Kitobni o'qish: «Влиятельные семьи Англии. Как наживали состояния Коэны, Ротшильды, Голдсмиды, Монтефиоре, Сэмюэлы и Сассуны»

Name: Влиятельные семьи Англии. Как наживали состояния Коэны, Ротшильды, Голдсмиды, Монтефиоре, Сэмюэлы и Сассуны
Author: Хаим Бермант
ISBN: 978-5-9524-5484-2

Хаим Бермант

Shrift:

CHAIM BERMANT

Глава 1
Родня

Вначале был Леви Барент Коэн, торговец из Амстердама, который поселился в Лондоне в 1770 году. И Коэн плодился и размножался и имел шесть сыновей и шесть дочерей.

И первый сын женился на племяннице Абрахама Голдсмида, друга Нельсона и Питта¹ и знаменитейшего биржевого брокера своего времени. Одна дочь вышла за Натана Майера Ротшильда, основателя английской ветви банкирской династии, другая – за Мозеса Монтефиоре, торговца и биржевого брокера. Сын и дочь стали супругами дочери и сына Мозеса Сэмюэла, банкира и биржевого брокера. Третий сын взял в жены внучку того же Сэмюэла, а четвертый – сестру Мозеса Монтефиоре, чей брат, в свою очередь, женился на сестре Натана Ротшильда.

Так появилась Родня, тесный эксклюзивный союз родственников по крови и деньгам, которые текли в узком кругу, где лишь изредка приоткрывалась брешь и пропускала внутрь кого-нибудь из Беддингтонов, Монтегю, Франклинов, Сассунов или каких-то еще лиц с высоким положением в обществе или богатством, а потом снова накрепко закрывалась.

Старейшие еврейские семьи в Англии – это семьи сефардов, то есть евреев испанского и португальского происхождения, а круг Родни в основном составляли ашкеназы, то есть евреи голландского и немецкого происхождения. Все они прибыли в Англию сравнительно недавно, и потому сефарды смотрели на них с долей пренебрежения.

Гонения на евреев в Восточной и Центральной Европе заставили их перебираться на запад, но ни Коэны, ни Голдсмиды, ни Ротшильды, ни Монтефиоре не были жертвами издевательств и голода. Им неплохо жилось и в Европе, в Англии они рассчитывали устроиться еще лучше и свою будущую родину выбрали удачно.

Англия второй половины XVIII века вызывала зависть всей Европы. Просвещение и терпимость, с призывами к которым выступал Локк почти столетием раньше, стали руководящим принципом правительства. В стране была стабильность, и хотя на чужаков там всегда смотрели с некоторым подозрением, но даже чужаки из евреев имели возможность преуспевать без притеснений. К тому же Англия предоставляла такие возможности для инициативных и предприимчивых людей, каких не было больше нигде в Европе. Она одерживала триумфальные победы в войнах на море и на суше. Она открыла новые миры для коммерции в обеих Америках, Вест-Индии и на Востоке. Постоянные перемещения крупных армий и мощных флотов открывали широкие перспективы для коммерсантов, особенно там, где, как у евреев, у них были международные связи. В долинах Йоркшира и Ланкашира начинали зарождаться первые предвестники промышленной революции. Войны велись где-то далеко, на чужих берегах. Дома же царил мир и покой. Англия еще не превратилась в страну, открытую для всех талантов, но предпринимательские дарования в ней приветствовались, и Родня богатела и множилась.

Первое поколение Родни довольствовалось материальным успехом, второе же захотело большего. Они гордились именем англичан, но при этом их не допускали практически ни в одну уважаемую английскую структуру. Как евреи, они не могли ни получить лицензию на занятие адвокатской деятельностью, ни поступить в старинные университеты и, таким образом, буквально не допускались ко многим профессиям. Не могли быть членами муниципальных органов и парламента и, таким образом, отстранялись от государственной и гражданской службы. Есть сомнения, что они могли владеть землей. Все это не означало, что они были изгоями в обществе. Они принимали у себя вельмож, и их принимали при дворе, но то, что они считались гражданами второго сорта, сильнее, чем что-либо иное, усугубляло их унижение. И они сплотились в упорной борьбе за то, чтобы снять с себя эти ограничения. К 1830-м годам уже были евреи-юристы. В 1855 году появился первый еврей – лорд-мэр Лондона, в 1858-м – еврей – член парламента, а в 1886 году – еврей-пэр.

Почти во всех странах Европы была своя доля Hof Ju-den – придворных евреев, блиставших во главе своей общины, не будучи ее частью и, более того, часто глядя на нее с надменным презрением. Родня не была совершенно лишена этого элемента, но в целом ее члены всерьез воспринимали свой долг перед религией и единоверцами. Они добровольно регулировали вопросы оказания помощи бедным, а позднее создали Еврейский попечительский совет, чтобы кормить голодных и одевать неимущих, дабы ни одному еврею не приходилось просить милостыню. Они открывали и материально обеспечивали еврейские школы. Строили синагоги и поддерживали авторитет священнослужителей. Защищали веру и верующих.

Ими двигало и великодушие, и своекорыстие, ибо неевреям все евреи казались на одно лицо, и в конечном счете их положение и судьба были неотделимы от положения и судьбы еврейских масс.

Но в первую очередь таким образом они отзывались на совместное влияние двух традиций: еврейской, говорившей, что обеспеченный человек должен давать, и английской, говорившей, что человек высокого положения должен служить, и они возглавили свою общину так же естественно, как дворяне рыцарского звания могли возглавлять ее в своих графствах. (Евреи рыцарского звания, наделенные необычайным чувством ответственности, часто бывали главами своих общин и в графствах, и в еврейской среде.)

Родня представляла собой не просто группу родственников. Во многих смыслах они функционировали как единое органически связанное целое и даже в то время, пока их собственные права еще не имели твердых гарантий, использовали свои богатства и авторитет для помощи гонимым единоверцам в других областях мира. Везде, где бы ни притесняли евреев, посланцы от них спешили в Англию – к Ротшильдам, к Монтефиоре, к Родне.

Евреи других западных стран тоже посильно старались применять свое влияние подобным же образом, но английскому еврейству помогало то, что оно действовало в рамках уже утвердившейся традиции либерализма и гуманизма. Англичане поддерживали угнетенных в Греции, Польше, Венгрии, Болгарии и Латинской Америке, порой как одиночки – идеалисты и романтики, но нередко и при активном содействии правительства, и Родня показала бы свою несостоятельность не только как евреи, но и как англичане, если бы не так активно выступала от имени своих единоверцев. В такой ситуации не существовало опасности, что за эти труды их обвинили бы в служении двум господам, пока не возникло движение, стремившееся решить еврейский вопрос посредством создания еврейского государства. И в этот момент Родня отшатнулась от него – упадок ее влияния по времени совпадает с подъемом сионизма.

Представители Родни, как большинство их современников, верили в возможность усовершенствования мира, в то, что мало какие проблемы нельзя решить упорным старанием и доброй волей, в то, что солнце, так тепло и неизменно ласкавшее их своими лучами, со временем должно воссиять и над другими, более холодными уголками мира.

А жизнь у них, даже еще до окончательной эмансипации евреев, была весьма безоблачной. Мало кто из них настолько беспокоился из-за чужих бед, чтобы не наслаждаться собственным везением, но большинство, отдав полагающуюся долю времени и дохода на добрые дела, со спокойным сердцем возвращалось к приятностям своей жизни. У них были красивые особняки в городах и чудесные поместья на пасторальных просторах и множество слуг, готовых удовлетворить все их многочисленные потребности. Детство вспоминалось им чередой ленточек и соломенных шляп, летящих юбок и пикников в теплые деньки под раскидистыми кронами деревьев и лошадок-пони, поездок на легких тележках и фаэтонах, а потом, когда год приближался к концу, шумных праздников в залах с высокими потолками вокруг увешанных шарами рождественских елей. Их отцы охотились в собственных угодьях и рыбачили в своих личных озерах, посылали сыновей учиться в знаменитые школы и прославленные университеты, а потом отправляли в длительную поездку по разным странам для завершения образования, прежде чем эти сыновья переходили к степенной семейной жизни, дому, партнерству в банке и обязанностям, кои налагали на них знаменитое имя, положение и религия. На троне восседала Виктория, Британия процветала, империя гордилась могуществом. В те дни принадлежать к среднему классу было истинным благословением, а принадлежать к англичанам – даже к английским евреям – было подлинным раем на земле.

Глава 2
Инородцы

Еврейское рассеяние старше еврейского изгнания. При жизни Христа, когда Иудея, даже находясь под властью Рима, пока еще оставалась национальным государством, по Римской империи было разбросано больше евреев, чем жило в самой Иудее. Однако их настоящие странствия начались уже после разрушения Второго Храма в 72 году нашей эры и ряда неудавшихся выступлений за независимость. Множество иудеев перебралось восточнее, в Вавилон, другие ушли на запад в Египет или за море в Испанию, Италию и Францию.

Где бы евреи ни поселялись, как правило, они оказывались под властью Рима. В Иудее на иудаизм смотрели как на подрывную идеологию, а за ее пределами к нему относились терпимо. Но с распространением христианства над изгнанниками сгустилась поистине черная тьма.

Первые погромы совершили во Франции и на Рейне в 1096 году крестоносцы по дороге в Святую землю. Постепенно евреи превратились в парий. Само их существование находилось под угрозой, и их печальные сборища брели туда-сюда в вечной надежде, что с переменой места переменится и их судьба. Они шли туда, где к ним относились терпимее, и уходили оттуда, где их угнетали.

В XI веке Нормандия предлагала им относительно спокойное пристанище, а когда норманны пересекли Ла-Манш, за ними отправилась и часть евреев. К середине XII века небольшие еврейские общины возникли в Лондоне, Оксфорде, Кембридже, Стамфорде и других городах и уже добились такого благосостояния, что вызывали зависть соседей.

Они спаслись от разорения, которому подверглись еврейские общины, лежавшие на пути крестоносцев, но не от обратного наката фанатизма, высвобожденного крестовыми походами. Некоторые из них нажили сравнительное богатство. Они были чужаками по обычаям, нравам и речи, а их ритуалы породили мрачные слухи. В 1144 году в Норидже при загадочных обстоятельствах пропал маленький мальчик, и молва уверенно заговорила о том, что его убили евреи для своих обрядов.

Такие же обвинения будут повторяться вновь и вновь, приводя к печальным последствиям в Глостере (1168), Бери-Сент-Эдмундсе (1181), Винчестере (1192), Лондоне (1244) и Линкольне (1255).

Самый трагический эпизод, однако, произошел в Йорке в 1190 году.

Согласно Ассизе о вооружении 1181 года, никому из евреев не дозволялось владеть «кольчугой или хауберком», а впрочем, если бы у них и было разрешение на доспехи, едва ли это защитило бы их от озлобленной толпы. Поэтому в случае опасности они обычно искали защиты у королевской власти. Так, например, когда в 1189 году напали на нориджских евреев, они нашли убежище в местном замке. В том же году стамфордские евреи спаслись таким же образом. В Йорке они тоже бросились к замку, но местный шериф и несколько баронов, задолжавших евреям, присоединились к толпе. Их осаждали несколько дней, и тогда, отчаявшись спастись, они решили убить друг друга. Горстка уцелевших отдалась на милость нападавших, и, как только они вышли из укрытия, с ними зверски расправились. Все до единого мужчины, женщины и дети этой процветающей и богатой общины приняли смерть.

Случались и такие периоды, когда евреи получали передышку и возможность наладить жизнь, но почти всегда их облагали неправомерными поборами, а порой и прямо отбирали у них имущество. Как заметил один очевидец, «даже христиане жалели их и оплакивали их несчастья». В 1275 году они практически остались без заработка из-за принятого Статута об иудеях, который под страхом судебного наказания запрещал взимать проценты и таким образом фактически лишил их возможности легально добывать себе пропитание, и тогда кое-кто из евреев нашел для себя нелегальные способы. В одном только Лондоне в 1278 году было повешено 293 еврея за подделку денег.

В 1286 году папа Гонорий IV издал буллу с осуждением евреев, где называл их «проклятыми» и «вероломными» и требовал от архиепископов Йоркского и Кентерберийского положить конец их «дерзостям, дабы полностью подавить и низвергнуть их ради вящей славы и достоинства католической веры». В День всех святых 1290 года евреи Англии, количество которых к тому времени сократилось менее чем до 3 тысяч душ, были изгнаны.

В других местах их положение было не таким прискорбным. В милостивое правление Казимира Великого (1333–1370) в Польшу хлынул большой поток евреев. Германия пока еще оставалась привлекательной хотя бы потому, что представляла собой лоскутное одеяло из мелких княжеств, и, если беда приходила в одно, можно было легко перебраться в другое. Но истинно счастливой гаванью в то время была Испания.

Страны исламского Полумесяца, как правило, относились к иудаизму гостеприимнее, чем страны Креста, и в мусульманской Испании евреи имели возможность подниматься на самые высокие государственные посты. Шмуэль ха-Нагид, выдающийся еврейский ученый и писатель, стал визирем в Гранаде, и под его покровительством там сложилась целая школа еврейской мысли и поэзии, в которую входили Соломон ибн Моше ибн Эзра и Иехуда ха-Леви. Этот золотой век был коротким. По стране быстро распространялось христианство, а с ним эшафоты и костры. Евреев заставляли креститься под угрозой меча, но и это не всегда помогало им спастись. В 1473–1474 годах ряд чудовищных массовых боен резко сократил численность еврейских общин на Пиренейском полуострове. В 1478 году была введена инквизиция, а в 1492 году евреев изгнали из Испании.

Одни отправились на юг в Северную Африку, другие – на восток в Италию, Грецию и другие средиземноморские страны. Многие перешли границу и поселились в Португалии. Наступила короткая передышка, но вскоре и Португалия последовала примеру соседей, и с начала XVI века единственными евреями, которые еще оставались на всем полуострове, были марраны². Они, внешне исповедуя христианство, тайно хранили свои иудейские традиции под постоянной угрозой мученической смерти.

Многочисленные семьи марранов перебрались в северные испанские владения – в Нидерланды. Когда голландцы взбунтовались против Испании и в 1581 году образовали Республику Соединенных Провинций, началась новая эпоха еврейской истории. Наконец-то евреи нашли страну, где они могли отправлять свой религиозный культ в относительной свободе и преуспевать без гонений. Марраны вновь получили возможность открыто исповедовать иудаизм, хотя многие из них, чьи отцы шли на риск мученичества ради того, чтобы сохранить свою веру, теперь, обретя свободу, решили от нее отказаться. Евреи стали играть заметную роль в торговле с Вест-Индией, Южной Америкой, Северной Африкой и Балтикой. Они открыли талмудические школы (в одной из таких в юности учился Спиноза). Они получили право поступать в университеты и делать карьеру в разных профессиях. К концу XVII века голландские евреи пользовались всеми правами и привилегиями, которых евреи в других странах Западной Европы не имели вплоть до Французской революции.

В Англии все еще действовал эдикт об изгнании. В 1650 году Манассе бен-Израиль, голландский раввин марранского происхождения, опубликовал трактат Spes Israelis, «Надежда Израиля», где доказывал, что приблизился тысячелетний срок, ибо, согласно древнему пророчеству, Израиль «рассеян среди народов» по всем четырем сторонам света и теперь евреям осталось только добраться до Англии, чтобы рассеяние стало полным. Его идеи вызвали в Англии некоторый переполох. В XVI веке в стране было большое религиозное брожение, высказывались бесконечные метафизические предположения и догадки. Перевод Библии на английский язык познакомил народные массы с библейским пророчеством и заинтересовал судьбой евреев, и теории Манассе бен-Израиля убедили немало людей. Кромвель к ним не относился, зато он понимал, какие коммерческие выгоды евреи принесли Голландии и могли бы принести Англии. В 1655 году Манассе бен-Израиль официально обратился к лорд-протектору с прошением позволить евреям снова поселиться в Англии, но, хотя оно и получило некоторую поддержку, общественное мнение все же было настроено против. Хватало и церковников, по-прежнему убежденных в вероломстве иудеев, и купцов, опасавшихся конкуренции со стороны евреев, да и прочих, у которых само слово «еврей» вызывало в уме картины мрачного и зловещего кагала.

Однако были в Англии евреи-марраны, которые чувствовали себя уже достаточно осмелевшими, чтобы выйти из тени, и в 1656 году они обратились к Кромвелю с прошением о «благорасположении и защите» и о праве частным образом собираться для богослужений.

Их желания были удовлетворены. Евреи сняли помещения для синагоги, приобрели землю для кладбища. Так возникла и упрочилась община, но скорее не по законному праву, а самочинным образом. Эдикт об изгнании так и не был отменен и по сей день числится в книге статутов.

Это новое еврейское поселение по существу представляло собой ответвление голландской общины и полностью состояло из сефардов, то есть семей, происходящих с Пиренейского полуострова. Постепенно начался приток ашкеназов, евреев германского и польского происхождения. Из-за серии погромов в середине XVII века сократилась численность больших еврейских общин на Украине и в отдельных частях Польши и началось великое переселение на Запад: из Польши в Германию, из Германии в Голландию, а оттуда по накатанной дорожке в Англию, и этот путь повторится в куда более крупном масштабе два века спустя. К 1690 году в Лондоне уже проживало достаточно ашкеназов, чтобы они открыли свою собственную синагогу.

Сефарды несколько отличались от ашкеназов по ритуалам и значительно – по культуре. Сефарды унаследовали традиции самого блестящего из еврейских сообществ в рассеянии, которое внесло не последний вклад в высокий уровень цивилизованности мавританской Испании. Но даже после изгнания они, будучи выкрестами, оставались в главном течении европейской культуры и могли приобщиться к экономическим возможностям, созданным благодаря открытию морского пути вокруг Африки и континентов Нового Света.

Ашкеназы пребывали в узких границах своих гетто в мелких польских городках или немецких Judengasse³, и, если можно так сказать, история прошла мимо них. Они испытали на себе все лишения и превратности лет после Реформации, но почти не имели доли в ее выгодах. Дело было главным образом в наличии возможностей и окружающей среде. Евреи, которым удалось выбраться из мрака отсталых стран на передний край развития, вскоре восполнили потерянное время. Первыми магнатами из английских евреев стали сефарды. Почти все их преемники были ашкеназами.

Революция 1688 года и приход к власти Вильгельма Оранского привели за собой многочисленную группу состоятельных евреев, и король поощрял прибытие новых. Семейство Суассо финансировало переезд его двора в Англию. Мачадо, Перейра и Соломон де Медина организовали продовольственное снабжение его армий. Медина, получивший рыцарское звание в 1700 году, первым из иудеев удостоившийся такой чести, также занимался снабжением армий герцога Мальборо и сделал для него то, что в будущем сделают Ротшильды для Веллингтона, за исключением того, что Веллингтон не требовал себе комиссионных, а Мальборо запросил и получил комиссию в 5000 фунтов в год.

Заключение контрактов на подряды стало в своем роде специализацией евреев. Джозеф Мендес да Коста помог наладить снабжение фламандской армии в 1710 году; Абрахам Прадо и Давид Мендес да Коста были активными поставщиками на европейских фронтах во время Семилетней войны (1756–1763); Давид Франкс – вот уже начали появляться ашкеназы – был начальником службы снабжения в Америке, а Аарон Харт был при Амхерсте в Канаде.

Время шло, евреи становились активными брокерами на бирже и банкирами, а некоторые разбогатели на торговле с Вест- и Ост-Индией. Когда дочь Израэля Левьена Самолонса, клэптонского купца, занятого в ост-индской торговле, вышла за Бенджамина Голдсмида в 1787 году, в приданое она принесла ему 100 тысяч фунтов.

Самым выдающимся евреем XVIII века и одним из наиболее влиятельных банкиров страны был Сампсон Гидеон⁴, родившийся в Лондоне в 1699 году, сын Реуэля Абудиенте, скопившего состояние на торговле с Вест-Индией. Абудиен-те был активным прихожанином сефардской синагоги, которая открылась на улице Бевис-Маркс в лондонском Сити в 1702 году. Поначалу его сын разделял интересы отца и принимал участие в издании литературы на иврите, которую публиковала синагога. Свою карьеру он начал с продажи лотерейных билетов и в тридцать лет стал одним из двенадцати еврейских брокеров на бирже, после чего его дела резко пошли в гору. Во время паники из-за восстания 1745 года, когда якобиты дошли до самого Дерби и готовились напасть на Лондон, Гидеон сформировал консорциум из еврейских брокеров, которые ссудили правительству более миллиона фунтов, чтобы поддержать уверенность публики в том, что государственная казна не пустует, и этот поступок, учитывая настроения того периода, похоже, совмещал в себе патриотизм с безрассудством.

Однако евреи пока еще так и не освободились от препятствий. В 1744 году суд постановил, что завещательные дары синагоге недействительны, ибо, по заявлению суда, иудейскую религию в Англии не терпят, а только лишь попустительствуют ей. Евреи не могли при обычных обстоятельствах стать полноправными гражданами города Лондона и, таким образом, не имели права заниматься розничной торговлей в его границах. В отдельный момент времени на бирже могло быть не более двенадцати евреев-брокеров. Они не допускались в некоторые торговые компании. Есть сомнения в том, что они могли владеть землей.

Некоторые препятствия объяснялись тем фактом, что многие из евреев были приезжими, а те, кто желал натурализоваться – что само по себе было дорогостоящей и запутанной процедурой, – по закону, принятому в парламенте, обязаны были совершить причастие.

В 1753 году евреи, как и правительство, посчитали, что общественное мнение, отчасти благодаря стараниям еврейских брокеров во время событий 1745 года, настроено достаточно благосклонно для изменения законов о натурализации. И те и другие ошибались. Закон действительно прошел, но вскоре его отменили, ибо «еврейский билль», как его называли, вызвал одну из самых яростных антиеврейских вспышек, которые только знала Англия. Город наводнили памфлеты с критикой изменений. Сторонников закона высмеивали. Чернь расхаживала по городу с криками «Нет евреям, нет деревянным башмакам!». Один сатирик заявил, что собор Святого Павла превратят в синагогу, запретят ввоз свинины, а Рождество упразднят.

Больше всего от недовольства пострадал Сампсон Гидеон, так как он был самой видной фигурой общины, евреем с большой буквы. Он сознавал, какую опасность таит чрезмерная открытость, и колебался, разумно ли вообще настаивать на принятии этого закона, но, как только Маамад – руководство синагоги на Бевис-Маркс – решил действовать, он уже не мог публично отойти в сторону. В итоге его осыпали безжалостными насмешками как ложного мессию, который пытался провести билль за золото.

Гидеон, уже достаточно издерганный чернью, пришел в ярость, узнав, что Маамад истолковал его неохотное согласие как пылкую поддержку, и 5 сентября 1753 года вышел из конгрегации и официально разорвал связи с еврейской общиной.

Фактически он уже частично сделал это, когда женился на иноверке – тогда это было нечто неслыханное для практикующих иудеев, и его дети воспитывались по-христиански. Будь он человеком попроще, его, вероятно, выгнали бы из конгрегации, но синагоге на Бевис-Маркс льстило, что в их рядах находится столь крупная фигура, и даже после того как Гидеон отправил письменное заявление, где говорилось: «Я не принадлежу и более не буду принадлежать к вашей общине и конгрегации», некоторые все еще колебались насчет признания его ухода. Возможно, они подозревали, что его уход был неискренним?

В 1757 году дочь Гидеона Элизабет не без помощи 40-тысячного приданого вышла замуж за виконта Гейджа. В следующем году Гидеон организовал для Георга II крупный заем в трудных обстоятельствах и надеялся, что благодаря этому и сам попадет в число дворян. Он просил герцога Девонширского походатайствовать за него. Гидеон ссылался на то, что родился в Англии, женат на англичанке протестантского вероисповедания и все его сыновья и дочери крещены вице-деканом собора Святого Павла через несколько дней после рождения.

Герцог вернулся с пустыми руками. Король, по его словам, «по виду к вам чрезвычайно расположен, говорил о вас очень благосклонно и сказал, что лично не имеет никаких возражений против удовлетворения вашей просьбы, но, поскольку вы не воспитаны в вере нашей страны, он опасается, что это вызовет скандал…». И действительно вызвало бы.

На следующий год Гидеон сделал новую попытку. Он помог правительству провести переговоры о займе в 6 600 000 фунтов, который одно время угрожал сокрушить своим непосильным бременем кредитную структуру страны, и полагал, что, еврей он или не еврей, а имеет право на некоторую небольшую признательность.

И он ее получил, но только через своего сына, учившегося в тот момент в Итоне. Подобно многим еврейским отцам, ему пришлось довольствоваться тем, что он обеспечил своим детям то, чего не смог добиться для себя. Из его письма к сыну видно, что его гордость смешивалась с разочарованием:

«Дорогой Сампсон!

Король своей жалованной грамотой соблаговолил возвести тебя в достоинство баронета. Это нижайшее наследственное звание, но это пока лишь первый шаг. Льщу себя надеждой, что ты сумеешь возвыситься благодаря собственным заслугам…»

Юный Сампсон действительно возвысился и стал виконтом, но по такому случаю отказался от отцовского имени и взял девичью фамилию матери – Ирдли. Наследников он не оставил, и титул умер вместе с ним.

У Гидеона был городской дом на Линкольнз-Инн-Филдс и сельская резиденция – Бельведер-Хаус в Ирите, в графстве Кент, которая прежде принадлежала лорду Балтимору. Кроме того, он приобрел имение Сполдинг в Линкольншире и, поскольку было неясно, имели ли евреи право владеть землей, обеспечил свое право собственности частным парламентским актом. В 1747 году он получил разрешение на ношение оружия, но дворянский титул не давался ему в руки до самой его смерти. Гидеон умер от водянки в 1762 году.

«Умер Гидеон, – писал его современник, – он стоил больше, чем вся земля Ханаанская. Он завещал передать все свое молоко и мед после сына и дочери и их детей герцогу Девонширскому⁵, не настаивая на том, чтобы герцог взял его имя или совершил обрезание».

В своей последней воле Гидеон отписал 2 тысячи фунтов «Сыновьям духовенства»⁶, тысячу бедным жителям Ирита, тысячу одной лондонской больнице. А затем шел один пункт, от которого все остолбенели. Тысячу фунтов он завещал синагоге на Бевис-Маркс с условием, чтобы его похоронили на еврейском кладбище и поминали его имя вместе с другими благодетелями общины в поминальной молитве в Йом-кипур. Далее указывалось, что после своего отпадения от синагоги он продолжал анонимно вносить в нее ежегодные взносы.

Все его желания исполнили, и в Йом-кипур⁷, если внимательно прислушаться, можно услышать его имя, под которым он был известен в своей конгрегации, – Сампсон де Реуэль Абудиенте.

Гидеон старался обеспечить себе местечко получше и на земле, и на небе, хотел наслаждаться положением и жизнью английского сельского джентльмена, но не забывал и о душе; словом, хотел жить как христианин, а умереть как иудей. В какой-то степени это ему удалось.

Преемником Гидеона на бирже стал Джозеф Сальвадор, один из первых еврейских директоров Ост-Индской компании, который также владел обширной собственностью в Лиссабоне и в обеих Каролинах, Северной и Южной. Он потерял одно состояние во время землетрясения в Лиссабоне в 1759 году и потом еще одно из-за краха Ост-Индской компании и в конце концов эмигрировал в Америку, где умер в весьма стесненных обстоятельствах в 1786 году. Его племянник и зять Фрэнсис Сальвадор, который первым уехал в Новый Свет за несколько лет до него, присоединился к повстанцам, поднявшим мятеж против Георга III, добился высокого положения в их рядах, но в 1788 году попал в руки индейцев, и те сняли с него скальп. Ему было 29 лет.

Некролог, посвященный Джозефу Сальвадору в американской газете, гласит: «Прежде он был весьма известным коммерсантом в Англии, одним из тех, кто предоставил ее правительству миллион денег в кратчайший срок во время восстания 1745 года, а также одним из крупнейших землевладельцев нашей страны».

Мозес Мендес, современник Сальвадора, сочетал в себе таланты финансиста и драматурга, но на первом поприще добился большего успеха, чем на втором. Его дед был врачом Екатерины Брагансской, жены Карла II. Мендес женился на нееврейке, и его дети, воспитанные христианами, отказались от его фамилии и взяли фамилию матери – Хед. Среди их потомков были сэр Фрэнсис Бонд Хед, который служил под началом Веллингтона при Ватерлоо, и бригадир Энтони Хед (позже лорд Хед), военный министр в 1951–1956 годах и затем министр обороны.

Сефарды даже через век после нового переселения евреев в Англию все еще оставались узкой, ограниченной, сплоченной группой, по-прежнему сосредоточенной на внутренних делах, которая взирала на окружающий мир с некоторой опаской, особенно после беспорядков 1753 года. Маамад взял себе право цензурировать все, что публиковали члены конгрегации, и даже проповеди хахама, главного раввина, дабы не выносить сор из избы в случае каких-либо разногласий. Споры между своими улаживались внутри – как это происходит и сейчас у ортодоксальных иудеев – перед судом раввинов, однако один конфликт вырвался наружу и приобрел известность.

Речь шла о Китти да Коста, которая в семнадцать лет вышла замуж за пожилого члена общины – Джозефа да Косту Вильяреаля, который скончался через три года, оставив ей сына, дочь и безмерное богатство. Всего через несколько дней после смерти мужа юная вдова обручилась с его кузеном, Филипом Мендесом да Костой, молодым человеком самого сомнительного характера, с которым она была знакома с детства и, более того, уже прежде была обручена. Родители Китти возражали против их брака и увезли ее в семейное поместье в Тоттеридже. Жених пытался увидеться с ней, но наткнулся на категорический отпор и тогда подал жалобу в Верховный суд о нарушении обещания. Дело даже не стали рассматривать. Он предпринял новую попытку, потребовав возмещения убытков, и снова был отправлен восвояси ни с чем. В конце концов Китти выдали за Уильяма Меллиша, члена парламента, и их дети были крещены. Ее дочь вышла замуж за второго виконта Голуэя, среди потомков которого был покойный маркиз Крю, чья вторая жена, в свою очередь, происходила из рода Натана Майера Ротшильда.

