Kitobni o'qish: «Избранное. Статьи, рецензии, рассказы, письма»
© С.-Петерб. гос. ун-т, 2018
© Л. П. Громова, предисловие, 2018
Предисловие
Предлагаемая читателю книга включает в себя избранные произведения Хазби Сергеевича Булацева (1932–1984), известного ученого, общественного деятеля, талантливого педагога и журналиста, написанные им в разные годы второй половины XX в. В ней многогранно и достоверно воссоздается образ незаурядного представителя ушедшей эпохи, оставившего яркий след во всех своих делах и начинаниях. В рукопись вошли неопубликованные научные статьи, рецензии, рассказы, письма – тексты, на первый взгляд, весьма разнородные по жанрам и тематике. Но при внимательном их прочтении понимаешь, что все они объединены цельной личностью автора, его искренним стремлением к поиску правды и истины, человека, представившего свои размышления, заботы, борения, которые очень точно отразили атмосферу и идеологический контекст советского времени. Это своего рода документальное свидетельство, запечатлевшее эпоху в яркой жизни одного человека.
Биография Хазби Сергеевича Булацева теснейшим образом связана с историей нашей страны. В раннем детстве его отца, директора Северо-Осетинского издательства и переводчика, арестовали по доносу, и он, сын репрессированного, на себе испытал все тяготы и несправедливости жизни. Может быть, отсюда в нем была такая безграничная доброта и забота о людях, которую мы, студенты факультета журналистики Ленинградского университета, учившиеся у Хазби Сергеевича в 1970–1980-х годах, постоянно ощущали на себе.
Он, выпускник средней школы в г. Орджоникидзе (ныне Владикавказ), поступил в Ленинградский государственный университет на отделение журналистики филологического факультета в 1955 г., после окончания которого был направлен по распределению на работу в газету «Краснинская правда» Липецкой области. Затем он занимал должность заведующего отделом комсомольской жизни областной молодежной газеты «Ленинец», а в 1958 г. вернулся в Орджоникидзе, где работал зав. отделом учащейся молодежи в республиканской газете «Молодой коммунист». Вскоре Х. С. Булацев был переведен в Северо-Осетинский обком ВЛКСМ, с 1960 по 1964 г. был первым секретарем Северо-Осетинского обкома комсомола. В 1965 г. он поступил в ЛГУ для обучения в аспирантуре. Успешно защитил кандидатскую диссертацию «Гиго Дзасохов – осетинский публицист-революционер», после чего работал старшим научным сотрудником Северо-Осетинского научно-исследовательского института. В 1969 г. был приглашен преподавать на факультет журналистики ЛГУ и уже навсегда связал свою жизнь с научной и преподавательской работой в Ленинградском университете: был доцентом, заместителем декана по учебной работе, с 1979 г. – заведующим кафедрой истории журналистики. В 1983 г. защитил докторскую диссертацию «Революционное движение в России второй половины XIX – начала XX в. и местная демократическая печать». А в 1984 г. Хазби Сергеевича не стало… Сердце не выдержало многолетней нагрузки, переживаний, отзвуки которых можно встретить на страницах этой книги в публикуемых письмах. Похоронен он на городском кладбище Владикавказа.
За сухими фактами биографии трудно разглядеть и понять натуру человека, тем более такую мятущуюся, тонко чувствующую несправедливость, глубоко ранимого, каким остался в моих воспоминаниях Хазби Сергеевич Булацев. Он был борцом и умел последовательно и до конца отстаивать свои взгляды и свою правду. В этом я убеждалась не раз за долгие годы совместной работы на кафедре. Еще раньше, будучи студенткой, я узнала Хазби Сергеевича как яркого, интересного преподавателя и заботливого заместителя декана, которого в студенческой среде любили за его демократизм, внимательное и чуткое отношение к студентам. Иногда казалось, что он знает заботы абсолютно каждого из нас и всегда стремится помочь всем, кто в этом нуждается.
Хазби Сергеевич был заядлым шахматистом и сумел передать свое увлечение этой умной игрой многим студентам факультета журналистики. За шахматной доской его часто можно было увидеть со студентами, регулярно проводившими шахматные турниры, что создавало особую атмосферу на факультете. Об этом с благодарностью писали потом выпускники разных лет в своих воспоминаниях о студенческих годах. Интерес к шахматам и глубокое знание предмета представлены в этой книге двумя статьями Хазби Сергеевича, написанными в связи с победой Александра Кочиева в юношеском чемпионате Европы по шахматам.
Опыт Х. С. Булацева как педагога и заместителя декана явился для меня хорошей школой, когда впоследствии мне самой довелось работать заместителем декана и деканом факультета журналистики СПбГУ. А его открытость и доброта стали для меня поучительным примером отношения к людям. Много позже, узнав, насколько нелегкими были его детство и юность и как тернист был путь в науку, я смогла по-настоящему понять и оценить многие его поступки, его мудрость и душевную щедрость. Мне кажется, именно тогда в образе Хазби Сергеевича я на всю жизнь полюбила Северную Осетию – благословенный край, породивший так много талантов и выдающихся людей.
С приходом Х. С. Булацева на кафедру истории журналистики ЛГУ началась новая страница ее собственной истории. Его опыт журналистской работы актуализировал и сделал более «практичным» историко-теоретическое знание. Кроме того, он начал разработку нового учебного и научного направления – изучения и преподавания истории национальной и провинциальной печати России, что оказалось очень актуальным и своевременным.
В 1980-е годы факультет журналистики Ленинградского государственного университета стал центром подготовки журналистов для национальных СМИ. Чтобы обеспечить профессиональными кадрами местную периодическую печать, из национальных и автономных республик СССР в Ленинградский университет после второго курса филологических факультетов приезжали студенты, чтобы получить здесь профессиональное журналистское образование. Это была целевая государственная программа, в которой очень востребованным оказался новый курс Хазби Сергеевича «Журналистика народов СССР». Но что особенно важно, разработка этого курса дала импульс системному изучению истории провинциальной журналистики, у истоков которого стоял Хазби Сергеевич Булацев. Его работы заложили основу будущих исследований прессы российских регионов и до сих пор находятся в активном научном обороте.
В представленном сборнике публикуются статьи, написанные Х. С. Булацевым преимущественно в 1970-е годы. Они посвящены малоисследованным или вовсе не исследованным в то время изданиям. Среди них – газеты «Северный Кавказ», «Казбек», «Самарская газета», «Камско-Волжская газета» (впоследствии большой раздел о ней и ее сотрудниках войдет в монографию Х. С. Булацева «Пионеры провинциальной печати», 1981). Анализируя «возмужание» провинциальной печати, он подчеркивает ее неразрывную связь с историческим опытом российской журналистики, в то же время показывая самостоятельность, зрелость провинциальных изданий в газетно-журнальной полемике по многим вопросам общественной и литературной жизни России.
Характерной чертой индивидуального стиля Х. С. Булацева являются публицистические отступления, в которых «прорывается» его деятельная натура неравнодушного человека, глубоко и эмоционально погруженного в исторический материал. Он не может оставаться безучастным к тому, о чем пишет. В этих публицистических «допущениях», в умении акцентировать внимание на важных и актуальных вопросах угадывается его журналистская практика. Так, рассматривая полемику «Недели» с «Камско-Волжской газетой» о роли и месте провинциальной печати в общественной жизни России, автор приводит цитату из «Камско-Волжской газеты», которая в значительной мере отражает жизненную позицию и размышления самого исследователя: «Мы переживаем теперь такое время, когда общественным деятелям в каком бы то ни было роде нужно много энергии и много веры в свое дело, чтобы устоять против повального обессиления, разочарования, апатии, благодаря которым у многих опускаются руки при мысли о предстоящей работе» (Камско-Волж. газета. 1871. № 1). Рассказ об одной газете ведется исследователем в широком контексте российской провинциальной печати, а также ее взаимодействии со столичной прессой. Например, освещение темы голода в Самарской губернии 1873 г., эксплуатации детского труда на фабриках (полемика с газетой «Голос»), тематическая перекличка с демократическими журналами «Дело» и «Отечественные записки». Высказывания исследователя самостоятельны и порой противоречат общепринятому в советской историографии взгляду на те или иные вопросы – в частности, об общественно-политическом направлении газеты «Неделя» в изучаемый период. Но его выводы всегда аргументированны, доказательны, а потому принимаются как обоснованное мнение. Так, в рецензии «Незнание не есть аргумент», написанной на книгу М. С. Тотоева «Очерки истории культуры и общественной мысли в Северной Осетии в начале XX века», мы видим непримиримую полемику с автором монографии по поводу политических взглядов Гиго Дзасохова. Х. С. Булацев, основываясь на текстах самого публициста, доказывает неоспоримость своей точки зрения. Следует отметить особое внимание автора к вопросам научной этики. К этой проблеме он часто обращался в своей педагогической практике, а также в научных выступлениях. Он затрагивает ее и в публикациях, вошедших в сборник, – в статье «Искусство любить науку», посвященной профессору В. Г. Березиной, в рецензии «К претензиям бы скромности прибавить», в письмах.
Отдельные оценки и высказывания, встречающиеся в его рецензиях и полемических статьях, могут показаться излишне эмоциональными и прямолинейными. Вполне вероятно, что с течением времени они утратили свою остроту и актуальность, изменились подходы и методология исследований. Однако они остаются живыми, бесценными свидетельствами истории науки, яркими примерами распространенных в советское время исследовательских подходов. Сохранив дух времени, они не утратили научной ценности самого исследования (например, в случае подробного анализа публикаций о Парижской коммуне).
