1989) – американский философ, ученик Дьюи.

8. В рамках программы еврейского культурного восстановления. См. п. 31, прим. 9.

9. Хильда Френкель, после войны секретарша Пауля Тиллиха в Нью-Йоркской объединенной теологической семинарии, подруга Х. А. со времен ее пребывания во Франкфурте в 1930–1931 гг., умерла в 1950 г.

91. Карл Ясперс Ханне АрендтСанкт-Мориц¹, 4 августа 1949

Дорогая, уважаемая Ханна!

Только что получил Ваше письмо², которое очень нас тронуло. Ваша радость по поводу новой квартиры и собственной мебели³ – как это прекрасно! Вы относитесь к этому как к игре и не жалуетесь на лишения, которые были вынуждены сносить так долго. Ваша способность радоваться жизни по-прежнему Вас не покинула. Это касается настроя Вашей смертельно больной приятельницы, о которой Вы пишете так, что невозможно ее не полюбить. Вы еще вместе порадуетесь Вашей уверенности. Но Вас по-прежнему гнетут страдания, которые уготованы этой женщине ее природой.

Теперь Вы готовитесь к своему большому путешествию. Мы впервые узнали о Вашей задаче. Трудности вызывают трудности. Какие новые таланты Вам придется в себе развить!

Месяцем раньше, месяцем позже – когда мы увидимся не так важно, если мы сможем увидеться. Сообщите нам о дате своего приезда, когда получится – и Вы знаете, что можете оставаться у нас так долго, как захотите, и наша гостевая комната всегда готова к Вашему визиту, Вы, разумеется, можете продолжать работать у нас, если Вам будет угодно. Нет смысла повторять, что в течение семестра я не могу позволить себе развлечения. Но мы всегда сможем побеседовать.

Ваша книга скоро будет готова – это большое событие. Несколько дней назад я прочитал Вашу статью⁴ в Wandlung, конечно же, это часть Вашей книги! Великолепная в широте подхода, ясности и внятности. Выдающаяся работа! Если так же написана вся книга, это будет что-то невероятное.

Я счастлив, что Вы согласны с моей статьей⁵. Гетевские слова о порядке и несправедливости⁶ меня, как и Вас, зачастую возмущают. В них скрыта фатальная истина – и я должен признаться, что испытываю нечто подобное, особенно когда «справедливость» неоднозначна.

Меня озадачило Ваше мнение о Спинозе (или Вы имеете в виду лишь дурной спинозизм в немецком образовании?): «опаснейшие заговоры против истины»? – зимой мы должны это обсудить. Вам знаком «Богословско-политический трактат»? И его последний незавершенный труд, «Политический трактат»? И его фактические отношения в том числе и с Яном де Виттом?⁷ Спекуляцию, доказавшую существование Бога, вряд ли можно назвать магией? Спиноза, эта чистая душа, этот великий реалист, первым предпринявший попытку стать гражданином мира, каких не осталось в современности, преисполненный рассудительной увлеченности – я хочу не только защитить Спинозу, но превознести его как одного из немногих людей и мыслителей, само бытие которых – своего рода гарантия того, что в человеке все же сохранилось достоинство. В 1917 году у меня гостил Зиммель⁸, тогда он сказал, что Спиноза – единственный из всех великих философов, кого он не понимает и считает нелепым. Это было совсем не то, что Вы имеете в виду. Внутренняя уравновешенность Спинозы кажется мне показательной⁹. Я уважаю и люблю его как человека, который знал о Боге и не поддавался иллюзиям – при этом от всех его понятий и доказательств можно рационально отказаться как от игры, если вычесть из них все содержание. К слову, еще в 1936 году на протяжении нескольких недель я без помех мог читать лекции о Спинозе в Гейдельберге¹⁰ под не стихающие аплодисменты аудитории. После этого один студент прислал мне репродукцию портрета из Вольфенбюттеля, которая до сих пор висит у меня в комнате: обрадовавший меня в то время симптом сообразительности некоторых немецких студентов.