Были и десятки других поначалу верных сынов своей общины, потомков которых через одно или два поколения поглотило христианство, и они укрепили собой редеющие ряды английской аристократии. Среди них было, к примеру, семейство купцов-сефардов Франко, которое в будущем породило лорда Ладлоу и виконта Бледислоу; герцог Сент-Олбанс происходит из рода Джейкоба Израэля Берналя, казначея синагоги на Бевис-Маркс; лорд Терлоу, лорд Донингтон, графиня Лаудонская, виконтесса Сент-Дэвидс, барон Грей, лорд Ритин, бывшая герцогиня Норфолкская – все они происходят от Пеллегрина Тревеса, итальянского еврея, который поселился в Лондоне в 1740 году и, в свою очередь, происходил от Раши, средневекового ученого, одного из величайших еврейских мудрецов всех времен.

И наконец, можно вспомнить семейство Хименес, которое сначала скопило немалое состояние в Сити, а затем добилось высокого положения в вооруженных силах. Два брата, Моррис Хименес и Дэвид Хименес, получили рыцарское звание. Когда в 1807 году первый обратился за разрешением на ношение оружия, он сообщил Геральдической палате, что «он сам и его семья всегда носили герб… сходный с тем, что носил кардинал Хименес, архиепископ Толедский, примас и регент всей Испании и Кастилии, ибо, по преданию, он происходит из побочной ветви кардинальского рода».

Отнюдь не у всякого еврея, который отпадал от веры, среди потомков рождались герцоги, а лишь у тонкой позолоченной верхней прослойки, которая наладила достаточно прочные социальные связи с внешним миром, чтобы создавать семьи с христианами.

В конце XVIII века в Англии проживало около 20 тысяч евреев, три четверти – в Лондоне, а из них большинство ютилось на улочках вокруг синагоги на Бевис-Маркс и трех ашкеназских синагог – Большой, Новой и Хамбро (ашкеназов было больше, и они чаще пререкались между собой). Но те, кто добился процветания, оставаясь прихожанами лондонских синагог, приобретали себе виллы на окраинах столицы.

Начинал складываться средний класс из часовщиков, оптиков, врачей, учителей, торговцев, а под ним – многочисленный класс нищих.

Гонения на евреев в Восточной Европе заставляли их течь на Запад непрерывной рекой, которая в конце концов переполнила Лондон. Ашкеназы уже не могли справиться с этим потоком, и в 1771 году, пытаясь положить ему преграду, Большая синагога отказалась оказывать помощь иноземным евреям, «которые покинули свои страны без убедительных причин». Некоторые из новоприбывших с надеждой обратились к синагоге на Бевис-Маркс, но получили от ворот поворот: «…Благотворительные заведения, учрежденные испанскими и португальскими евреями, – было сказано им, – имеют целью помощь исключительно своим братьям, кои либо бежали от возможных притеснений, либо попали в трудное положение из-за других несчастий, и не намерены поощрять немецких, голландских и польских авантюристов.»

И не только на таком нижнем уровне сефарды не желали иметь дел с ашкеназами. Они были готовы разговаривать с ними по вопросам, касающимся евреев в целом, но социально предпочитали держаться на расстоянии. Например, в 1745 году Джейкоб Берналь заявил, что хочет жениться на ашкеназке. Маамад скрепя сердце дал ему разрешение на свадьбу, однако никто из раввинов конгрегации не согласился провести церемонию, и в синагоге не позволили устраивать никаких празднований. Когда в 1772 году другой прихожанин, Ашер дель Бланко, захотел последовать примеру Берналя, ему попросту отказали. Но даже эта закрытость давала сбои. Она не имела никаких религиозных оснований, главном образом это объяснялось общественными предрассудками. Если сефарды заключали браки с ашкеназами, это практически всегда означало, что они брали себе в жены или мужья людей не своего класса. Однако со временем значительно усилился приток состоятельных ашкеназов – семейств Коэнов, Голсмидов, Гомперцов и Уэйли из Голландии и Натана Майера Ротшильда из Германии. В 1812 году Мозес Монтефиоре, отпрыск одного из ведущих родов общины Бевис-Маркс, женился на дочери Леви Барента Коэна из голландского Амерсфорта, а три года спустя его брат Абрахам женился на сестре Натана Майера Ротшильда. Богатство знает мало преград, и к концу XVIII века уже появилась на свет Родня, которая будет править английскими евреями в следующие полтора века и играть значительную роль в жизни страны вообще.

Глава 3
Братья Голдсмид

Голдсмит, Голдшмидт, Голдсмид – варианты написания фамилии менялись в зависимости от местонахождения ее носителей. Английской ветви больше нравился один вариант, немецкой – другой, голландской – третий, но что объединяло их всех, так это Мидасов талант и забота о благополучии собратьев. Они были богаты, благоразумно пользовались своим богатством и щедро его раздавали.

Английскую ветвь семьи основал Аарон Голдсмид, который прибыл в Лондон в 1763 году и умер восемнадцать лет спустя, оставив четырех сыновей и четырех дочерей.

Его отец Бенедикт Голдшмидт был видным членом амстердамской еврейской общины и коммерсантом, имевшим широкие связи в различных провинциях Германии. Свои Голдсмиды были во Франкфурте, Хамельне, Касселе, Гамбурге, и, возможно, Аарона отправили в Лондон, чтобы еще больше расширить эту сеть. Шаг оказался весьма удачным. Аарон открыл собственную фирму и наладил выгодные деловые отношения с фирмой «Абрахам Мокатта и сыновья», торговцами драгоценными металлами и агентами Банка Англии.

Еще раньше Мокатта вступил в партнерство с другим брокером – Александером Айзеком Кейзером, образовав фирму «Де Маттос и Кейзер». В 1787 году Ашера Голдсмида, сына Аарона, приняли туда партнером, а чуть позже он женился на дочери Кейзера. В 1799 году фирма сменила имя на «Голдсмид и Мокатта». Четыре года спустя фамилии переставили местами, и с тех пор и по сей день фирма называется «Мокатта и Голдсмид», брокеры драгоценных металлов, и ее до сих пор возглавляют представитель семьи Голдсмид и представитель семьи Мокатта.

Джордж Голдсмид, старший сын Аарона, также поступил в компанию «Мокатта и Голдсмид», но младшие сыновья Абрахам и Бенджамин проявили самостоятельность и сами стали брокерами, сначала скромного уровня с конторой в Гудманз-Филдс, потом, когда дела их наладились, в Кэпел-Корте, возле Банка. В этом им помогло наследство в 15 тысяч фунтов от голландского дядюшки и большое приданое от невест. Абрахам женился на мисс Элиссон из Амстердама, которую в тогдашних хрониках называли «дамой со значительными средствами и обширными семейными связями».

Между тем, пока Абрахам укреплял свое положение, Бенджамин едва не погубил свое. Он вступил в связь с юной и миловидной дочерью пивовара и всерьез подумывал на ней жениться. Его родные прознали об этом, отправили его в длительную поездку по Европе, а девушке предоставили солидного мужа и более чем солидный пенсион. Через несколько лет Бенджамина познакомили с Джесси Саломонс, дочерью Левьена Саломонса, вест-индского торговца. По слухам, ее приданое составляло 100 тысяч фунтов, и, по мнению современников, деньги не были ее единственным достоинством: «Мисс Джесс в самом расцвете своей юности считалась достаточно красивой, чтобы внушать родителям некоторое беспокойство относительно гармоничного сочетания ее характера с другими совершенствами, ибо она была образована лучше, нежели обычно бывает прекрасный пол, а по мыслительным способностям превосходила всех своих родных. Словом, она, можно сказать, обладала существенными преимуществами по сравнению с дамами своего времени».

Они поженились в 1787 году, и обе семьи, по-видимому, с облегчением приветствовали этот союз; однако он был обречен с самого начала и окончился трагедией.

Во время войн, последовавших за Французской революцией, правительство часто обращалось на рынок в поиске средств и однажды столкнулось с непомерными требованиями со стороны банкиров, которые так задрали проценты, что это никак не оправдывалось состоянием рынка. В 1792 году братья Голдсмид сумели прорвать этот тесный круг, выставив заявку на предоставление правительственного займа. Банкиры стали искать самозванцев и нашли не очередной банк, но брокерскую фирму, чье название мало что говорило кому-либо из них, да и вообще кому бы то ни было. Шли годы, и они захотели разузнать побольше. Поскольку банкирский сговор был сорван, предложения займов стали выдвигаться на основе большей конкуренции, и братья зарабатывали на активизации рынка. Сочетание дерзости и деловой хватки сделало их практически неуязвимыми. Когда в черный день 1793 года ценные бумаги упали почти на 4,5 миллиона фунтов, их потери составили всего 50 фунтов. Историк Лондонской биржи писал: «Они были главными баловнями фортуны, которых она особенно любила». К концу века о них говорили с таким же придыханием, как о Бэрингах⁸.

Взломав спекулянтскую клику, братья Голдсмид заслужили дружбу молодого Питта, но в те моменты, когда он не входил в правительство – как, например, когда его сменил Эддингтон в 1801 году, – они почти не вели дел с государством. Кроме того, своим пренебрежением практике образования группировок с целью контроля над рынком они нажили себе немало врагов, которые и поодиночке, и, конечно же, объединившись могли принести им немало вреда. В 1795 году Голдсмиды выпустили заем на 18 миллионов, который должен был открыться для широкой публики и получил прозвище «Заем лояльности». Он открылся 1 декабря и за четыре дня превысил намеченную сумму. В 1797 году произошло массовое изъятие вкладчиками депозитов из Банка Англии, и выплаты наличными были приостановлены. Облигации упали на 47 процентов, и «Заем лояльности» был дисконтирован по ставке 14 процентов. Голдсмиды потеряли целое состояние. 1801 год тоже принес катастрофу. Они понесли большие убытки на займах и утратили поддержку правительства из-за падения Питта. В 1803 году Питт вернулся, и они получили передышку, но в 1806 году он умер, и прошло три года, прежде чем фирма «Б. и А. Голдсмид» получила еще один государственный контракт. К тому времени Абрахам уже вел дела самостоятельно.

В 1792 году Бенджамин приобрел в безусловную собственность имение на 60 акров в Рохэмптоне и построил там усадьбу в соответствии со своим, как он считал, положением в обществе. В его дни она считалась «украшением этой части Суррея». Некоторые посетители удостаивали ее сравнения с Виндзорским замком. Окрестные холмы срезали, деревья пересадили, речки пустили по новому руслу, чтобы создать нужный ландшафт. Колонны и лестницы вытесали из прочного сиенского мрамора, и гости поднимались к дому, минуя стражу из массивных бронзовых статуй. В нем было множество гостиных и музыкальных салонов, бальный зал и даже частная синагога. Обеденный зал имел размер 60 на 40 футов и царствовал надо всеми помещениями дома. Бенджамин Голдсмид был блестящим хозяином и считал гостеприимство своим призванием. Среди почетных гостей за его столом бывали Питт, Нельсон и герцог Кембриджский, а праздник, который он задал в честь победы Нельсона в битве при Абукире, вспоминали с благоговейным трепетом и два года спустя. По словам современника, все это было исполнено «в великолепнейшем стиле, превосходившем все, чего тщились добиться где-либо еще… Его усадьба восхитительно озарялась фейерверками. По всему дому разносилась музыка и шум танцев с маскарадами и проч. с перерывами на закуски, которые развлекали его гостей почти сутки напролет».

Кое-кто полагал, что его приемы – часть той цены, которую должен был платить еврей, желая удержать свое место на социальной лестнице, но он и сам нуждался в обществе, чтобы совладать со своей глубокой меланхолией, которая с возрастом только ухудшилась из-за подагры. Это был крупный, тучный, ожиревший мужчина. Под ним подгибались колени, подворачиваясь внутрь. При движении его мучила одышка. Лежа на спине, он был беспомощен, как черепаха, и ему приходилось браться за толстый шелковый шнур, висевший над кроватью, чтобы с его помощью подниматься с постели по утрам. У него было красное лицо, и ему часто отворяли кровь, что ничуть не улучшило его характера. У него случались вспышки ярости, настолько тяжелые и неуправляемые, что какое-то время бывал как бы не в себе.

К концу жизни его уже нельзя было оставлять одного. У жены были свои комнаты, и у подножия его кровати должен был спать слуга. Однако Бенджамин еще мог быть веселым, приятным, добрым и щедрым хозяином для работников, филантропом, доходившим чуть ли не до сумасбродства. Он много тратил на благотворительность, и еврейскую и христианскую поровну. Он был одним из учредителей Морского приюта⁹. Он покровительствовал искусствам и наукам, и, даже когда его тело обрюзгло, а дух омрачился, ум оставался на редкость остер, а его дом все так же был местом сказочных развлечений.

В воскресенье 10 апреля 1808 года, проведя веселый день в кругу родных и близких, он приказал приготовить ему экипаж на следующее утро, чтобы ехать в Сити, и удалился спать. Примерно в восемь часов утра он велел слуге подать ему рубашку. Слуга поспешил за ней и вернулся через минуту, но увидел, что дверь закрыта на замок и засов. Он поднял тревогу, со всех сторон сбежались слуги и дети. С трудом распахнули тяжелую дубовую дверь и увидели, что Бенджамин висит на конце своего шелкового шнура. Судебный дознаватель вынес вердикт о самоубийстве в состоянии психической неуравновешенности.

Умерев, Бенджамин оставил вдову и семерых детей. Его брак не был счастливым. Он был набожным иудеем и еще в молодости брал в поездки личного повара, отчасти потому, что был привередлив в еде, но главным образом чтобы тот готовил ему кошерные блюда. Главный раввин часто бывал у него в гостях и порой вел семейные молитвы. Бенджамин даже отвел небольшой участок у себя в поместье, где выращивал пшеницу особого сорта на мацу (пресный хлеб, который едят на Песах) для главного раввина. Но его личная жизнь, надо признать, состояла не только из молитв и размышлений, и ни религиозные взгляды, ни даже ожирение и болезни не мешали ему волочиться за молоденькими женщинами, а бывшую горничную он сделал своей любовницей. У его жены были некоторые сомнения насчет иудаизма, которые едва ли могли уменьшиться из-за его поступков, и через четыре года после его смерти она окрестилась вместе с семью детьми.

Абрахам разделял склонность своего брата к меланхолии, и какое-то время родственники не сводили с него глаз, боясь, как бы он не последовал примеру Бенджамина, но постепенно к нему вернулось прежнее присутствие духа.

В 1809 году «Б. и А. Голдсмид» успешно управились с 14-миллионным государственным займом и на следующий год объединились с банком Бэрингов, чтобы профинансировать еще один заем – в 13,4 миллиона фунтов. Он был выпущен в атмосфере бума. Затем последовал внезапный спад, и через несколько месяцев акции котировались на 3 процента ниже. Абрахам забеспокоился – у него на руках все еще оставалось акций на миллион фунтов, но пока не отчаивался, так как за его спиной стоял сэр Фрэнсис Бэринг. 11 сентября сэр Фрэнсис умер, «Бэрингз банк» вышел из игры, и тяжесть всего займа пала на Абрахама. К концу месяца акции шли еще на 6,5 процента дешевле. Банкиры, помнившие дерзость Голдсмидов в 1790-х, с мрачным злорадством смотрели на то, как он шатается под бременем. И тут на его плечи легла последняя соломинка. Ост-Индская компания разместила в его компании казначейских векселей на 500 тысяч фунтов для продажи, из которых только 150 тысяч фунтов нашли покупателя. Когда рынок начал проседать, дала отбой. Абрахам мог бы еще взять заем, чтобы преодолеть кризис, но уже не полностью владел собой. Ему казалось, что всё и вся против него. «Я отомщу, – рычал он, потрясая кулаком в адрес невидимого врага, – я отомщу!»

Его близких беспокоило его психическое состояние, и с особой тревогой за ним следила леди Эмма Гамильтон.

После гибели Нельсона в Трафальгарском сражении Эмма осталась со скромными средствами и большими долгами, и Абрахам организовал для нее заем, чтобы помочь ей справиться с временными, как он надеялся, трудностями. Трудности оказались довольно постоянными, и несколько лет спустя он снова пришел к ней на помощь: вместе с сэром Джоном Перрингом – лорд-мэром Лондона – и еще двумя-тремя влиятельными лицами Сити они решили посодействовать ей в ходатайстве о пенсионе. Правительство, похоже, сочло, что пенсион для любовницы адмирала будет плохим прецедентом. Так или иначе, Эмма денег не получила. В ее карманах опустело, и ей пришлось выставить на продажу сельский дом в Мертоне. Желающих купить его не нашлось. Эмма оказалась в отчаянном положении, и в конце концов Абрахам приобрел его за 13 тысяч фунтов. Он прекрасно жил у себя в Морден-Холл и на эту сделку, по-видимому, пошел из рыцарских побуждений. Мертон представлял собою мрачную, неприютную громаду, которая никому не принесла удачи. «Есть в этом месте что-то зловещее, и вряд ли оно когда-нибудь развеется», – сказал Джордж Мэтчем, племянник Нельсона и один из друзей Абрахама.

13 тысяч фунтов хватило ненадолго, и в 1810 году Эмма обратилась к Абрахаму за очередным займом. Он как раз занимался ее делом, когда его постиг крах. Она услышала о его невзгодах. «Надеюсь, все устроится лучше, чем он думает, – писала она 27 сентября. – Он хороший человек, жаль, что ему пришлось страдать».

На следующий день его нашли мертвым с пулей в горле.

Братья Голдсмид были первыми из евреев, кто проник в королевский круг, и в пятницу 14 апреля 1809 года Абрахам Голдсмид принимал у себя в городском доме на Финсбери-сквер трех сыновей Георга III – герцогов Кембриджского, Кумбрелендского и Сассекского – и сводил их на вечернюю службу в Большую синагогу на Дьюкс-Плейс.

Ради такого случая дело обставили особыми церемониями. Дорогу до синагоги усыпали цветами, а у дверей их встретил молодой Натан Ротшильд, один из попечителей. Это произвело такое впечатление на герцога Сассекского, что он заинтересовался еврейской историей. Впоследствии он выучил иврит и выступал за эмансипацию евреев.

Как-то раз у себя в Мордене Абрахам принимал и самого короля.

Георг III и королева Шарлотта однажды прогуливались вдоль Темзы, как вдруг заметили великолепный особняк посреди красивого парка. Узнав, что он принадлежит Абрахаму Голдсмиду, король пришел в возбуждение. «Как, моему другу Абрахаму! Я должен немедленно его увидеть. Пойдите и скажите мистеру Голдсмиду, пусть приготовит нам какой-нибудь легкий завтрак, а мы сейчас же к нему поедем».

Сначала трапеза проходила весьма неловко, ведь король сидел за столом, а Абрахаму и его семье пришлось стоять. Через некоторое время король не стерпел. «Бросьте, Голдсмид, – проворчал он, – если вы не сядете за стол, я сам встану».

Нельсон, леди Гамильтон и разные члены королевской семьи часто наведывались в Морден, но не все ценили тамошнее гостеприимство. «Не понравился мне их обед – еврейский, – написал у себя в дневнике один из почетных гостей. – Главный зал в доме очень пестрый, как и все комнаты, но безвкусный».

Лорд Нельсон как-то раз оказался за одним столом с Мозесом Монтефиоре, дальним родственником и близким деловым партнером хозяина дома, и по своему обыкновению богобоязненный Монтефиоре, невзирая ни на каких адмиралов, закончил вечер благодарственной молитвой на иврите и тянул ее строчка за строчкой, пока Нельсон сидел, потупясь, и думал, кончится это когда-нибудь или нет.

Обоих братьев Голдсмид обвиняли в неумеренных социальных амбициях. Возможно, им льстило внимание короля и они упивались своими связями со знаменитостями, но не столько пробивали себе путь к вершине, сколько их поднимал туда сам масштаб их успехов. Их щедрость вошла в поговорку, но не золотом они вымостили себе дорогу наверх. Абрахам в особенности сочетал великодушие с рассудительностью, и многие его так называемые займы – включая те, что получила леди Гамильтон, – фактически были подарками. После его смерти среди его бумаг нашли неоплаченных обязательств более чем на 100 тысяч фунтов.

Абрахам Голдсмид, по словам его знакомого, «сочетал в себе редкие качества честности, великодушия и активного благодеяния». Но богатство, как бы щедро его ни раздавали, всегда вызывает злобу, и Уильям Коббет¹⁰ (который легко горячился по подобным поводам) писал: «Человек, скопивший такое безмерное богатство, не мог не понимать, что, чтобы не вызывать неудовольствия публики, он должен ей что-то давать и потому бросал нам жалкие крохи от своих сокровищ как милостыню, какую-то долю пенса на громадные суммы денег, нажитые им на торговле займами, казначейскими билетами и акциями».

Но, пожалуй, последнее слово можно предоставить автору некролога в «Таймс»: «На свете не так много людей, которые когда-либо совершали больше благодеяний для общества, и более либеральных в том, что можно считать их общественной деятельностью, чем мистер Абрахам Голдсмид; в самом деле, стоило кому угодно из какого угодно мыслимого класса едва познакомиться с ним, как его положение так или иначе улучшалось благодаря этому знакомству; так что список тех, кто обязан и кому следует быть обязанным ему из чувств благодарности или доброты за те или иные щедроты, практически бесконечен».

13 апреля 1808 года «Таймс» опубликовала такой же лестный отклик на смерть Бенджамина, но 19 апреля вышла с пояснением, должно быть уникальным в истории журналистики, которое гласило, что некролог напечатан по ошибке без ведома автора, и отрицало всякую ответственность газеты за него.

Братья Голдсмид быстро поднялись, прожили блестящую жизнь и трагически умерли. Было поистине нечто апокалиптическое в их кончине, и она породила слухи, что на них, да и на всем семействе Голдсмид, лежит проклятие, и этой уверенности, возможно, способствовала связь между старшим Голдсмидом и мрачной, загадочной фигурой рабби Шмуэля Яакова Хаима Фалька.

Фальк изучал Каббалу, великий кодекс еврейской мистической мысли, и многие последователи наделяли своего учителя сверхъестественными силами. Говорили, что в Германии его приговорили к смерти за колдовство, а когда он поселился в Лондоне во второй половине XVIII века, вокруг него образовалась оккультная группа евреев и неевреев, видевших в нем нового пророка и поклонявшихся ему с трепетом благоговения. Он стал источником легенд: «Его комната освещена серебряными подсвечниками на стенах и лампой с семью разветвлениями посередине… и хотя масла в ней налито столько, чтобы гореть одни сутки, она не потухала уже три недели. Как-то раз он шесть недель прожил в уединении своего дома без еды и питья. Когда же по завершении этого срока десятеро человек были призваны зайти, они нашли его сидящим на троне, его голову увенчивал золотой тюрбан, на шее висела золотая цепь с подвеской и серебряной звездой с начертанными сакральными именами. Поистине нет других подобных ему в его поколении благодаря знаниям священных таинств».

У него был кучер и экипаж с четверкой лошадей, на которых он частенько ездил в Эппинг глубокой ночью проводить какой-то неизвестный ритуал. Однажды, по слухам, у него отлетело колесо, но кучер продолжал править, как будто ничего не случилось, и колесо следовало за экипажем всю дорогу до леса.

Аарон Голдсмид был, пожалуй, слишком здравомыслящим человеком, чтобы стать приверженцем Фалька, но он был его родственником и другом, давал ему финансовые советы и был назначен его душеприказчиком. Фальк умер 14 апреля 1782 года, перед этим он оставил у Аарона небольшой пакет со строгим наказом никогда его не вскрывать. Аарон, по крайней мере так гласит легенда, поддался любопытству, сломал печать, раскрыл пакет, и потом его нашли мертвым – со скомканным листком бумаги с каббалистическими письменами в руке.

Глава 4
Стрела в неизвестность – Натан Майер Ротшильд

Один американский путешественник, шагая по узким лондонским улочкам в 1835 году, заметил толпу людей, которая окружала какую-то фигуру во дворе. Его поразила и сама сцена, и эта фигура: «Это был человек непримечательного вида, с тяжелыми чертами лица, отвислыми губами и по-рыбьи выпуклыми глазами. Его фигуру, коренастую, нескладную и неуклюжую, облекали свободные складки просторного сюртука. Однако было что-то властное в его наружности и манере, и то почтительное уважение, которое, как казалось, добровольно оказывают ему, свидетельствовало о том, что это человек не простой. „Кто же это?“ – возник естественный вопрос. „Король евреев“, – отвечали мне. Толпясь вокруг него, люди совали ему в руки переводные векселя. Он бросал на бумажку один короткий взгляд, возвращал ее владельцу и, кивнув, поворачивался к новому просителю. Рядом с ним стояли два привлекательного вида молодых человека, весьма похожих на денди, и вели записи, чтобы не позабыть ни одной сделки дня, управляющей всеми биржами континента. Но и без их помощи он, как мне сказали, наизусть помнил каждую заключенную им сделку. Так что в этом деле его действительно можно было считать Королем».

Этим «королем» был Натан Майер Ротшильд, который уже приближался к концу своего жизненного пути.

Натан происходил из франкфуртского Юденгассе – еврейского квартала, где его предки жили поколениями, и все еще нес на себе его следы. Само имя Rot Schild – «красный щит» – указывало на место жительства семьи. Его отец Майер Амшель родился в 1744 году, потерял обоих родителей в возрасте двенадцати лет, и рано возникшая необходимость находить себе пропитание отточила его и без того предприимчивый ум. Еврею приходилось как следует вертеться, чтобы просто выжить в тех обстоятельствах, а чтобы добиться успеха, требовался настоящий гений. И молодой Майер добился успеха.

В то время Германия являла собой беспорядочное скопление мелких княжеств, у каждого свой правитель, таможенные барьеры и валюта, так что нельзя было далеко уехать, не прибегая к услугам денежных менял. Майеру еще не исполнилось двадцати, когда он, возможно унаследовав кое-что после смерти родителей, начал предоставлять эти самые услуги и обнаружил, что от случая к случаю ему в руки попадают монеты, антикварная ценность которых значительно превышает номинальную стоимость. Он стал торговать монетами и связался со страстным нумизматом князем Вильгельмом Ганауским. После того как князь получил от него немало редких монет, Майер попросил назначить его княжеским агентом. Чтобы отважиться на такую просьбу при столь скромных основаниях, требовалась большое нахальство и самоуверенность, а Майеру и того и другого было не занимать: «Осмеливаюсь просить вас об этом с тем большей уверенностью, что, ручаюсь, не причиню вам никаких хлопот; в то же время что касается меня, то эта честь позволит мне занять более высокое коммерческое положение и всемерно поможет мне, и я совершенно убежден, что таким образом выйду в люди и разбогатею здесь, в городе Франкфурте».

Его желание исполнилось, и 21 сентября 1769 года новая табличка у его двери огласила, что М.А. Ротшильд является «агентом Короны княжества Гессен-Ганауского».

От него не требовалось ни платить пошлин за эту привилегию, ни выполнять каких-то обязанностей, однако она подняла его до такого положения, которое занимал мало кто из обитателей Юденгассе. Он вел дела с гоями, да не с простыми, а княжеского звания.

Еще раньше он начал ухаживать за Гутеле Шнаппер, семнадцатилетней дочерью респектабельного еврейского купца, и теперь почувствовал, что его положение достаточно прочно, чтобы сделать ей официальное предложение. Они поженились в августе 1770 года, и после свадьбы с небольшими перерывами последовали дети: в 1771 году дочь, в 1773 Амшель, в 1774 Соломон, а в 1777-м Натан. Дальше целая череда дочерей, а потом еще два сына: Карл в 1788-м и, наконец, Якоб в 1792-м.

В 1785 году Вильгельм Ганауский унаследовал трон княжества Гессен-Кассель. К тому времени Майер, как видно, значительно увеличил свое состояние, тем более что и Гутеле принесла ему немалое приданое, и в 1789 году обратился князю с предложением своих услуг в переговорах по финансовым делам. Князь навел справки относительно честности Майера, а также его средств, и сведения, по крайней мере в отношении честности, его полностью удовлетворили, поэтому время от времени давал ему подзаработать. Еврей проявил энергичность и оборотливость, и поток сделок вырос.

Войны, начавшиеся после Французской революции, повысили стоимость услуг гессенских наемников – главной княжеской статьи экспорта – и расширили деловые возможности для дома Ротшильда. Вторжение в Голландию позволило Франкфурту на время перехватить у Амстердама роль главного денежного рынка Западной Европы, и это тоже благоприятствовало Ротшильду. Доход Майера за два десятилетия после брака оценивался в размере от 2 до 3 тысяч гульденов в год – по тем временам значительная сумма. В 1795 году – когда пала Голландия – доход подскочил до 4 тысяч, а в следующем году взлетел до 15 тысяч и даже больше. К концу века его состояние уже приближалось к миллиону марок.