Особый интерес в книге представляют работы о Гиго Дзасохове. Не будет преувеличением сказать, что Х. С. Булацев открыл русскому читателю имя этого талантливого осетинского публициста, литературного критика, педагога и просветителя, посвятив ему кандидатскую диссертацию и многие другие работы, в том числе монографию «Гиго Дзасохов – публицист-революционер» (1982). В настоящую книгу включены как научные статьи о творчестве Дзасохова, так и многострадальная история с изданием книги о нем, отраженная в переписке Х. С. Булацева с Х. С. Черджиевым.
Читая сейчас, на исходе второго десятилетия XXI в., написанное Хазби Сергеевичнм почти 50 лет тому назад, в условиях другой идеологической эпохи, с другими общественными ценностями, невольно задумываешься: а насколько это может быть интересно современному читателю, живущему в новой системе координат, с иными идеалами и системой приоритетов? Людям моего поколения, получившим образование в советское время, пережившим несколько общественных формаций, ставшим свидетелями произошедших перемен и пытающимся осмыслить все случившееся со страной и с нами, – это близко и понятно как история нашей жизни. Для современного же поколения книга явится своего рода хрестоматией к изучению минувшего времени и его проявления в судьбе одного человека.
Ушли в прошлое идейные баталии XX в., отражением которых является эта книга, но поиски истины в науке, социальном устройстве жизни продолжают сохранять свою актуальность. И в этом смысле сборник избранных произведений доктора исторических наук, профессора, заведующего кафедрой истории журналистики Санкт-Петербургского (Ленинградского) государственного университета Хазби Сергеевича Булацева – мудрого, честного и бескомпромиссного представителя советского поколения – является свидетельством яркой и содержательной жизни ушедшей великой эпохи.
Л. П. Громова, доктор филологических наук, профессор, зав. кафедрой истории журналистики СПбГУ с 2010 г., Почетный работник ВПО РФ
Статьи
Из истории провинциальной печати
(«Камско-Волжская газета», 1872–1874 гг.)
Русской провинциальной прессе, начавшей свою летопись еще с 1788 г. (с появления «Тамбовских известий»), понадобилось чуть ли не целое столетие, чтобы обнаружить первые серьезные признаки возмужания и поворота к социально-политическим проблемам. Лишь к 70-м годам XIX в., как отмечал В. Г. Короленко, печать провинции все-таки заняла уже свое место в русской жизни, а отдельные ее органы стали играть определяющую роль в решении многих местных вопросов1.
Среди именно таких провинциальных изданий Короленко в первую очередь называл казанскую «Камско-Волжскую газету», первый номер которой вышел ровно 100 лет назад. Предварительно следует заметить, что эта газета, заслуживая самого пристального внимания исследователей, пока не изучена (как, впрочем, и многие другие издания тогдашней провинции). А та краткая характеристика, которая дается «Камско-Волжской газете» в справочнике «Русская периодическая печать», далека от того, чтобы признать ее верной. Нельзя в частности, согласиться с утверждением, содержащимся в этом справочнике, что страницы «Камско-Волжской газеты» посвящены только «малым делам», равно как и с утверждением, что возникшее в 1872 г. «Политическое обозрение» к середине года исчезло со страниц газеты2.
«Камско-Волжская газета», просуществовав лишь два года (1872–1874), явилась настолько заметным изданием, что ее не могли обойти молчанием как в дни существования, так и после ее закрытия. Журнал «Дело», например, при его весьма требовательном отношении к провинциальной печати, еще в 1873 г. отмечал, что в «Камско-Волжской газете» и политический от дел «ведется с тактом и толком» и что местную хронику она «ведет гораздо толковей других изданий и вообще отличается умным выбором местных известий и что она вполне грамотна, опрятна; в ней вы не встретите ерунды и нередко найдете черезвычайно любопытные корреспонденции, умные и живые статьи»3.
Позднее, спустя примерно 20 лет после запрещения этой газеты, с большой похвалой отзывался о ней В. Г. Короленко, отмечавший, что «в лице „Камско-Волжской газеты“ печать Поволжья сделала огромный шаг вперед…»4
«Камско-Волжская газета» сразу же заявила о себе в полный голос. Это был не робкий и невнятный голос новорожденного младенца, а голос серьезный и требовательный, выражавший мысли и настроения лучших деятелей русской провинции. В газете сотрудничал широкий круг передовых представителей провинциальной публицистики, такие, например, как А. С. Гациский (от Нижегородской губернии) и Н. М. Ядринцев (от Сибири). Уже в первом номере «Камско-Волжская газета» решительно отвергла мнение, будто провинциальная пресса «бесполезна». Достойную отповедь, в частности, получила «Неделя», утверждавшая, что «при тех обстоятельствах, в какие поставлена провинциальная печать, какова бы ни была энергия отдельных представителей печатного слова, они ничего не могут сделать».
«Там, где ничего нельзя сделать, остается, очевидно, сложить руки и ждать», – иронизировала по этому поводу «Камско-Волжская газета». И продолжала: «Мы переживаем теперь такое время, когда общественным деятелям в каком бы то ни было роде нужно много энергии и много веры в свое дело, чтобы устоять против повального обессиления, разочарования, апатии, благодаря которым у многих опускаются руки при мысли о предстоящей работе. И чем больше встречается в наше время эта свежая вера, тем непростительней отравлять ее торопливым и неразборчивым скептицизмом. Разрушать эту веру – значит становить ся на сторону того старческого благоразумия, которое ищет только покоя, закрывая глаза на будущее… „Жди и надейся“ – вот неизбежный совет, который вы встречаете отовсюду и во имя которого большинство мало-помалу погружается в равнодушие.
Ждать и надеяться – необходимо и неизбежно, но придадим этим словам более точный смысл, будем говорить: „Жди и действуй, действуй и жди!“» (1872. № 1). Так объясняла мотивы своего появления «Камско-Волжская га зета», всей своей деятельностью подтвердившая верность целям, ради которых и была создана. Именно поэтому она су мела сыграть, по отзыву В. Г. Короленко, очень важную и многоопределяющую роль местной жизни.
«Камско-Волжская газета», выходившая вначале два, а позднее три раза в неделю, печаталась в основном на шести полосах, равных по формату примерно нашей нынешней «Неделе». Ее издатели и сотрудники, экономя газетную площадь (значительную часть которой они вынуждены были отводить официальным материалам), ограничивали себя сравнительно узким кругом вопросов, но освещали их обстоятельно и постоянно. Много места и внимания газета уделяла проблемам политики, просвещения и литературы, но центральным для нее был крестьянский и рабочий вопрос, о котором «Камско-Волжская газета» вела разговор из номера в номер. Газета рассматривала этот вопрос как единый, ибо она не смогла (да и не могла еще) понять социально го различия между крестьянами и рабочими. Для нее крестьянские и рабочие массы, одинаково задавленные административным гнетом и беспросветной нуждой, сливались в одно понятие – народ. В рабочем человеке она еще не видела представителя того развивающегося революционного класса, которому суждено было возглавить борьбу за освобождение всего трудового народа от самодержавного гнета и решать судьбы страны; основную революционную силу «Камско-Волжская газета» признавала за крестьянскими массами. «Главная масса населения, – писала га зета, – наиболее нуждающаяся в помощи, наименее имеет возможность ее ощущать вследствие тех условий жизни, которые по удобству и невинности выражения назовем хоть историческими. На какие бы категории ни делило себя человечество, оно всегда, насколько это теперь можно предвидеть, будет состоять из двух крупных групп: группы людей, живущих на готовых хлебах, и группы людей, которые даже понятия не имеют об этих готовых хлебах. Степень благосостояния общества измеряется степенью благосостояния основной массы этого общества. Там, где эта масса забита нуждой, трудом и невежеством, там нет и благосостояния. В нижегородском Поволжье, например, основная масса эта, как и везде, крестьянская…» (1872. № 50). Из этого положения газета делала вполне закономерный для нее, типично народнический вывод о том, что каждый, кто сочувствует трудовому народу и посвящает себя делу его освобождения, должен прежде всего думать о крестьянских массах и ориентироваться на их революционность. Кто поступает иначе, тот, по мнению газеты, обречен на неудачи и поражение. Этим, например, газета объяснила и главную причину поражения Парижской коммуны. (К этому вопросу нам еще придется вернуться.)
Ориентация на крестьянство как на главную и решающую общественную силу и определяла линию и программу газеты, весь характер ее публикаций. «Камско-Волжская газета» провозглашала, что приспела пора коренным образом изменить отношение к крестьянам: «Теперь это – меньшая братия, перед которой мы должны чувствовать свою вековую вину, если только привычка жизни не поставила в нас вверх ногами все понятия о справедливости. Теперь только мы вспоминаем, что все наши гимназии и университеты, в которых мы учимся и учились, были созданы на средства того темного человека, который не в силах завести порядочную школу для своих детей, обреченных в жертву невежеству и бедности от рождения до смерти. И нельзя сказать, чтобы у нас не было желания поправить ошибку, но в большинстве случаев мы не знаем, как это сделать. Желаний много, но они рассеяны и поэтому бессильны. Как их собрать и соединить – в этом, между прочим, заключается самый интересный вопрос и самая серьезная задача нашего времени» (1872. № 3).
Как видим, газета искренне полагала, что ей ясна «самая серьезная задача» времени, т. е. что она знала, что делать, какую главную общественную задачу решать, но не знала, как решать. Между тем основная беда народников, и в том числе «Камско-Волжской газеты», исповедовавшей их взгляды и их идеи, в том и состояла, что они в силу исторической обусловленности не смогли дать верного ответа на главный вопрос: что делать? Отсюда та расплывчатость программы, которой следовала «Камско-Волжская газета» и которая состояла в том, чтобы «смело указывать на проявления безобразия и самодурства в среде общественной жизни и в то же время с любовью следить за проблесками светлых и благотворных явлений в отечестве, чтобы не пропускать новых вопросов, затрагиваемых столичной прессой по части желаемых улучшений и требований всех классов населения» и при этом «говорить постоянно одну только правду» (1873. № 1); эта программа для того времени была, бесспорно, прогрессивной, и газета осуществляла ее последовательно, хотя ей нередко, по ее собственному свидетельству, «приходилось многое брать с бою и иметь борьбу с неравными силами, навлекая на себя нарекания и даже угрозы».