С сердечным приветом

Ваш Карл Ясперс

1. Супруги Я. до 14 августа пробыли на вилле Нимет в Санкт-Морице.

2. После п. 90 недостает как минимум одного письма от Х. А. к Я., о котором идет речь, вероятно, ему предшествовало письмо от Я. к Х. А.

3. Летом 1949 г. Х. А. с мужем переехала из меблированных комнат в первую собственную квартиру в Нью-Йорке на Морнингсайд-драйв, 130.

4. Arendt H. Parteien und Bewegungen // Die Wandlung, 1949, vol. 4, p. 459–473; Арендт Х. Партия и движение // Арендт Х. Истоки тоталитаризма. М.: ЦентрКом, 1996, с. 341–360.

5. Предположительно речь идет о докладе «Человечность Гете», который Я. прочитал на празднике в честь Гете в Базельском университете (17 июня 1949).

6. Jaspers K. Goethes Menschlichkeit // Jaspers K. Rechenschaft und Ausblick. Reden und Aufsätze. München, 1958, p. 72. Слова Гете, о которых идет речь, взяты из «Осады Майнца»: «Это скрыто в моей природе, я скорее пойду на несправедливость, чем стану терпеть беспорядок».

7. Ян де Витт (1625–1672) – нидерландский государственный деятель, с 1653 г. до убийства фактически был верховным правителем целой республики.

8. Георг Зиммель (1858–1918) – немецкий философ и социолог.

9. Не удалось разобрать слово наверняка, возможно, «увлекательной».

10. Вероятно, в рамках курса лекций о философии Средневековья, который длился два семестра (зимний семестр 1935–1936 и 1936–1937 гг.).

92. Карл Ясперс Ханне АрендтЖенева, 1 сентября 1949

Дорогая, уважаемая Ханна!

Только что мы получили Ваше любезное письмо¹, в гостиничном номере, оно так подкрепило наши силы! Большое спасибо!

Ваша поездка уже спланирована. Но ведь уже придет зима! Ведомствам с их бумагами всегда нужно так много времени. У наших друзей, успевших получить американское или английское гражданство, дела обстоят лучше. Мы скованы, а у них волшебный ключик уже в кармане.

Спасибо, что следите за переводом. Надеюсь, в своей оценке Вы ограничиваетесь лишь фрагментами текста. Но исходя из Ваших слов, я боюсь, Вы сделали гораздо больше.

Спиноза мне дороже большинства философов, он в компании избранных находится в адитоне² философии. И об этом Вы говорите как о «колдовстве». «Мне чужда имманентность» – да, и мне тоже, в том, что в некоторых случаях касается формул, но ему удается особое «колдовство», в котором сохранилась лишь трансценденция, он, на мой взгляд, глубинно связан с Иеремией. Гегель изобрел для него слово «акосмизм»³, поскольку реален лишь Бог. Один иезуит – или это был Ренан?⁴ – сказал, что после Иисуса никто не был столь близок Богу, как Спиноза. Вы говорите, что философ не желает, чтобы его беспокоили, та самая воплощенная уверенность в Боге и любовь к людям, присущая лишь истинно ясному сознанию. Мне кажется, в этой тишине, единственный порыв исходит от Спинозы. Превосходны Ваши слова о противоположности Спинозы – Гоббса. Но, несмотря ни на что, Спиноза остается загадкой. Вы задаетесь вопросом, способен ли был Спиноза рассмеяться – я вспоминаю лишь один случай, где упоминается его смех: он помещал мух в паутину к двум паукам, чтобы те сражались: и при этом громко смеялся. Весьма примечательно и трудно объяснимо. Меня это тронуло, поскольку в детстве я занимался тем же самым. Но я не смеялся, а страстно жаждал увидеть, ужаснуться – и позже, увидев и познав, я полностью отказался от этого занятия. Это уверение в основе действительности (индейцы называют это «законом рыб»). Спиноза был лишен сострадания. Его душа обеспокоена лишь бытием, он достиг и обрел покой подобно Пармениду, который первым рассказал об этом «покое».