Однако он по-прежнему жил в еврейском квартале и все так же переносил все беды и невзгоды обычного еврея из гетто. Он должен был, как и прежде, платить подушную подать. Выезжая за город, должен был уплатить еще один налог, а если оставался в другом месте на ночь, то снова платил налог. У него было двадцать детей, из которых выжило десять, и, когда и его семья, и состояние увеличились, он перебрался из ветхого жилья, в котором начиналась его семейная жизнь, в дом посолиднее на той же улице. Это было каменное строение, высокое и узкое, в четыре этажа, с чердаком наверху и небольшим садиком на крыше, и, куда бы тебе ни требовалось пойти, ты непременно должен был подниматься или спускаться по лестнице. Комнаты были обставлены скромно и забиты вещами и людьми; использовался каждый дюйм пространства, под каждой лестницей, в каждом уголочке и закутке стояли шкафы и буфеты. Родители занимали небольшую спальню, а в двух остальных комнатах ютился целый выводок детей. Садик на крыше кому-то может показаться роскошью, но евреям во Франкфурте не разрешалось иметь сады, и этот садик на крыше позволял детям выбраться и подышать свежим воздухом. Более того, ортодоксальному иудею полагается иметь открытое место, чтобы ставить на нем палатку в Суккот, Праздник кущей, а Ротшильды были глубоко религиозны. Майер получил образование в ешиве, талмудической школе, и тщательно соблюдал все еврейские традиции. Его жена Гутеле являла собой классическую еврейскую мать семейства. Как и другие замужние ортодоксальные еврейки, она обрезала волосы и носила объемистый парик, поверх которого надевала еще более объемистую шляпу. Это была женщина простых вкусов, но проницательная и прямая, и ее беспокоило, как бы деньги не принесли вреда ее родным. Никакая сила не могла заставить ее переехать из темного старого дома в Юденгассе, даже после того как умер ее муж, а дети поселились во дворцах. Она боялась, что, как только вся ее семья уедет из Юденгассе, от них отвернется удача.

Майер и Гутеле, быть может, и не сумели воспитать детей набожными иудеями, но все же внушили им один главный принцип – семья должна быть едина. «Все братья во всем должны стоять друг за друга, – наставлял Майер, – все должны отвечать друг за друга». Это был, можно сказать, семейный девиз, и он не потерял силы даже после того, как семью разбросало по всей Европе.

Ротшильды занимались не только займами и старыми монетами, но к тому времени торговали широким ассортиментом товаров – вином, мукой, тканями и уймой прочих готовых изделий. Кризис европейских экономик из-за наступления французских армий позволил английским производителям сбывать едва ли не всю свою продукцию, и их посредники из-за этого стали вести себя довольно грубо и бесцеремонно. Натана раздражало их поведение, и он предложил отцу отпустить его в Англию, чтобы оттуда вести дела с производителями напрямую. Отец согласился, и в 1798 году Натан приехал в Манчестер, имея в кармане 20 тысяч фунтов, несколько рекомендательных писем и не зная ни слова по-английски.

Манчестер переживал военный бум. Амбициозные планы Наполеона вынудили Британию держать большую армию и военный флот, а кроме того, субсидии, которые она выплачивала своим союзникам на континенте, также поддерживали спрос на британские товары, особенно текстильные. Натан, который раньше занимался сбытом тканей, увидел, что можно сделать хорошую прибыль и на разных этапах производственного процесса. Поэтому он начал скупать полуфабрикаты, отдавал их в покраску и дальнейшую обработку, а потом продавал уже законченный продукт. Кроме того, он занимался красками и прочими товарами, например сахаром, кофе и вином. За пять лет он удвоил или утроил свой первоначальный капитал и обратил свое внимание на юг – Лондон.

Именно тогда он и свел знакомство с Леви Барентом Коэном, который, среди прочего, торговал льном.

Леви родился в Голландии в 1747 году, где его семья прочно обосновалась уже почти как век назад, выращивала табак, торговала зерном и множеством других товаров, имея широкие связи в Германии и Вест-Индии. В 1770 году он переплыл через Ла-Манш, чтобы наладить контакты с Лондоном, и открыл контору в Энджел-Корте на Трогмортон-стрит. Там он не был совсем чужим человеком. Несколько сестер Коэна вышли за братьев Голдсмид, и он смог обратиться к Абрахаму и Бенджамину не только как к единоверцам, но и как к родственникам. К концу века он уже поселился в большой вилле в Ричмонде. Он сохранил свою квартиру над счетной конторой в Энджел-Корте, и молодой Натан Ротшильд прожил некоторое время у него.

Леви был дважды женат, и у него хватало дочерей для любых поклонников, но, когда в 1806 году Натан попросил руки Ханны, он взял время подумать. У Натана была не та внешность, которая встретила бы одобрение даже отца с избытком дочерей. У него было умное лицо, голубые и добродушные глаза, но выпученные, и по временам они даже приобретали какое-то диковатое выражение. Курчавые волосы с рыжиной и оттопыренная нижняя губа довершали портрет. Но самое главное, фамилия Ротшильд ничего не значила. Однако молодой человек умел располагать к себе и обладал огромным упорством и в конце концов заполучил и Ханну, и приданое в 10 тысяч фунтов. Благодаря браку он также навел мосты с некоторыми из ведущих брокеров на бирже и попал в первые ряды маленькой, но растущей англоеврейской элиты.

По совету Майера Ротшильда Вильгельм Гессенский сделал значительное вложение в английские ценные бумаги. Транзакции вел в Лондоне Натан, и, так как между датами покупки и завершением сделки был разрыв, он использовал средства для краткосрочных займов и покупки драгоценных слитков, цена на которые росла ежедневно. Однажды он выкупил целый корабль со слитками у Ост-Индской компании, которые тут же перепродал правительству с солидной прибылью.

Для того чтобы вести кампанию против Наполеона, нужно было постоянно вывозить драгоценные металлы, которые было трудно раздобыть и опасно перевозить, и поэтому канцлер казначейства Ванситарт обратился к Ротшильду, который, как было известно, имел связи на континенте, чтобы организовать их транспортировку. Операция, писал Ванситарт Джону Чарльзу Херрису, начальнику финансовой службы армии, представляла «чрезвычайную важность для государства», и ввиду «настоятельной срочности и секретности, а также влекомых ею рисков было бы разумно согласиться на два процента комиссии для мистера Ротшильда…».

Херрис сразу же вооружил Натана официальным письмом, датированным 11 января 1814 года:

«В случае если гражданские или военные власти станут чинить вам препятствия или какие-либо утеснения. вы вправе показать это письмо в доказательство того, что действуете от имени британского правительства.

Подписано: Дж. Ч. Херрис».

Так начались взаимовыгодные отношения между Ротшильдом и правительством, в ходе которых он перевез не менее 11 миллионов фунтов.

Натан разработал разные способы доставки и в качестве своего главного агента использовал младшего брата Якоба, жившего в Париже, которому тогда было всего 18 лет. Иногда это была тщательно подготовленная контрабандная операция, когда переодетый женщиной Якоб переправлял монеты через французский фронт, спрятав их под одеждой. Чаще он со скидкой покупал у Веллингтона векселя ниже номинальной стоимости, которые погашал в казначействе по номиналу, обычно получая наличные гинеи, а затем перевозил через Ла-Манш Якобу. Затем Якоб эти деньги передавал в обеспечение французским банкирам в испанских, сицилийских и мальтийских банках, которые, в свою очередь, снабжали Веллингтона наличными. Эти транзакции в процессе обогатили немало банков, а больше всего – Ротшильдов.

Правительство не осталось неблагодарным. «В связи с деятельностью мистера Ротшильда, – писал Херрис, – я не хотел бы упустить эту возможность засвидетельствовать искусность и пыл, с которыми он оказал нам эту услугу, и в то же время настолько незаметно, что, по-видимому, это никак не сказалось на обстановке на бирже».

Ротшильд и Херрис вынуждены были работать над этой операцией в тесной связке и строгой тайне, что неизбежно породило многочисленные слухи о том, что Херрис неплохо на ней нажился. Сплетни снова поползли в 1827 году, когда премьер-министр Годрич предложил сделать Херриса канцлером казначейства. По причине своих связей «с неким выдающимся капиталистом, – писала одна газета, – он непригоден для занятия официальных постов». «Некий выдающийся капиталист», которого также называли «главным спекулянтом на денежных рынках Европы», нигде не назывался по имени, но все понимали, о ком идет речь. Возможно, что Ротшильд действительно помог Херрису с частным займом, как помогал и многим другим, в том числе и самому принцу-регенту¹¹, и что Херрис имел причины быть ему благодарным, однако нет никаких доказательств того, что он брал взятки у Ротшильда. Годрич заверил Херриса, что не верит ни слову из инсинуаций, и в должное время назначил его на пост.

В основе кредитной системы Ротшильда лежала тщательнейшим образом разработанная сеть информаторов. В первую очередь это были сами братья, разбросанные по Европе. Натан располагал агентами и курьерами по всему южному побережью и напротив голландских портов, и его служащими кишели поля боев в Европе. Кроме того, у него на плате состояли многие капитаны пакетботов, и зачастую он был лучше осведомлен о событиях на континенте, чем само правительство.

По одной легенде, Натан присутствовал в битве при Ватерлоо, предположительно чтобы быть поблизости на случай каких-то важных изменений. Другая молва гласит, что он первым получил известие о победе с почтовым голубем. И все сходятся в том, что потом он бегом бросился на биржу, чтобы обратить в деньги свое знание, опередив других; но вместо того, чтобы просто скупить все, что можно, он поначалу начал продавать и уже потом, когда цены упали, он совершил резкий разворот и стал скупать. Цены действительно упали, но не из-за махинаций Натана, а из-за новостей о задержке Веллингтона у Катр-Бра.

Сражение при Ватерлоо произошло 18 июня. Известия дошли до Натана через одного из его агентов в Дюнкерке 20 июня. Он сразу же сообщил обо всем премьер-министру лорду Ливерпулу, но тот считал, что новость слишком хороша, чтобы быть правдой, пока ее не подтвердила депеша от Веллингтона примерно тридцать часов спустя.

Натан же особенно не сомневался, радостно накинулся на рынок и скупил огромный пакет акций. Через несколько часов разлетелись новости из Ватерлоо, и цены взмыли вверх.

Натан был вовсе не прочь совершить удачный маневр за счет других игроков на бирже и, более того, испытывал некий озорной восторг, когда обманул ожидания рынка, но его блестящий ход после Ватерлоо объяснялся не дьявольской хитростью, а эффективной работой созданной им разведывательной сети. Отныне в Сити на Натана взирали с благоговением, как на какого-то чудотворца. И в сфере финансов, где так сильно полагаются на веру, сама уверенность в том, что человек умеет творить чудеса, дает ему возможность их сотворить.

После Ватерлоо Ротшильды стали банкирами Священного союза христианских государей, образованного Александром I для защиты политической стабильности в Европе; в Союз вошли Россия, Австрия, Пруссия и Британия¹². Династия рассредоточилась по разным столицам, чтобы управлять денежными потоками. Якоб поселился в Париже, Соломон отправился в Вену, Карл – в Неаполь, Амшель остался дома во Франкфурте; но главным центром операций был лондонский Нью-Корт во главе с Натаном.

С окончанием войн приток английских денег в Европу не прекратился. В 1817 году Пруссия отчаянно нуждалась в 5-миллионом займе. Вильгельм фон Гумбольдт, прусский посол при Сент-Джеймсском дворе, призывал обратиться в Нью-Корт. «Ротшильд – самый предприимчивый делец в стране, – писал он. – Более того, это человек надежный, и здешнее правительство ведет с ним большие дела. Кроме того, насколько мне известно, он справедлив, безупречно честен и умен». Христиан фон Ротер, глава прусского казначейства, подтвердил это мнение: «В этой стране Ротшильд – самый уважаемый человек и здесь, в Лондоне, обладает громаднейшим влиянием на все финансовые дела. Кругом говорят, и, надо признаться, это небольшое преувеличение, что он всецело распоряжается обменным курсом в Сити. Его могущество как банкира неизмеримо».

Натан взял на себя дело с займом и обеспечил его под 72 процента. По словам Натана, это была «великолепная сделка», поскольку акции ни разу не упали ниже начальной цены в 1824 году и, более того, повысились до 100 процентов.

Это был первый крупный государственный заем, осуществленный Ротшильдами. За ним быстро последовали и другие. В 1819 году он от имени британского правительства открыл заем в 12 миллионов фунтов под 3 процента. Списки желающих на него подписаться были заполнены еще до того, как казначейство официально огласило свое намерение, и к открытию торгов намеченная сумма подписки была превышена на 40 миллионов. В 1821 году он организовал заем в 2 миллиона фунтов для правительства Неаполя; в 1823-м – полтора миллиона для Португалии, в 1824-м – 300 тысяч для Австрии, и так далее год за годом, иногда вместе с такими банкирскими домами, как «Бэрингс банк», но обычно в одиночку. Не все займы приносили прибыль, некоторые заканчивались крахом, но отныне иностранные казначейства, которые обращались за деньгами на лондонский рынок, практически неизбежно обращались к Ротшильду. Натан сделал кредит более мобильным и международным. До него в Лондоне недоверчиво смотрели на иностранные займы, так как к обычным рискам вложений прибавляли риски политических неурядиц. Более того, дивиденды обычно выплачивались за границей, в иностранной валюте, и на них воздействовали колебания валютного курса. Натан устроил так, что дивиденды выплачивались в Лондоне, в фунтах стерлингов, и само его имя служило гарантией. В 1823 году, например, он организовал заем в 2,5 миллиона фунтов для Неаполитанского королевства, которое считалось очень ненадежным должником, так как было охвачено сильными внутренними беспорядками и в нем стояла большая австрийская армия. Торги открылись на уровне 89,8 фунтов стерлингов. За несколько месяцев цена выросла до 96,75, а в какой-то момент даже достигла 108. Мало что в положении самого Неаполя могло объяснить этот взлет, и, по-видимому, им он был в большой степени обязан поддержке Натана.

К 1848 году Нью-Корт в одиночку привлек займов на 200 миллионов фунтов для иностранных клиентов. Система европейского порядка, который тщательно поддерживали Александр I и Меттерних¹³, едва ли могла бы функционировать без финансов Ротшильда. Куда бы ни направлялись армии, будь то на подавление восстания в Неаполе или беспорядков в Испании, будь то на борьбу с национальными выступлениями в Ломбардии или либерализмом во Франции, делегации казначейств той или иной страны непременно оказывались в Нью-Корте со своими расчетами и надеждами.

Таким образом, Ротшильды прочно встали на сторону реакции, но разные филиалы имели полное право действовать независимо друг от друга, и после смерти Каслри¹⁴, когда Англия стала склоняться к более либеральной политике, случилось так, что Натан пошел в одну сторону, а его братья – в другую.

В 1820 году в Испании приняли либеральную конституцию, и Фердинанд VII, оказавшийся буквально в плену у новой администрации, обратился за помощью к собратьям-государям. Общественное мнение в Англии было на стороне либералов, и пошли слухи, что якобы Ротшильды через Натана помогли им с деньгами. Соломон поспешил заверить Меттерниха, что все это вздорные выдумки: «Ваше превосходительство слишком хорошо знает взгляды и меня самого, и моих братьев, чтобы более чем на мгновение поверить в столь беспочвенные слухам. Они настолько не соответствует нашей репутации, что мне даже нет необходимости вдаваться в дальнейшие объяснения по данному вопросу».

Влияние дома Ротшильдов было поставлено на службу власти, либералы – подавлены, абсолютная монархия – восстановлена, а вместе с нею и святая инквизиция. Роль Натана в этом неясна, но в 1829 году он, к испугу братьев, помог Бразилии, которая незадолго до того восстала против португальского правления, реорганизовать ее внешний долг и добился для нее займа в 800 тысяч фунтов.

Новые государства Центральной и Южной Америки представляли собой рискованное поле для операций, которое обещало большой куш, но часто оборачивалось большими потерями, и даже Ротшильды обжигались на них. В 1824 году разгорелась спекулятивная лихорадка, похожая на пузырь Южных морей¹⁵ веком раньше. Казалось, не было идей слишком нелепых, прожектов слишком туманных для инвесторов, страстно желавших обратить наличные в ценные бумаги. В конце года пузырь лопнул. Крупные дома зашатались, мелкие рухнули, и какое-то время опасность как будто грозила самому Банку Англии. Натана, который собирался ехать на континент, правительство уговорило остаться в Лондоне, и в канун Рождества при помощи брата Якоба он организовал аварийное вливание золота в Англию из Франции.

Среди многих выдающихся родственников, которых Натан приобрел благодаря женитьбе на дочери Коэна, был Бенджамин Гомперц, действительный член британского Королевского научного общества, президент Астрономического общества и знаменитый математик, но который по причине своего вероисповедания не мог даже устроиться актуарием в страховую компанию. В то время евреи вообще считались слишком рискованными для страхования, особенно с точки зрения пожара, и зачастую им было очень трудно заключить договор на полис. По словам одного историка, считалось, что «иудеи испытывают какую-то особую склонность к поджогам». В 1824 году Натан вместе с Мозесом Монтефиоре, еще одним выдающимся родственником, открыл фирму Alliance, которая быстро росла и превратилась одну из крупнейших страховых компаний в стране. И Гомперц, разумеется, получил в ней место актуария, хотя, конечно, едва ли она создавалась специально для того, чтобы подыскать для него работу. Натан обладал достаточным влиянием, чтобы находить рабочие места и для не таких талантливых евреев, как Гомперц, и вдобавок уже был директором страховой компании Guardian Assurance.

Своим местом в европейской системе, ролью в качестве пособников реакции, умением сохранять и даже увеличивать состояние в тех предприятиях, которые для других оборачивались финансовым крахом, своим влиянием, могуществом, невероятным богатством братья Ротшильды вызвали к себе антипатию левых и не вполне заслужили симпатию правых. Это были парвеню во всех смыслах. Они взлетели, подобно кометам, это были не просто евреями, а к тому же еще и иностранными и говорили с акцентом. На континенте они постоянно подвергались антисемитским нападкам, но вот Натану больше повезло с местом жительства.

В Англии положение евреев было относительно завидным. Они имели право свободно передвигаться и сравнительно свободно торговать. Они не платили особых налогов. И в первую очередь они не подвергались личным притеснениям. Наряду с католиками и нонконформистами они пока еще страдали от множества ограничений политических прав. Натан активно вел борьбу за их отмену, хотя и не так энергично, как его свояк Мозес Монтефиоре или дальние родственники сэр Исаак Лион Голдсмид и Дэвид Саломонс.

Натан служил старостой в Большой синагоге в 1818 году вместе с шурином Соломоном Коэном. Возможно, он был не столь религиозен, как его покойный тесть, но у него было острое деловое чутье, с которым он брался за дела синагоги, и ему удалось наладить более тесные связи между тремя лондонскими ашкеназскими синагогами и скоординировать их действия по оказанию помощи бедным. Он дал синагоге силу своего имени и уделил некоторую долю своего времени, но не очень много денег, так как не отличался особой щедростью. Его отец умер в 1812 году и незадолго до этого передал весь свой бизнес пятерым сыновьям за 190 тысяч гульденов, что ни в коей мере не соответствовало его реальной стоимости, но было способом сохранить в тайне истинную величину его состояния.

Таким образом Натан получил в руки пятую часть крупного предприятия, которую быстро увеличил. Размер его состояния, вложенного в разнообразные фонды, оценить невозможно. Примерно миллион фунтов, который он оставил по завещанию, нисколько не говорит о его истинной величине, но, судя по размаху его сделок, он, по-видимому, был одним из богатейших людей Англии. По его собственным словам, не важно, что продавать, главное – продавать побольше. Он редко игнорировал даже мелкие сделки, если они могли потянуть за собою крупные, и с первого же взгляда мог рассчитать стоимость и перспективы любой акции. В других же отношениях он обладал заурядными способностями. Возможно, в этом и состоял один из секретов его успеха. Это был во всех отношениях необычный человек. Он умел чувствовать тенденции рынка, но еще до того, как сам рынок успел почувствовать их, и таким образом начинал действовать до того, как цены начинали ползти вверх.

В 1822 году Натан и его братья стали баронами Австрийской империи, но, в отличие от них, он не испытывал особого благоговения перед титулом и никогда им не пользовался. Он чувствовал, что быть Ротшильдом, в особенности Натаном Ротшильдом, – это и так уже достаточный знак почета. Это было его искупающее достоинство. Он был самим собой и в общении с другими мог проявлять жестокую прямоту. Он сознавал, что своим общественным положением, славой и любым уважением, которое оказывали ему, он обязан не интеллектуальным способностям или умению вращаться в обществе, а деньгам. Он был неотесанный грубиян. Его нескладная фигура, толстый живот, выпуклые глаза, неряшливая одежда, сутулая спина, его поза: стоя в расстегнутом сюртуке, глубоко засунув руки в карманы брюк, – была если и не особенно красивой, то уж точно одной из самых привычных картин на бирже. Однако он сочетал все это с врожденной авторитетностью; у него были внешность торгаша и ореол короля. Будучи гением в финансах, он был неразвит в других отношениях. «Натан Майер Ротшильд, – писал его брат Соломон, – не особенно смышлен; он чрезвычайно компетентен на своем месте, но вне его, говоря между нами, едва в состоянии написать собственное имя». Иногда Натана охватывала фобия перед интеллектуалами. «Я видел много умных людей, – говорил он, – очень умных, у которых не было и башмаков. Я никогда не веду с ними дела. Может быть, их советы звучат очень разумно, но сама судьба против них; они сами не умеют добиться успеха, а если они не в состоянии помочь сами себе, какая от них польза мне?»

Композитору Шпору он сказал, что не понимает музыку. «Вот это моя музыка», – сказал он, позвякивая монетами в кармане. И ему казалось, что этот звон может быть музыкой и для других. О своих детях он говорил: «Я желал бы, чтобы они весь свой ум, душу, сердце и тело посвятили своему бизнесу; вот способ достичь счастья».

Однако его собственная преданность бизнесу не принесла ему большого счастья. «Счастлив! Я – счастлив?! – как-то раз возмутился он. – Как так?! Как тут будешь счастливым, если ты пошел пообедать, а тебе в руки суют записку, а там говорится: „Если не пришлешь мне пятьсот фунтов, я тебе вышибу мозги?“ Это я-то счастлив?!» Он повсюду видел угрозы, реальные и воображаемые. Став старше, он спал с заряженным пистолетом под подушкой.

Лесть и подхалимство, окружавшие его со всех сторон, внушили ему презрение к человеческому роду. Он прекрасно понимал, в чем причина такого отношения, и не так уж сторонился льстецов и подхалимов. В качестве последнего прибежища он знал, на чем все это основано, и не настолько забросил Библию, чтобы забыть слова Екклесиаста: «Суета сует, все суета».

Он был резок с подчиненными, хотя, надо сказать, был резок со всем человечеством и не уважал людей.

Как-то раз к нему проводили одного сиятельного князя. Натан был занят, предложил ему сесть и продолжил работать.

– Боюсь, вы не расслышали, кто я такой, – сказал посетитель. – Я князь Пюклер-Мускау.

Натан поднял глаза от письменного стола.

– Ах вот как, – сказал он, – ну, тогда возьмите два стула.

Некоторое удовлетворение, которого ему не хватало в делах, Натан находил в семейном кругу. Его жена Ханна, милое, приветливое создание, была центром большого и любящего родственного круга. То и дело приезжали и уезжали братья, сестры, тетушки, дядюшки, Коэны, Сэмюэлы, Монтефиоре, Гомперцы. Сначала его семья жила «над лавкой» в доме номер 2 в Нью-Корте, но когда прибавилось и дел, и детей, они переехали западнее, на Пикадилли, 107. Они купили сельский дом, сначала в Хайгейте, потом в Стэмфорд-Хилл. Наконец, в 1835 году Натан за 20 тысяч фунтов купил Ганнерсбери, бывшее имение принцессы Амалии, дочери Георга II. Он так и не дожил до переезда.

У Натана Ротшильда было четыре сына и три дочери. Ниже мы еще подробнее расскажем о Лайонеле, Энтони и Майере. Четвертый сын Натаниэль, с детства охромевший из-за падения с лошади, женился на дочери Якоба и переехал в Париж, где тратил свои небольшие силы и значительное состояние, собирая богатую коллекцию предметов искусства. Он также купил виноградники Шато-Мутон возле Бордо, где потом стали производиться знаменитые вина Ротшильдов.

Старшая из его дочерей, Шарлотта, вышла за двоюродного брата Ансельма, сына Соломона Ротшильда из Вены. Младшая, Луиза, – за другого кузена, Майера Карла из Франкфурта. Третья дочь, Ханна, первой из семьи связала свою жизнь с человеком не из иудейских кругов. После нее были и другие, но, в отличие от них, она приняла христианство и обвенчалась в церкви. Ее мужем был достопочтенный Генри Фицрой, сын лорда Саутгемптона. Она никогда не испытывала ни особых симпатий, ни интереса к евреям и иудаизму, что беспокоило семью, но ей пришлось ждать смерти отца, прежде чем она почувствовала, что в силах оторваться от паствы.

Натан относился к иудаизму серьезно, и не только из соображений веры, но и по причине той роли, которую играл в жизни еврейской общины. «Я не хуже вас, – как-то раз сказал он герцогу де Монморанси. – Вы зовете себя первым христианским бароном, а я первый еврейский барон».

В 1836 году наследник Натана Лайонел обручился с Шарлоттой, единственной дочерью своего дяди Карла из Неаполя. Свадьба состоялась в июне во Франкфурте, чтобы на ней смогла побывать бабушка, которой тогда было уже за восемьдесят. В городе собрался широкий круг родственников: Соломон из Вены, Якоб из Парижа, двоюродные и троюродные братья и сестры, Голдсмиды и Голдшмидты, Монтефиоре и Коэны, Оппенгеймеры и Штерны. Среди всех них несколько выделялся Россини, друг Якоба, который таращил глаза и дивился пышности и церемонности свадьбы. При виде стольких гостей Гутеле не смогла сдержать волнения.

Натан явился с большой свитой, но вел себя не так шумно и развязно, как обычно. Его самочувствие ухудшилось из-за крупного карбункула. Он дотянул до 15 июня, дня свадьбы, но по окончании празднеств слег в постель. Череда немецких докторов только усугубила его состояние, и встревоженная Ханна привезла к нему хирурга Бенджамина Треверса, их соседа по Нью-Корту. Но было уже слишком поздно. Началось общее заражение крови, и 28 июля он испустил дух. Ему было пятьдесят девять лет.

В последние часы Натан собрался с силами и сел в кровати в окружении плачущих родных. Раввин пришел выслушать его покаяние, и Натан начал читать: «Исповедаю, Господь Бог мой, Бог моих отцов, что мое исцеление и смерть в твоих руках. Да будет воля твоя…» Он мгновение помолчал и отложил книгу. «Мне необязательно столько молиться, – сказал он, – ведь, уверяю вас, по моим убеждениям, я не грешил».

Глава 5
Великан – сэр Мозес Монтефиоре

Любой, кто много путешествовал по Восточной Европе до войны, увидел бы во многих еврейских домах, порой среди семейных портретов, но часто на отдельном почетном месте, словно святой образ, лицо, которое совсем не вписывалось в обстановку. Это был бородач патриархального вида, но он больше походил на вельможу, чем на еврейского мудреца, а высокий воротничок и сорочка с рюшами напоминала об Англии эпохи Регентства. Портрет излучал властность. Массивная голова, крепко сжатые губы, решительный, даже агрессивный подбородок, большой нос, глаза добрые и измученные заботами. Это был портрет сэра Мозеса Монтефиоре, несомненно самого любимого и почитаемого еврея, который когда-либо жил в Англии, и, может быть, даже самого великого.

В истории евреев XIX века сэр Мозес выступает словно колосс, и в кои-то веки это слово – не вполне метафора. Было в нем что-то исполинское: и продолжительность его жизни, и широта интересов, и безмерность состояния, и размах его щедрости, и сама его физическая величина. Его рост составлял 6 футов 3 дюйма (192 см), он был широкоплеч, седобород и громогласен, и с такой внешностью становился центром любой компании. Он родился в 1784 году в правление Георга III и умер на сто первом году жизни уже при Виктории. Происходил он из очень состоятельной семьи и жену взял из такой же, увеличил свое богатство упорным трудом и необыкновенной предприимчивостью и удалился от дел в возрасте сорока лет, чтобы посвятить остаток жизни и средства заботе о благе общества. Едва ли было какое-то важное событие в истории евреев того времени, в котором он бы не участвовал.

В первую очередь его огромное влияние объяснялось тем, что век Монтефиоре в еврейской истории совпал с владычеством Британии в мировых делах. Это была эпоха Палмерстона, Рассела и Гладстона¹⁶, когда угнетенные многих стран, будь то Греции, Польши, Италии или Испании, с надеждой обращали взоры к Лондону – и редко случалось такое, чтобы среди пострадавших не оказывалось евреев. А часто страдали только они.

Британские евреи в то время не были многочисленной и влиятельной группой – по количеству и богатству они значительно уступали своим единоверцам в Германии, Австрии и Франции. Однако проблемы гуманности легче находили сочувственный отклик в душе британцев. Британия имела силы не останавливаться на одних намеках, а если нужно, идти дальше слов. Именно это и позволяло британским евреям оказывать влияние, а Монтефиоре – играть роль правителя народа в рассеянии.