Основные неприятности газеты были связаны с тем, как она освещала положение крестьян и рабочих, о чем она, повторяю, вела смелый разговор из номера в номер5. Да, в ту пору было более чем смело в провинциальной газете внушать читателю, что «крестьянин наш постоянно живет под страхом лишиться… самой своей жизни», что «условия его существования остались такими, как и во времена крепостного права» (1873. № 120), что те страдания, какими отмечена жизнь крестьянства, «еще сильней и ужасней существуют в жизни фабричных людей» (1873. № 101).
Чтобы показать, что такое положение царит во всей России и что оно вызывает уже в массах взрывы недовольства, «Камско-Волжская газета» наряду с местными материалами широко использовала и сообщения различных других газет страны. Почти целую страницу газета отвела, например, на перепечатку материалов о крестьянском бунте Купянского уезда Ново-Екатеринославской волости (1872. № 62).
Газета подробно информировала читателей о том, как крестьяне слободы Коломийчихи Купянского уезда «объявили открытую войну местным властям» и как «началось движение в сосед них с Коломийчихой селениях с низложением волостного и сельского правления и учреждением нового, своего начальства».
Аналогичные публикации газета регулярно посвящала заводским и фабричным, положение которых вызывало ее горячее сочувствие; об этом можно судить даже по заголовкам ее от дельных публикаций 1873 г.: «Судьба русского рабочего» (№ 54), «Еще о положении рабочих» (№ 35), «Хозяева – с золотом, рабочие – с сумой» (№ 20), «Насилие богачей» (№ 58), «Как обходятся с рабочими на фабриках» (№ 99), «Протест рабочих против притеснений» (№ 65), «Стачка рабочих на фабрике Михина» (№ 8), «Волнения рабочих за границей» (№ 56), «Стачка рабочих» (№ 114).
Открыто обличая виновников тягостной судьбы народа, «Камско-Волжская газета» вместе с тем резко осуждала печатные органы, которые этого не делали. Когда в 1873 г. в Самарской губернии от голода стали гибнуть десятки и сотни людей, «Камско-Волжская газета» забила в набат. Она опубликовала «Обращение к провинциальной прессе и провинциальному обществу» под тревожным заголовком «На помощь!» «Унылом звоном раздается весть о Самарском голоде из конца в конец России», – писала газета в этом обращении, призывая предпринять все возможные меры, чтобы спасти голодающих от смерти.
Сама газета объявила сбор пожертвований в пользу голодающих и регулярно публиковала списки тех, кто хоть каким-то взносом отозвался на этот призыв. Между тем голод распространялся и на другие губернии. И в «Камско-Волжской газете» появилась уже постоянная рубрика – «Хроника народного голода». Под этой рубрикой газета в одной или двух колонках помещала леденящие душу сообщения: «Херсонский голод», «Оренбургский голод», «Донской голод», «Пермский голод», «Голод и разорение в Новгородской губернии», «Вымирание крестьян в Тверской губернии» (1873. № 134, 139, 142 и др.). Такую ситуацию многие провинциальные издания стыдливо замалчивали, будто не замечали этой всенародной трагедии. Гневно писала по этому поводу «Камско-Волжская газета»: «В нашем светском обществе, и особенно в провинциальном, любящем подражать бомонду, скрывать свои чувства и ничем не возмущаться вошло в правило» (1873. № 133). Газета резко осудила, в частности, архангельские «Губернские ведомости» и газету «Сибирь», которые «не только не осмеливаются предать гласности какой-нибудь факт, но, напротив, постоянно рапортуют о полном благополучии и процветании. Такая деятельность печати, поставившей себе зада чей одну лесть и панегирики, прежде всего вредна самой провинции. Она закрывает глаза на положение провинции и поставляет целью противодействовать тому, что выражается здоровою гласностью. Словом, она выполняет орудие, совершенно противоположное честному печатному слову» (1873. № 137).
Разящие стрелы обличительных выступлений «Камско-Волжской газеты» достигали не только провинциальных изданий, защищавших самодержавные порядки. В этом отношении характерна ее схватка с газетой «Голос», выступавшей в защиту казанского фабриканта Алафузова. Началось с того, что «Камско-Волжская газета» в 1873 г. обнародовала подряд несколько фактов, разоблачавших вопиющие беззакония на алафузовских фабриках, где жесточайшей эксплуатации подвергались не толь ко взрослые, но и дети обоего пола от 8 лет, которых заставляли работать 14 часов в день. Как и ожидала газета, ее выступления не остались без ответа. Причем ответ появился в столичном «Голосе» (1873. № 289), откуда его тут же перепечатал «Казанский биржевой листок». «В этой длинной статье, – комментировала «Камско-Волжская газета» выступление «Голоса», – уполномоченный Алафузова г. Племат делает попытку опровергнуть ту горькую истину, которая содержалась во всех отзывах и заметках о фабрике и заводе г. Алафузова, напечатанных в разное время в „Камско-Волжской газете“. В конце г. Племат присовокупляет, что Алафузов, едва только заслышал голод в Самарской губернии, как уже послал своего доверенного на место бедствия, с целью вербовать на завод рабочих. Против этого мы ничего не говорили и не говорим; нам это кажется очень вероятным, потому что самарский крестьянин теперь дешевле казанского» (1873. № 133).
Несколькими номерами позже «Камско-Волжская газета» опубликовала открытое письмо от имени своего редактора Н. Агафонова редактору «Голоса». Решительно осудив столичный «Го лос» за участие в недостойной полемике, Агафонов саркастически заключал: «Ни один уважающий себя орган печати не может взять на себя защиту таких, например, приемов промышленников, как вербовка в голодной местности под задатки на про кормление семьи, умирающей с голоду, а между тем на страницах своей газеты вы допускаете смеху достойное уверение, что подобная вербовка имеет характер благотворительного подвига со стороны нанимателя; вы допускаете в вашей газе те такие вещи, как заключительная тирада г. Племата, который уверяет, что фирма гг. Александрова и Алафузова в Казани (считающая свои барыши десятками, если не сотнями тысяч) довольствуется лишь сознанием той пользы, какую она приносит рабочим и целому краю!» (1873. № 138).
В этом частном случае и в общей обличительной направленности «Камско-Волжской газеты» со всей очевидностью проявилась ее верность традициям революционно-демократической печати, провозгласившей устами Добролюбова, что подлинные борцы за народное дело «должны действовать не усыпляющим, а совсем противным образом»6.
Именно в таком духе, насколько это было возможно в тогдашней провинции, «Камско-Волжская газета» обращала внимание своих читателей на мерзости окружающей жизни. При этом она не скрывала своей ориентации на опыт лучших изданий революционной демократии. Скажем, сатирические публикации в газе те подавались как подражания Курочкину; зачастую под ними стояла подпись (по аналогии с литературной маской Добролюбова) Казанский Лилиеншвагер. «Камско-Волжская газета» регулярно помещала обзоры столичных изданий, выделяя среди них прежде всего «Отечественные записки» и «Дело». «Из наших журналов, – читаем в одном из обзоров, – выдаются наиболее „Отечественные записки“, „Вестник Европы“ и „Дело“. В „Отечественных записках“ обращают на себя внимание два новых произведения Некрасова: „Русские женщины“ (январь) и „Кому на Руси жить хорошо“ (февраль), а также „Благонамеренные речи“ и „В доме умалишенных“, составляющие продолжение „Дневника провинциала в Петербурге“. Оба они написаны с обычным талантом и юмором Щедрина, особенно „Благонамеренные речи“, где выставлено отношение наших грошовых либералов к разным современным вопросам. Вообще Щедрин в последнее время занялся изображением всевозможных наших деятелей-сеятелей, ташкентцев и пенкоснимателей, земцев и адвокатов, которые, при меняясь к новым условиям жизни, стремятся к той же наживе, как и блаженной памяти герои „Губернских очерков“. Только новые деятели прикрывают свои грязные делишки громкими фразами о пользе, приносимой ими обществу» (1873. № 135).
Еще раньше, обозревая первую книжку «Отечественных записок» за 1872 г., газета с нескрываемым восторгом сообщает, что «самая замечательная вещь в этой книжке, без сом нения, третья сатира Щедрина. В ней раздается торжествующий, язвительный смех писателя, стоящего целой головой выше толпы своих подражателей, и мы довольны, мы удовлетворены, мы ловим с наслаждением каждое слово и чувствуем какое-то облегчение при мысли, что один за всех он с убийственным хладнокровием высказал то, что у каждого таилось на душе, о чем все трубили, болтали, чесали языки без вся кого результата… Таков в наше время один только Щедрин. Проходят годы, а он не только не исписывается, но с каждым годом становится сильней и захватывает все шире и шире» (1872. № 10). В заслугу «Отечественным запискам» и «Делу» «Камско-Волжская газета» ставила в первую очередь их верность прогрессивному направлению: «„Вестник Европы“ занимается больше обзором фактов, а „Отечественные записки“ обращают преимущественно внимание на обличение разных безобразий, которыми полна наша жизнь как в столице, так еще более в провинциях» (1873. № 135).
Этот журнал, как и «Дело», которое держится своих луч ших традиций, «стремится выразиться более в направлении», – подчеркивала газета.