К слову, я обменялся парой писем с Хайдеггером⁵. Я покажу их Вам, когда Вы приедете. Он полностью погружен в спекуляции о бытии, которое он пишет через Y – Seyn. Два с половиной десятилетия назад он коснулся «экзистенции» и перевернул все с ног на голову. Теперь он «касается» гораздо увереннее – и не оставляет меня равнодушным. Надеюсь, он не перевернет все еще раз. Но есть сомнения. Может ли нечистая душа, то есть душа, не осознающая собственную нечистоту, и потому не способная от нее избавиться, продолжающая свое бездумное существование в грязи, – может ли она увидеть чистоту среди фальши? Или он переживет очередную революцию? Я совсем не уверен, но не знаю наверняка. Удивительно, что ему известно нечто, чего не замечают современники, и он производит впечатление своими предсказаниями. Форма – самоинтерпретация «Бытия и времени», как будто он всегда желал и делал одно и то же.

Здесь в Женеве⁶ царит суматоха. Но для меня это интересный опыт, от которого нельзя отказываться. На самом деле все идет не так, как надо, – и все же по доброй воле. Философия как международная конвенция. Преобладает французский дух.

С сердечным приветом

Ваш Карл Ясперс

1. В архиве не сохранилось.

2. Алтарь (в храмах).

3. См. также: Гегель Г. В. Ф. Лекции по философии истории. СПб.: Наука, 1993.

4. Эрнест Ренан (1823–1892) – французский ученый-теолог и философ.

5. См.: Jaspers K. Notizen zu Martin Heidegger, Hrsg. von H. Saner. Munchen, 1978.

6. В сентябре 1949 г. Я. снова был приглашен к участию в Международном съезде в Женеве. Там 8 сентября он выступил с докладом об условиях и возможностях нового гуманизма. Мероприятие проходило под эгидой «За новый гуманизм» (Pour un nouvel humanisme). Помимо Я. с докладами выступали Рене Груссе, Карл Барт, Р. П. Майдье, Поль Массон-Урсель, Максим Лерой, Анри Лефебр, Дж. Б. С. Холдейн и Джон Миддлитон-Мерри.

93. Ханна Арендт Карлу Ясперсу29 сентября 1949

Дорогой Почтеннейший

Вы уже наверняка вернулись из Женевы. Ваше письмо показалось мне таким бодрым и преисполненным уверенности. На прошлой неделе мы неожиданно и весьма поспешно отправились на осенние каникулы. Прекрасные лесистые средние горы со множеством восхитительных прогулочных троп. На следующей неделе мы оба опять должны быть в Нью-Йорке, но все же лучше, чем ничего. Теперь все будет проще, книга готова (почти 900 страниц), работа приятна и совсем не утомительна. Барон¹, мой так называемый босс, то есть президент организации, хотел бы, чтобы я уехала в середине ноября, я сомневаюсь, что успею к тому времени получить немецкое разрешение. В общении с европейскими ведомствами все усложняет отсутствие гражданства, здесь это не так важно, а англичане выдали мне визу тут же. Их отличия от европейских консульств поразительны.

Спиноза: анекдот о пауках и мухах меня очень тронул. Нет, он не хотел ничего исследовать, как Вы, и в этом случае совершенно точно был не любопытен. Мне кажется, он хотел поставить эксперимент, не ограничивая себя условиями, – как ведут себя пауки с таким и таким количеством мух, вот и все – а словно в микрокосме, словно он изготовил микрокосм. Понимаете ли, я снова возвращаюсь к своему колдовству, несмотря на все, что Вы говорите, и все, что так меня впечатляет, но не касается Спинозы. Я не доверяю даже покою, но не формулам. Они как раз кажутся мне весьма умилительными, за ними скрывается настоящее стремление высказать истину в единственной фразе. В конце концов не нужно ничего, кроме одной точной фразы.