Впервые семейство Монтефиоре появляется в мавританской Испании. После изгнания они перебрались в Италию, где одна ветвь сначала поселилась в Анконе, а потом переехала в Ливорно. В Ливорно благодаря терпимому отношению Медичи еврейское предпринимательство развернулось во всю ширь, и в 1656 году Манассе бен-Израиль в своем прошении снова впустить евреев в Англию приписывает процветание Ливорно именно им. Предки Мозеса Монтефиоре числились среди виднейших купцов города, но его дед, хотя и женился на дочери состоятельного мавританского торговца Масхуда Ракаха, не сумел сильно разбогатеть и в 1758 году эмигрировал в Англию. Имея в своем распоряжении некоторый капитал, он вскоре занялся ввозом в страну различных итальянских товаров. У него было семнадцать детей – восемь сыновей и девять дочерей. Один сын умер в младенчестве. Старший сын, который родился в Ливорно, остался там, трое сыновей эмигрировали. Четвертый, Джошуа, повзрослев, сделался адвокатом, но поступил в пехоту и стал первым – по крайней мере, если верить ему самому – евреем, который получил офицерское звание в британской армии. Он также утверждал, что был первым евреем, окончившим Оксфорд, и первым английским евреем, который стал адвокатом, и еще много чего – но все эти заявления невозможно чем-либо подкрепить. По сути дела, он был кем-то вроде барона Мюнхгаузена, и, так как подробности послужного списка Джошуа почти целиком взяты из его собственного дневника, трудно отличить факты от вымысла, однако его офицерское звание – это один из фактов, вызывающих наибольшую уверенность.

В 1782 году он, по собственным словам, был одним из лидеров экспедиции, отправленной с целью основать новую британскую колонию в Западной Африке. Из-за плохого планирования и организации она потерпела крах почти сразу же после основания. Монтефиоре уцелел и, как он пытается представить, вышел из ситуации с почетом: по возвращении в Лондон был представлен Георгу III, который предложил сделать его рыцарем, от чего тот отказался. Это самая неправдоподобная история из всех. Глава экспедиции опубликовал отчет, из которого следует, что Джошуа был одним из второстепенных участников группы и к тому же не отличался дисциплинированностью. Таким образом, невероятно, чтобы его представили ко двору, и невозможно, чтобы ему предложили рыцарское звание. А если бы и предложили, он, разумеется, не стал бы воротить нос.

В дальнейшем он составил несколько полезных справочников, включая «Коммерческий словарь» и «Краткий обзор торгового права». Другой труд «Коммерческие и нотариальные прецеденты» с посвящением верховному судье лорду Элленборо выдержал два английских и три американских издания.

Он поселился в Америке и сбывал свою книгу в главных коммерческих центрах Восточного побережья. В то же время он продолжал неглубоко заниматься юридической практикой и журналистикой, но без особых результатов и в смысле дохода, и в смысле репутации. Он был женат дважды. Первой его женой была Эстер Супино, дочь одного из ведущих прихожан синагоги на Бевис-Маркс. Вторая жена Элизабет Меерс, католичка, была горничной Эстер. Ему было уже семьдесят три, когда он женился во второй раз, и он поселился на ферме на окраине Сент-Олбанса в штате Вермонт. Он дожил до восьмидесяти одного года и в последние восемь лет жизни успел зачать восемь детей. Последние свои годы Джошуа жил практически в нищете и, как и другие члены семьи в подобных обстоятельствах, попросил помощи у своего племянника Мозеса Монтефиоре. Сэр Мозес отправлял ему пособие в 20 фунтов, но неизвестно, как часто и как долго.

Джошуа Монтефиоре оставался иудеем, но своих детей, быть может чтобы в будущем избавить их от лишних тревог, вырастил протестантами. Летом 1843 года, уже находясь при смерти, он сказал родным, что не хочет быть похоронен на христианском кладбище, и записал слова из еврейской поминальной молитвы, какие смог вспомнить, чтобы они прочли их у него на могиле. Его похоронили на ферме. В семейной Библии есть надпись: «После моей смерти я желаю и прошу, чтобы мои дети прибавили [к своим молитвам] следующие слова: „Милостивый Господь, смиренно молю Тебя и прошу простить грехи нашего покойного оплакиваемого отца и принять его душу с милосердием и заботой“».

Горацио, один из восьмерых детей, в 1863 году приехал в Лондон, оказался на мели и в конце концов обратился за помощью в американскую дипломатическую миссию. Мистер Бенджамин М. Моран, в то время секретарь миссии, отметил у себя в дневнике: «Высокий, приятного вида вермонтец по имени Д. Монтефиоре явился сюда сегодня утром, жалуясь на отчаянное положение и желая, чтобы его отправили домой. Он воображает, что состоит в родстве с однофамильцем, евреем рыцарского звания, и прибыл в Лондон просить у него милостыни. Я сделал ему выговор за такую глупость и вручил несколько шиллингов, чтобы не дать умереть с голоду. Видимо, он писал сэру Мозесу и ходил к нему в контору, но с ним обошлись нелюбезно. Будучи печатником, он пробовал найти себе работу, но напрасно, и я посоветовал ему отправляться домой, так как мы ему помочь не можем. От роду ему всего двадцать лет».

Двоюродный брат Горацио сэр Мозес к тому времени был уже почти легендарной фигурой и, скорее всего, окружен целой армией клерков, старавшихся не подпускать к нему просителей и авантюристов – особенно если те заявляли, что приходятся ему родственниками, как случалось нередко. Однако вероятно, что, если бы Горацио все же добрался до сэра Мозеса, он встретил бы гораздо более приветливый прием и не ушел бы с пустыми руками. Сэр Мозес с нежностью вспоминал отца Горацио как энергичного и очень незаурядного человека.

Другие дядья удачно женились, занялись надежным делом и устроились в жизни, завели дома в зеленых пригородах и населили окрестности своими бесчисленными отпрысками. Сэмюэл и Джозеф Монтефиоре женились на дочерях Абрахама Мокатты. Джозефа отец сделал импортером каррарского мрамора и итальянских соломенных шляп. Приданое жены еще больше увеличило его состояние. Он находился в Ливорно по делам, когда родился его старший сын Мозес. У них было еще два сына – Абрахам и Горацио – и пять дочерей – Эстер, Сара, Абигайль, Ребекка и Джастина.

В этот период ни один иудей не мог и надеяться получить образование в университете. Поэтому все мальчики рано ушли из школы и были отданы в ученичество в разные профессии. Абрахам стал работать у мистера Флауэра, известного торговца шелком на Уотлинг-стрит, и постепенно нажил на шелковой торговле небольшое состояние. Потом он попробовал себя на бирже – но там ему повезло меньше. Он женился на дочери брокера Джорджа Холла, христианина, чем буквально разорвал свои семейные связи. Так как почти все еврейские биржевики были из числа Родни и все они полагались на взаимопомощь, переживая трудные времена, он разорился. Мозеса, пожалуй самого ортодоксального иудея из всех родственников, особенно огорчил его брак, но он не мог позволить брату нищенствовать. Помог Абрахаму снова встать на ноги, а в 1812 году взял его в партнеры.

После смерти жены Абрахам женился на Генриетте, младшей дочери старого Майера Ротшильда из Франкфурта и сестре Натана. Теперь его состояние было обеспечено, но годы бедности подорвали его здоровье и жизненные силы. Он заболел чахоткой и умер в 1824 году.

Монтефиоре жили в большом доме с террасой на Кеннингтон-Плейс, Воксхолл. У детей были ограниченные возможности получить школьное образование. Мозес пытался восполнить пробелы самостоятельно, читая все подряд, и в результате превратился в кладезь разрозненных обрывков несвязанных и запутанных фактов. Он завел привычку записывать отрывки, поучения, строчки из стихов, эпиграммы, мудрые изречения – как бы составляя импровизированное руководство по образу и смыслу жизни.

Его первым местом работы была фирма торговцев чаем – Messrs Johnson, McCulloch, Cons & Co. из Истчипа, куда его взяли клерком. Работа была тяжелая, часы – долгими, и контора находилась далеко от дома. Тем не менее он отказывался ездить в экипаже даже в разгар зимы и ходил на работу и с работы пешком. Порой он задерживался в Истчипе до полуночи и потом плелся домой по слякоти и сугробам, утешаясь мыслью о таким образом сэкономленных деньгах. Позднее, став уже очень богатым человеком, он все так же внимательно следил за каждым потраченным пенсом и, проявляя щедрость к другим, в личных расходах избегал всякой расточительности.

В 1803 году при помощи своих дядьев из семьи Мокатта, уплатив 1200 фунтов, он стал одним из евреев-брокеров на бирже. «Лучше заработать один фунт, чем гоняться за двумя» – таков был его основной принцип. Другой, взятый из Талмуда, гласил: «Мудрецу нужно не больше того, что он может законно заработать, разумно применить, с радостью потратить и жить с довольством». Он руководствовался этими принципами всю свою жизнь. Таким образом, его первые годы на бирже не были отмечены какими-то сногсшибательными триумфами. Он был среди первых, кто начал издавать еженедельный бюллетень с ценами на ценные бумаги, и постепенно создал значительную клиентуру.

Затем, в 1806 году, он понес колоссальные убытки – потерял 30 тысяч фунтов из-за аферы некого Дэниэлса. Неизвестно, в чем именно состояло это мошенничество и каким образом столь проницательный человек, как Монтефиоре, попался на удочку жулика. Он вспоминал это почти каждый год как черный день своей жизни, но, как видно, это не подорвало его веру в человечество.

В 1812 году он женился на Джудит, дочери Леви Барента Коэна, которая принесла ему значительное приданое и улучшила и финансовое, и общественное положение, но еще важнее приданого был тот факт, что ее сестра Ханна была замужем за Натаном Майером Ротшильдом. Через несколько лет Абрахам Монтефиоре женился на сестре Натана Генриетте. Когда с одной стороны у него были финансовые тузы Коэны, а с другой – сказочные нувориши Ротшильды, Монтефиоре было бы трудно и самому не разбогатеть.

Джудит и Монтефиоре, или Монти, как она звала его, подходили друг другу почти идеально. Она разделяла его глубокие религиозные убеждения, сильное чувство долга, заботу о еврейском народе, острое осознание высокой нравственной цели и двойственное отношение к деньгам, одновременно и щедрое, и бережливое. Джудит была хорошенькая девушка с изящной головкой в кудряшках и выражением мягкой решительности в больших глазах. У них не было детей, но во всех остальных отношениях их брак был настоящей идиллией. Вспоминая день их свадьбы, Мозес всегда благодарил Бога. В 1844 году он записал у себя в дневнике: «В этот счастливый день, 10 июня, тридцать два года миновали с тех пор, как Всевышний Господь Израиля в Его величайшей доброте благословил меня моей драгоценной Джудит, и я всегда буду неизмеримо благодарен Ему за этот дар, величайшую причину моего счастья на протяжении всей жизни. С первого дня нашего счастливого союза и до сего часа я нахожу все больше причин любить и уважать ее и со всей искренностью могу сказать, что каждый новый год приносил с собой все больше доказательств ее достойнейшего характера. Не бывало на свете жены лучше и добрее, все силы отдающей на то, чтобы сделать мужа добрым и счастливым. Да благословит ее Господь отцов наших долгой жизнью, здоровьем и всяческими благами. Аминь».

По утверждению одного из биографов, Джудит родилась в 1784 году, в один год с мужем. По ее собственным словам во время одной переписи населения, она родилась в 1796 году, а во время другой – в 1794-м. Имеющиеся у нас данные говорят в пользу того, что она была одного возраста с мужем, но хотела бы быть помоложе.

Ее воспитывали в ортодоксальном иудаизме. Как-то вечером к ее родителям в гости неожиданно заехал адмирал Сидни Смит с компанией друзей и увидел, что вся семья Коэн сидит на низких стульчиках в траурных одеяниях и читает из Плача Иеремии. «Мои сестры немного смутились, – вспоминала она, – но я тихо сидела на месте, и когда сэр Сидни спросил, почему мы сидим так низко, я ответила: „Сегодня годовщина разрушения Иерусалима, которую набожные евреи отмечают как день траура и посрамления…''» Сэр Сидни и другие джентльмены, видимо, удовлетворились объяснением, которое я им дала».

Свадьба с Мозесом состоялась 10 июня 1812 года. Это было хлопотное время для Монти. Слишком хлопотное, чтобы позволить ему уехать в свадебное путешествие. Поэтому первые недели семейной жизни они провели у родителей жениха в Воксхолле. «У Монти, благодарение Богу, день прошел удачно, – написала юная невеста на пятые сутки медового месяца. – Он подарил мне 1000 акций „Омниум“, от которых я еще не избавилась. Скорее всего, заключу несколько мелких сделок просто ради развлечения. Вчера я для начала накупила консолей¹⁷, на чем заработала несколько фунтов».

И так проходили дни. Консоли, семейные чаепития и молитвы. В первую пятницу после свадьбы она написала в религиозной экзальтации: «Ничего особенного за весь день. Но когда я зажигала свечи по желанию матушки, в соответствии с тем, чему нас учили, ощутила новое чувство верности и решимости поступать правильно. Я верю, что Всевышний Господь подскажет нам, как поступать так, чтобы угодить Ему. Ничто не приносит мне большей радости, чем сознание того, что мой Монти религиозен. И та вера, которую имеет он, на мой взгляд, и есть самая важная – чувство родства и благоволения».

Эти последние слова точно передают суть его веры. Монти, особенно на исходе жизни, никогда не пренебрегал ни малейшей религиозной обязанностью, но преимущественно его религиозные чувства выражались в виде заботы о ближних. В такое время, когда евреи к евреям часто относились неприязненно, он сумел завоевать уважение сограждан. Как могли бы сказать его современники, он был самым большим христианином из иудеев.

В те дни молодая чета позволяла себе отойти от строгих принципов только в одном отношении. Настоящий ортодоксальный еврей не станет есть мясо или птицу в доме неевреев, поскольку эта пища считается некошерной, если приготовили не по всем правилам. Иными словами, животное должен забить шохет, то есть ритуальный забойщик, после чего засолить и вымочить тушу, чтобы из нее вышла вся кровь. Однако нам известно, что во время своих путешествий Монти и Джудит ели бифштекс в Ситтингбурне, жареную утку в Маркете и потом снова утку в Портсмуте.

В поздние годы они стали брать в поездки личного шо-хета, чтобы соблюдать кашрут везде, куда бы ни ехали.

В эти ранние годы супруги Монтефиоре, хотя и очень любили путешествовать, не имели собственного средства передвижения и ездили в почтовой карете. Может быть, у них не было на это денег или они старались не тратить лишнего. Джудит была особенно экономной, и бережливость – ее страстью. 30 июня, в конце медового месяца, она поспешила в Олдгейт, чтобы поменять лишние свечи на набор чайных ложечек.

Они переехали в Нью-Корт по соседству с Натаном Ротшильдом и недалеко от ее матери в Энджел-Корте на Трогмортон-стрит. По характеру Монти и Натан не походили друг на друга, но у них получился удачный и прибыльный деловой союз, причем первый выступал в роли брокера для второго. На рынке царило оживление в связи с войнами в Европе, и в 1819 году Монти участвовал в первой крупной сделке свояка от лица государства – займе на 12 миллионов фунтов под 3 процента.

Война не давала опуститься ценам на зерно и производственные товары, и землевладельцы с промышленниками часто прибегали к займам. Потребление на душу населения возрастало, как и количество потребителей. Между 1793 и 1814 годами население увеличилось с 8,5 миллиона почти до 11 миллионов человек, то есть больше, чем за весь предыдущий век.

После окончания Наполеоновских войн в начале 1820-х на рынке тут же возник спекулятивный бум, который в 1825 году окончился крахом и привел к катастрофическим последствиям. Естественно, что к такой видной фигуре в Сити, как Монтефиоре, часто обращались за помощью. В феврале 1825 года, например, его попросили стать директором компании, созданной для строительства канала через Панамский перешеек. Монтефиоре посчитал его нежизнеспособным проектом. Тридцать лет спустя де Лессепс¹⁸ пригласил его присоединиться к компании по сооружению Суэцкого канала. И опять он счел благоразумным отказаться.

Однако он все же принял участие в трех крупных концернах. Одним из них был Провинциальный банк Ирландии, экономическое подразделение Католической ассоциации Дэниэла О’Коннелла¹⁹. Монтефиоре помог учредить банк при поддержке своего родственника Джейкоба Монтефиоре, Ральфа Рикардо (члена старинной семьи голландских евреев, принявших христианство), Томаса Спринга Райса²⁰ и самого О’Коннелла. Монти оставался членом совета директоров и специально приезжал в Дублин, чтобы выдать первый банкнот. ПБИ был одним из первых акционерных коммерческих банков. Он быстро преуспел и продолжает преуспевать по сию пору как один из сохранившихся независимых банков Ирландской республики.

Другое предприятие, в котором участвовал Монтефиоре, но которое оказалось не таким прибыльным, по крайней мере в первые годы, была Имперская континентальная газовая ассоциация. Идея поставлять газ по трубам в города континентальной Европы появилась у генерал-майора сэра Уильяма Конгрива, военного инженера и изобретателя боевой ракеты, который учредил компанию вместе с депутатом парламента Матиасом Этвудом, Исааком Лионом Голдсмидом (сыном Ашера Голдсмида, племянником покойных Бенджамина и Абрахама) и Монтефиоре в качестве членов правления. Она открылась в декабре 1824 года с номинальным капиталом в 2 миллиона фунтов – «в то время, когда размеры британского капитала вышли за рамки всего, что было прежде», как утверждалось в проспекте компании. Однако пузырь вот-вот должен был лопнуть. В разных проектах Газовой ассоциации начали проявляться болезни роста, и они требовали больших финансовых вложений, чем ожидалось. Дивидендов не выплачивалось вовсе, наоборот, ассоциация стала искать дополнительные средства, и в 1831 году Монтефиоре пришлось уговаривать содиректоров не расширять операции, пока не будет выплачен хоть один дивиденд. Прошло много лет, прежде чем это произошло, и за первые 17 лет в качестве члена правления Монти не получил с этого ни единого пенни.

В письме в «Морнинг кроникл» от января 1826 года автор обвинял трех директоров, включая и Монтефиоре, в незаконном присвоении 60 тысяч фунтов в корыстных целях. Однако не было представлено никаких доказательств, и затем газета забрала обвинения назад и извинилась.

Дела компании постепенно пошли на лад. В 1834 году она выплатила дивиденды в размере 6 процентов от вложенного капитала, а к 1840 году они выросли до 10,3 процента. Резервы тоже увеличивались и к 1869 году превзошли подписной капитал компании. Правление предложило выпустить бонусные акции. Председатель правления Матиас Этвуд возражал на том основании, что ассоциация всего лишь является арендатором и что значительные резервы нужны на тот непредвиденный случай, если какой-либо договор аренды будет отменен. Компромисса достичь не удалось. Этвуд ушел в отставку, и председателем стал Монтефиоре. Монти тогда было уже восемьдесят шесть, и вскоре он уступил место человеку помоложе, но продолжал посещать заседания правления вплоть до своего столетия. В 1834 году за труды в правлении ассоциации его избрали почетным членом Королевского научного общества.

Самым крупным предприятием, которым занимался Монти, стала компания Alliance Assurance («Альянс»). Между 1800 и 1870 годами открылось более 500 новых страховых компаний, и большая их часть возникла в годы беспорядочного бума 1824–1825 годов и потом зачахла, как только лопнул пузырь. Некоторые были откровенно мошенническими. Другим, хотя они и формировались под солидным патронажем, не хватило капитала. Третьи не вполне разобрались в тонкостях страхового бизнеса.

«Альянс» такими недостатками не страдал.

Идея этой компании зародилась у Монтефиоре, который прикинул, сколько бизнеса он сам и его деловые партнеры должны отдавать в руки чужих страховых компаний, и сказал Ротшильду, что этих операций хватило бы для того, чтобы открыть собственную фирму. Ротшильд не возражал, и тогда они пригласили к участию Фрэнсиса Бэринга из «Братьев Бэринг», Сэмюэла Герни из «Оверенд и Герни» и Джона Ирвинга (будущего канцлера казначейства) присоединиться к ним в этом деле. Трудно было бы собрать в одном предприятии пять человек с более громкими именами. А без громких имен было не обойтись. Монтефиоре хотел создать такой концерн, который сразу же приобрел бы репутацию среди широкой публики. Упомянутая пятерка назначила себя пожизненными президентами компании. В своем проспекте они не столько приглашали подписчиков, сколько излагали условия, при которых публике будет позволено подписаться. Проспект очень мало раскрывал цели компании и заявлял, что председатели и директора рассчитывают на полную свободу действий. Вдобавок каждый акционер был обязан застраховаться на сумму, равную сумме его подписки, на случай пожара или на 1000 фунтов в отделе страхования жизни. Требовалась сумма в 5 миллионов фунтов – неслыханная для подобного предприятия в те времена. И тем не менее желающих отыскалось даже слишком много, и компания стала расти и шириться во все стороны.

«Альянс» открыл свои филиалы на континенте, в США и по всей империи. Компания потеряла 40 тысяч фунтов после сильного пожара в Гамбурге 1862 года и еще 690 тысяч в Сан-Франциско в результате землетрясения 1906 года, но подобные убытки переносила спокойно. Число сделок по страхованию жизни увеличилось почти в двадцать раз. Чуть ли не до последнего своего дня Монтефиоре продолжал живейшим образом интересоваться бизнесом и заседал в правлении еще долго после того, как умерли остальные первые президенты. «Среди деловых предприятий, деятельности которых способствовал сэр Мозес в ходе своей долгой и плодотворной жизни, – заявляла компания в честь его столетнего юбилея, – нет более успешного или более обязанного его мудрости и рассудительности, нежели «Альянс», президентом которого он оставался со дня основания в 1824 году».

Хотя Монти активно занимался множеством предприятий, он не позволял бизнесу полностью завладевать его временем. Вот запись в его дневнике от 1820 года о типичном дне: «С Божьего благословения, встать, помолиться в 7 часов. Завтрак в 9. Если буду в Лондоне, посетить биржу в 10. Поужинать в 5. Читать, писать, учить иврит и французский, если будет возможность, в 6. Читать Библию и молиться в 10. Затем лечь спать».

В 1824 году, вскоре после открытия «Альянса», он отдалился от бизнеса, хотя оставался на руководящих постах в различных концернах. Продал свое место на бирже и посвятил себя главным образом работе на благо общества. На него сильно повлияла смерть младшего брата Абрахама, и вихрь деловых спекуляций и царящая на рынке лихорадка стали лишать душевного покоя. Но в первую очередь он чувствовал, что уже сделал достаточно. Как и во всех важнейших решениях своей жизни, он обратился за одобрением и поддержкой к жене. «Благодари Бога и будь доволен» – так ответила она ему. Мы не знаем конкретную величину того, чем ему следовало быть довольным, но после ухода от дел он прожил еще шестьдесят лет, активно тратил (больше на других людей, чем на себя) и оставил 310 тысяч наследства – так что сумма, по всей видимости, превышала 1 миллион фунтов.

В 1825 году Монтефиоре переехали из Нью-Корта, где начинали семейную жизнь и где теперь располагалась контора «Альянса», на Грин-стрит, а оттуда через некоторое время на Парк-Лейн, в дом номер 99. Этот дом стоит до сих пор.

И Монти, и его жена очень любили сельскую жизнь и еще в первые годы брака купили небольшое поместье – Тенби-Лодж-Фарм возле Тонбриджа. Однако в 1830 году он приобрел Ист-Клифф-Лодж – просторную виллу, стоявшую на 13 акрах земли на восточном краю Рамсгита, псевдоготическое сооружение со шпилями и бойницами и балконом, выходящим на море. В путеводителе по местным достопримечательностям обеденный зал описывался так: «Самый элегантный образец готической жилой архитектуры в Англии». Земли поместья доходили до самого края утеса, в котором были проделаны подземные коридоры – по слухам, контрабандистами – и вели от дома к морю.

Имение, идиллическое во многих отношениях, не имело одного важного удобства – синагоги. Монти тут же нанял кузена – архитектора Дэвида Мокатту. Из Иерусалима доставили священную землю, из Италии – мрамор и набрали целую армию всевозможных мастеров работать над резьбой и отделкой. В июне 1833 года – в двадцать первую годовщину свадьбы – строительство было закончено. Отметить это событие съехалась большая часть Родни. Главные раввины ашкеназской и сефардской общин приехали освятить здание. После церемонии последовал банкет. Оркестр из двадцати четырех музыкантов развлекал гостей в столовой. Другой оркестр играл на лужайке. Полночь озарилась сиянием шумного фейерверка.

И это было только начало рамсгитской синагоги. Ей нужен был священнослужитель. Монти привез его и построил ему дом. Для службы необходим минимум присутствующих – десять мужчин. Монти построил колледж для пожилых ученых, которые составляли этот минимум и, помимо жилья и стола, получали пенсион. Благочестивый иудей должен кошерно питаться. Монти привез шохета и поселил его в отдельном доме. Со временем он основал в Ист-Клиффе немалую колонию евреев и чувствовал большое удовлетворение, когда вместе с женой по пятницам, когда солнце клонилось к закату, шагал в свою синагогу, обдуваеый морским бризом, чтобы прибавить свой голос к знакомым песнопениям субботней службы.

Придем, воспоем же пред Господом,
Возликуем пред твердыней спасения нашего,
Встретим его благодарственными приношениями,
Восславим его радостными песнопениями.
Ибо Господь – великий Бог,
Великий Владыка над всеми богами…

Все оставались до праздничного кидуша²¹. Монтефиоре часто задерживался на час-два послушать беседу или почитать ученые книги. Для своего класса он был знатоком и эрудитом. Он запомнил кое-что из дядюшкиных наставлений и прибавил к этому то многое, что вынес из долгих часов, проведенных за чтением. Однако сам он осознавал, что до настоящей учености ему далеко. Однако он любил знания и общество знатоков и часто вступал в ученые дискуссии и продолжал их на обратном пути домой.

Когда в 1862 году умерла его жена, Монти построил в Рамсгите еврейский богословский колледж ее памяти и нашел некоторое утешение среди ученых и древних книг и рукописей, которые он же им подарил. На холодном кентском мысу он воссоздал маленький Иерусалим.

Однако творение его рук ненадолго пережило своего создателя. В конце века колледж закрылся после скандала с участием нескольких студентов. (Их обвинили в поступках, недостойных будущих раввинов и джентльменов.) Его миниатюрный Колледж Всех Душ Праведно Усопших сломали. Построенные им дома обветшали и развалились. Его дом снесли, а в поместье теперь общественный парк.

Синагога же стоит, все такая же красивая, хорошо сохраненная, но редко посещаемая. Ряды сидений пустуют в тишине. Наверху, у восточной стены, возле ковчега, стоит огромный обитый кожей трон с глубокими морщинами от времени и износа. Глядя на него, невольно ловишь себя на мысли о том, что в те времена на свете все-таки были великаны.

Глава 6
Дамасское дело

5 февраля 1840 года бесследно исчезли отец Томазо, монах капуцинского монастыря в Дамаске, и его слуга Ибрагим. Начали поиски в еврейском квартале, и 9 февраля схватили брадобрея с одной из беднейших улиц квартала по имени Соломон. Его били и пытали, пока не вырвали признание в том, что ему заплатили 300 пиастров за то, чтобы он убил монаха, и взяли его кровь для приготовления мацы – пресного хлеба, который едят на Песах. В качестве соучастников он назвал Аарона и Иосифа Арари, Иосифа Леньядо, Моисея Абулафию и других – почти все они были зажиточными еврейскими купцами, видными жителями Дамаска. Они были известны всем евреям города, и, вероятно, их имена первыми пришли ему на ум. Последовали новые аресты. Новые избиения. Новые пытки. Новые признания. И новые аресты. Прежде чем закончилось следствие, в тюрьме оказалось более ста человек. Среди них было пятьдесят три ребенка в возрасте между четырьмя и восемью годами, которых 28 дней продержали в цепях на хлебе и воде в расчете на то, что их удастся заставить признаться в том, что им хоть что-то известно о преступлении.

Это, можно сказать, была худшая мука, хотя и физические пытки были и без того чудовищны. Заключенных пороли кнутами, срывая куски мяса с тел. Им сдавливали головы так, что глаза едва не вылезали из орбит. Загоняли шипы под ногти. Заставляли стоять без сна несколько дней подряд, а если они засыпали, их будили штыками. Другие пытки не поддаются описанию. И они признавались. Признания плохо совпадали друг с другом, но тем не менее убедили губернатора Дамаска Шериф-пашу в том, что виновные у него в руках.

Но где же тело Томазо? Где же его кровь? До Песаха оставалось еще шесть недель, и, если кровь взяли на мацу, значит, она должна где-то быть.

Впервые в использовании человеческой крови в ритуальных целях римляне обвинили ранних христиан. Христиане, в свою очередь, обратили обвинение против евреев. Еще в 1247 году папа Иннокентий IV осудил кровавый навет, признав его беспочвенным наговором, но на протяжении всех веков к нему прибегали раз за разом с ужасными последствиями. Уже в 1911 году в России судили Менделя Бейлиса по обвинению в ритуальном убийстве. В данном случае нетипично то, что обвинение предъявили в мусульманской стране. Но в 1840 году Сирия, номинально входя во владения султана, на самом деле находилась под властью паши Мухаммеда-Али, правителя Египта и французского протеже. Более того, европейцы обладали правами экстерриториальности в Леванте. Томазо, хотя происходил из Италии, был монахом французского монастыря, и французский консул Ратти-Ментон подстегивал и направлял следствие в нужную ему сторону.

Затем вызвали астрологов. Они подтвердили показания брадобрея Соломона и для убедительности назвали еще несколько видных дамасских евреев в качестве убийц слуги монаха. Однако вещественные доказательства по-прежнему отсутствовали. Но 2 марта, через 25 дней после исчезновения Томазо, обнаружилась улика.