Верность тому направлению, которое служило народным интересам, была для «Камско-Волжской газеты» основным критерием ценности и прогрессивности печатного издания. И поскольку газета сама не изменяла этому направлению, она вправе была оценивать другие печатные органы по большому счету, неизменно сравнивая их, как с образцом, с изданием революционно-демократического направления. Это, в частности, дало ей право подвергнуть принципиальной критике популярную в то время столичную газету «Неделя», анализу которой «Камско-Волжская газета» посвятила несколько обстоятельных статей. «Либеральным органом я не назову „Неделю“ уже потому, – писала газета, – что считаю пока несправедливым ставить ее на одну доску с „Петербургскими ведомостями“». Прогрессивным органом «Неделю» тоже назвать нельзя: «…в наше время, когда… все органы по-видимому прогрессивны: все советуют идти „вперед“, но так как стоят друг к другу задом, то расходятся в разные стороны; что для одних „вперед“, то для других означает „назад“. Следовательно, назвав „Неделю“ органом прогрессивного направления, должно бы прибавить, что она лицом в одну сторону, например, с „Отечественными записками“, но соответственное направление „Недели“ остается не выясненным, потому что между нею и поименованным выше журналом, хотя они и смотрят вперед по одному направлению, чувствуется весьма заметная разница – взгляда. Уж если до пускать общие выражения, я назвал бы направление „Недели“ паллиативным» (1873. № 86). Объясняя эту паллиативность, га зета заключает, что у «Недели» нет ясного миросозерцания и она не отдает себе отчета в том, кому служит.
Для общественных позиций и направленности самой «Камско-Волжской газеты» весьма показательно и ее отношение к Парижской коммуне, основные события которой произошли за долго до появления этой газеты. Ко времени выхода ее первого номера (январь 1872 г.) международная реакция чинила уже суд и расправу над коммунарами.
Антинародные газеты на разные лады торжествовали победу, соревнуясь в самой бесстыдной клевете и на участников Парижской коммуны, и на тех, кто им сочувствовал. «Московские ведомости» называли Коммуну «безумным мятежом, оргией постыдных злодейств, кровавой мистификацией», а коммунаров «парижской сволочью»; «Санкт-Петербургские ведомости» и «Голос», сбросив либеральные маски, трубили о том, что если бы Комму на победила, то это был бы чуть ли не конец света. Перепуганный «Голос», возмущаясь «чудовищными методами борьбы шайки парижских пролетариев», со вздохом облегчения уверял, что России это не угрожает, так как «здесь нет пролетариата». Этим столичным «голосам» старательно подпевали и провинциальные издания. «Новороссийский телеграф», например, с радостью сообщал, что Европа «могла еще раз убедиться в невозможности переустройства общества методами парижских революционеров», а «Киевский телеграф», называвший Парижскую коммуну «великой опасностью», которая угрожала господством пролетариата не только Франции, когда получил известия о кровавой расправе с коммунарами, поспешил «поздравить не версальцев, а цивилизацию».
В этом торжествующем вое реакции, как справедливо заме чает Б. С. Итенберг в своей книге «Россия и Парижская коммуна»7, нелегко было защищать честь Коммуны на страницах русской легальной печати. Тем не менее слово правды о Парижской коммуне прозвучало в России достаточно внушительно. И прозвучало оно прежде всего со страниц революционно-демократических изданий. «Искра» и «Отечественные записки» дали достойный бой клеветникам Коммуны и мужественно поведали читателям о том, что в Париже произошел не анархический мятеж, а революция пролетариата. Мы знаем, как Щедрин в очерках, опубликованных в «Отечественных записках», по словам Ленина, классически высмеял когда-то Францию, расстрелявшую коммунаров. В этой связи бесспорный интерес представляет отношение к Парижской коммуне провинциальной «Камско-Волжской газеты». Этот интерес усугубляется тем обстоятельством, что до сих пор отношение передовых людей России к Парижской коммуне изучается только по публикациям столичных изданий. Между тем это историческое событие получило большой резонанс и в провинции, и в национальных окраинах России, т. е. всюду, где, по выражению Ленина, страдал и боролся пролетариат8. Можно провести разные свидетельства того сочувствия и понимания, с каким была воспринята судьба Парижской коммуны в провинции и национальных окраинах России, но в этой статье речь идет о «Камско-Волжской газете», и потому подробнее остановимся на ее отношении к Коммуне.
Сообщения «Камско-Волжской газеты» были связаны в основ ном с дальнейшими судьбами участников Парижской коммуны, а также с тем, как был воспринят ее опыт в самой Франции и за ее пределами. Уже 7 января 1872 г. «Камско-Волжская газета» информировала читателей: «Всех заключенных за последнее восстание до сих пор еще насчитывают во Франции до 15 000; к новому году ожидали что-нибудь вроде амнистии, но надежды пока не оправдались», а 28 января газета сделала уточнение, взятое из французских газет: «Общее число лиц арестованных по делу Коммуны, равняется 53 515 человекам».
Все симпатии «Камско-Волжской газеты» были на стороне этих арестованных, и она их не скрывала, хотя знала, ка кие за это могут последовать кары. Но приведем еще несколько сообщений газеты, относящихся в 1872 г.
«Из Парижа получаются довольно неутешительные известия. В промышленности и торговле полный застой и вследствие того в среде рабочего населения господствует страшная бедность, принимающая размеры грозного пауперизма. Тысячи рабочих семей лишены всяких средств снискать себе хоть самое скудное пропитание, многие буквально умирают с голоду. Не говорим уже о том, что тысячи бедных женщин, мужья которых приговорены к смерти или ссылке за участие их в действиях Коммуны, лишились своих кормителей и терпят страшную нужду, но правительство Тьера требует еще с них судебных издержек и отнимает у них последние крохи, последнюю домашнюю утварь для того, чтобы покрыть издержки военного суда, приговорившего мужей этих несчастных женщин к смерти, тюремному заключению или к ссылке» (1872. № 96).
«В последние дни в Париже много произведено арестов. Понятно, что аресты и слухи о предполагаемых строгих мерах ко всем лицам, чем-нибудь замешанным в дела Коммуны, вызвали панику, и многие предпочитают искать убежище в Бельгии и Англии, чем ожидать правосудия от правительства ультрамонтанов… Ненависть большинства народа против версальского собрания начинает обнаруживаться с новой силой, как в то время, когда версальское правительство беспощадно и жестоко подавило Коммуну» (1872. № 73).
Месяцем раньше, сообщая о попытках восстановления монархии во Франции (после подавления Парижской коммуны), «Камско-Волжская газета» заявляла: «Но нужно иметь очень низкое понятие о нравственных качествах французской нации, чтобы пола гать, что она способна будет долго выносить правительство, основанное на насилии» (1872. № 58).
Регулярно публикуя такие материалы, газета, однако, не ограничилась информационными сообщениями. Например, в июле 1873 г. она поместила несколько обстоятельных статей Н. М. Ядринцева, содержащих весьма любопытный анализ уроков Парижской коммуны (1873. № 65, 71, 81). Выводы автора были, разумеется, далеки от марксистских, ибо они делались с позиций крестьянского идеолога. Но хорошее знание истории революционно го движения во Франции позволило ему высказать мысли, представляющие бесспорный интерес. В этих статьях, опубликованных под общим заголовком «Судьбы провинции и провинциальный вопрос во Франции» и подписанных псевдонимом Н. Затуранский, обосновывалась прежде всего закономерность Парижской коммуны. Вся система жизни во Франции, по утверждению Ядринцева, была направлена к тому, чтобы отучить народ от общественных дел, разрознить общество, убить в нем ум и самодеятельность. В таких условиях Париж и социал-демократы, почувствовав снова момент решительных действий, трепетали революционной страстью и желанием немедленного разрешения социального вопроса. Версальское же правительство увидело страшную опасность в руках вооруженного Парижа. «Это были два крайних полюса французской жизни, воспитанные всей предшествующей историей. Сошедшись, эти партии могли только ринуться друг на друга, и они ринулись…»
Выражая сожаление по поводу того, что новая революция во Франции «окончилась без всякого результата», обозреватель «Камско-Волжской газеты» объяснил это тем, что «парижане к главным вопросам жизни сами явились неподготовленными». И неподготовленность эта, по мысли Ядринцева, проявилась прежде всего «в отсутствии всякой солидарности сельских масс и городских рабочих классов». «Поэтому Париж потерпел поражение не столько от версальцев и консервативных буржуазных депутатов, сколько от отсутствия сочувствия к Парижу всей Франции, т. е. сельского и провинциального большинства. Провинциальный вопрос, таким образом, составил самую слабую сторону французской истории, и Франция поплатилась за небрежение к нему многими своими несчастиями и неудачами».
Но какие пути и решения предлагал автор статей во имя того, чтобы избежать на будущее этих несчастий и неудач? Главным образом – «прочное политическое воспитание всего народа». «До тех пор, – утверждал он, – пока прогрессивное меньшинство Франции, хотя бы и с лучшими стремлениями, будет расходиться с народом и не позаботится о его воспитании, она будет постоянно чувствовать задержки своего развития и испытывать внутренний разлад».
Осуществление этой задачи, т. е. такого политического воспитания народа, какое бы гарантировало революционное обновление его жизни, представлялось Ядринцеву делом долгим и отдаленным. По крайней мере Франции, по его словам, «предстоит вековая работа впереди». При этом, правда, он высказал пророческую мысль о том, что плодами французского гения, которому Европа обязана разрешением многих общих вопросов, смогут воспользоваться гораздо раньше другие народы. Это и впрямь звучало пророчески, если учесть, что критика французской жизни явно подразумевала и критику общественных порядков России, а выводы и намеки автора были обращены к русскому читателю. «Мы полагаем, – заключал свои статьи Ядринцев, – что роль русских брать все хорошее из опытов всех наций, избегая всего вредного. Словом, мы стремились к возбуждению самостоятельности русской мысли и критики».