Хайдеггер: я в восторге от того, что кто-то непоследователен – как и я. Вы совершенно правы в каждом предложении. То, что Вы называете «нечистотой», я бы назвала бесхарактерностью, но в том смысле, что у него буквально нет характера, в том числе и плохого. При этом он обитает на глубине и обладает той пылкостью, о которой непросто забыть, искривление невыносимо и один тот факт, что он выставляет все в таком свете, будто это интерпретация «Бытия и времени» говорит о том, что в итоге все снова окажется перевернуто. Я прочитала письмо о гуманизме² – тоже весьма спорное и неоднозначное, но это первое, что соответствует его прежнему уровню. (Здесь я читала и его работу о Гельдерлине, и отвратительные, многословные лекции о Ницше³.) Эта жизнь в Тодтнауберге⁴, ругань на цивилизацию и Sein, написанное через Y – по сути мышиная нора, в которой он спрятался, поскольку справедливо полагает, что тогда будет встречаться лишь с теми, кто отправится к нему словно паломник: никто не полезет в гору на тысячу метров, чтобы устроить скандал. А если уж кто-то и отважится на подобное, он наврет с три короба в расчете на то, что никто не рискнет в лицо обвинить его во лжи. Наверняка он поверил, что откупится от мира своей манерой уворачиваться от всего неудобного и сможет заниматься одной лишь философией. И потом вся эта по-детски запутанная бесчестность оказывается частью его философствования.

Я с горечью прочитала новости о смерти Вашего племянника⁵, о которой написала Ваша жена. Ее брат Эрнст так часто писал мне прекрасные письма, когда пересылал новости о Вас, газетные вырезки, поэтому теперь я переживаю, словно горе коснулось кого-то, кого я знала лично.

Желаю вам обоим всего самого, самого наилучшего и вскоре смогу написать – до скорого!

Ваша

Ханна

1. Сало У. Барон (1895–1989) – еврейский ученый, с 1930 по 1963 г. профессор еврейской истории, литературы и институтов в Колумбийском университете в Нью-Йорке, президент организации Еврейского культурного восстановления, издатель ежеквартального журнала Jewish Social Studies.

2. Хайдеггер М. О гуманизме [ответ Жану Бофре] // Хайдеггер М. Время и бытие. М.: Республика, 1993, с. 192–220.

3. К тому времени Хайдеггер уже опубликовал множество работ о Гельдерлине, но пока не были опубликованы лекции о Ницше, предположительно в распоряжении Х. А. была личная копия рукописи.

4. «Хижина» Хайдеггера в Шварцвальде.

5. Речь идет о дополнении к п. 92 от Гертруды Я., в котором она сообщает о смерти сына Эрнста Майера, Альбрехте (род. 1916).

94. Ханна Арендт Гертруде и Карлу Ясперс22 ноября 1949

Дорогие, дорогие друзья,

Наконец все получилось. Только что получена швейцарская виза. Благодарю и прошу прощения за безобразное телеграфное беспокойство.

Вылетаю послезавтра, до первого числа остаюсь в Париже, после чего на протяжении двух недель буду вынуждена остаться в Германии, так как Барон запланировал здесь встречу директоров, для которой ему необходим мой первый отчет. Возможно, вместо того чтобы приехать в Базель 10-го или 11-го, как было запланировано, я смогу прибыть лишь 17-го или 18-го. Я буду знать наверняка, когда окажусь в Германии, после 6 декабря. Но, вероятно, для вас такая перестановка будет удобнее. В любом случае я обязательно позвоню из Парижа.

Слишком взволнована, чтобы писать.

Большое, большое спасибо за ваше любезное письмо¹.

От всего сердца

Ваша

Ханна

1. Речь идет предположительно о двух письмах от Гертруды Я. к Х. А. от 1 и 16 ноября 1949 г. В архиве не сохранились письма от Я. к Х. А., написанные в это время.

95. Карл Ясперс Генриху БлюхеруБазель, 28 декабря 1949

Дорогой господин Блюхер!