Мурад эль-Фаллат, один из слуг Арари, заявил, что на самом деле это он убил монаха по приказу хозяина в присутствии других обвиняемых, а останки сбросил в канализацию. Хотя его слова противоречили показаниям Соломона, Шериф-пашу и Ратти-Ментона это не волновало. Они перекрыли водопровод, обыскали канализацию и возле лавки мясника в грязи и отбросах нашли остатки хрящей, мяса и костей – и кусок ткани, обрывок, как им показалось, монашеского капюшона. В Дамаске не нашлось врачей, которые бы вне всяких сомнений установили, чьи это останки – животного или человека, а если человека, то именно отца Томазо, и никого иного. Один врач сказал, что это баран. Ратти-Ментон, однако, удовлетворился тем, что это останки священника. Он велел собрать их и похоронить с приличествующими христианину обрядами.

Сирийским властям думалось, что дело практически закрыто. Но где же кровь? Шериф-паша с новой яростью обрушился на заключенных. Тюремщики опять взялись за палки и штыки. И вновь полились признания. Кровь в бутылке у Моисея Абулафии, сказал один. Тогда Шериф-паша взялся за Абулафию, но тот все отрицал. Его избили палками по пяткам. Сто ударов. Двести. Тысяча… но все без толку. Наконец, под новой пыткой он, задыхаясь, пролепетал, что бутылка лежит в ящике в его доме. Где в доме? В каком ящике? Абулафия был слишком слаб, чтобы ходить, и четыре солдата отнесли его в дом. Стали искать ящик. Нашли только крупную сумму денег. Абулафия надеялся, что губернатор удовольствуется деньгами вместо крови. Но Шериф-паша, на которого наседал Ратти-Ментон, был настроен слишком решительно, чтобы остановиться даже за взятку. Абулафию тут же отнесли назад в тюрьму. Там из него чуть не выбили последние остатки жизни, пока он не согласился принять ислам. Двое заключенных умерли под пытками. Остальных Ратти-Ментон потребовал казнить.

Дамасские евреи пришли в ужас. Те, кто мог, бежали. Остальные сбились в кучу, беспомощные, обезумевшие от страха. Султан был слишком далеко, чтобы чего-то добиться. От Мухаммед-Али-паши помощи ждать было нечего. А сами они были слишком сломлены, слишком слабы и слишком малочисленны.

В довершение всего родосских евреев – Родос тогда входил в состав Османской империи – обвинили в похищении и убийстве в ритуальных целях ребенка-христианина. Там судебное следствие все же установило истинные факты дела и оправдало евреев, хотя некоторым из них пришлось посидеть в тюрьме и испытать на себе избиения и пытки. Следствие заняло несколько месяцев, и все это время антиеврейские настроения были очень сильны. В Бейруте и Смирне прошли погромы, и дамасские евреи жили под дамокловым мечом массовой резни.

В феврале и марте британская пресса эпизодически сообщала новости о постигшей их беде. В апреле в контору фирмы «Н.М. Ротшильд» пришел призыв о помощи от главного раввина Константинополя с изложением хроники событий. Барон Лайонел сразу же озвучил его на заседании Совета представителей британских евреев.

Заседание проходило в Гровенор-Гейте, в доме сэра Мозеса Монтефиоре на Парк-Лейн, под председательством Джозефа Гаттереса Энрикеса. Среди присутствующих, помимо Монтефиоре и Лайонела де Ротшильда, были Джейкоб Монтефиоре, Исаак Лион Голдсмид и его сын Фрэнсис, А.А. Голдсмид, Дэвид Саломоне (будущий лорд-мэр Лондона), Мозес Мокатта, Айзек, Генри и Луис Коэны, С.Дж. Уэйли и Хиам Геделла. Одни были из ашкеназов, другие из сефардов. Почти все приходились родственниками Монтефиоре. Также присутствовал месье Адольф Кремьё, ведущий французский юрист и будущий министр юстиции, вице-президент Центральной консистории французских израильтян (примерный французский эквивалент Совета представителей британских евреев). Президентом консистории был (и остается) представитель семейства Ротшильд.

Делегация в составе Энрикеса, Ротшильда, двух Монтефиоре, трех Голдсмидов и Дэвида Саломонса обратилась к лорду Палмерстону на Даунинг-стрит. Палмерстон отнесся к ним с большим сочувствием и пообещал применить все свое влияние, чтобы воздействовать на султана и Мухаммед-Али-пашу для свершения правосудия.

Австрийский консул в Дамаске господин Мерлато сострадал и оказывал помощь евреям и более чем скептически глядел на тактику Ратти-Ментона и все его манипуляции с этим делом. Австрийский канцлер Меттерних направил письмо Мухаммед-Али-паше, призывая его к милосердию.

Паша, обеспокоенный создающимся давлением, обещал провести непредвзятое расследование. Кошле, французский консул в Александрии, выразил протест, и свой голос к нему прибавила в Париже клерикальная партия депутатов. Расследование отменили.

Лондон был оскорблен. Вопрос поднимали в палате общин, и сэр Роберт Пиль²² потребовал, чтобы правительство оказало давление на сирийские власти ради торжества справедливости. По всей стране поднимались протесты. 3 июля многочисленная демонстрация прошла у Мэншн-Хаус²³. Среди выступавших были лорд-мэр сэр Чепмен Маршалл, Джон Абель Смит²⁴, Сэмюэл Герни, Дэниэл О’Коннелл и поэт Томас Кэмпбелл. Оратор за оратором поднимались, чтобы осудить дамасские зверства и выразить свои симпатии евреям. Но симпатий было недостаточно.

Монти, который к тому времени сменил Энрикеса в качестве президента Совета представителей, постановил, что осталось только одно – лично встретиться с Мухаммед-Али-пашой. Кремье согласился ехать вместе с ним.

В 1833 году Мухаммед-Али-паша захватил Сирию, отобрав ее у своего турецкого государя. Через семь лет провинция восстала против его правления, и султан, увидев возможность отомстить за прежнее поражение, двинул войска на юг, но снова был разгромлен. Его флот сдался. Его армию загнали в Анатолию. Ему пришлось обратиться за помощью на Запад. Палмерстон, обеспокоенный французским вмешательством в египетские победы, твердо решил приструнить Мухаммед-Али-пашу. 15 июля в Лондоне была подписана Конвенция по умиротворению Леванта между Великобританией, Россией, Австрией и Пруссией. Эта конвенция поставила Мухаммед-Али-паше ультиматум – уйти из Анатолии и помириться с султаном, либо ему придется иметь дело с альянсом европейских держав. Чтобы продемонстрировать серьезность намерений, Палмерстон приказал военной эскадре под командованием адмирала Стопфорда блокировать сирийское побережье.

Вот в такой-то напряженной и сумбурной ситуации Монтефиоре и готовился к своей миссии. Его вновь принял Палмерстон и пообещал ему любые рекомендательные письма, а незадолго до отъезда его приняла у себя королева. 4 августа в сопровождении леди Монтефиоре и группы специалистов по восточным делам и других помощников он высадился в Александрии.

Он сразу же поспешал встретиться с главными раввинами города, чтобы узнать новости из Дамаска, и посетил британского консула полковника Ходжеса, а также французского, австрийского и прусского консулов и в конце направился в русское консульство, но оказалось, что консул уже в кровати и спит. Монтефиоре вернулся к себе в гостиницу в 2 часа ночи и встал через три часа. В восемь часов утра, одетый в платье шерифа²⁵ лондонского Сити (эту честь ему оказали за несколькими годами ранее), в сопровождении полковника Ходжеса он явился к Мухаммед-Али-паше.

При нем была длинная петиция, однако паша принял его без большого энтузиазма и в этот раз и во все другие, которые ему удалось устроить. Мухаммед-Али был готов разговаривать на любую тему, только не о Дамаске, и в конце концов Монтефиоре собрал консулов всех главных европейских держав, кроме Франции, и представил свою петицию через них. Это произвело немедленный эффект, и паша предложил отпустить заключенных евреев из тюрем и забыть всю эту печальную историю. «Они хотят замести под ковер это чудовищное дело, – сказал Монтефиоре. – Я на это никогда не пойду».

Он провел уже две недели под жгучим солнцем Александрии, бегая от консула к консулу, из дворца во дворец, устраивая встречи, составляя петиции, и все это практически без толку. Мысль о дамасских пленниках не давала ему покоя. Надвигалась угроза войны, и все это вместе – напряжение, зной, общее чувство фрустрации – высасывало из него силы и терпение.

Тогда Кошле выдвинул план. Он предложил, чтобы паша заявил, будто бы Томазо убили те евреи, которые умерли в застенках, по каким-то своим личным мотивам, а тех, кто уцелел, выпустил как невиновных и сделал публичное заявление о том, что в еврейской религии нет разрешения использовать человеческую кровь. Монтефиоре на миг лишился дара речи. Ни за что не согласится на такой план, вскричал он. Не позволит, чтобы людей, которые уже мученически погибли, вдобавок обвинили в преступлении, которого они не совершали, да и не могли совершить.

Его объяли такие горькие чувства, что он хотел было пойти прямиком к паше и высказать ему все, что думает. Кремье удержал его. Британский флот находился у побережья возле Бейрута, собираясь высадиться. Это было не самое подходящее время для демарша.

Лето становилось все жарче и душнее, но Монтефиоре все носился туда-сюда по жаре. Леди Монтефиоре падала в обмороки и слегла с лихорадкой, которая лишь усилила тревоги ее супруга.

Началась лихорадочная дипломатическая активность. Капитан британского корабля «Беллерофон» явился к сэру Мозесу и предложил доставить его с помощниками на борт; он в любой момент ожидал начала военных действий.

Сэр Мозес остался. Напряжение немного спало. Он снова пришел к паше, и на этот раз его приняли даже с некоторым радушием. Сэр Мозес напомнил о петиции, которую представил почти четыре недели назад. Паша уверил, что не забыл о ней. Он непременно распорядится освободить заключенных. Сэру Мозесу этого было мало, он хотел правосудия для несправедливо обвиненных и наказания для реальных виновников. Но понимал, что освобождение заключенных – это лучшее, на что он может надеяться в данной запутанной ситуации. На следующий день паша подготовил соответствующий фирман. Доктор Лоу, секретарь сэра Мозеса, знаток арабского, обратил внимание на то, что заключенных не освобождают как честных людей, а даруют прощение. Сэр Мозес, сказал он, ни за что на это не согласится – признание невиновности жертв лежит в основе всей его миссии. Паша решил не вступать в дальнейшие дискуссии и тут же внес изменения в документ. 5 сентября пленники получили свободу.

Когда сэр Мозес явился к Мухаммеду-Али, чтобы поблагодарить, его отвели в сторонку и спросили, не может ли он оказать одну маленькую услугу. Египет, сказал паша, часто заказывает вооружение из Британии, которое поставляется с задержками, может быть, потому, что производители не уверены в его платежеспособности. Так вот не может ли Монтефиоре выступить в качестве своего рода экспортного банка-поручителя. Паша заверил его, что ему никогда, никогда не придется делать никаких авансовых платежей, он просто будет гарантировать поступление средств. Монтефиоре не хотелось соглашаться, но он сказал, что посмотрит, нельзя ли что-нибудь сделать. А сделать, вероятно, он мог немало, ведь между ним и правящей семьей Египта завязалась близкая дружба, и отпрыски египетского правителя, приезжая в Лондон, часто использовали его дом в Гровенор-Гейте в качестве гостиницы.

Кремье вернулся в Париж. Монтефиоре поехал в Константинополь, намереваясь поговорить с султаном. Случаи с кровавым наветом вспыхивали по всей Османской империи, один оговор провоцировал другой, и сэр Мозес решил добраться до самой сути дела. По прибытии его встретили с кавалерийским эскортом, провели по веренице мраморных залов мимо склонившихся вельмож, и наконец он предстал перед монаршей особой султана Абдул-Меджида.

Султан выслушал его ходатайство с самым пылким сочувствием, издал фирман, снимающий обвинения с евреев и их религии, объявив кровавый навет «чистейшей клеветой» и постановив, что «еврейский народ будет обладать теми же правами и привилегиями, которые имеют множество других подвластных нам народов» и «будет пользоваться защитой и покровительством».

Оставался еще один вопрос, который не давал покоя сэру Мозесу. В Дамаске над тем местом, где, по мнению Ратти-Ментона, нашли останки брата Томазо, капуцины поместили надпись: «Здесь покоятся кости отца Томазо с Сардинии, миссионера-капуцина, убитого евреями 5 февраля 1840 года».

Сэр Мозес увидел в этом клевету на еврейский народ и на обратном пути на родину остановился в Риме, чтобы выразить протест кардиналу Ривероле, главе капуцинского ордена, показать ему фирман, свидетельствующий о невиновности евреев, и призвать убрать позорящую надпись. Кардинал посмотрел на документ и сказал, что велит убрать надпись, даже если этот фирман куплен на деньги Ротшильдов. Сэр Мозес тут же горячо перебил его. Он никогда не пытался добиться справедливости при помощи подкупа и не собирается этого делать. Прелат, не привыкший ни к тому, чтобы его перебивали, ни к тому, чтобы с ним спорили, тем более повысив голос, растерялся и не желал долее обсуждать это дело. Клеветническую надпись в конце концов убрали, но в Риме, похоже, верили, что евреи все же убили отца Томазо, а их освобождение было куплено за деньги.

Много лет спустя, когда сэр Мозес вновь приехал в Рим по другому делу милосердия, это убеждение никуда не делось, и кардинал как бы между прочим спросил его, сколько золота он заплатил за фирман.

Сэр Мозес поднялся во весь свой гигантский рост и навис над низеньким сморщенным прелатом…

– Не больше, чем я дал вашему лакею за то, чтоб он повесил мое пальто у вас в прихожей, – парировал он.

У дамасского дела был постскриптум.

В 1859 году в Сирии произошло восстание друзов, направленное в первую очередь против христиан. Племена спустились с гор и опустошили целые поселки и деревни на своем пути. Сотни христиан погибли. Тысячи бежали, спасая жизнь, и скитались по пустыне без еды и крова, и на них могли напасть в любой момент. В то время сэр Мозес находился в Рамсгите. Он прочел об этом в «Таймс» и тут же сел составлять письмо. Затем он велел подать экипаж и поехал на Принтинг-Хаус-сквер, чтобы доставить его лично. В письме он выступал от имени беженцев и сам пожертвовал в фонд помощи 200 фунтов. За ним последовали и другие, и было собрано 22 500 фунтов.

Для некоторых из тех, кто помнил дамасское дело, это стало примером еврейского великодушия. Для других это было подтверждение виновности евреев. Про акцию Монтефиоре говорили, что это «деньги для успокоения совести».

Глава 7
Эмансипация

Для зевак, выстроившихся на протяжении 8-мильного пути между Ганнерсбери и Кенсингтоном, это могла быть еще одна коронационная процессия. Викторию короновали в июне 1838 года. Дворяне, слетевшиеся по такой оказии в Лондон, остались, чтобы продолжить празднества блестящей вереницей званых ужинов и балов.

«Лондон кишит иностранцами, – писал Дизраэли сестре, – от разных посольств явилось целых двести важных особ, никак не меньше… И каждую ночь видно, как они разъезжают в своих парадных мундирах и сверкают орденскими звездами – как будто с наступлением рассвета их кареты не превращаются в тыквы».

Леди Солсбери дала бал 3 июля, леди Лондондерри – банкет 10 июля. Через несколько дней пришла очередь сравнительно нового лица на этой лондонской сцене – баронессы Лайонел де Ротшильд. Место действия – Ганнерсбери-парк, возможно, пробудило некоторые воспоминания кое у кого из гостей постарше. Когда-то там жила принцесса Амалия, дочь Георга II.

Более пятисот гостей съехалось в Ганнерсбери. На лужайках раскинулись райские кущи с шатрами и навесами. Один оркестр играл на террасе, другой – у озера. Гости прохаживались по изысканным угодьям, восхищаясь беседками, увитыми плетущимися розами, клумбами гелиотропов, останавливаясь полюбоваться на расхаживающих павлинов и лебедей на водной глади. Фуршет был мечтой чревоугодника, но яства были с таким изяществом уложены под огромным шатром, что порой гости не решались наполнить свою тарелку, чтобы не испортить красоту.

Вечером состоялся банкет. Баронесса сидела между двумя герцогами королевской крови – принцем Георгом Кембриджским и герцогом Сассекским. Также присутствовали герцог и герцогиня Сомерсет, герцогиня Ричмонд, герцог Девонширский, маркиз Лондондерри. Среди собравшихся было два бывших премьер-министра – Веллингтон и Мельбурн – и пара будущих премьер-министров – Рассел и Дизраэли. Казалось, туда явились все английские знаменитости и немалая часть европейских: князь и княгиня Шварценберг из Австрии, князь Эстерхази из Венгрии, маршал Сульт из Франции и целая россыпь германских князьков.

Развлекали гостей самые прославленные оперные знаменитости – Гризи, Лаблаш, Тамбурини, Рубини. Окончился вечер балом. «Это было одно из самых восхитительных событий сезона», – писала «Придворная газета», явно преуменьшая.

Однако хозяин вечера, друг королей, первый банкир Англии, один из влиятельнейших (и один из богатейших) людей Европы, не имел некоторых прав, которыми обладал даже самый мелкий клерк у него в конторе.

Ротшильды были евреями, и, хотя евреи в Англии пользовались правами и привилегиями, недоступными единоверцам на континенте, их эмансипация была далеко не полной. Доктрину лорда Кока, гласившую, что иудеи по закону являются вечными врагами короля и веры, «поскольку между ними, как и дьяволами, которым они служат, и христианами не может быть мира», подтвердил английский суд уже в 1818 году.

Евреи не допускались к государственной службе. Они не могли стать членами парламента. Не могли они служить и в муниципалитетах – а еще их можно было лишить права голоса. Им не разрешалось поступать в университеты, то есть для них в буквальном смысле слова существовал запрет на определенные профессии. До 1828 года число евреев на Лондонской бирже ограничивалось двенадцатью. До 1831 года они не могли стать полноправными гражданами лондонского Сити – и таким образом не имени права заниматься розничной торговлей в пределах города.

Большинство этих ограничений касалось также католиков и диссентеров²⁶. Отмена Акта о присяге и Акта о корпорациях в 1828 году освободила диссентеров от ограничений в правах и могла бы сделать то же самое и для евреев. Однако по настоянию епископа Лландаффского, в присягу, которую должен был принести любой государственный служащий при вступлении в должность, внесли слова «клянусь истинной христианской верой». Эти четыре слова встали перед иудеями непреодолимой преградой.

Не все эти ограничения были тягостными, они не затрагивали многих, может быть, даже большинство евреев. Для сапожника из Хокстона или портного из Уайтчепела не имело значения, что ему никогда не стать лорд-мэром Лондона или высоким шерифом Кента. Один уайтчепелский еврей, когда его попросили пожертвовать на кампанию за эмансипацию, возразил: «Если Ротшильду нужна эмансипация, пусть Ротшильд за нее и платит».

Однако для Родни эти законы были оскорбительны. Они родились в Англии и гордились званием англичан, но их все так же не допускали в самые вожделенные институты власти и главный поток общественной жизни. Их не принимали, а всего лишь терпели. Они властвовали в своих мелких общинах и мечтали найти более широкий выход для своих талантов и пыла. Они не желали быть гражданами второго сорта.

В 1829 году, когда обсуждался билль об эмансипации католиков, была сделана попытка хотя бы отчасти эмансипировать евреев. Ее главным инициатором был Исаак Лион Голдсмид, племянник Бенджамина и Абрахама Голдсмидов и сын Ашера, старшего партнера в фирме «Мокатта и Голдсмид».

Исаак Лион Голдсмид начинал свой жизненный путь самым непримечательным образом. Он родился в 1778 году и вступил в семейную фирму в 1800-м. Через шесть лет он купил место на бирже. Он активно спекулировал, опираясь на собственные средства, и нес большие убытки. Он был пионером в развитии железных дорог и участвовал в концерне по строительству линии Кройдон – Мерстем (позднее продана Южной железной дороге) и в реорганизации компании «Лондонские доки», был инициатором и председателем компании «Беркенхедские доки». Все эти предприятия не принесли ему ни большой радости, ни прибыли. «Беркенхедские доки» стали особым разочарованием и ковыляли от кризиса к кризису, пока их не выкупила «Ливерпульская корпорация».

Исаак Лион Голдсмид был одним из первых спонсоров и пожизненных президентов Имперской газовой компании. Однако он стал подозревать управляющих в нечестности и рассорился с другими директорами. Пробыв членом правления пять лет, он вышел из него. Ему пришлось вытерпеть все взаимные упреки и треволнения первого этапа и при этом остаться без плодов последующих лет.

Как кредитный брокер он добился большего успеха и помог получить займы Португалии, Бразилии и Османской империи. Восстание в Бразилии против португальского господства в 1822 году и ее последующая независимость чрезвычайно осложнили фискальные отношения между двумя странами и их кредиторами. Было неясно, на ком лежит обязанность по обслуживанию уже выданных займов. Последовали бесконечные переговоры. В конце концов Исаака Лиона Голдсмида попросили выступить арбитром между всеми участвующими сторонами, что он и сделал к всеобщему удовлетворению, и в 1845 году благодарная королева Португалии сделала его бароном.

Исаак Лион Голдсмид был учеником Иеремии Бентама, другом Роберта Оуэна, Джеймса Милля, Давида Рикардо и Уильяма Уилберфорса²⁷. Он верил в присущее человеку внутреннее благородство; в то, что нужно лишь улучшить обстоятельства жизни человека, чтобы улучшить его самого. Не было таких прогрессивных начинаний, будь то отмена рабства или тюремная реформа, общественное образование или здравоохранение, которые не получили бы от него поддержки. Он щедро жертвовал на Лондонский институт развития литературы и полезных знаний на Финсбери-Серкус и принимал живейшее участие в создании Лондонского университета.

Учредить университет в столице задумал его друг, поэт Томас Кэмпбелл – диссентер-либерал, мечтавший о таком учебном заведении, которое было бы свободно от священников и всех сектантских предрассудков. Этот замысел, конечно, сразу же привлек внимание евреев и других групп, которым не разрешалось поступать в старинные учебные заведения Англии.

В 1826 году Исаак Лион Голдсмид образовал совет для продвижения идеи такого университета вместе с Александером Бэрингом (из «Братьев Бэринг»), лордом Джоном Расселом, Джорджем Беркбеком (основателем Института механики), Джеймсом Миллем, Закари Маколеем и герцогом Норфолком. От иудеев в совет вошло шесть членов: Исаак Лион Голдсмид, его кузен Аарон, Абрахам и Мозес Мокатта, Натан де Ротшильд и Джордж Мэгнус.

В основном предварительная проработка плана происходила на неформальных встречах в Сент-Джонс-Лодже – красивом доме Исаака Лиона Голдсмида в Риджентс-парке. Его супруга Изабелла, на которой он женился в 1804 году, приходилась ему двоюродной сестрой – она была дочерью Абрахама Голдсмида. Она держала изящный салон, где в разные времена принимала молодого Мендельсона, принца Альфреда, сына королевы Виктории, а однажды и саму Викторию.

Открытие Института механики получило всеобщее одобрение, а вот идею нового университета сочли довольно самонадеянной, и одна газета отвергла ее, отрекомендовав ее как «мошенническое училище, организованное вскладчину для мальчишек-кокни… обстряпанное в сезон дутых акций, которыми торгуют ажиотеры, вексельные брокеры и евреи».

Но Исаака Лиона Голдсмида было не поколебать. Он купил нынешний участок на Гауэр-стрит за 30 тысяч фунтов под свою ответственность и на собственный страх и риск. 30 апреля 1829 года герцог Сассекский – близкий друг семейства Голдсмид и горячий сторонник еврейской эмансипации – заложил камень в фундамент будущего Лондонского университета (позднее получившего название Университетский колледж). Лишь через десять лет правительство дало университету право присваивать ученые степени, но преподавать в нем начали сразу же.

С 1827 года до момента, когда в 1871 году отмена Акта о присяге раскрыла двери Оксфорда и Кембриджа для евреев, Лондонский университет оставался высшим учебным заведением для Родни. Туда ходил Фредерик Дэвид Голдсмид, сын Исаака Лиона Голдсмида, Натаниэль де Ротшильд, сын Натана, Джейкоб Уэйли, будущий профессор политэкономии в колледже и сооснователь – вместе с Лайонелом Коэном – Объединенной синагоги, Артур Коэн, выдающийся барристер, который некоторое время был председателем в Совете представителей британских евреев, и Джордж Джессел, генеральный стряпчий и глава Государственного архива. Сэр Мозес Монтефиоре, всегда сознававший свой недостаток образования, посетил университетский курс лекций по политэкономии, когда ему шел уже семидесятый год.

Исаак Лион Голдсмид также активно участвовал в создании больницы при Университетском колледже, которую любовно называл «моя больница».

Как обнаружил Исаак Лион Голдсмид, бороться за эмансипацию своих собратьев-евреев куда труднее, чем открывать университет. Начать с того, что было неясно, все ли евреи хотят этой эмансипации. В частности, сефарды еще помнили об антиеврейских вспышках, вызванных биллем о натурализации евреев 1753 года. Даже Мозес Монтефиоре, который в остальном был храбр как лев, считал, что еще не пришло время будить спящую собаку. Евреи и так неплохо поживают, пока их терпят. С эмансипацией можно и подождать. Более того, сефарды по-прежнему не желали считаться частью единого сообщества с ашкеназами. Педанты указывали на то, что во время переселения 1656 года евреи обязались не участвовать в политических делах. Ашкеназы, не дававшие такого обязательства и не разделявшие памяти о 1753 годе, не ощущали перед собой таких преград. Меньше всего они тяготили Исаака Лиона Голдсмида. Натана де Ротшильда, склонного к некоторой нерешительности, жена известила, что, если он ничего не предпримет, она будет действовать сама. Ее сестра Джудит Монтефиоре была настроена почти так же воинственно. Сам сэр Мозес, что бы он ни думал насчет несвоевременности кампании, не мог держаться в стороне, как только задвигались шестеренки. К нему присоединился и другой выдающийся сефард – Мозес Мокатта. Синагога на Бевис-Маркс пожертвовала значительную сумму на нужды кампании. Но община сефардов как таковая не участвовала в ней.

Исаак Лион Голдсмид сумел привлечь множество сочувствующих из христиан, одни благосклонно относились к евреям в целом, а другие вообще считали религиозную дискриминацию уродливым анахронизмом. Среди них были ирландский лидер Дэниэл О’Коннелл, лорд Холланд, лорд Бексли (который в бытность свою канцлером казначейства во времена Ватерлоо нередко обращался за советом к Натану де Ротшильду), Фоксвелл Бакстон и Сэмюэл Герни (два известных квакера, с которыми Исаак Лион Голдсмид сотрудничал и в осуществлении других реформ) и Томас Бабингтон Маколей²⁸, который и в речах, и в сочинениях оказался самым красноречивым поборником еврейской эмансипации.

Герцог Сассекский, брат короля, оказывал их делу всяческую поддержку. Сам же король выдвигал препону за препоной. «Милорд, – как-то раз сказал он одному епископу в разговоре об эмансипации, – я отнюдь не хотел бы вмешиваться в то, как вы голосуете в парламенте, кроме как по одному вопросу – еврейскому. Надеюсь, я могу быть уверен в том, что вы всегда будете голосовать против них».

И они голосовали. Была составлена петиция, призывающая снять ограничения прав с евреев, и Натан де Ротшильд вместе с сэром Мозесом были делегированы для представления ее перед правительством. Но начались беспорядки в Ирландии и в Англии – главным образом из-за Билля о католиках. Эта пара – Монтефиоре и де Ротшильд, один высокий и широкоплечий, другой низенький и коренастый, – день за днем ходила в Вестминстерский дворец с петицией в руке, и раз за разом их отправляли восвояси, извинившись. Наконец Монтефиоре удалось на минуту завладеть вниманием лорда-канцлера, и тот сказал ему, что у администрации полно проблем с католиками и еврейский билль в довершение того им никак не поможет. Голдсмид, однако, не желал отступать и мобилизовал на борьбу своих коллег.

7 февраля 1830 года Натану пришлось обратиться к герцогу Веллингтону, тогдашнему премьер-министру, по какому-то финансовому делу. Как бы случайно у него с собой оказалась копия петиции. «Господь благословил вашу светлость силой творить добро, – сказал он. – Я молю вас хоть что-то сделать для евреев». «Дары Господни не бесконечны», – сухо ответил герцог, но все же согласился прочесть петицию. Через неделю Исаак Лион Голдсмид, Натан, его сын Лайонел и Монтефиоре явились к герцогу и услышали от него, что он не может официально поддержать эмансипацию, и тем не менее у них сложилось впечатление, что и противиться ей он не будет.

Исаак Лион Голдсмид решил твердо идти вперед, и 22 февраля вопрос вынес на обсуждение сэр Роберт Грант, выдающийся парламентарий от партии вигов. Его речь восприняли по-разному.

Главным препятствием был пункт о том, что евреям разрешается выбираться в парламент. Если бы его вычеркнули, вероятно, билль бы прошел. Монтефиоре считал, что надо брать, что дают, а остального, быть может, попросить попозже. Было в нем что-то от Фабия²⁹. Исаак Лион Голдсмид, возможно, представлял себя еврейским О’Коннеллом. Он восхищался ирландским лидером и был его другом и видел, чего можно добиться несгибаемой решительностью. Его требование было – все или ничего. И вновь он увлек за собой своих колеблющихся единомышленников. 16 апреля билль обсуждали в палате общин и приняли 115 голосами против 97, то есть большинством с перевесом в 18 голосов.

21 апреля Исаак Лион Голдсмид дал обед в честь сего знаменательного события, но торжество оказалось несколько преждевременным. Противники объединились и в новом чтении провалили билль 228 голосами против 165.