На возбуждение самостоятельности русской мысли и на во с питание общественной активности своих читателей были рассчитаны все публикации «Камско-Волжской газеты», посвященные и Парижской коммуне, и другим революционным выступлениям трудовых масс европейских стран. Газета внимательно следила за политическими событиями как в самой России, так и за рубежом. И тщательно отбирала из потока сообщений то, что с ее точки зрения представляло действительный интерес. Характерно, что она не жалела газетной площади, когда сообщала о революционном движении в Испании и Италии или когда писала о деятельности Международного общества (Интернационала). Газета опубликовала почти полный текст «Воззвания к демократии», подписанного Гарибальди, из которого особо выделила слова: «Умственное возрождение должно быть завершено облегчением пролетариата, который не находит обеспечения против голода в своем труде, служащем к обогащению других» (1872. № 65).
11 августа 1872 г. «Камско-Волжская газета» информировала о том, что 2 сентября в Гааге соберется конгресс Международного общества, который обсудит изменения в уставе Общества с происшедшими событиями во Франции и на котором выступит главный секретарь Карл Маркс.
Когда в Испании поднялось революционное движение и пролетариат в некоторых промышленных центрах (по примеру парижан) стал провозглашать Коммуны, газета подробно сообщала об этих событиях, подчеркивая, что это победы приверженцев Международного общества (1873. № 79).
Из всего сказанного можно со всей определенностью заключить, что «Камско-Волжская газета» не была органом «малых дел», хотя какое-то внимание она им уделяла. Это была прежде всего газета четко выраженной демократической направленности, последовательно отстаивавшая в неравной борьбе интересы трудового народа и сыгравшая заметную роль в политическом воспитании своих читателей (а они были не только в Казани и по всему Поволжью, но даже в Сибири). Газета имела все основания, подводя итоги первого года, заявить о себе: «Истекший год был годом борьбы за существование, которую газета вынесла хотя с большим трудом, но, смеем сказать, с честью» (1873. № 11). Газета с честью выдержала борьбу и второй год, но большей жизни ей не было суждено. В самом начале третьего года, не выдержав притеснений цензуры и преследований администрации, она вынуждена была прекратить свое существование.
Несмотря на свой короткий век, «Камско-Волжская газета» составила одну из ярких страниц истории русской провинциальной прессы, свидетельствуя не только о политическом пробуждении русской провинции 1870-х годов, но и о том огромном влиянии, которое оказала на это пробуждение революционно-демократическая печать. То было время, когда, по словам Ленина, народничество было господствующим направлением и в его общем потоке пролетарско-демократическая струя не могла еще выделиться. Но во имя приближения той поры и подготовки тех условий, когда ее выделение стало возможным, посильную лепту внесла и «Камско-Волжская газета». И в этом ее неоспоримое достоинство и заслуга.
1972 г.
Примечания
1 Короленко В. Г. Из истории областной печати: сб. в па мять А. С. Гациского. Н. Новгород: Изд-во Новгор. ученой архив. комиссии, 1897. С. 24.
2 Русская периодическая печать (1702–1894): справ. M.: Изд-во полит. лит., 1959. С. 548–549.
3 Красоты обывательской журналистики // Дело. 1873. № 11. С. 46–66.
4 Короленко В. Г. Указ. соч. С. 25. – Любопытно, что и царская цензура, находя «Камско-Волжскую газету» самою тенденциозною и вредною из всех подцензурных газет», называя ее «органом и центром общения лиц, находящихся под надзором полиции», вынуждена была признать одновременно, что «газета, издаваемая Агафоновым, ведется с искусством и даровитостью» (ЦГИА. Ф. 776. Оп. 4. Ед. хр. 516. С. 84, 86).
5 В обширной переписке между Главным управлением по делам печати и казанским цензором то одной, то другой стороной отмечалось, что сотрудники «Камско-Волжской газеты» «в постоянном озлоблении возмущают рабочий класс против имущих» и что «в общем характере помещаемых в означенной газете статей почти всегда так или иначе возбуждается неприязнь к настоящему порядку, к правительству, к высшим и имущественным слоям». Цензура не смогла простить газете даже опубликования тоста, произнесенного на обеде у местного заводчика, ибо тост был за рабочих, «мозолистые руки которых неустанно работают на заводе, доставляя тем славу своим хозяевам» (ЦГИА. Ф. 776. Оп. 4. Ед. хр. 516. С. 59, 74, 84 и др.). Почти целую страницу газета отвела, например, на перепечатку материалов о крестьянском бунте Купянского уезда Ново-Екатеринославской волости (1872. № 62).
6 Добролюбов Н. А. Собрание сочинений: в 9 т. Т. 9. М.: Гослитиздат, 1964. С. 408.
7 Итенберг Б. С. Россия и Парижская коммуна. М.: Изд-во АН СССР, 1971. С. 74.
8 Не зря же Главное управление по делам печати немедленно отреагировало на это выступление Ядринцева и поспешило напомнить казанскому цензору, что «настоящая социально-критическая статья, будучи совершенно неуместна по-своему существу в газете подцензурной, а особенно провинциальной, не подходит и под разрешенную для этого издания программу» (ЦГИА. Ф. 776. Оп. 4. Ед. хр. 616. С. 62).
Газеты «Северный Кавказ» и «Казбек» накануне и в период первой русской революции
Несомненный интерес для понимания значения первой русской революции представляет изучение опыта легальных провинциальных газет, которые не только вели и сохранили на своих страницах захватывающую летопись событий великих дней революции, но и в определенной мере содействовали наступлению этих дней. К числу таких местных изданий по праву следует отнести ставропольский «Северный Кавказ» и владикавказский «Казбек», опыт которых исследован и оценен еще далеко не в полной мере.
«Северный Кавказ» был одним из лучших провинциальных изданий России конца XIX – начала XX в. Издававшаяся с 1884 г. Д. И. Евсеевым и В. В. Берком, эта газета на первых порах мало чем отличалась от многих других органов провинциальной печати, уделявшей основное внимание «местным нуждам». В поле ее зрения попадали лишь частные вопросы, связанные с жизнью края. «Благонадежность» газеты и ее издание не вызывали сомнений ни у администрации, ни у цензуры. Однако с приходом в «Северный Кавказ» великого осетинского поэта и революционного демократа Коста Хетагурова (в 1893 г.) характер и направление газеты резко переменились. В ней чаще стали появляться публикации, обличительный пафос которых был открыто направлен против самодержавного строя. В начале 1896 г. Коста по заключенному между ним и Д. И. Евсеевым договору стал равноправным совладельцем «Северного Кавказа». Согласно этому договору за Коста Хетагуровым признавалось право «без вмешательства Евсеева» распоряжаться «как относительно распределения труда по составлению нумеров, так и характера сотрудничества»1, т. е. фактическое руководство газетой перешло в руки Коста, превратившего «Северный Кавказ», по справедливому замечанию В. Н. Цаллагова, в «орган революционно-демократической мысли»2.
Влияние Коста Хетагурова на направление газеты и политический характер ее публикаций с особенной силой появилось в 1901 г., оказавшемся последним годом его сотрудничества в «Северном Кавказе». К тому времени ставропольская газета своим последовательным демократизмом, смелыми выступлениями в защиту интересов трудовых масс в полной мере подтвердила общественную значимость серьезной местной печати, задачу которой «Северный Кавказ» видел в том, чтобы проводить «определенную мысль в среду самого общества» (Сев. Кавказ. 1901. № 98) и тем исполнить свой долг перед ним.
Под «определенной мыслью» газета подразумевала революционную мысль, но по цензурным соображениям вынуждена была прибегать к таким вот неопределенным формулировкам. Этот вывод подтверждается анализом выступлений самих публикаций «Северного Кавказа», внимательно следившего за всеми течениями общественной мысли и отдавшего явное предпочтение марксизму как истинно революционному учению. Именно этим объясняется возраставший с каждым годом интерес газеты к марксизму, в пропаганде которого, несмотря на цензурные запреты и притеснения, она особенно преуспела в 1901 г.
Начиная с февраля «Северный Кавказ» в течение всего этого года регулярно помещал статьи, популярно разъясняя своему читателю различные аспекты марксистского учения. По преимуществу это были рецензии на марксистские труды или на книги, содержавшие те или иные толкования марксизма. Так, 17 февраля 1901 г. «Северный Кавказ» опубликовал подвальную статью под заглавием «Масарик (философские и социологические основания марксизма)». Автор статьи, подписавшийся псевдонимом Яков Подневольный, сразу предупредил читателя: «Так как Масарик пользовался материалом, который большинству читателей недоступен, то книга его представляет особенный интерес».
Эту же мысль автор конкретизировал и в конце статьи, подчеркнув, что сама по себе книга Масарика представляет интерес лишь постольку, поскольку в ней приводится большое количество извлечений из марксистских первоисточников, позволяющих познакомиться с основами учения Маркса. Отсылая читателей к этой книге, рецензент наверняка учитывал, что не у многих из них окажется возможность взять ее в руки. Поэтому он подробно излагает те или иные положения марксизма, извлекая их из рецензируемой книги. Попутно он с откровенной издевкой комментирует легкомысленные наскоки Масарика на Маркса и его теорию.
Но обратимся к самой статье. Ее автор, не скрывая своего полного согласия с марксизмом, констатирует вначале, что «исторические события, как и явления природы, управляются внутренними скрытыми законами» и что «марксизм ищет движущие причины» этих законов.
Подготовив читателя к восприятию последующих положений, он продолжает: «Следует обращать внимание не столько на мотивы отдельных хотя бы и выдающихся людей, сколько на мотивы, приводящие в движение целые классы в каждом народе». Затем переходит к вопросу о том, «что же такое классовая борьба». И объясняет: «Это – борьба из-за неоплаченной прибавочной стоимости», подробно останавливаясь при этом на Марксовой теории прибавочной стоимости: «Производство прибавочной стоимости (путем найма и эксплуатации их труда) – вот абсолютный закон современного хозяйства. Само собой, кто может нанимать других, заботится о большем количестве прибавочной стоимости, продающие же свой труд отстаивают лишь свои интересы. Борьба этих противоположных интересов проходит красной нитью через всю историю, образуя тот базис, на котором разыгрываются все события политического, юридического, морального и интеллектуального характера». В развитие этой мысли автор добавляет, что и организация государственной власти вызывается классовыми интересами, необходимостью сохранять и защищать положение господствующих в обществе сил.