Позвольте мне это обращение. Ведь Вы на самом деле до сих пор здесь, неочевидно сопровождаете чудесный визит. Ваша Ханна невероятно бодра. Ей так благоволит судьба, что успех ее немного тревожит. Но она говорит не только о нем, но и о дурных годах, ужасах и удивительной удаче и о том, как вы вдвоем смогли все преодолеть, почувствовать себя как дома в свободном царстве духа, вдохновленные настоящим и единые в чаяниях. Мы с женой счастливы. Не только самостоятельность и доверие, но и устремление деятельного ума Ханны и нам придают сил. Такая действительность – единственная действительность сегодняшнего дня.

Было бы замечательно когда-нибудь встретиться и побеседовать с Вами. Ведь в следующее путешествие по Европе вы отправитесь вдвоем? Сейчас я знаком с Вами лишь со слов Ханны, которая так мало сообщает напрямую, но о многом говорит косвенно. Вы близки мне еще и потому, что немец. Немцы – редкость, я ищу их и каждый раз рад встрече.

Я и моя жена передаем Вам сердечный привет. И всего наилучшего в новом году!

Ваш Карл Ясперс¹.

1. Это первое письмо Я. Генриху Блюхеру было написано во время первого приезда Х. А. в Базель. Сохранилась машинописная копия Х. А. для Генриха Блюхера, «чтобы предупредить любые мучения при чтении», в которой тем не менее содержится множество ошибок. Тогда Генрих Блюхер ответил Я. не напрямую, но написал Х. А. 29 января 1950 г. (см. п. 98, прим. 1) и предоставил ей самой решить, что следует передать Я.

96. Карл Ясперс Ханне АрендтБазель, 12 января 1950

Дорогая Ханна!

Ваш визит словно и не заканчивался. Вы до сих пор проходите через комнаты, отвечаете и вдохновляете нас. Но сегодня меня посетил один вопрос, ответа на который я не нашел, поэтому пишу Вам:

Routledge (Лондон) сделали мне хорошее предложение по поводу «Истоков истории и ее цели» (7,5 % при 2000, 10 % при 4000, 15 % – более 4000, предварительная выплата 50 фунтов), но они требуют «всемирные права на издание на английском языке».

Агент, Макс Пфеффер из Нью-Йорка, предлагает схожие финансовые варианты в издательстве Duell, Solane and Pearce. Господин Кеннеди из этого издательства мне напишет. Но все это необязательно. Сначала книгу необходимо прочитать. Всем моим книгам обещают прекрасный перевод, но ведь сначала нужно получить рабочий экземпляр.

Они и не упоминают о переводчиках, о конкретных людях.

Routledge в Лондоне производит весьма серьезное впечатление. До этого они издавали мои брошюры для Göschen в дурном переводе¹. Я не могу наколдовать переводчика. Вынужден предоставить это издателю. Склоняюсь к тому, что любой перевод лучше, чем никакого, в особенности это касается не столь философских, популярных книг.

Что мне делать? Routledge предлагает нечто более безопасное и основательное. Я хочу попробовать предоставить права, исключив США, – если они откажут, предоставить им всемирные права.

Возможно, английское издание разойдется и в Америке, как американское? – это, разумеется, дешевле. Routledge – крупное издательство и их, полагаю, интересует не только распространение, но и возможности сбыта.

Могли бы Вы поделиться своим мнением?

Что же случилось с Вами за это время! Мы в нетерпении ждем возможности снова побеседовать с Вами.