Когда Совет представителей встретился для рассмотрения этого вопроса, Монти снова предположил, что, может быть, евреи просят слишком много и слишком рано. Это мнение, очевидно, разделяло и большинство присутствовавших. Исаак Лион Голдсмид выразил яростное несогласие, и все это – Монти, скрипучий консерватизм официальных еврейских вождей – стало выводить его из терпения.

Но тут вмешались внешние события. Администрация Веллингтона в конце концов пала. Его сменил лорд Грей с планом реформы палаты общин, и даже Исааку Лиону Голдсмиду пришлось признать, что, пока страну потрясают такие события, это неподходящее время для того, чтобы продавливать еврейский вопрос. Однако после того, как реформированный парламент собрался, Грант снова выставил билль на обсуждение. В апреле 1833 года он с большим перевесом прошел в нескольких чтениях в палате общин. В палате лордов, однако, он встретил неприступную стену из епископов и прочих противников и был провален 104 голосами против 54. Грант в третий раз представил билль. И вновь он прошел в палате общин и вновь был зарублен в палате лордов.

На других фронтах между тем удалось одержать несколько негромких побед. Главным инициатором их был Дэвид Саломонс, богатый брокер голландского происхождения, чьи предки поселились в Англии в середине XVIII века. Его отец Саломон Леви, судя по описанию современника, был довольно знакомым персонажем в Сити и окрестностях: «Саломонсы известны своими связями с голландскими финансами. У отца… была примечательная, характерно еврейская наружность, и, более того, он больше походил на бродячего старьевщика, чем на купца и менялу. Глядя, как он ковыляет по Бартоломью-Лейн к своей конторе в Шортерс-Корт на Трогмортон-стрит, сгорбив спину, с клюкой и коротко стриженной седой бородой, можно было подумать, учитывая, что одет он прилично, будто кто-то из уважаемых обитателей Катлер-стрит или Розмари-Лейн направляется к своему брокеру, чтобы вложить какую-нибудь мелочь. Даже имея такую незаурядную внешность, старший мистер Саломонс ни в коей мере не относился к скрягам. Он щедро давал деньги друзьям, помогал многим нуждающимся и считается добросердечным и великодушным человеком».

Дэвид, родившийся в 1797 году, унаследовал от отца доброе сердце и великодушие, хотя и не внешность. В возрасте двадцати семи лет он женился на Жанетт Коэн, внучке Леви Барента Коэна, племяннице Натана де Ротшильда и Мозеса Монтефиоре, одной из самых завидных наследниц в Англии. Церемонию провел на лужайке дома невесты в Кэнонбери главный раввин Соломон Хиршель. Монти провозгласил тост за жениха и невесту, и Саломонс ответил. Хотя его представительная внешность сразу же обращала на себя всеобщие взгляды, его речи порой заставляли их отвернуться. «Мистер Саломонс допускает только одну ошибку, – писал современник, – а именно мнит себя оратором. При статном росте и лице, говорящем о некотором уме, его врожденный недостаток, который заключается в голосе, больше напоминающем писк дешевой дудки, нежели человеческую речь, – это такое препятствие, которое, боюсь, ему никогда не преодолеть». Однако, как оказалось, это препятствие он преодолевал с настоящим апломбом.

Саломонс унаследовал одно состояние, женился на втором и увеличил оба благодаря собственной предприимчивости. Он поступил на биржу в 1823 году, стал акционером Lloyd’s и приобрел некоторую известность как авторитет по акционерным банкам.

С 1709 года банки, за исключением Банка Англии, могли действовать только в виде партнерств, и в итоге во время финансового краха 1825 года все они рухнули, словно кегли, утянув за собой друг друга. В 1826 году после упорной кампании, в которой участвовал и Саломонс, правительство приняло акт, разрешающий открытие акционерных банков в радиусе более 65 миль от Лондона. В следующие семь лет создался значительный антагонизм между Банком Англии и этими загородными банками, которым не терпелось перебраться в Лондон. Саломонс предложил разделить сферы действия: Банк Англии остается банком для банкиров, а другие отказываются от права (которым пользовались до сих пор) выпускать банкноты. Некоторые его идеи вошли в Закон о банковской хартии 1844 года.

Саломонс был среди основателей и, может быть, одним из самых влиятельных первых директоров Лондонского и Вестминстерского банка (предшественник Вестминстерского банка). Он открылся сразу же, как только акционерным банкам разрешили работать в Лондоне в 1833 году, и год спустя распахнул свои двери для публики. За несколько десятилетий он превратился в национальный банк. Саломонс был его президентом с 1859 по 1867 год.

Формально у Саломонса не было экономического образования, но он обладал интуитивным пониманием сложного характера денег и денежного рынка. Он много писал по экономическим вопросам, в том числе операциям акционерных банков, хлебных законах, колебаниях на денежном рынке и финансировании железных дорог. Акционерный принцип отнюдь не был общепризнанным, и Саломонса часто просили разъяснить его и с теоретических, и с практических позиций, и в нем поражает сочетание простого здравого смысла и необычайной дальновидности.

В 1858 году его пригласили выступить перед выборным парламентским комитетом по поводу действия Закона о банках. В предыдущем году произошел серьезный валютный кризис, и оказалось, что в законе 1844 года есть недостатки. Экономику продолжали сотрясать безумные бумы и громкие крахи. Саломонс встал на защиту закона: «Я полагаю, что коммерческий мир нельзя оградить от последствий длительного периода процветания и успеха. Я полагаю, что люди, которые много лет получают большую прибыль и ведут крупный бизнес без потерь, становятся настолько безмятежны и чрезмерно самонадеянны, что начинают думать, будто не могут понести никаких убытков; поэтому, как мне кажется, никакой человеческий институт не может заставить человека быть осмотрительным».

По его мнению, наилучший выход – это дать Банку Англии полномочия расширять или сокращать выдачу кредитов, дабы регулировать темпы экономики.

Как сказала газета «Таймс» после смерти Саломонса, Вестминстерский банк своим выдающимся успехом «и еще более акционерные банки Лондона своим развитием и важностью в большой мере обязаны его неустанной заботе и вниманию».

«Ко времени его кончины, – отмечал историк Вестминстерского банка, – эта акционерная банковская система, для становления которой он приложил так много усилий, уже успела заявить о себе на финансовом рынке и приобрести репутацию, которую уже никогда не потеряет».

У Саломонса было множество коммерческих интересов, в том числе он был директором Южноавстралийской земельной компании, попечителем Лондонской ассоциации страхования жизни и председателем Редингской, Гилфордской и Рейгетской железной дороги.

Его интерес к эмансипации носил менее академический и более непосредственный характер, чем у Исаака Лиона Голдсмида. У него были политические и общественные амбиции, которых он не скрывал. Те барьеры, которые затрагивали других только в теории, для него были личными преградами. Однако он разделял с Голдсмидом и Монтефиоре заботу о правах евреев. Он был активным прихожанином Новой синагоги, щедро жертвовал на ее благотворительность и заседал в Совете представителей. Его глубоко взволновало Дамасское дело, он помогал организовать протесты и подготовил подробную брошюру по этой теме. Его всерьез интересовали проблемы еврейского образования, и он активно старался улучшить условия жизни и поднять статус своих единоверцев, хотя и не сравнялся в этом с Монтефиоре. Иными словами, честолюбие не было его единственным или даже главным мотивом.

Каждый раз, поднимаясь на очередную ступень общественной лестницы, он чувствовал, что ведет за собой всех евреев. И это в самом деле было одной из причин, почему он сталкивался с таким мощным сопротивлением.

В свои первые годы в Сити Саломонс стал свидетелем некоторых незначительных реформ. После 1828 года был снят лимит на число брокеров-евреев. С 1831 года евреям ничто не препятствовало пользоваться всеми правами граждан Сити, и в том же году он вошел в компанию Coopers. Ливрейные компании³⁰ лондонского Сити когда-то были гильдиями ремесленников и торговцев, но к XIX веку уже утратили всякие признаки этого скромного происхождения и превратились в элитарные клубы банкиров и коммерсантов – правящую касту, из которой выходили олдермены³¹ и мэры города.

В 1835 году Саломонса избрали шерифом Лондона и Миддлсекса. Но занять этот пост ему не позволила формулировка присяги. Лорд Джон Рассел, с сочувствием и интересом наблюдавший за борьбой евреев за эмансипацию, вмешался, добившись принятия Акта о присяге шерифов. Еще одна преграда пала.

На следующий год Саломонса выбрали олдерменом района Олдгейт, и снова у него на пути встала присяга, которую он не мог принести. Таким образом, он не смог занять и этот пост. Саломонс, считая, что закон Рассела изменил положение дел, обратился в Верховный суд, который постановил, что его недопущение к должности незаконно. Однако после апелляции вердикт был отменен. Не имея возможности двигаться в эту сторону, он повернулся в другую.

В 1829 году он купил Брумхилл, большую виллу в итальянском стиле, стоявшую на холме возле городка Танбридж-Уэллс. Он разрушил ее и поставил на ее место нечто вроде кентского Камелота с большими и малыми башнями и бойницами. Там он играл роль сельского джентльмена, но Жанетт, его жена, не разделяла его восторгов. Она гордилась мужем, гордилась его достижениями, но предпочитала держаться подальше от чужих глаз. Чем заметнее становился ее муж, тем больше она уходила в тень. То, что они не могли иметь детей, было для нее постоянным источником горя, и всю свою нежность она изливала на племянников и племянниц. Но этого ей не хватало, и в большом городском особняке на Грейт-Камберленд-Плейс, как и в кентском поместье, она не могла убежать от растущего в ней ощущения мрака. В 1855 году, в год триумфа ее супруга, ее разум не выдержал. А двенадцать лет спустя она умерла.

В 1838 году Саломонса назначили мировым судьей Кента – он стал первым евреем, занявшим такой пост в графстве. Он был председателем Кентского сельскохозяйственного общества и щедрым благодетелем для местных школ и благотворительных организаций. В 1840 году его сделали шерифом Кента.

При виде еврея на высоком посту никто уже не изумлялся. В 1837 году на трон взошла Виктория. Она не разделяла антиеврейских настроений своего дяди Вильгельма IV, а одного еврея, в частности, уважала и ценила чрезвычайно высоко. Ее мать, герцогиня Кентская, иногда останавливалась в Рамсгите, где их соседями были Монтефиоре. Она восхищалась ландшафтами Ист-Клиффа, и Монти велел изготовить для нее золотой ключ, чтобы она могла приходить и уходить, когда ей вздумается.

В июне 1837 года Монтефиоре избрали шерифом Лондона и Миддлсекса. Его выдвинул Т.А. Кертис, глава Банка Англии, и поддержал Сэмюэл Герни, участвовавший вместе с ним во многих благотворительных акциях. Он согласился не без опасений. «Мне предстоят большие трудности при выполнении моих обязанностей, – писал он. – День моего вступления в должность – это начало нашего Нового года. Поэтому мне придется идти в Вестминстер пешком, а не ехать в своей раззолоченной карете, да и посидеть с друзьями на праздничном обеде, который с незапамятных времен устраивают 30 сентября, боюсь, мне не удастся. Однако я попытаюсь уговорить коллег перенести церемонию на 5 октября».

Еще его беспокоило соблюдение сложных еврейских законов о разрешенной и запрещенной пище, но он справился. Обед отложили до более подходящего дня. Он прибыл на место в своей государственной карете, в официальном одеянии и со своим кошерным цыпленком в руках. Из-за упорства, с которым он соблюдал правила иудаизма, порой ему приходилось подвергаться насмешкам и даже оскорблениям. Это его не беспокоило: «Я не стану нарушать требований моей религии, и пусть меня зовут фанатиком, если хотят; для меня не имеет значения, что насчет этого думают и делают другие».

Его речь на вступлении в должность отличалась всей витиеватостью и всеми предсказуемыми чувствами, которых можно ожидать по такому случаю, но она содержала один запоминающийся фрагмент.

Оглядывая четыреста почетных гостей, собравшихся, чтобы выразить ему свое уважение, он сказал: «Радостно видеть, что, несмотря на различия в вероисповедании с большинством моих соотечественников, это не стало преградой для моего стремления приносить им пользу в таком положении, о котором напрасно мечтали бы мои праотцы; и я приветствую это как доказательство того, что предрассудки, которые мешают нашим чувствам распространяться так широко и так всеохватно, как только может пожелать самый благорасположенный и развитой ум, уходят в прошлое и окончательно уйдут».

По случаю королевского визита в следующем месяце Монтефиоре присвоили рыцарское звание. «Надеюсь, моя дражайшая матушка будет рада», – думал он, пока королева опускала на его плечо церемониальный меч. В 1841 году Исаак Лион Голдсмид стал баронетом.

Между тем Саломонс не отказался от своих государственных амбиций. То, что закон не поддержал его избрания олдерменом, заставило сэра Роберта Пиля, понимавшего, какую важную роль Саломонс играл в экономической жизни страны, вынести на обсуждение билль, «содействующий лицам иудейского вероисповедания, избранным на муниципальные должности». Это было нечто вроде разбавленной версии проекта, подготовленного Советом представителей почти за десять лет до того, против которой возражал Исаак Лион Голдсмид. Она прошла в палате общин, но провалилась в палате лордов. В 1844 году Саломонс снова претендовал на должность олдермена. И снова его избрали. И снова он отказался приносить христианскую присягу. И снова его отстранили. В 1845 году Пиль представил на обсуждении Закон о снятии ограничений прав с евреев. Лорд-канцлер Линдхерст умело провел его через палату лордов, и он вступил в силу. Теперь все муниципальные посты открылись для евреев. Через два года Саломонс наконец-то стал олдерменом, а в 1855 году – лорд-мэром Лондона.

В своей официальной мантии и церемониальной цепи, с величественной статью и прекрасной головой, Саломонс, казалось, был рожден для этого поста. Он настоял на том, чтобы его вступление в должность сопровождалось как можно меньшими формальностями и чтобы расходы свели к минимуму. «Новый лорд-мэр, – заметила «Таймс», – милостивый король Сити, привнес на свое место достоинство, незнакомое многим его предшественникам-христианам, и лондонцы видят, как он беседует с сиятельными иностранцами, не прибегая к английскому языку».

На одном великолепном банкете, который возглавлял Саломонс и на котором присутствовали самые блестящие персоны страны, один епископ повернулся к супругу королевы и сказал: «Слава богу, ваше высочество, наконец-то у нас в этом кресле сидит настоящий джентльмен». Принц произнес в ответ: «Да, милорд, но искать его пришлось не среди христиан».

Однако двери парламента все так же оставались закрытыми.

Глава 8
Великий раскол

«Я твердо намерен, – писал сэр Мозес Монтефиоре, пока борьба за эмансипацию была в самом разгаре, – не поступаться ни малейшей долей наших религиозных проявлений и привилегий ради получения гражданских прав».

Но в сущности, именно из-за этого и шла борьба. Никто, даже Исаак Лион Голдсмид, самый воинственный из реформаторов, не предлагал евреям отказываться от своей веры, чтобы претендовать на все права англичанина. Для крещеного еврея не было буквально никаких преград, и, более того, один такой еврей по имени Бенджамин Дизраэли, сын бывшего старосты синагоги на Бевис-Маркс, уже прокладывал себе путь вверх к креслу премьер-министра. Тем не менее веяния перемен, вся атмосфера реформ, повышение статуса евреев – все это не могло не вызвать потребности к изменению в иудейских религиозных практиках, да и по сути во всем характере иудаизма. Чего боялся Монтефиоре, так это того, что евреи, требуя себе место во внешнем мире, утратят часть своего.

И он был в этом не одинок. Фрэнсис, второй сын сэра Исаака Лиона Голдсмида, также активный участник движения за эмансипацию, с некоторым сожалением замечал, что «есть некоторые евреи, их немного, которые смотрят на наши призывы к освобождению не только с безразличием, но даже с сомнением и недоверием, ибо думают, что из-за нашего успеха те, кто ныне принадлежит к иудаизму, вероятно, отпадут от веры отцов». Эти страхи имели под собой определенные основания. Эмансипация досталась дорогой ценой.

В 1830-х годах в Англии проживало около 25 тысяч евреев, главным образом сосредоточенных в Лондоне, многие из них бедствовали. Сефарды, в которых порой видели тесное кольцо плутократов, насчитывали около 2,5 тысяч семей. Некоторые из них действительно были очень богаты, но около половины жили за счет милостей первых. Ашкеназы находились примерно в таком же положении, и для Большой синагоги на Дьюкс-Плейс, куда в первую очередь обращался любой неимущий еврей-иммигрант, высадившись на английские берега, бремя помощи беднякам иногда становилось непосильным. Таким образом, основная масса общины каждый день в основном пыталась выживать в этих непростых условиях. Однако в ней развивался средний класс, у которого находилось время и для чего-то другого и который все с большим сомнением смотрел на ее самые бережно хранимые традиции. Связи евреев с внешним миром стали шире, и чем больше они узнавали о нем, тем критичнее относились к своему. XIX век продолжался, и все чаще стало прорываться наружу недовольство руководством синагогами, слишком долгими и недостаточно чинными службами.

Эти жалобы были небезосновательны, но их можно было бы предъявить едва ли не в любой момент в истории английских евреев. Как-то раз в октябре 1663 года в сефардскую синагогу зашел Сэмюэл Пипс³², и увиденное поразило его до глубины души: «…беспорядок, смех, забавы, никто не обращает внимания на богослужение, кругом неразбериха, прихожане больше походят на дикарей, чем на верующих, исповедующих истинного Бога, невольно думается: упаси Господь побывать здесь еще раз; положа руку на сердце, никогда мне не доводилось видеть подобного, и я не мог и помыслить, что хоть во всем свете сыщется религия, обставленная столь же нелепым образом, как эта».

По иронии судьбы, для своего визита Пипс выбрал именно ту дату, на которую пришелся праздник Симхат Тора – один из двух дней в году, когда в синагоге предаются практически безудержному веселью, но вряд ли и в другое время служба произвела бы на него особое впечатление.

Синагога – это не храм и не еврейская церковь. Она зарождалась как заведение в Вавилоне на рыночной площади, где евреи, пришедшие торговать, оставались помолиться. В европейских гетто синагоги были местом встречи общины, где люди собирались, чтобы вместе молиться, петь, учиться, разговаривать, проводить время, оплакивать печальные времена и отмечать радостные. И если порой службы не отличалась идеальной благопристойностью, так причина состояла в самой их продолжительности. В Йом-кипур они длятся весь день с утра до ночи, в Новый год – пять или шесть часов, в Шаббат – три или четыре часа.

Евреи, недавно прибывшие в Британию из Польши или из Северной Африки, не считали это каким-то бременем, к тому же это вызывало теплые воспоминания о родине. А вот более старинные семьи были недовольны, и от них-то и прозвучал призыв к переменам. Однако те перемены, которых они добивались, носили скорее формальный характер. Они хотели, чтобы песнопения стали красивее, и требовали специально обученного хора и более квалифицированного кантора. Они хотели слушать еженедельную проповедь по-английски, наделяя это чуть ли не магическими свойствами. Они хотели сократить продолжительность службы и выдвигали еще некоторые претензии, которые уже не так легко четко выразить и которые мы рассмотрим в свое время.

Никакой новой теологии не предлагалось. В партии, выступавшей за изменения, не было ни Лютера, ни Кальвина. О догматах вообще речи не шло. Реформистские идеи, выдвинутые Авраамом Гейгером, которые прокатились по еврейским общинам Германии, пока еще не проникли в Англию. Представители еврейского среднего класса не больше английского рассуждали о потустороннем, но, так как им отказывали даже в мелких переменах, они стали требовать крупных и со временем откололись и открыли свою собственную Реформированную синагогу. Англоеврейская реформация произошла, можно сказать, против воли самих реформаторов.

Ортодоксальные евреи верят, или им полагается верить, что истина во всей ее полноте содержится в Торе, Законе, данном Богом Моисею, как в письменной форме – в форме Пятикнижия, так и в устной, передаваемой через раввинов. Более того, они верят, что эти законы неизменны и обязательны для всех времен, даже если породившие их обстоятельства изменились, и это в том числе относится и к законам, установленным даже через много веков после Синая. К примеру, на Синае израильтянам было заповедано праздновать Песах семь дней. В Вавилоне из-за неточности календаря евреи прибавили один лишний день, и, хотя эти неточности давно уже исчезли, дополнительный все так же считается обязательным для всех еврейских диаспор. В этом-то и заключается характерное отличие ортодоксии: кристаллизация обряда как некой святыни, традиция, приобретающая силу закона. Конечно, подобный принцип может выхолостить веру, но всегда находились такие раввины, которые умели обойти любой несусветный обычай способом нового истолкования связанных с ним законов. К несчастью, в момент кризиса английского еврейства, когда требование перемен стало слишком громким, во главе ашкеназской общины стоял немощный и несчастный восьмидесятилетний старик, а сефардская община и вовсе осталась без духовного главы. Последний хахам умер в 1828 году, преемник не был назначен, и бейт-дин, иудейский религиозный суд, которому пришлось находить выход из кризиса, не обладал достаточным авторитетом и смелостью и предпочел спрятаться за бесчисленными правилами.

Впервые реформ потребовали, и это понятно, в синагоге на Бевис-Маркс, и в 1838 году был сформирован Комитет по содействию порядку и торжественности в синагоге во главе с Абрахамом Мокаттой. Консерваторы подозревали в этом нечто большее, чем стремление к «порядку и торжественности», и противопоставили ему «Общество для поддержки и охраны еврейской религии, переданной нам достоуважаемыми праотцами, и против нововведений и изменений каких-либо признанных форм и обычаев, если они не санкционированы законными религиозными властями».

Общество просуществовало недолго, но в конгрегации все же выделились две противоборствующие фракции, причем прогрессистов поддерживали в основном более старые, уже обангличанившиеся семьи, а консерваторов – новые, в лучшем случае лишь одним поколением отделенные от Гибралтара, Северной Африки и Леванта. Сэр Мозес Монтефиоре какое-то время держался в стороне от конфликта. Однако в конце концов, когда его вынудили встать на какую-то сторону, он присоединился к консерваторам.

Все евреи, по крайней мере номинально, подчиняются галахе – Торе в интерпретации раввинов. В синагоге на Бевис-Маркс признавали дополнительный свод правил, известных как аскамот, которые по запутанности можно сравнить с трудами Эрскина Мэя³³ и которые со временем приобрели статус своего рода священной книги. Первым и, может быть, самым неудобным правилом аскамот был запрет, уходящий еще во времена Карла II, на проведение богослужений где-либо, кроме синагоги на Бевис-Маркс, в пределах 6 миль от Сити. Ашкеназы за несколько лет после образования своей первой общины разделились на три группы, и в ситуации, когда большинство сефардов жило или в Сити, или поблизости, этот запрет был довольно разумным способом помешать такому же расколу на Бевис-Маркс. Однако к 1840 году правило стало невыполнимым. Средний класс уже не селился в Сити, и многие члены общины перебрались западнее, в Мейфэр, Кенсингтон и дальше. Сэр Мозес Монтефиоре, у которого был городской особняк на Парк-Лейн, охотно шагал пешком до Сити и назад – туда-обратно около 10 миль – каждый Шаббат и религиозный праздник. Другие, не такие физически крепкие, делали это скрепя сердце или вовсе оставались дома.

Так к старым требованиям о переменах в богослужении прибавилось новое – о дополнительной синагоге. Оба требования, однако, встречали сопротивление на каждом шагу, и там, где их противники боялись, что им не хватит простого большинства, они прибегали к процедурным уловкам. В конце концов, потеряв всякое терпение, прогрессисты составили группу раскольников числом девятнадцать человек, включая девятерых членов семьи Мокатта, троих Монтефиоре и трех Энрикесов. К ним присоединились пять видных ашкеназов из Большой синагоги – Альберт Коэн, Монтегю Левиссон и трое членов клана Голдсмид, Аарон Ашер и два племянника, Фрэнсис и Генри. Дело перестало быть внутренним делом Бевис-Маркс и начало оказывать влияние на всю еврейскую общину.

В апреле 1840 года прогрессисты решили открыть синагогу в Западном Лондоне, назначили служителя, преподобного Д.У. Маркса, и поручили ему составить пересмотренный порядок богослужения.

К тому времени их противники начали понимать, что появление новой синагоги неизбежно, но прогрессисты пошли еще дальше и подготовили новую книгу молитв, включив в нее изменения традиционного порядка службы. Раввины пришли в ужас. Традиционный порядок, заявили они, «учрежден и постановлен нашими мудрецами Великого собрания, в числе которых были и некоторые наши пророки, и порядков этих придерживался весь Дом Израиля из поколения в поколение уже две тысячи лет».

Другие предостережения, угрозы и предупреждения никак не поколебали реформаторов. Они продолжали воплощать свои планы. Они приобрели свой дом молитв и установили свой порядок службы.

В январе 1842 года сэр Мозес Монтефиоре в качестве председателя на совещании попечителей всех лондонских синагог публично огласил декрет об отлучении, объявленный раввинами: «До меня дошли сведения, из коих явствует, что некоторые лица, зовущие себя британскими евреями, прилюдно и в опубликованной ими книге молитв отвергают Устный Закон, посему я считаю своим долгом заявить, что, согласно Законам и Уставам, священным для всего Дома Израилева, любое лицо или лица, публично заявившие, что оно или они отвергают авторитет Устного Закона и не веруют в него, не допускаются к общению с нами, израильтянами, ни в религиозном ритуале, ни в священнодействии».

Раскол стал окончательным, но сэр Мозес не остановился на общении в «религиозном ритуале или священнодействии» и в течение тридцати лет, пока заседал в Совете представителей британских евреев, не допускал в него ни единого человека от Западнолондонской реформированной синагоги.

Раскол лишил сефардов нескольких важнейших элементов. Он на время посеял рознь между Монтефиоре от Голдсмидами и расколол движение за эмансипацию. Так, в 1845 году перед Робертом Пилем оказалось уже две еврейские делегации: первую возглавляли Мозес Монтефиоре и Лайонел де Ротшильд, представлявшие Совет представителей; другую – Голдсмиды, причем они не претендовали на то, что кого-либо представляют, но по факту выступали от имени Западнолондонской синагоги. Первые были осторожнее, предпочитали постепенный подход; вторые – более воинственны, но к тому времени борьба за эмансипацию шла уже так широко, что даже раскол не мог изменить исхода кампании.

Влияние Западнолондонской синагоги было скорее социальным, чем религиозным. Именно туда приходили и там оставались евреи из ассимилированного, преуспевающего среднего класса Викторианской эпохи. Если у других синагог были и свои магнаты, и свои нищие, часто целые бродячие сборища нищих, то Западнолондонская синагога почти с самого начала и до конца собирала процветающих прихожан. Она жертвовала на помощь бедным, но ей не приходилось молиться вместе с ними. Но несмотря ни на какую свою фешенебельность, ни на какие громкие имена среди прихожан, часть самых громких не желала иметь с нею ничего общего, и она так и не превратилась – вопреки, казалось бы, всем ожиданиям – в молитвенное место для Родни.

Ротшильды и множество сыновей и внуков Леви Барента Коэна в большинстве своем сохранили верность старому заведению, вторые по причине ортодоксальности своих религиозных воззрений, а первые потому, что были выше синагогальных конфликтов. Ротшильды были защитниками традиционной веры, пусть даже сами разделяли ее не очень горячо. Дэвид Саломонс, хотя и его и возмутило отстранение прогрессистов от жизни общины, интересовался другими вещами. Роль во всем этом Голдсмидов, однако, ставит в тупик. Как могли они, отпрыски Большой синагоги, позволить втянуть себя в битву за Бевис-Маркс? Может быть, они относились к религии серьезнее, чем их кузены?

Фрэнсис и Фредерик Голдсмид воспитывались в доме, который был местом встречи английских утилитаристов, Бакстона и Герни, Бруэма и Кэмпбелла, англикан, квакеров, агностиков и иудеев – одинаково страстных реформаторов, горящих одним и тем же стремлением подвергнуть проверке полезность любого установления, пусть даже самого древнего.

Были такие евреи, у которых радикализм в политике сочетался с консерватизмом в религии; но Голдсмиды не раскладывали свои убеждения по разным ящичкам и так же пытливо относились к своей вере, как и к общественным вопросам. Возможно, для них было естественно не довольствоваться тем порядком отправления веры, который они видели в Большой синагоге. Он отличался примерно такими же недостатками, что и на Бевис-Маркс. В 1822 году Исаак Лион Голдсмид возглавлял небольшой комитет, выступавший за реформу, но сфера полномочий и общие задачи этого комитета были слишком расплывчатыми, и он ничего не добился и пришел к выводу, что недовольные богослужебными обычаями главным образом виноваты в этом сами. Священнослужителю «было бы значительно легче вызвать в прихожанах подобающую набожность, если бы его слушатели хорошо владели еврейским языком, на котором произносятся молитвы». Но того рода перемены, к которым стремились его сыновья, нельзя было осуществить с помощью внутреннего комитета. В частности, Фрэнсис хотел вдохнуть в синагогу больше жизни, а этого нельзя было сделать в заведении, где малейший отход от установленного порядка требовал одобрения со стороны духовных лиц. Поэтому, когда прогрессисты синагоги на Бевис-Маркс дошли до точки раскола, он примкнул к ним со всем пылом и в конце концов даже возглавил движение. «Именно ему больше, чем кому бы то ни было, – писал преподобный Д.У. Маркс, первый священнослужитель Реформированной синагоги, – мы обязаны тем, что наша конгрегация появилась на свет».