«Человечество, – подчеркивает он, – только теперь пробуждается от иллюзии своей идеологии, признав производственные отношения реальным базисом всех других отношений (противоречие классовых интересов). Не сознание человека определяет его бытие, а, наоборот, его общественное бытие определяет его сознание».
Изложив таким образом те положения марксизма, которые рецензенту книги Масарика казались наиболее важными, он в конце статьи, словно бы вспомнив об авторе книги, возвращается к самому Масарику.
«По мнению Масарика, – иронизирует он, – марксизм без всякой критики воспринял учение Гегеля, Фейербаха, позитивизм и т. д. Вообще Масарик, если можно так выразиться, ни в чем не согласен с марксизмом. Образцами его критики могут служить его положения, более выставляемые им, чем доказываемые… Например, марксизм неправ, объясняя экономически мораль, культ, церковную организацию, причем Масарик не только не анализирует содержание источников культа и морали, но вообще отделывается словами „это не верно“, „не доказано“ и т. д. Столь же категорически и столь же бездоказательно Масарик заявляет, что общественных классов и борьбы между ними никогда не существовало и не существует. Между тем вся жизнь служит примером обратного положения». Примечательно, что рецензент, опровергая и высмеивая «курьезные доводы» и «нелепые „аксиомы“» Масарика, обличает его как воинствующего «защитника современного строя», как идеолога господствующих классов, заинтересованного в сохранении существующего порядка вещей. Именно этим он объясняет «еще одно открытие Масарика», утверждающего с серьезным видом, что «человек от природы не только охотно господствует, но столь же охотно подчиняется и слушается», т. е. Масарика вполне устраивают порядки, при которых одни охотно господствуют, а другие столь же охотно подчиняются…
«Понятия нашей головы, – заключает свою статью Я. Подневольный, – суть отражение действительно существующего. Последнее положение, как читатель, наверное, уже заметил, Масарик лучше всего подтверждает собственным примером как критик марксизма».
Мы сочли возможным столь подробно остановиться на этой статье потому, что ее суть и направленность были характерны и для других публикаций «Северного Кавказа», в которых так или иначе популяризовался марксистский взгляд на злободневные вопросы политики и общественной жизни. А такие публикации, подписываемые преимущественно Яковом Подневольным, в течение 1901 г. появлялись на страницах «Северного Кавказа» регулярно.
Остановимся кратко на наиболее значительных из них. 31 марта «Северный Кавказ» опубликовал статью «Эволюция крестьянства», подписанную инициалами Б. З. Н. В этой статье газета впервые упомянула о работе В. И. Ленина «Развитие капитализма в России» (несколько позднее она посвятит этой работе специальную рецензию).
Отмечая необыкновенное богатство статистического материала, использованного в труде Ильина (Ленина) и полностью соглашаясь с его выводом относительно того, что в сельском хозяйстве зажиточное меньшинство сосредоточивает в своих руках такую же долю посева, как и всё остальное крестьянство вместе взятое, автор «Эволюции крестьянства» заключает от себя: «Резюмируя данные эволюции крестьянства, мы должны признать, что на пороге XX века мы уже не имеем права, как сорок лет назад тому, говорить о крестьянстве как о чем-то целом, имеющем общие интересы. И в среду крестьянства проникла, а главное, резко его разложила на части общая всем векам и народам демаркационная линия, которая именуется различием прав на средства производства, а следовательно, на труд и личность себе подобного существа».
Проблеме социального расслоения и пролетаризации крестьянского населения была посвящена и другая статья, опубликованная в газете 17 апреля как рецензия на книгу Каутского «Аграрный вопрос». Вот основные положения статьи, сформулированные как извлечения из книги Каутского:
«Крестьяне, как самостоятельные хозяева, уже не составляют теперь большинства в деревне: под ними стоит значительный слой сельских рабочих, которые не уступают им по численности и интересы которых во всех существенных пунктах тождественны с интересами промышленных наемных рабочих. Следовательно, овладеть массой, организовать ее политически и экономически, поднять ее интеллектуально и морально, довести ее до того, чтобы она была в состоянии взять на себя наследство капиталистического производства, – вот что является главной задачей партии труда.
Очевидно, когда дальнейшее существование наемной системы сделается невозможным, то эти хозяйства перейдут в общественную собственность…
Громадная земельная площадь крупного сельского хозяйства, капиталистический характер которого все более развивается, рост арендной системы, индустриализация сельского хозяйства – вот элементы, подготовляющие почву для обобществления производства…»
Книга Каутского «Аграрный вопрос» была по преимуществу написана на основе европейской действительности, а «Северный Кавказ», словно бы переключая внимание своих читателей с европейских проблем на аналогичные отечественные, буквально через несколько дней после появления рецензии об этой книге Каутского помещает (26 апреля) обстоятельную и восторженно написанную статью о работе, целиком посвященной анализу российской действительности. Это была статья о ленинской книжке «Экономические этюды и статьи», подписанной псевдонимом Владимира Ильича – Владимир Ильин. Название работы В. И. Ленина, вынесенное в заголовок статьи, было выделено крупным, броским шрифтом, но еще крупнее – Владимир Ильин. И уже этим газета достаточно красноречиво выразила свое отношение и к автору «Экономических этюдов…», и к его произведению, характеризуемому рецензентом как выдающееся. С этого, собственно, и начинается его рекомендация: «…Так как работа эта занимает выдающееся место в русской экономической литературе, то мы с особым удовольствием останавливаемся на рассматриваемом произведении». Автор статьи, действительно, с особым удовольствием и достаточно толково старается передать своему читателю аналитическую глубину и блистательную форму изложения мыслей и выводов Ленина. С нескрываемым наслаждением он пересказывает, в частности, содержание тех разделов книги, в которых Владимир Ильин развенчивает «экономический романтизм народнических воззрений», обличая народников как «горячих сторонников мелкобуржуазного производства»; с неопровержимой последовательностью, подчеркивает рецензент, г. Ильин доказывает, что «современное мелкое хозяйство находится в обстановке товарного производства» и что «исправный» крестьянин есть мелкий буржуа, отстаивающий себя борьбой, которая, с одной стороны, постоянно выделяет небольшое меньшинство крупных буржуа, а с другой стороны, выталкивает большинство в ряды пролетариата.
«Всякий из нас, – замечает от себя рецензент, – живя в деревне, не раз мог проверить только что высказанное положение».
И вновь обращаясь к народникам, автор статьи продолжает: «Только народники могут утешать себя такими фразами: „соединяя земледелие с промыслом, кустарь… может продавать свои изделия дешевле фабричных“ и т. д. По этому поводу г. Ильин говорит, что только на гнилом Западе вещи прямо называют их именем, а у нас понижение жизненного уровня трудящихся, задержку введения машин, укрепление всяческой кабалы называют „преимуществом народного производства, соединяющего земледелие с промыслом“. Германские портные, говорит г. Ильин, добиваются от своих хозяев устройства фабрик, тогда как у нас „систему вышибания пота“ благодушно называют „кустарной промышленностью“ и обсуждают преимущества ее перед капитализмом.
Интересно бы знать, спрашивает г. Ильин, нашелся бы хотя в одной капиталистической стране такой „пролетарий“, который бы не был отнесен к пауперам при заработке 33 и 50 рублей в год? А этот заработок специфически русский в кустарной промышленности».
Познакомив далее читателя с тем, как г. Ильин убедительно доказал измену народников лучшим заветам представителей 60-х годов, одушевленных горячей враждой к крепостному праву и идеей всесторонней европеизации России, автор статьи заключает: «В противоположность народническому пониманию современности г. Ильин выставляет свое, но так как наш очерк вышел очень большим, то мы отсылаем читателя к самой книге…»
У читателя не должно было оставаться сомнений относительно того, что понимание современности Ильиным – наиболее верное и обоснованное.
Во всяком случае рецензент (Яков Подневольный), абсолютно убежденный в научной основательности аналитических методов и доказательств автора «Экономических этюдов…», на множестве примеров из разбираемой им работы стремится убедить в этом и своего читателя.
И не только на примерах этой работы. 8 мая он выступает в «Северном Кавказе» с очередной статьей, на этот раз посвященной другому труду В. И. Ленина – «Развитие капитализма в России». (Напомним, что это было повторное обращение газеты к «Развитию капитализма в России».)
«Вот книга, – восклицает в начале своей статьи Я. Подневольный, – о которой большинство наших журналов, несмотря на различие направлений, единодушно отозвалось с похвалой. Интерес темы, громадный фактический материал, которым пользовался автор, научный (здесь и далее курсив в цитатах мой. – Х. Б.) метод исследования и живое изложение – вот бесспорные преимущества работы г. Ильина».
Рецензент, считая невозможным в одной газетной статье подробно познакомить читателя с содержанием капитального труда Ильина, подчеркивает, что он «попытался хотя бы наметить пункты, которые автор детально разработал, связав одной обобщающей идеей. Ильин поставил себе целью рассмотреть, как складывался внутренний рынок для русского капитализма…»
Далее следует изложение основных положений книги, в которых прослеживается процесс капитализации русской деревни и расслоения крестьянских масс на эксплуататоров и эксплуатируемых.
Данные земской статистики, отмечается в статье, констатируют полное разложение крестьянства в России, господства в деревне крестьянской буржуазии. Положение безлошадного и однолошадного крестьянства, коего по данным земской статистики 50 процентов всего числа дворов, может лишь быть диаметрально противоположным; эти крестьяне-земледельцы должны сдавать свой надел в аренду по неимении инвентаря и семян, а свою рабочую силу должны продавать более состоятельным хозяевам, чтобы иметь средства к существованию. Это класс наемных рабочих с наделом, батраков, поденщиков, чернорабочих, строительных рабочих и пр., и пр.