Сердечно

Ваш Карл Ясперс

1. Jaspers K. Man in the Modern Age. Trans. by E. and C. Paul. London, 1933.

97. Ханна Арендт Карлу ЯсперсуПариж, 15 января 1950

Дорогой Почтеннейший,

Меня не покидает мысль о Вас. Никак не могла написать, поскольку не найду и минуты покоя, который так мне необходим, чтобы хотя бы сесть за письменный стол. Сейчас подруга¹ принесла письмо и я стремительно принимаюсь за ответ:

Почти у каждого американского издательства и почти каждого английского издательства есть прочные контакты по другую сторону океана. Кажется, Routledge хочет получить всемирные права потому, что 1) уже не сможет – из-за трудностей с иностранной валютой – выкупить права у американских издателей и 2) хочет получить права и для Канады, которые в другом случае останутся у американского издательства. Duell, Sloane & Pearce – очень хорошее, крупное издательство. Тенденция издавать важнейшую книгу определенного автора и тем самым обеспечить себе право на издание всех остальных его книг весьма распространена и понятна – она удовлетворяет и интересы автора.

Я бы предложила поставить англичан в известность о предварительном предложении американцев. Разумнее всего было бы напечатать эту книгу в Англии и оттуда экспортировать в Америку. Поступить иначе – гораздо дешевле, иногда для американских издателей это вопрос престижа, в том числе и в финансовом отношении. Вместе с тем, вероятно, Вам стоит написать в Америку и предложить такую схему действий. Мне кажется важным проследить, чтобы одновременно не вышли два перевода одного текста. Работа над переводом также должна быть осуществлена издательствами в сотрудничестве. Раньше все делилось пополам, даже когда гонорар переводчику выплачивался в долларах. Сегодня англичане не могут себе позволить такие выплаты и выплачивают лишь 25 % стоимости перевода, если гонорар выплачивается в Нью-Йорке. В Англии все несравнимо дешевле и зачастую лучше. (Своей мудростью я обязана Secker & Warburg, с которыми я вела подробные переговоры в Лондоне.) Разумеется, я не знакома с английскими переводчиками. Кто переводил Ваши тексты в Англии, помимо брошюр Göschen? Условия выплаты процентов с продаж тоже крайне хороши.

Другими словами: мне кажется, Вам стоит попробовать объединить Routledge и Duell, Sloane & Pearce вместо того, чтобы полагаться на американские права. Не вижу в этом никаких сложностей, только если Routledge не связан договорными обязательствами с другим американским издательством.

Пока не знаю наверняка, когда смогу приехать. В любом случае либо 4–5, либо 11–12 февраля. По различным причинам въезд в английский сектор разрешен мне лишь после 15 февраля. В зависимости от обстоятельств, это значит, что уехать обратно я смогу не раньше середины марта.

Сегодня вечером я отправляюсь в Германию. Адрес: Висбаден, Краеведческий музей. Jewish Cultural Reconstruction. Лондон произвел колоссальное впечатление. Париж снова опечалил, но в этот раз без потрясений. Меня никогда не покидают живые воспоминания о Базеле.

Всего наилучшего вам обоим и привет Эрне².

Ваша

Ханна

1. Анна Вейль, урожд. Мендельсон, с юных лет подруга Х. А.

2. Эрна Баер.

98. Карл Ясперс Генриху БлюхеруБазель, 5 февраля 1950

Дорогой господин Блюхер!

Ханна сделала для меня копию Вашего высказывания о моей философии¹. Искренне Вас благодарю. Вы глубоко поняли мое намерение, серьезные притязания мнимой сдержанности моей работы. Если несмотря на все запинки ее можно интерпретировать так, как это сделали Вы, я счастлив. И с тем, кто таким образом понимает мою работу, я сразу чувствую крепкую связь. Ведь это общее дело. Я говорю лишь то, от чего уже отказались другие.

Я с радостью приму данное Вами заглавие «Систематизация рационального самосознания»². Два следующих тома³ должны его оправдать. Увы, они еще далеки от завершения.

Мы придерживаемся того, что было установлено, когда мы, благодаря Ханне, впервые перекинулись парой слов. И надеемся дожить до Вашего с Ханной путешествия по Европе и принять Вас в нашем доме.