Фрэнсис Генри Голдсмид родился в Спиталфилдсе в 1808 году. Он готовился к адвокатуре в Линкольнз-Инн, но, когда в 1833 году пришло время приступить к работе, отказался клясться «истинной христианской верой» и вместо этого получил разрешение присягнуть на экземпляре Ветхого Завета. Адвокат из него вышел скорее компетентный, чем блестящий, но был опытным составителем контрактов и в 1858 году надел шелковую тогу³⁴. Он был первым евреем – королевским адвокатом и первым верующим иудеем, принятым в адвокатуру. В 1859 году он унаследовал от отца дворянский титул, удалился от практики и на следующий год был избран в парламент от Рендинга от либеральной партии. Евреям разрешили заседать в парламенте лишь в 1858 году, и Фрэнсис Голдсмид попал в него одним из первых.

Его речи в палате не отличались блеском, но звучали искренно и в основном касались гуманитарных, а не политических вопросов, сельских районов, жилья для рабочего класса, народного образования, религиозных свобод. «Происходя из народа и религиозной общины, которые в течение веков подвергались притеснениям, – сказал он перед избирателями Рединга, – я всей душой и разумом предан делу такого неоценимого блага, как свобода вероисповедания». В 1863 году он выступал против гонений на протестантов в Испании.

Он приобрел большое поместье в Рендком-парке возле Сайренсестера и обеспечил своих деревенских арендаторов всеми усовершенствованиями санитарного состояния и жилищных условий, которых добивался для рабочего класса в целом. Он был образцовым землевладельцем, и Рендком стал образцовой деревней. Его жизнь во многом была примером веры в действие, но сам он не был ни счастливым, ни довольным человеком. Он женился на двоюродной сестре Луизе Ашер в 1839 году и не имел детей в браке. Он часто погружался в депрессию, и с возрастом ее приступы становились все сильнее. 3 мая 1878 года на вокзале Ватерлоо он хотел зайти в подходящий поезд, но не удержал равновесия и упал, и поезд протащил его несколько ярдов вдоль платформы. От полученных травм он скончался.

Преподобный Д.У. Маркс, его близкий друг, не преувеличил, написав в некрологе: «Что особенно отличало его в наш век безразличия к вере… так это его горячая любовь к иудаизму и преданность его принципам. Возглавляя и ведя за собой прогрессистов, он хотел, чтобы в каждом своем шаге они неуклонно руководствовались религиозным убеждением, дабы евреи смогли явно – нет, совершенно очевидно для всего мира – показать, что строгий приверженец Моисеева Закона и преданный патриот и гражданин, способный послужить своей стране на любом высоком положении и на любом доверенном посту, не только могут сочетаться, но и действительно сочетаются в личности одного человека».

Сэр Фрэнсис был глубоко религиозным иудеем. Во время адвокатской практики он старался устроить свои дела таким образом, чтобы слушания не приходились на Шаббат или праздники, и, хотя его любимым времяпрепровождением была верховая езда, он никогда не садился на лошадь по субботам. В то же время он был самым английским из английских джентльменов, истинным, возможно даже слишком, Роджером де Коверли³⁵, и его потребность в основании новой синагоги объяснялась, быть может, не столько вниманием к богослужебным деталям, сколько желанием иметь английскую синагогу – национальную синагогу, а не английский филиал международного братства.

Ниточку к пониманию его взглядов можно найти в некрологе Маркса и в том, что он говорит не «иудей», а «еврей» и ссылается не на иудаизм, а на Моисея. Иудеи и иудаизм – это чужаки, изгнанники без корней; а евреи и Моисеев закон – свои, английские.

Это не означало, что сэр Фрэнсис отрекся от евреев. Напротив, если сэр Мозес был главным послом еврейского народа, то сэр Фрэнсис был их заступником в парламенте и часто со всей силой убеждения выступал от их лица. Как от приверженца Гладстона, от него можно было бы ожидать пророссийских настроений или хотя бы антитурецких, но он, напротив, занимал протурецкую позицию, вероятно из-за гонений на евреев в Румынии и в российской черте оседлости. Нет никаких сомнений в его преданности еврейскому народу и чувстве долга, но даже его религия была весьма английского сорта. Он, как и многие его единомышленники-прогрессисты, хотели иметь такое место богослужения, которое бы ни на единый день не отделяло их от духа Англии. Именно таким местом и стала Западнолондонская синагога. Бевис-Маркс, Большая синагога, Хамбро, Новая и другие ортодоксальные синагоги были частью Иудеи в изгнании; Западнолондонская была частью Англии.

В этом он отличался от своего родственника сэра Мозеса Монтефиоре, который разводил английское и еврейское по разным сторонам, как мирское и духовное, и верил, что добился успеха в первом, так как опирался на второе. Для него Шаббат, особенно в его рамсгитском поместье, в собственной синагоге, среди ученых томов и ученых людей, был днем вне времени, когда на миг наступало Царствие Небесное. Сэр Фрэнсис, с другой стороны, стремился к синтезу двух миров и в какой-то степени преуспел.

И в этом он, пожалуй, несколько опередил свое время. Коэны тоже хотели, чтобы их дом молитв был более английским, но искали его в другом месте и нашли внутри уже существующих порядков, когда в 1870 году они объединили ашкеназские синагоги в союз, реорганизовали раввинат, придав ему более современный характер, и создали заведение, которое с его высокими зданиями, торжественными канониками и строгими службами казалось, по крайней мере новоприбывшим, своего рода еврейским филиалом англиканской церкви. Если бы Объединенная синагога, как ее назвали, появилась на свет тридцатью годами раньше, весьма маловероятно, что семьи Голдсмид и Мокатта возглавили бы движение к расколу.

В качестве фактически реформистской синагоги Западнолондонская отставала от своего времени, и это тоже было частью ее английского характера. Она была не такая уж реформистская – по сравнению с реформистскими синагогами в Германии. Если к Устному Закону она относилась несколько бесцеремонно, то все же Писаный Закон – Тора, содержащаяся в Пятикнижии, – оставался для нее священным. Теологически она была консервативной, осторожной, почти робкой в такой период, когда даже самые прогрессивные церковники оказались пережитками прошлого из-за трудов Лайеля и Дарвина. Реальное, радикальное реформаторское течение в английском иудаизме возникло не раньше рубежа веков, и оно затронуло не только Устный Закон, но и Пятикнижие и весь писаный кодекс: оно все подвергло сомнению. Возглавил его племянник сэра Фрэнсиса Голдсмида и внучатый племянник сэра Мозеса Монтефиоре – Клод Голдсмид Монтефиоре. И то, что предложил он, имело мало общего со взглядами и того и другого.

Глава 9
Бегство из Бюра

У сэра Исаака Лиона Голдсмида было двое сыновей и шесть дочерей. Две дочери не вышли замуж и остались серьезными, волевыми, прямолинейными английскими дамами и старыми девами. Третья вышла за Монтефиоре, четвертая – за Мокатту. Пятая, Рейчел, вышла за иностранного банкира, графа Соломона Анри д’Авигдора, партнера дома «Бишофсхайм и Голдшмидт».

Д’Авигдоры в Ницце были тем же, чем Мокатта в Лондоне, – благородным, древним и богатым семейством. Они поселились в городе в конце XVII века, когда он находился под властью итальянцев, и закрепились в качестве ведущих торговцев и банкиров региона. Богатство обеспечивало им привилегии, которых были лишены их единоверцы. Ворота итальянских гетто, открытые Французской революцией, снова закрылись, когда последовала реакция, но д’Авигдоры получили возможность удержаться во внешнем мире. У них была свобода передвижения, и они служили посредниками между гетто и властями, а собратья-евреи взирали на них чуть ли не как на инопланетян. Но их продолжали связывать – по крайней мере до середины XIX века – религиозные узы, и д’Авигдоры молились вместе с не д’Авигдорами. Исаак, отец графа Анри, был набожным, богобоязненным евреем.

В 1807 году Наполеон созвал синедрион еврейских авторитетов и раввинов для обсуждения путей ассимиляции евреев, чтобы они более полно участвовали в жизни империи. Одним из них, разумеется, был Исаак, выступивший также в качестве одного из секретарей собрания. Синедрион мало чего достиг, но список участников составил нечто вроде еврейского Готского альманаха³⁶ – избранников самого Наполеона. И место Исаака было одной из причин его известности.

После войны Исаак д’Авигдор стал прусским консулом в Ницце и агентом Ротшильда. У него несколько раз возникали трения с властями из-за прав евреев, и его собственное положение, несмотря на все богатство и влияние, было далеко не прочным. В 1822 году по распоряжению правительства все евреи должны были вернуться в гетто в течение пяти лет. Исаак просто не подчинился приказу, но другие евреи были не в той ситуации, чтобы упорствовать. Мозес Монтефиоре, побывав в Ницце в 1838 году, пришел в ужас от того, в каком отсталом состоянии находится местная община. Евреям, как он узнал, не разрешалось поступать в школы и проходить профессиональное обучение. Им не помогали улучшить плохие условия жизни и не давали возможности выбраться из них самостоятельно. Даже д’Авигдоров едва терпели. Когда принц Савойский приехал с королевским визитом в Ниццу, Исаак возглавил делегацию видных еврейских лиц, чтобы встретить его от лица своей общины, но их даже не пожелали видеть. Вместо этого им милостиво разрешили воздвигнуть обелиск в ознаменование визита.

В конце концов эмансипация евреев Ниццы состоялась в 1848 году, а на следующий год Исаак скончался. У него было восемь детей, один из которых умер в младенчестве, а два старших сына женились на девушках из Голдсмидов. Анри, как мы знаем, женился на дочери Исаака Лиона, а Жюль – старший – на дочери Аарона Ашера.

Исаак д’Авигдор, несмотря на глубокую религиозность, по-видимому, не старался вырастить детей в иудейской вере. Может быть, под влиянием его жены Габриэллы Раба, дочери богатого сефардского коммерсанта из Бордо? Габриэлла была расточительной, много себе позволявшей светской львицей. У светских львиц редко хватает терпения педантично соблюдать религиозные нормы. Или он хотел избавить детей от пережитых им самим унижений?

Граф Соломон Анри д’Авигдор (титул происходит от мелкого графства, уже исчезнувшего с лица земли) был весьма занимательным субъектом, очаровательным, остроумным гедонистом, членом золотого англо-французского кружка, куда входил граф д’Орсэ³⁷. Сейчас бы его назвали плейбоем. Это был наполовину франт эпохи Регентства, наполовину провинциальный гранд и на первый взгляд казался неподходящим женихом для дочери Голдсмида, воспитанной в высоких викторианских принципах служения и долга и в догматах иудейской веры.

Они поженились в 1840 году и какое-то время прожили в Лондоне, но Анри скоро надоело быть банкиром. Он предпочитал жить по-барски, на широкую ногу и вместе со своей молодой семьей переехал из Лондона в приятной близости Сент-Джонс-Лоджа в Шато-де-Бюр во Франции. Это была Франция Наполеона III и Второй империи, весьма подходящее место для аристократов типа графа Анри, которым не сидится на месте, и со временем он сделался герцогом.

Это была не та жизнь, с которой Рейчел было легко свыкнуться, и даже в лучшие времена она ее слишком утомляла. Ее отец впал в старческое слабоумие, а у нее дома назревал кризис. В июне 1858 года она выложила все это в длинном, выстраданном письме к брату Фрэнсису. Вскоре за ним последовали и другие письма, отчаянные и сумбурные.

«Мне крайне жаль сейчас, когда тебя одолевают заботы из-за нашего дорогого отца в его нынешнем плачевном состоянии, навязывать тебе свои личные беды; но, увы, вскоре они уже выйдут за рамки личных дел, и потому, дорогой мой Фрэнк, я обращаюсь к тебе за советом, за твоим самым искренним суждением, ибо уверена, что на всей земле у меня нет более верного и прямодушного друга, чем ты».

Рейчел растили в атмосфере религиозного еврейского дома, и она была глубоко проникнута, по ее собственным словам, «простыми и прекрасными принципами иудейской веры». С Анри дело обстояло совсем не так, и почти все, перед чем она преклонялась, вызывало у него насмешку. Она знала о его взглядах уже на момент свадьбы, но настояла на том, чтобы он пообещал не вмешиваться в религиозное воспитание их будущих детей. Это слово он поначалу держал, а вот к остальным брачным обязательствам относился не так строго. В 1855 году супруги начали отдаляться друг от друга; к 1856 году они уже не жили под одной крышей. Она оставалась в Шато-де-Бюр, куда он время от времени наезжал повидать детей, но всегда покидал дом еще до того, как часы пробьют девять, даже в самое ненастье и по самым раскисшим дорогам.

«Я не раз упрекала его в связях на стороне, – писала она своему брату, – что он, разумеется, всегда с возмущением отрицал и объяснял наше расставание тем, что все свое время полностью посвящает делам».

Позднее ей стало известно, что у него за дела. Он жил с бывшей актрисой по имени миссис Фитцджеймс, и в 1856 году она родила ему ребенка – тот, правда, умер во младенчестве. В 1858 году она забеременела снова. Его связь, хотя и была болезненным унижением для Рейчел, все же не выходила за рамки того, что она была в силах вытерпеть. Причина же ее истинных терзаний заключалась в другом. Ее муж перешел в католическую церковь и намеревался окрестить их детей, а дочь Изабеллу отправить в монастырь.

«…Нужно ли говорить, что с тех пор, как он заявил мне об этом, я не сомкнула глаз и не имела ни минуты покоя, я жила как бы в окружении врагов, которые в любой миг могут отнять у меня детей».

Она мучительно боялась того, что в римско-католической стране нет такого закона, который бы ему помешал.

«Дражайший мой Фрэнк, я обращаюсь к тебе с мольбой, я заклинаю тебя разобраться в этом деле как можно тщательней и защитить внуков нашего отца от столь ужасной участи, одна мысль о которой разбивает мне сердце и заставляет меня вновь и вновь благодарить Господа Бога за то, что он по милости своей лишил нашего отца рассудка и в последние его дни оберег его от знания об столь постыдном вероотступничестве».

И пока все это длилось, ей все так же приходилось принимать у себя гостей и улыбаться всем окружающим.

«Можешь представить себе, чего мне стоило заставить себя говорить с Мэри Мокаттой, которая теперь гостит у меня, и я пишу это в 5 утра, чтобы не дать ей понять, какие горести одолевают меня».

У д’Авигдоров было четверо детей. Элиму, старшему, ничего не угрожало. Ему уже было семнадцать, и он учился в Англии. Изабелла, на год младше, была, по словам ее матери, «тверда в Моисеевой вере» и, может быть, из-за этого часто вынуждена была терпеть насмешки и грубости от своего отца. Как-то раз он купил ей медальон с фигуркой святого и велел носить его. Мать вынула оттуда фигурку, а отец вернул на место. Последовала битва характеров:

«Я возмутилась и сказала, что этого она носить не будет. На что он самым грубым образом заявил мне, что, если она не наденет медальон и не будет носить его постоянно, ее в ближайшее же воскресенье увезут в монастырь…

Услышав об этом, Изабелла изумила меня своим спокойствием; она сидела не шевелясь и, казалось, решила не говорить ни слова, которое могло бы еще больше его ожесточить. Конечно, она надела медальон, ибо не так уж это важно, какой в нем кусочек металла. Но как же печально, что юная девушка должна претерпевать такую борьбу. Она была бледна как смерть прошлым вечером, когда скандал утих и отец ее уехал».

Если инцидент и имел какие-то последствия, то в первую очередь только укрепил узы между матерью и дочерью. К тому же она, будучи из рода Голдсмидов, обладала самостоятельным умом, и навязать ей свое мнение было нелегко. Двое младших детей, однако, находились в непосредственной опасности:

«Моя главная и самая настоятельная тревога – это Сержи и Боли, мои младшие любимцы; ибо я уверена, что, если бы Анри мог какой-либо уловкой увести их с моих глаз, он бы непременно их окрестил, и тогда, мне кажется, по здешним законам, я, не являясь католичкой, лишилась бы права опеки над ними и их, конечно же, совершенно забрали бы у меня».

Недостатка в таких примерах, когда католические власти отнимали детей у родителей-евреев, не было, даже если оба родителя принадлежали к иудейской вере. Буквально в том же году ее брат Фрэнсис участвовал в акциях протеста против именно такого похищения еврейского ребенка в Италии. Это было дело семьи Мортара. Следовательно, страхи Рейчел не были воображаемыми. Более того, ее муж пытался изолировать ее от контактов с внешним миром. Он перехватывал письма ей и ее детям, заменил их гувернантку, набожную лютеранку, католичкой. Он пытался избавиться и от двух англичанок-протестанток, которых его жена привезла с собой в качестве горничных, и нанять вместо них французских католичек. Она, как могла, боролась с его происками, но он шаг за шагом изматывал ее.

«Вчера я сказала ему, что, если бы не дети, я бы не выдержала такой жизни; он сказал, что я могу уезжать, если хочу, и что не нуждается в моих деньгах. Что он уговаривал меня вернуться, потому что ему нужны были дети. Думаю, сейчас его цель в том, чтобы измучить меня и заставить уехать, и тогда, как ему кажется, он сможет поступить с детьми, как ему заблагорассудится. Но в этом он ошибается, я готова ежечасно сносить новые муки, и оторвать детей от меня можно только силой».

У Рейчел оставался только один надежный путь к спасению – побег. Сначала она решила уехать с гувернанткой и тремя детьми якобы покататься за городом, после чего повернуть и во весь опор мчаться в Дьепп и оттуда в Брайтон, но она опасалась, что это может вызвать подозрение. Поэтому разработала более тщательный план. Она поедет в одной карете, гувернантка и дети – в другой, а их багаж последует за ними в третьей. Все они встретятся в Сен-Жермене, пересядут в другую карету и поедут на Северный вокзал.

Трудно понять, почему кавалькада карет должна вызвать меньше подозрений, чем одна, и зачем вообще это рандеву в Сен-Жермене. Графине явно очень нравилось строить эти заговорщические планы, но, несмотря на их изощренность, она с детьми все-таки добралась до Лондона без происшествий.

К тому времени, как она отправилась в путь, в тайну было посвящено уже достаточно народу, чтобы муж прознал о ее замыслах, но, если это и случилось, он не пытался их сорвать. Более того, чем глубже вникаешь в обстоятельства дела, тем отчетливей создается впечатление, что скандалами и угрозами он просто хотел измотать жене нервы, чтобы отделаться от нее и вернуть себе свободу. После их бегства он даже не пытался связаться с нею или требовать вернуть детей. Возможно, всеми его мыслями нераздельно завладела миссис Фитцджеймс. Он продолжал вести жизнь блестящего вельможи в Париже, получал ордена и титулы, бился на дуэли с Кавуром и умер в 1871 году вскоре после краха империи. Было нечто почти символическое в том, когда он умер, как будто почувствовал, что не подходит для жизни в республике.

Графиня поселилась в доме возле Гайд-Парк-Гарденз, в районе Лондона, который облюбовала для себя Родня. Рейчел стала посещать Западнолондонскую реформированную синагогу, но, вероятно, сочла ее слишком современной, и в 1884 году она и двое ее сыновей, Элим и Сергей, перешли в сефардскую синагогу на улице Бевис-Макс. В 1863 году ее дочь Изабелла вышла за Горацио Лукаса, художника и друга Кристины и Данте Габриэля Россетти, и овдовела десять лет спустя. Она увлекалась верховой ездой и до самой старости любила проскакать на лошади по Роттен-Роу. По-видимому, французская культура была ей ближе, чем английская, и она так и не отвыкла называть богослужение в синагоге французским словом le messe. Оба ее брата Сергей и Болеслав умерли в неизвестности. Второму посвящена книга Г.К. Честертона, где автор предполагает, что он отказался от веры матери ради веры отца.

В Элиме, старшем, было что-то от колорита, энергии и сумасбродности отца, но ничего от его доходов. Он учился в Лондоне в Университетском колледже и после учебы хотел поступить в Корпус королевских инженеров, а потом (по крайней мере, так гласит семейное предание) отправился сражаться к Гарибальди, но из-за слабого зрения ему пришлось обратиться к менее героическим занятиям, и в конце концов он стал инженером-строителем и надзирал за крупными общественными проектами на Балканах и в Леванте.

Элим вернулся в Англию в 1880-х и посвятил себя жизни сельского джентльмена. Он посылал статьи на деревенские и спортивные темы в разные журналы, например в Country Gentleman, Horse and Hounds и Vanity Fair. Он часто писал о еде, старался поднять уровень английской кулинарии и продвигал эту кампанию в своем собственном доме. Обед у д’Авигдора мог немало потрепать нервы: жена и шестеро детей напряженно и неподвижно сидели в ожидании, не вызовет ли какое-то блюдо неудовольствие хозяина дома. Если это случалось, он выбегал из столовой в приступе ярости и порой не возвращался целыми неделями.

Он написал несколько романов под псевдонимом Скиталец, которые привлекли благосклонное внимание публики и значительное число читателей. Все это были истории из сельской жизни о величественных особняках и широких полях, о баронетах и сквайрах и веселом деревенском люде, мучительно пошло-сентиментальные, однако кое в чем раскрывающие жизнь в Англии и характер самого автора. Пожалуй, самой успешной из его книг была «Прекрасная Диана». Ее герой по имени сэр Генри Банском, с его страстью к охоте, придирчивыми вкусами и постоянными долгами, буквально был списан д’Авигдора.

Элим также составил проспект для Новозеландской Мидлендской железной дороги, который в своем роде тоже относился к художественному вымыслу. «Акционеры компании могут поблагодарить судьбу за свою исключительную удачу», – писал он. Возможно, ему нравилась ирония, заключенная в этой фразе, потому что он сам владел значительным числом акций и ничего не мог с ними поделать. Памфлет по сути своей был образчиком бесстыдного впаривания. Железная дорога разорилась в 1895 году, выплатила 25 процентов по долгам и ничего по обычным акциям.

Он пробовал себя и в других предприятиях, которые оказались не более успешными. Его политические взгляды соответствовали образу жизни, и, в отличие от большинства Родни, он был тори. Элим приобрел активную радикальную газету Examiner, чтобы продвигать политику тори, но, как только прибрал ее к рукам, она почти тут же вылетела в трубу.

Под конец жизни он вступил в Ховевей Цион, группу первопроходцев-сионистов в основном из России, которые планировали основать еврейские сельскохозяйственные поселения в Палестине. Он стал главой английской ветви движения и составил ее устав. Это было одно из немногих предприятий из тех, к каким он приложил руку, которые не окончились полным провалом.

Удивительно, что сионистские идеи, едва только затронувшие еврейские массы, понравилась этому неуравновешенному сельскому помещику. Незадолго до того по еврейским общинам в России прокатились погромы, и Родня поспешила к ним на помощь с деньгами и сочувствием, но она и не помышляла ни о каких принципиальных улучшениях. Из всех родственников Элим один увидел необходимость радикальных перемен и обосновывал необходимость создания еврейского государства в таких выражениях, которые предвосхитили «Еврейское государство» Герцля. Его дочь Сильви (она вышла замуж за христианина) перевела «Еврейское государство» на английский и написала множество песен, пользовавшихся популярностью на собраниях сионистов.

Как ни парадоксально, сионизм Элима мог быть побочным продуктом его торизма. Как добрый тори, он был добрым богобоязненным гражданином, то есть прилежно посещал синагогу, а в последние десять лет своей жизни был активным старшиной на Бевис-Маркс. Возможно, в сионизме он видел логическое воплощение молитв – занимающих центральное место в еврейском богослужении – о возвращении на Сион. Будучи инженером-строителем, он участвовал в прокладке железных дорог в разных областях Османской империи и таким образом познакомился с Палестиной. Он верил, что переселение туда евреев – это прямой способ вернуть жизнь в угасающую провинцию. Палестина нуждалась в евреях, как евреи нуждались в Палестине.

Трагедия Элима заключалась в том, что он слишком многого ждал. Он никак не мог примириться с жизнью англичанина среднего класса с соответствующим доходом. Происходя от д’Авигдоров и Голдсмидов, он чувствовал, что имеет право требовать богатства от мира или по крайней мере от родственников, и некоторое время казалось, что он может рассчитывать на этот подарок судьбы.

Вернувшись в Англию в 1880-х годах, он получил ежегодный доход в 700 фунтов, а затем еще 1000 фунтов в год от матери. Также он надеялся унаследовать ее состояние, которое, по слухам, дало бы около 5000 фунтов ежегодно, но главные его чаяния были связаны с кентскими поместьями Голдсмидов в Сомерхилле, которые передавались по мужской линии.

Имение в Сомерхилле времен короля Якова, располагавшееся на нескольких тысячах акров земли, приобрел сэр Исаак Лион Голдсмид еще в 1849 году. Мать Элима была девятой из двенадцати детей сэра Исаака, и к моменту рождения Элима между ним и наследством стояло уже около двух дюжин прочих претендентов, но сначала дядья умирали один за другим, а потом и двоюродные братья стали гуртом переселяться в загробный мир.

В 1866 году имение унаследовал сэр Джулиан Голдсмид. Он женился в 1868 году, и Элим, который тогда находился за границей, с живым интересом и тревогой наблюдал за тем, какие же плоды принесет этот союз. В 1869 году родился первый ребенок – дочь, в 1870-м второй – снова дочь, в 1871-м третья дочь, в 1873-м четвертая дочь, в 1874-м пятая. Семья смотрела на это, не веря глазам. Но сэр Джулиан с тем же самым апломбом, благодаря которому сделался самым популярным председателем комитетов в палате общин, не желал сдаваться. В 1877 году у них родилась шестая дочь, в 1879-м седьмая, в 1880-м восьмая. Пять, шесть, семь дочерей – это можно назвать невезением, но восемь – это уже похоже на преступный сговор. Сэр Джулиан опустил руки.

Элим вернулся в Англию. Сомерхилл был почти что у него в руках, и он стал вести себя так, будто деньги уже лежат на его банковском счете. Он делал долги направо и налево. Он много занимал у своей матери, дядьев, кузенов и через посредника сообщил сэру Джулиану, который уже раньше помогал ему займами и денежными подарками, что не отказался бы от ежегодного перечисления на его счет. Сэр Джулиан был самым отзывчивым, самым добродушным, самым щедрым человеком на свете, но это было чересчур даже для него. Сэр Джулиан указал Элиму, что тот не имеет ни законного, ни морального права предъявлять ему какие-либо претензии:

«Тот факт, что мистер д’Авигдор еще может унаследовать имение Голдсмидов, скорее говорит в пользу того, что до тех пор, пока оно находится в моих руках, мой долг состоит в том, чтобы максимально использовать его во благо моей многочисленной семьи и дочерей, а для того, чтобы помогать мистеру д’Авигдору держать охотничьих собак или яхту…

Более того, те крупные суммы (потраченные им по причине его прискорбного обыкновения участвовать в предприятиях, кои он в силу своего сангвинического темперамента склонен считать прибыльными, тогда как дело всегда оборачивается ровно противоположным образом), которые я уплатил за него, дабы помочь ему выбраться из трудностей, и дают мне все основания не оказывать ему какое-либо содействие в будущем. Также до меня дошли сведения, что часть средств, которые сэр Фрэнсис оставил графине, пошли на уплату других долгов мистера д’Авигдора. Подобный метод делить шкуру неубитого медведя представляется мне порочным».

Но эту отповедь сэр Джулиан не закончил категорическим отказом, хотя и мог бы. Он согласился выделять Элиму по 600 фунтов в год:

«…При условии, что он по закону обязуется, в случае если унаследует имение Голдсмидов, возместить капитал моим наследникам.

Также при условии, что он обязуется не делать дальнейших трат в расчете унаследовать имущество его матери или Голдсмидов. И наконец, при условии, что он обязуется не участвовать в любого рода предприятиях, влекущих за собой финансовую ответственность».

По-видимому, Элим охотно согласился на условия, так как очень нуждался в деньгах. Его жена, родившая сына в 1877 году, незадолго до этого подарила ему уже пятую дочь, и даже без учета собственных трат семейная жизнь требовала все более неподъемных расходов. Какой-нибудь человек попроще мог бы найти себе работу. Но Элим ждал. Сэр Джулиан был всего на три года младше его, но не отличался крепким здоровьем. Зимой 1895 года он тяжело заболел, еле дотянул до весны и в конце концов умер в 1896 году. Но Элим, увы, к тому времени уже и сам лежал в могиле. Он умер за год до того в возрасте пятидесяти трех лет и не дожил даже до смерти матери, чтобы унаследовать ее имущество. Она умерла в 1916 году в возрасте ста лет.

Глава 10
Дорога в парламент

Когда католики получили эмансипацию в 1829 году, Дэниэл О’Коннелл обратился к евреям, которые все еще боролись за свою, с такими словами: «Вы должны навязать свой вопрос парламенту. Не полагайтесь на английскую либеральность. Это растение, которое не растет на английской почве. Англичане всегда были гонителями. До так называемой Реформации англичане пытали евреев и десятками вешали лоллардов. После Реформации они все так же жгли евреев и вешали папистов. При Марии англичане со своей обычной жестокостью принялись пытать протестантов. После ее краткого правления наступили почти два века самой варварской и беспощадной жестокости по отношению к католикам… От нее страдали и евреи. Еще раз повторяю вам, не верьте ни в какую либеральность, а только в то, что вы сами приведете в движение и заставите действовать».

Исаак Лион Голдсмид, друг О’Коннелла и вождь самого активного фланга движения за эмансипацию евреев, не разделял этого ирландского взгляда на историю и охотно «полагался на английскую либеральность», однако и он понимал, что даже либералов надо подталкивать. К середине XIX века благодаря направляемым им «толчкам» с верующих евреев были сняты почти все ограничения в правах. Появились евреи-рыцари и баронеты, еврейские шерифы и олдермены. Только двери в парламент по-прежнему оставались для них закрыты. Тогда эмансипаторы собрались с силами для финального штурма, и, конечно, возглавить его мог только один человек – барон Лайонел де Ротшильд.