Размышления рецензента о положении нищенствующего и с каждым днем все заметнее разоряющегося большинства крестьянского населения не вызывают, однако, ощущения безысходности. Напротив, они полны исторического оптимизма, которым его самого вооружал автор рекомендуемой книги, а он в свою очередь старается вооружать читателя. Он убежденно и охотно повторяет вывод Ленина о том, что и земледельческий капитализм в России является по своему историческому значению крупной прогрессивной силой, подчеркнув при этом еще раз, что «все выводы и заключения г. Ильин подкрепляет подавляющим обилием цифровых и других данных».
Гиго Дзасохов
О Гиго Дзасохове написано до обидного мало, поэтому русскому читателю он почти неизвестен. Между тем даже беглое знакомство с его жизнью и деятельностью убеждает в том, что это был один из тех интеллигентов, с именами которых связаны самые яркие и славные страницы истории осетинской культуры. Он был видным участником революционного движения на Северном Кавказе, ярким публицистом, бесстрашно выступавшим с обличительными статьями против самодержавия, крупным педагогом и оригинальным литературным критиком, посвятившим специальные исследования творчеству Тургенева, Л. Толстого, Достоевского, Чехова, Короленко, Горького, Коста Хетагурова и др.
Григорий Батчериевич (Гиго) Дзасохов родился 14 августа 1880 г. в селе Георгиевско-Осетинском в бедной крестьянской семье. Когда мальчик подрос, родители определили его в Ардонскую миссионерскую семинарию, которую Гиго окончил в 1901 г. Подробных сведений о его пребывании в семинарии нет, но впоследствии в статье «К вопросу о переводе Ардонской семинарии во Владикавказ» он сам хорошо выразил свое отношение к этой семинарии и ее режиму:
«Помимо скудости общего образования, которое дает Ардонская семинария, здесь противнее всего духу питомцев – один ее монастырский уклад жизни… Всякое стремление к самоопределению и развитию своих природных задатков считалось здесь „гордостью“ и преследовалось как зло, как грех против заповеди „иеговы“.
Национальные чувства осетин здесь постоянно оскорблялись, занятия родной литературой преследовались. Внешний облик ардонского семинариста напоминал старинных бурсаков: одевали плохо, подчас многие воспитанники за недостаточным прикрытием своей наготы принуждены были по целым месяцам не показываться из стен семинарии. Питомцы семинарии выходят с полным отвращением к воспитавшему их учебному заведению и ко всему церковному» (Казбек. 1905. 27 июля).
Отвращение «ко всему церковному» обнаружил и юный Гиго, но уж очень велико было желание продолжить учебу, и он подал заявление о приеме в Казанскую духовную академию. Наставники Ардонской семинарии, давно обратившие внимание на незаурядные способности юноши, помогли ему поступить в духовную академию, рассчитывая, что из него вырастет крупный служитель церкви. Но их расчеты не оправдались. Политическая атмосфера Казани тех лет, наэлектризованная революционными идеями и настроениями, решающим образом повлияла на взгляды и устремления Гиго. Об этом убедительно свидетельствуют документы департамента полиции, в которых Г. Дзасохов значится в числе взятых под наблюдение полиции уже с 1901 г., когда он был еще студентом первого курса Казанской духовной академии. Об этом же свидетельствует и его собственная статья, опубликованная казанской газетой «Волжский вестник» в ноябре 1905 г. под заголовком «Открытое письмо инспектору Академии». Это письмо прозвучало как гневный памфлет, обличающий порядки в духовной академии, где «насиловали совесть людей, вырабатывая из них гнилых членов общества» (Волж. вестн. 1905. 1З ноября).
Выйдя из духовной академии ярым атеистом и противником самодержавия, Г. Дзасохов занялся педагогической деятельностью, устроившись преподавателем литературы во Владикавказское реальное училище. Молодой учитель очень скоро завоевал любовь и признание своих учеников. И не только потому, что прекрасно знал свой предмет и преподавал его с огромным увлечением, но и потому, что через художественную литературу близко знакомил учеников с жизнью народа, вызывая у них живой интерес к общественным событиям в стране, переживавшей тогда большой политический подъем.
Эти события сыграли решающую роль и в его собственной судьбе. «Среди учителей реального училища Дзасохов Гиго составлял исключение, – вспоминает профессор Г. А. Дзагуров, обучавшийся в то время во Владикавказском реальном училище, – он тогда уже был социал-демократом и несравненно лучше остальных преподавателей понимал задачи революции. Дзасохов Гиго, используя свое положение, вел среди учащихся реального училища разъяснительную работу, и в скором времени квартира его стала притягательным местом для тех из реалистов старших классов, которые уже тогда решили посвятить себя делу революции»1.
В самый разгар революционного движения Г. Дзасохов взялся редактировать первую во Владикавказе социал-демократическую газету «Искра». Газета была арестована уже на втором номере, ибо слишком открыто призывала к борьбе с царским самодержавием‚ вплоть до его свержения. Вскоре был арестован и ее редактор2.
Гиго Дзасохов начал выступать в печати задолго до того, как стал редактором «Искры». По его собственному свидетельству, он стал печататься с 1903 г.‚ когда ему было 23 года. Но настоящую политическую зрелость и социальную остроту его публицистика обрела в 1905 г., когда, как позднее писала большевистская «Волна», лучшие революционные силы Осетии, скрывавшиеся в подполье, могучей волной вышли наружу. Сила печатного слова Дзасохова росла и крепла в прямой связи с нарастанием революционного подъема народных масс. Именно под влиянием революционного движения произошло его политическое возмужание, выразившееся прежде всего в том, что он пришел к марксизму и по-марксистски оценивал общественные события тех дней.
«Объединенный пролетариат всего мира, – писал он, – безусловно возьмет в свои руки судьбу народов и государств. Управлять своей судьбой будет сам пролетариат, и установится на земле самая счастливая жизнь. К такой цели ведет человечество объединенный пролетариат, он призывает в свои ряды пролетариат всех стран!» (Казбек. 1905. 1 дек.). И еще: «Пролетариат ни перед чем не остановится. Для последнего борьба не страшна‚ ибо это есть единственное средство к тому, чтобы выйти на правильный путь, ведущий в светлое царство социализма» (Там же. 24 ноября).
Когда декабрьское вооруженное восстание 1905 г. всколыхнуло всю Россию и классовые битвы потребовали боевой сплоченности пролетарских рядов, Г. Дзасохов во весь голос звал к объединению. «Революция охватила всю Россию, и пролетариату нужно сплотиться, ибо враг еще силен‚ – говорилось в его статье «К объединению»‚ – уже в войсках заметно брожение: и там раздаются голоса в защиту своих человеческих прав.
Позорная война (речь идет о русско-японской войне. – Х. Б.) встряхнула сознание войск, революция вызывает в умах и сердцах солдат и офицеров те или иные стремления соответственно их социальному положению и степени классового и сословного самосознания. В русской армии уже заметно расслоение, и чем дальше будут развиваться события, тем рациональней и глубже будет это расслоение, и в конце концов все войско будет разбито на два лагеря – сторонников старого режима и друзей свободы и демократии. Пролетариату важно иметь в своих рядах пролетариев и в военных мундирах. Пусть быстрее объединяются пролетарии» (Там же. 27 ноября).
В эти дни, когда самодержавие намеревалось ввести военное положение в местах, охваченных революционным движением, вновь раздался гневный голос Г. Дзасохова. «Кучка бюрократов в союзе с придворной камарильей замышляет крестовый поход против России‚ – предупреждал он в статье «Вперед!». – Но оружие насильников должно быть обращено против них же самих. Вспыхнувшая революция должна до конца довести свое дело. Отступать теперь уже нельзя» (Там же. 25 ноября).
Когда обнаружились первые признаки предательства буржуазных партий, выдававших себя за друзей и союзников пролетариата в борьбе против самодержавия‚ Дзасохов тут же выступил с обличительной статьей «Измена!». «Буржуазия начала изменять‚ – писал он гневно‚ – для пролетариата она была ненадежная и временная союзница, и вот уже изменяет. Буржуазные партии объединились в трогательный союз, они испугались организованного пролетариата и выставили одной из своих „благородных“ задач – противодействие политическим забастовкам.
Буржуазия, обязанная всецело своими завоеваниями пролетариату, спешит прочно усесться на его плечи, спешит опутать крепкими узами экономической кабалы борцов за свободу. Но едва ли пролетариат позволит буржуазным либеральным партиям мирно усесться за пиршественным столом, воздвигнутым на костях пролетариата, бросив жалкие крохи „младшему брату“… Борьба только начинается. И не время вести толки о мирных переговорах. Долой изменницу-буржуазию! И да здравствует верный защитник интересов народа – русский пролетариат!» (Там же. 18 ноября).
Революционное движение 1905 г. на Кавказе Гиго Дзасохов рассматривал в неразрывном единстве с русской революцией, вызвавшей к активной жизни дремавшие и в русском и в горских народах огромные политические силы. «Революционное движение, охватившее всю Россию, проникло и в горы, – с торжествующей радостью отмечал он в статье «Утро гор». – Для горцев тоже наступит „утро“!» (Там же. 4 дек.). Об этом же Гиго писал позднее, в 1911 г.‚ когда выступил против клеветнической статьи некоего В. А. Авие, утверждавшего в журнале «Исторический вестник», что он, Г. Дзасохов, якобы в 1905 г. был главным вдохновителем «осетинской революции» (Ист. вестн. 1911. № 3). На это Дзасохов ответил, что никакой чисто осетинской революции он не знает, а знает революцию общероссийскую, которая произошла и в Центральной России и на ее окраинах (в том числе и в Осетии).