Моя жена, как и я, ждет с нетерпением. Оба передаем Вам сердечный привет

Ваш Карл Ясперс

1. См. п. 95, прим. 1. После поездки в Париж Х. А. навещала Я. в Базеле еще раз. Тогда же она, вероятно, и передала ему следующие строки, ответом на которые стало п. 98:

«Множество маленьких текстов Ясперса. Во время болезни я смог прочитать хотя бы доклад о Ницше и христианстве, который согрел душу и озарил меня словно свет греческого солнца. Как говорит мыслитель. Ты помнишь, как я обратил Твое внимание на снова и снова повторяющееся у Юнгера выражение „возвышенное и жестокое наслаждение“? Поэтому я каждый раз расплываюсь в счастливой улыбке, когда с уст Ясперса снова срывается слово „озаренный“. Чем глубже я погружаюсь в его всеобъемлющую работу, поддаюсь ее логике, тем яснее понимаю, как – прости мне старомодное и романтическое выражение – „доблестный муж“ выражает скрытые глубины и подводные течения Просвещения, сохраняет чистый элемент свободы, внезапно проявившийся у Канта и Лессинга, освобожденный от магической природы пантеизма, равно как и ее христианского воплощения, и извлекает подводные течения на поверхность. Так Просвещение становится просветлением, процессом становления самосознания человека, становящегося человеком. Функциональность разумного самосознания приведена в движение, благодаря чему возможна живая ориентированность в бытии вместо знания о нем, в преданном внимании к воле Канта появляется место для веры, ей указан бесконечный путь через творение к творцу, где человек в силу своего существования и благодаря вновь обретенному сознанию, понятому через эрос почти в платоновском смысле, превосходящем форму «всеобъемлющего», возвышается над бытием. Словно важнейшие идеи западных мыслителей прошли по кривой от Платона к Августину, Кузанскому, Канту и взорвались у Ницше. Эта работа снова оказалась очень близка сути идей Платона, и почти можно утверждать: до этой точки в своем развитии дошла западная мысль. Эта работа странным, но на удивление очевидным образом связана с Гегелем. Конечно, она не обращается к достижениям западной мысли как к верстовым столбам на пути к истине, выраженной Ясперсом, равно как и не проливает на них новый свет. Это сделал Кант и довел до предела Ницше, но все элементы оказываются заново приведены в движение, раскрывают функциональность (потому что речь идет не только о „систематизации“) разумного самосознания. Так что, в этом он прав, работа полностью наследует традиции, но справедливо было бы и отказаться от заголовка „Логика“, формального поклона традиции, и продолжить традицию и скорее честно сохранить название, упомянутое в тексте: „Систематизация рационального самосознания“. Многое можно сказать об определении способов всеобъемлющего. Сегодня я хочу указать лишь на то, как и они возникают из глубины традиции. Пересечения, которые он видит, предсказал Гете: в природе заключено все, что заключено в разуме, и нечто, выходящее за его пределы. В разуме скрыто все, что скрыто в природе и нечто, выходящее за ее пределы. Кроме того, Тебя очень порадует интерпретация Натана Мудрого. Это первое подлинное открытие настоящего смысла пьесы Лессинга.

Не могу больше писать, должен поберечь себя. Письмо от Ясперса было прекрасно. Словно он тихо, совершенно естественно вошел в комнату к незнакомцу. Это символический акт „коммуникации“. Я счастлив, что он чувствовал себя так, будто я физически присутствую в Базеле. Если бы он только знал, что все эти годы мы ощущали его присутствие здесь, спрашивали его мнения обо всем и использовали его суждения в качестве меры событий нашей жизни. Я не могу написать ему об этом, Ты знаешь, как прямо и непринужденно я могу обращаться к людям в беседе, и, вероятно, как раз поэтому я всегда выражаюсь не так ясно, когда пишу. Так что, пожалуйста, передай ему из этого письма все, что сочтешь нужным и мою глубокую благодарность».

2. Речь идет о первом томе «Об истине» – «Логике».

3. В качестве следующих томов были задуманы книги о категориях и методах, в какое-то время дополнительный том о теории науки.