Отец Лайонела Натан, возможно, самая влиятельная фигура движения, был вынужден отойти на второй план. Он был слишком чуждый, слишком грубый, слишком непривлекательный, чтобы выдвигать его в первые ряды. Лайонел, который возглавил Лондонский банк в возрасте двадцати восьми лет, не имел таких недостатков. Это был англичанин по рождению и воспитанию, в полной мере обладавший финансовым гением своего отца, но лишенный его неуклюжих манер и наивности. «Требуется большая находчивость и большая осторожность, чтобы сделать большое состояние, – говорил Натан, – и в десять раз больше ума, чтобы удержать его, когда оно у тебя есть». Лайонел имел такой ум и был не только способен удержать значительное состояние, полученное от отца, но и увеличить его.

Особым коньком Натана были гигантские спекуляции и транспортировка драгоценных металлов. Лайонел больше был склонен к крупным государственным и общественным проектам и в конце 1830-х годов нашел большую часть 150 миллионов франков, требовавшихся правительству Бельгии на строительство сети железных дорог вокруг Брюсселя. Развитие Бразилии настолько опиралось на фирму «Н.М. Ротшильд и сыновья», что страна превратилась чуть ли не в личное владение Ротшильдов. Лайонел помог собрать 8 миллионов фунтов, необходимых британскому правительству на фонд борьбы с голодом в Ирландии, а семь лет спустя нашел 16 миллионов фунтов на ведение Крымской войны. При его жизни Лондонский банк принял участие в 18 крупных государственных займах на общую сумму 160 миллионов фунтов.

В Нью-Корте объявили сбор денег на помощь голодающим в Ирландии, и сам Лайонел открыл список пожертвованием 1000 фунтов. (Вообще говоря, это его жена взяла на себя роль жертвователя от имени семьи. Она завещала 120 тысяч фунтов разным благотворительным организациям и гораздо больше раздала еще при жизни.) Лайонел, кроме того, служил в разных правительственных комитетах, которые занимались вопросами банков и общественных финансов, и многое сделал для того, чтобы улучшить положение и масштаб банковской деятельности фирмы «Н.М. Ротшильд» и усилить роль лондонского Сити в качестве финансового центра.

Для великого коммерсанта и великого политика требуются разные качества. Лайонел не получал удовольствия от кампаний, речей, общественного внимания, нахождения в самом центре споров. Нельзя сказать, что коммерция придавала смысл его существованию, но, уезжая из Нью-Корта, он предпочитал покой Ганнерсбери, где гулял среди своих экзотических садов, наслаждался покоем среди картин Рембрандта и Дюрера. Но борьбу за эмансипацию надо было продолжать, и он был самым подходящим человеком для этого, и он ее продолжил. На нее ушло немало времени. Ему было тридцать девять, когда он впервые постучался в двери парламента. Когда его впустили, ему уже стукнуло полвека и у него появились первые признаки ревматической подагры, которая в последующие годы лишит его возможности передвигаться.

В августе 1847 года он был одним кандидатов-вигов от лондонского Сити. Сити всегда был аванпостом независимости и в предпринимательстве, и в политике. В XVIII веке он раз за разом возвращал непокорного Джона Уилкса³⁸, несмотря на попытки парламента отделаться от него, и сейчас собирался сделать то же самое для Ротшильда. Его выбрали значительным большинством, но он не смог принести присягу как «истинно верующий христианин», и его не допустили на депутатское место. Проблема, сказал Дизраэли, «заключалась в том, что этот член парламента не просто относился к иудейскому народу, но, к сожалению, верил только в первую часть иудейской религии».

Избрание, попытка занять депутатское место, отказ принести присягу – все это были, конечно, просто жесты, но они были сделаны в неподходящее время.

Сэр Роберт Пиль в целом благосклонно смотрел на еврейскую эмансипацию, но в 1846 году лорд Джордж Бентинк и Дизраэли раскололи партию тори из-за отмены хлебных законов, и на политической сцене воцарилась полная неразбериха. Проблемы возникли на континенте, трудности – дома, в Ирландии вспыхнули беспорядки. Лидер вигов лорд Джон Рассел, который вернулся во власть в августе 1847 года, твердо решил убрать с дороги по крайней мере еврейский вопрос. В декабре он вынес на обсуждение резолюцию, которая удаляла из присяги фразу, не позволившую Ротшильду заседать в палате. Она получила смешанный прием. Гладстон, тогда принадлежавший к тори, и депутат от Оксфордского университета выступил за. Как можно не пускать евреев в парламент, когда в него пускают унитариан, «которые отвергают все важнейшие евангельские догматы»? Ему ответил другой депутат от университета сэр Роберт Инглис. Евреи, сказал он, «здесь добровольные чужаки и не могут претендовать на полные права граждан, иначе как признавая наш нравственный закон, которым является Евангелие».

Тогда вмешался Дизраэли. Он сам происходил из старинного рода сефардов. Его отец Исаак д’Израэли был прихожанином синагоги на Бевис-Маркс, но не относился к иудаизму серьезно и из-за каких-то разногласий со старейшинами формально разорвал связи с еврейской общиной, не приняв никакой другой веры. Однако адвокат подсказал ему, что, оставляя своих детей иудеями даже номинально, он значительно осложняет их жизнь, и в 1817 году тринадцатилетний Бенджамин Дизраэли был окрещен.

Дизраэли как-то назвал себя незаполненной страницей между Ветхим и Новым Заветом. Он был евреем-христианином и не видел никаких противоречий между своим еврейством и религиозными убеждениями. Более того, как еврей он мог претендовать на происхождение от самих отцов-основателей иудейской веры, но в то же время испытывал сильное чувство единства с еврейским народом и выразил его в одной из самых замечательных речей за всю свою карьеру.

После падения Пиля он вышел на общественную арену как крупная политическая фигура и претендент на лидерство в партии тори. Политически это был не самый удобный момент, чтобы поднимать еврейский вопрос, и его речь оказалась крайне несвоевременной и возбудила ярость во многих членах палаты, и особенно в рядах его однопартийцев.

Сторонники еврейской эмансипации в основном ограничивались конституционными вопросами или указывали на ее здравый смысл и разумность; противники же изо всех сил старались подчеркнуть различия между иудаизмом и христианством. Дизраэли был твердо намерен продемонстрировать, что, совсем напротив, это практически одно и то же: «Если религия гарантирует нравственное поведение, то вы имеете эту гарантию и со стороны евреев, исповедующих истинную религию. Возможно, их религия не такая всеобъемлющая, как ваша. Я не утверждаю, что это единственная истинная религия, но, хоть они и не исповедуют все, что исповедуем мы, все, что они исповедуют, истинно. Следовательно, вы должны признать, что в людях, признающих Божественное Откровение, которое признаете и вы, чья нравственность основана на священных пророчествах, пред которыми все мы склоняемся, что в той мере, в какой религия гарантирует их поведение… в еврейской религии вы имеете лучшее в мире одобрение, за исключением нашего христианства. Уже в силу самого факта, что евреи способны на такое тесное с вами единство, они должны быть допущены в парламент. Где же ваше христианство, если вы не верите в их иудейство?»

Коллеги со всех сторон слушали со смешанным недоумением и смятением. Поначалу они смолкли от такого шока, но чем дальше говорил Дизраэли, тем больше стало раздаваться неодобрительных возгласов, которые уязвили и разгорячили его, и он повысил голос, перекрикивая шум: «Чем больше в вас веры, тем сильнее должно быть в вас желание совершить этот великий акт национальной справедливости. Если вы не забыли, чем обязаны этому народу, если вы благодарны ему за книги, которые в течение тысячелетий наставляли и утешали сынов человеческих, то вы как христиане должны были ухватиться за первую же возможность удовлетворить требования тех, кто исповедует эту религию».

Его перебивали все громче, но он продолжал: «Но вы находитесь под воздействием самых темных предрассудков самых темных веков, которые только существовали в нашей стране. Именно это чувство не обсуждалось в дебатах, более того, вы хранили его в тайне от самих же себя – вопреки всей вашей просвещенности – и оно без вашего ведома влияет на вас, как и на других за границами…»

Он помолчал, чтобы перевести дух перед заключительным пассажем: «Я не могу заседать в этой палате, если со всей ясностью не изложу своего мнения по этому вопросу. Каковы бы ни были последствия для того места, которое я занимаю… я не могу отдать свой голос тому, что не соответствует, как я полагаю, истинным принципам религии. Да, именно как христианин я не возьму на себя ужасную ответственность за недопущение к законодательным органам приверженцев той веры, у груди которой родился мой Господь и Спаситель».

Он сел на место. На задних рядах его партии царило мертвое молчание, и, когда палата проголосовала, из всей фракции только он и Джордж Бентинк отдали голоса за резолюцию. Однако во всей палате нашлось достаточно сочувствующих, чтобы провести ее большинством в шестьдесят семь голосов.

Речь Дизраэли, которая, по словам его отца, была «самой важной из когда-либо произнесенных в палате общин», могла бы погубить его карьеру, но эта тема явно взволновала его и вполне вписалась в его любимую фразу: «Раса – это все». С точки зрения храбрости его поступок граничит с безрассудством.

Родня возликовала после успеха резолюции в палате общин, но спустя некоторое время ее зарубили в палате лордов.

Ротшильд снова был избран от Сити, снова вернулся, снова отказался приносить христианскую присягу и снова был отправлен восвояси. Параллельно с этими хлопотами Рассел неоднократно пытался провести акт об эмансипации через парламент. Снова и снова он проходил в палате общин и каждый раз терпел неудачу у лордов.

Тогда Давид Саломонс открыл второй фронт, применив другую тактику. В июне 1851 года его выбрали членом парламента от Гринвича от партии вигов. Как и Ротшильд, он отказался принести присягу, но, в отличие от него, занял свое место на скамье. Это было неслыханное дело, и после минутного оцепенения раздался шум: виги громко поддержали его, а тори возмущались, и со всех стороны вскакивали депутаты, требуя себе слова по процедурному вопросу. Вот как описывал последующие события очевидец: «В середине палаты общин стоял необычайно мягкий, джентльменского вида человек, похожий на спокойного и воспитанного сельского сквайра, как и большинство окружавших его членов парламента. Вокруг этого мирной и улыбчивой фигуры с воем и бешенством бушевала война парламентских стихий. Под крики «долой» с одной стороны и громкую поддержку с другой этот уважаемый человек каким-то образом заставил палату выслушать себя. Благосклонность большинства палаты, располагающий вид претендента или любопытство одержали верх. Все стихло, и тогда в полном молчании мистер олдермен Саломонс произнес свою первую речь».

Сам его поступок оказался более запоминающимся, нежели речь, ибо она, хоть и недолгая, оказалась до невозможности нудной.

«Господа… полагаю, что палата сделает поправку на новизну моего положения и ту ответственность, которую я ощущаю по причине незаурядного образа действий, который, как может вам показаться, я избрал. Однако, будучи призван в палату значительным большинством… я счел, что поступлю несообразно со своим положением англичанина и джентльмена, если не изберу курс, на мой взгляд, правильный и справедливый и не отстою свое право быть здесь… и не заявлю перед всей палатой и страной о своих, как думается мне, правах и привилегиях. Льщу себя надеждой, что палата не откажет мне в том, в чем, как я полагаю, ни один английский суд не отказывает даже самым скромным подданным государства – выслушать меня, прежде чем принять окончательное решение».

Слушая его, члены палаты вряд ли боялись лишиться красноречивого оратора, но, даже если речь Саломонса и не произвела на них особого впечатления, он все же поразил их своей смелостью, и его громко приветствовали с обеих сторон. Однако это еще не значило, что палата одобрила его действия, и парламентский пристав вывел его вон.

Правительство не собиралось затягивать с этим вопросом. Премьер-министр похвалил Саломонса за хладнокровие, но «истец за всех» подал против него иск, и его оштрафовали на 500 фунтов. Саломонс подал апелляцию, но суд подтвердил первый вердикт. Однако он все еще был убежден, что действовал в своем праве, и решил передать вопрос на рассмотрение палаты лордов. Тем временем в дело вмешались общие выборы, он лишился места в парламенте, и на том дело и кончилось. Через несколько лет, когда сносили старое здание парламента, он купил скамью, место на которой принадлежало ему так недолго, а обошлось ему так дорого, и поставил ее у себя в бильярдной в Брумхилле.

Тогда в центре внимания снова оказался Лайонел Ротшильд. Его пять раз возвращали в Сити, пока Рассел продолжал грохотать в палате, предлагая одну меру смягчения за другой в 1849, 1851, 1853, 1856 и 1857 годах, в явной надежде добиться упорством того, чего не удалось добиться убеждениями. Но палата лордов, сомкнув ряды своих епископов, всегда могла собрать против него достаточную силу.

В 1853 году, когда призыв к толерантности парламента как раз раздался в очередной раз, евреи показали, что в своих внутренних делах могут и сами проявлять нетерпимость. Примерно двенадцатью годами ранее Совет представителей на особо созванном совещании под председательством сэра Мозеса Монтефиоре проголосовал за то, чтобы не допускать в совет ни единого еврея – прихожанина Реформированной синагоги. Дэвид Саломонс, хотя и сам придерживался ортодоксальных взглядов в религии, протестовал против этого постановления, как и другие члены совета, но безуспешно. В 1853 году, однако, несколько членов совета из Реформированной синагоги решили проделать там то же самое, что Саломонс проделал в парламенте. Они пришли и сели на свои места, а когда сэр Мозес попросил их удалиться, отказались. Последовала ожесточенная перепалка, в которой Лайонел Ротшильд, его брат Энтони, Дэвид Саломонс и другие требовали, чтобы реформированным представителям разрешили заседать в совете, а Луис Коэн и сэр Мозес выступали против. Более того, сэр Мозес посоветовался с двумя видными адвокатами и услышал от них, что устав совета не оставляет ему иного варианта. Было объявлено голосование, на котором совет разделился поровну, и сэр Мозес использовал свой решающий председательский голос против самозванцев. Один из них, владелец шахты в Сандерленде по имени Джонассон, тем не менее отказывался уйти, пока секретарь совета, выполняя роль парламентского пристава, не похлопал его по плечу – этот жест фактически означал, что его выбрасывают оттуда, и шахтовладелец ушел.

Обо всем этом сообщили ежедневные газеты, и противники еврейской эмансипации злорадно потирали руки, пока Ротшильд и Саломонс в отчаянии заламывали свои.

Рассел продолжал упорствовать, но в конце концов понял, что, как и акт об эмансипации католиков, это проект вигов, провести который могут только тори. В 1858 году тори вернулись к власти. Дизраэли стал главой палаты общин и сразу же принял меры к тому, чтобы раз и навсегда решить этот вопрос. Был найден компромисс: обе палаты получили право выбрать собственную формулировку присяги. 26 июля 1858 года Ротшильд принес присягу, за исключением одной проблемной фразы, и наконец-то занял свое место в парламенте.

«Одиннадцать лет у нас изо всех углов торчал вопрос о членстве в парламенте», – сказала баронесса, но, когда в конце концов дело разрешилось, оказалось, что гора родила мышь. Лайонел де Ротшильд пятнадцать лет заседал в палате общин и за все это время ни разу не открыл рта. Его борьба за парламент не имела ничего общего с политическими амбициями, стремлением к власти или влиянию, ибо, как заметил лорд Гошен, будущий канцлер казначейства, он имел возможность оказывать больше влияния из Нью-Корта, чем большинство членов парламента – из палаты. Он добивался места в парламенте в качестве признания своих прав.

Как только открылись двери Вестминстерского дворца, вскоре в них друг за другом последовали и другие представители Родни: Майер Ротшильд (брат Лайонела) и Дэвид Саломонс в 1859 году; сэр Фрэнсис Голдсмид в 1860 году; Натаниэль де Ротшильд и Фредерик Голдсмид в 1865 году; Джулиан Голдсмид в 1866 году – все от партии вигов. В то время еврею было немыслимо принадлежать к другой партии, так как виги с самого начала были сторонниками эмансипации, а тори – противниками, и сам факт, что именно тори в конце концов дали евреям возможность заседать в парламенте, считался какой-то причудой судьбы. Когда барон Генри де Вормс, тоже из Родни, выступил кандидатом от тори в 1868 году, газета Jewish Chronicle – «Еврейская хроника» – на все корки разругала его за это, и его провал был встречен с определенной долей злорадства.

Первый еврей – член парламента от тори Сол Айзек, состоятельный владелец угольной шахты, заседавший в палате от Ноттингема с 1874 по 1880 год, как ни удивительно, не принадлежал к Родне. Де Вормс в конце концов прошел в парламент в 1880 году, и вскоре к нему присоединились два дальних родственника – Лайонел и Бенджамин Коэны. Лайонел, более того, стал вице-президентом Национального союза консервативных ассоциаций.

Как только Родня проложила себе путь в палату общин, овладение палатой лордов стало вопросом времени. Но время все же потребовалось значительное. Компромисс о присяге 1858 года допустил евреев лишь в нижнюю палату, и сложившаяся ситуация получила нормативное оформление только в 1860 году, когда былую нелепую клятву верности, превосходства и отречения сменила единая присяга для обеих палат, которую могли приносить люди любого вероисповедания.

В 1868 году граф Шефтсбери обратился к Дизраэли, который только что стал премьер-министром, с предложением возвести в пэрство сэра Мозеса Монтефиоре. Шефтсбери, упорный, неутомимый церковник, противился допуску евреев в парламент, считая это оскорблением христианству, но потом передумал. Дизраэли не мог не сочувствовать этой идее, но, как он написал Шефтсбери, «он меньше любого другого премьер-министра в состоянии удовлетворить эту просьбу». Через несколько месяцев он ушел с поста, и его сменил Гладстон. Новый премьер-министр, конечно, имел больше возможностей, и Шефтсбери сделал новую попытку:

«Дорогой Гладстон…

Еврейский вопрос ныне решен. Евреи получили право заседать в обеих палатах парламента. Сам я противился этому, но отнюдь не потому, что питаю неприязнь к потомкам Авраама, из числа коих и наш Благой Господь явился во плоти, а потому, что возражал против того, каким образом их хотели ввести в парламент.

Все это в прошлом, и давайте же не упустим возможности выказать уважение к древнему богоизбранному народу. Есть среди дома Израилева благородный человек – сэр Мозес Монтефиоре, отличившийся патриотизмом, милосердием и самопожертвованием, которому ее величество может оказать свою милость и почтить его званием пэра. Будет славный день для палаты лордов, когда этот великий иудейский старец войдет в число наследственных законодателей Англии».

Но у Гладстона на уме было другое имя. Монтефиоре действительно был популярной фигурой, но он все-таки принадлежал к тори. Зато Лайонел де Ротшильд был либералом, и в 1869 году Гладстон рекомендовал его в пэры. Королева пришла в ужас от этого предложения: «Сделать еврея пэром – на этот шаг она не согласится. Это будет очень плохо принято и чрезвычайно повредит правительству». Но Гладстон проявил упорство, как это часто приходилось ему делать, имея дело с королевой:

«Чрезвычайно желательно в нескольких тщательно отобранных случаях ввести в палату лордов великих представителей коммерции нашей страны. Но учитывая схожесть между коммерсантами высокого уровня, сделать выбор крайне сложно. Легко найти превосходных кандидатов, но все они недостаточно выделяются из общей массы.

Барон Л. де Ротшильд в силу своего положения во главе крупнейшего европейского дома Ротшильдов, даже более, чем в силу огромного состояния, а также благодаря выдающейся политической роли в качестве представителя Сити с 1847 года, занимает именно то исключительное положение, которое обезоруживает завистников и которое так трудно найти. Кроме того, в его пользу говорят приятный характер и популярность».

Затем он намекнул, что королева ступает на опасную конституционную почву: «Ввиду вышеперечисленного было бы невозможно найти ему какую-либо подходящую замену. А если его вероисповедание признать непреодолимой преградой, то, как мне представляется, это значило бы прерогативным правом возродить те ограничения в правах, которые раньше существовали в законодательном порядке, но которые корона и парламент сочли необходимым отменить. Мистер Гладстон полностью исчерпал приличествующие ему возможности беспокоить ваше величество и не помышляет навязывать вашему величеству того, чего не одобрит ваше величество по своем беспристрастном рассуждении».

Ответ пришел едва ли не с обратной почтой – холодный, лаконичный и бескомпромиссный:

«Королева благодарит мистера Гладстона за его письмо и обещание не навязывать ей тему пэрства для сэра [так в письме] Л. Ротшильда. Королева не в силах заставить себя пойти на это. Дело не только в неодолимой антипатии к тому, чтобы возвести в пэры лицо иудейского вероисповедания; но и в том, что это выше ее понимания, как человек, обязанный своим огромным состоянием контрактам по займам с иностранными правительствами и успешным спекуляциям на бирже, может по справедливости претендовать на звание британского пэра.

Как бы высоко ни стоял в общественном мнении сэр Л. Ротшильд лично, его деятельность представляется ей своего рода азартной игрой, ибо осуществляется с колоссальным размахом и далеко отстоит от законной коммерции, которую она уважает всем сердцем, где люди приобретают богатство и влиятельное положение благодаря терпению, предприимчивости и неподкупной честности».

В 1853 году Гладстон подумывал снова вернуться к этому вопросу и попросил Лайонела составить меморандум о действиях его отца во время Наполеоновских войн. Лайонел либо не решался входить в подробности истории отцовской жизни военного времени, либо вообще был равнодушен к этому вопросу. Так или иначе, он ничего не предпринял и умер в 1879 году, так и не став пэром. Через шесть лет Гладстон рекомендовал в пэры его старшего сына Натаниэля, члена либеральной партии от Эйлсбери, и его кандидатуру приняли без возражений.

Натаниэль оказался более активным членом палаты лордов, чем его отец – палаты общин, но в целом первая партия Родни, оказавшись в парламенте, не сыграла заметной роли ни в той ни в другой палате. Когда они участвовали в дебатах по экономическим вопросам, к ним уважительно прислушивались, но и тогда они особенно не блистали. В них не было ничего от экзотичности Дизраэли. Это были такие же англичане, как самые английские из английских бюргеров и сквайров, среди которых они заседали, – как и должны были быть – и полностью слились с вестминстерским фоном. Те же, кто опасался, что иудеи привнесут чуждые порядки в Мать парламентов, приободрились.

Двое все же добились некоторой известности. Сэр Джулиан Голдсмид стал настоящим знатоком парламентской процедуры и время от времени служил заместителем спикера. Он пользовался широким уважением и, если бы не умер в пятьдесят восемь лет, возможно, стал бы спикером. Генри де Вормс служил парламентским секретарем в комитете по торговле в первом правительстве Солсбери, стал тайным советником, а в 1892 году был назначен заместителем госсекретаря по делам колоний. В 1895 году он стал пэром под именем лорда Пирбрайта.

Де Вормс был правнуком Майера Амшеля Ротшильда. Его отец Соломон де Вормс приехал в Англию еще в детстве и воспитывался вместе с детьми Ротшильдов в Нью-Корте. Потом он уехал в колонии и вместе с братьями завел обширную кофейную плантацию на Цейлоне. В 1871 году его сделали наследственным бароном Австрийской империи, а благодаря услугам, оказанным его семейством Цейлону, он и его потомки получили разрешение использовать свой титул в Британской империи.

Де Вормс был хорошим оратором – этого таланта часто не хватало Родне, – умелым боксером, прекрасным стрелком, проявлял огромный интерес к невероятному множеству самых разных предметов, однако при этом запомнился как страшный зануда. Среди прочего, он писал книги по магнетизму, Австро-Венгерской империи и восточному вопросу. Он часто выступал по еврейским вопросам и некоторые проекты поддерживал не только словами, но и делом. Двенадцать лет он был президентом Ассоциации английских евреев и какое-то время – казначеем и вице-президентом Объединенной синагоги, из-за чего по долгу службы часто взаимодействовал с главным раввином Германом Адлером, чья жена Генриетта приходилась ему троюродной сестрой. Он был одним из защитников веры, и, когда его дочь вышла за иноверца, это вызвало некоторую оторопь; оторопь усилилась, когда стало известно, что ее папенька лично посетил венчание в церкви, но это было ничто по сравнению с шоком от дальнейших новостей. После смерти де Вормса в 1903 году раскрылось, что он распорядился похоронить его на христианском кладбище.

Никто не мог этого объяснить. Он был дважды женат, оба раза на иудейках, но в любом случае даже те члены Родни, которые заключали браки с иноверцами, как правило, принимали все меры для того, чтобы похоронили их по иудейскому обряду. У него был свой участок на еврейском кладбище в Уиллсдене. Что же заставило его отказаться от веры в последний час? Высказывались предположения, что де Вормса оскорбило то, что его исключили из числа лидеров еврейского сообщества, которые от имени единоверцев в 1901 году направили поздравление Эдуарду VII по случаю его восшествия на престол. Если так, то хоть он, быть может, и умер христианином, но его обида была совершенно еврейской. Его похоронили на кладбище при церкви Святого Марка в деревне Уайк возле Гилдфорда в графстве Суррей.

1.Имеются в виду знаменитый командующий британским флотом Горацио Нельсон и Уильям Питт-младший, возглавлявший кабинет министров Великобритании в общей сложности около 20 лет. (Здесь и далее примеч. пер.)

2.Марраны – крещеные евреи в Испании.

3.Еврейский квартал (нем.).

4.Sampson – таково обычное написание его имени в английской литературе, хотя сам он писал свое имя как Samson, Самсон, но для сына выбрал вариант Sampson.

5.По завещанию Гидеона, его поместья должны были отойти герцогу Девонширскому, одному из его душеприказчиков, в том случае, если его дети умрут бездетными.

6.«Сыновьям духовенства» – благотворительная организация, оказывавшая помощь нуждающимся англиканским священникам и их семьям.

7.Йом-кипур – в иудаизме самый важный из праздников, день поста, покаяния и отпущения грехов.

8.Братья Бэринг – основатели и владельцы «Бэрингз банк», одного из крупнейших и старейших торговых банков Англии.

9.Морской приют – благотворительная школа для сирот – детей моряков и военных, погибших в бою, защищая интересы Великобритании.

10.Коббет Уильям – английский публицист и историк.

11.Будущий король Георг IV, возглавивший страну в период недееспособности его психически нездорового отца с 1811 по 1820 год. Этот период называется эпохой Регентства.

12.Великобритания не входила в Священный союз.

13.Клеменс фон Меттерних – австрийский дипломат, министр иностранных дел, отличался крайне консервативными взглядами.

14.Роберт Стюарт, виконт Каслри, 2-й маркиз Лондондерри – консервативный британский политик ирландского происхождения, на протяжении десяти лет занимавший пост министра иностранных дел.

15.Компания Южных морей – финансовая пирамида, основанная в 1711 году. В 1720 году начался резкий рост ее акций, а уже в сентябре того же года состоялся крах, и она объявила себя банкротом. Парламентское расследование выявило мошенничество.

16.Перечислены знаменитые премьер-министры Великобритании второй половины XIX века.

17.«Омниум» и консоли – виды государственных облигаций.

18.Виконт Фердинанд Мари де Лессепс (1805–1894) – французский дипломат, руководитель строительства Суэцкого канала.

19.Дэниэл О’Коннелл (1775–1847) – ирландский политический деятель, выступавший за право католиков избираться в парламент и отмену Акта об унии Великобритании и Ирландии.

20.Томас Спринг Райс (1790–1866) – британский политик от партии вигов, канцлер казначейства в 1835–1839 годах.

21.К и д у ш – особая благодарственная молитва по праздникам и в Шаббат.

22.Роберт Пиль (1788–1850) – британский государственный деятель, консерватор, дважды премьер-министр и дважды министр иностранных дел.

23.Мэншн-Хаус – официальная резиденция лорд-мэра Лондона.

24.Джон Абель Смит (1802–1871) – банкир и член парламента.

25.Шериф в Англии – главный представитель правительства в графстве, избираемый на год и выполняющий административные обязанности.

26.Диссентеры – в Англии общее обозначение ряда протестантских деноминаций, отклонявшихся от государственного вероисповедания.

27.Иеремия Бентам – философ-моралист, социолог, юрист, теоретик политического либерализма, выразитель идей утилитаризма; Роберт Оуэн – философ, педагог, социальный реформатор и социалист; Джеймс Милль – философ, историк и экономист классической школы политэкономии; Давид Рикардо – экономист, классик политэкономии; Уильям Уилберфорс – политик и филантроп, член парламента от тори, поборник отмены рабства.

28.Томас Бабингтон Маколей – государственный деятель, историк, поэт и прозаик.

29.Квинт Фабий Максим Кунктатор – римский военачальник, известен тем, что предпочитал выжидательную тактику.

30.Ливрейные компании – лондонские профессиональные ассоциации, развившиеся из средневековых гильдий и корпораций; на данный момент их существует более ста.

31.Олдермен – член муниципального совета или собрания в Великобритании.

32.Сэмюэл Пипс – английский чиновник, оставивший знаменитый дневник о повседневной жизни лондонцев второй половины XVII века.

33.Томас Эрскин Мэй – английский историк, автор известных трудов по истории государства и права, парламентским процедурам и т. п.

34.Шелковая тога – особое одеяние королевского адвоката – адвоката высшего профессионального статуса в Великобритании, назначаемого короной.

35.Роджер де Коверли – вымышленный персонаж, олицетворение чудаковатого сельского джентльмена.

36.Готский альманах – справочник по генеалогии европейской аристократии.

37.Альфред д’Орсэ – французский любитель искусств, художник-дилетант и денди.

38.Джон Уилкс – британский журналист, публицист и политик XVIII века, радикальный борец за права и свободы, в 1770 году выбран шерифом, в 1774 году – лорд-мэром Лондона.

Bepul matn qismi tugad.