Политическую зрелость и бесспорно марксистскую позицию Г. Дзасохов обнаружил тогда и в понимании национального вопроса: «Организованный рабочий класс есть лучший защитник всех угнетенных в государстве национальностей. Для пролетариата существуют только две нации – эксплуататоры и эксплуатируемые; и такими принципами пролетариат наносит удар узконациональным и шовинистическим тенденциям и признает за каждой национальностью право на самоопределение» (Казбек. 1905. 18 ноября).
Политические статьи Дзасохова достаточно полно характеризуют его общественные взгляды, которые он по приезде из Казани последовательно выражал и отстаивал на страницах владикавказских (и не только владикавказских) газет. Его публицистика тех дней наиболее полно и ярко представляла в новых условиях революционные традиции той осетинской журналистики, основы которой были заложены революционным демократом и народным поэтом Коста Хетагуровым. Писал ли Гиго об остром безземелье или о бесправном положении осетинского народа, о крайней необходимости для него просвещения или хотя бы элементарного медицинского обслуживания, о ненавистном самодержавном строе, повинном во всех бедствиях горцев и трудового народа России‚ – во всем легко улавливается духовная близость публицистики Г. Дзасохова и Коста Хетагурова. И это вполне закономерно, ибо Гиго благоговел перед К. Хетагуровым прежде всего потому, что поэт «выше всего в мире ставил интересы родного края».
Терская администрация не без оснований увидела в Гиго Дзасохове опасного врага самодержавия. Она ждала только повода, чтобы расправиться с ним. И этим поводом явилась его газета «Искра», в первом же номере которой призывно прозвучало: «Да здравствует вооружение революции!» Уже в начале января 1906 г. начальник Терского жандармского управления в своем донесении заведующему полицией на Кавказе как о большом событии сообщал, что заключен под стражу выделившийся своей нелегальной деятельностью учитель реального училища, редактор-издатель социал-демократической газеты «Искра» Гиго Дзасохов. При этом начальник жандармского управления всячески старался убедить заведующего кавказской полицией в том, что, «по его мнению, Дзасохов Григорий не может быть терпим не только на службе, но подлежит высшей мере наказания»3.
В Центральном Государственном архиве Октябрьской революции сохранились материалы об аресте Г. Дзасохова как «одного из видных противоправительственных агитаторов». При обыске у него были отобраны «письма и рукописи противоправительственного содержания, причем в числе последних оказались рукописи с программными пунктами поднятия восстания среди туземцев и казаков»4. Потому-то с такой поспешностью и был Дзасохов выслан из Осетии. Он был выслан без права когда-либо появляться в Осетии, но тем не менее не порывал с ней связи до последних дней жизни. Эту связь он поддерживал в основном через газету «Терек», неоднократно печатавшую его статьи рядом со статьями С. М. Кирова, с которым, по всей вероятности‚ Гиго был знаком лично5.
Ни ссылка, ни преследования, ни материальные лишения, ни тяжелая болезнь не сломили воли и не поколебали убеждений Г. Дзасохова. Напротив, пребывание в тюрьмах окончательно утвердило его в мысли, что в жизни есть единственный путь, достойный гражданина‚ – это путь революционной борьбы за освобождение трудового народа. «Тюрьма для многих в 1906 году оказалась школой огромной важности‚ – писал Дзасохов, – в ней закалялись в своих убеждениях политики тогдашнего времени»6.
В конце 1906 г.‚ когда Г. Дзасохова ввиду крайне обострившейся болезни освободили из Астраханской тюрьмы, он решил снова «взяться за педагогику» и с этой целью перебрался в Азов. Азовский период его деятельности, продолжавшийся вплоть до 1910 г., оказался весьма насыщенным и плодотворным. Совмещая преподавание литературы и словесности в двух гимназиях Азова, он регулярно выступал и с публичными лекциями и с разнообразными статьями в местных газетах, к созданию которых он тоже имел самое прямое отношение. В это же время в печати появились его литературоведческие работы «Достоевский и Ницше»‚ «Русское общество в произведениях Антона Чехова» и книга «Коста Хетагуров». Вспоминая впоследствии об этом периоде, Дзасохов имел все основания записать в дневнике, что он «все-таки оставил в азовской школе свое направление». Наверное, поэтому с большим сожалением писали о его отъезде из Азова ростовские и азовские газеты. «К сожалению, – сообщала ростовская газета‚ – из дружной педагогической корпорации выбывает преподаватель Гр. Ив. Дзасохов‚ в лице которого Азов лишается одного из основателей публичных лекций» (Южный телеграф. 1910. 10 июля).
Вынужденный к концу лета перебраться в Ростов, Г. Дзасохов намеревался продолжить свою работу с еще большим рвением. Но официальные власти не дали ему развернуться. Уже 4 октября 1910 г. была возбуждена переписка об «исследовании» его политической благонадежности. Основанием к возбуждению переписки послужило донесение Донского охранного отделения, в котором говорилось, что «Дзасохов пытается воздействовать на политическое мировоззрение своих учеников».
Покинув Ростов, Г. Дзасохов переехал сначала в г. Суджу (Курской губернии)‚ а вскоре – в Харьков, где и оставался вплоть до Февральской революции 1917 г. С первых же дней пребывания в Харькове Гиго отдался просветительской деятельности, находя в этом единственно возможное для себя применение своей кипучей творческой натуре. Харьковская педагогическая общественность не могла не заметить и не признать этого талантливого педагога. В феврале 1912 г. он был принят в члены Историко-филологического общества, немного позднее – и в члены Харьковского педагогического общества, в котором ему тоже пришлось вести большую работу. Харьковская газета «Утро», в которой, кстати сказать, регулярно печатались Д. Бедный и В. Бонч-Бруевич‚ 9 декабря 1914 г. извещала, что «сегодня заседание Харьковского педагогического общества будет посвящено разбору тезисов доклада Г. И. Дзасохова на тему „Современная подготовка преподавателей средних и низших учебных заведений“, прочитанного им на заседании общества 3 декабря». Обсуждению доклада Дзасохова Педагогическое общество посвятило подряд пять заседаний. «Утро» подробно информировало своих читателей о каждом заседании, а в конце года газета сообщила, что «попутно с прениями, в которых наметилось два течения, возникает ряд вопросов принципиального характера» и что в этой связи окончание обсуждения доклада Дзасохова переносится на январь 1915 г.
Даже эти лаконичные сообщения газеты позволяют судить о живом интересе к тем вопросам, с которыми Гиго Дзасохов обращался к педагогической общественности Харькова. Не следует при этом забывать, что Харьков был тогда одним из крупнейших учебных округов и что педагогическая мысль здесь была представлена такими авторитетами, как Л. А. Булаховский и др. К слову сказать, вместе с Л. А. Булаховским Г. Дзасохов состоял членом редколлегии журнала «Наука и школа», издававшегося с 1914 г. в Харькове. Во втором номере журнала (1915 г.) была опубликована обстоятельная статья Г. Дзасохова «К вопросу о письменных работах в женских гимназиях», которая в том же году вышла в Харькове и отдельной брошюрой. Если ко всему сказанному прибавить, что Дзасохов свою обширную внешкольную деятельность совмещал с непосредственной работой в гимназиях, то нетрудно представить, какая это была неутомимая и целеустремленная натура. Не случайно он предпослал своей повести «Федор Иванович» слова В. В. Вересаева: «Кто ищет новых путей, должен выходить не на прогулку, а на работу».
С удвоенной энергией Г. Дзасохов отдался работе после Февральской революции 1917 г.‚ позволившей ему вернуться на Кубань, в родное Георгиевско-Осетинское.
«Революционную работу в селении Георгиевско-Осетинском, – говорится в одной из современных работ‚ – проводил друг К. Хетагурова, старый большевик Гиго Батчериевич Дзасохов, вернувшийся из ссылки после Февральской революции»7.
С большим энтузиазмом встретил Г. Дзасохов Октябрьскую революцию. Будучи к тому времени инспектором Георгиевско-Осетинского высшего начального училища Кубанской области, он вскоре был избран членом большевистского партийного комитета Баталпашинского отдела. Он работал не покладая рук и как политический организатор, и как педагог, и как публицист, помогал утверждению победы Советской власти на Кубани, мужественно отстаивая ее в ожесточенной борьбе с контрреволюцией. Не случайно белогвардейцы обещали щедрое вознаграждение за голову Дзасохова. И каждый раз, совершив очередное разбойное нападение на село, они в первую очередь искали «худого большевика с большими волосами», который своими выступлениями на собраниях и в печати так озлоблял против них народ. Во время одного такого нападения белогвардейцы застали Дзасохова тяжело больным. Его схватили и привезли в Баталпашинск. И приговорили к повешению. Но Гиго уже настолько обессилел от пыток, которым его подвергали, что приговор не произвел на него никакого впечатления. Он умирал. Вся беднота села‚ узнав о его участи, поднялась на ноги, чтобы хоть как-то помочь ему. Старики и женщины пришли просить белополковника Косякина отдать им умирающего. Он разрешил им забрать Гиго лишь после того, как тюремный врач сообщил, что Г. Дзасохов не доживет до утра…
Гиго Дзасохов умер в тот же вечер, 18 октября 1918 г. Так оборвалась одухотворенная жизнь человека, отдавшего свой многогранный талант и всю жизнь борьбе за светлое будущее трудового народа.
О творческом наследии Гиго Дзасохова, представленном целым рядом блистательных публицистических статей, педагогических трудов, литературно-критических исследований и т. д., в одной статье невозможно рассказать даже бегло. Поэтому мы ограничимся здесь обзором его литературно-критической деятельности, являющей собой высокий образец верности революционным идеалам русской и осетинской художественной литературы.
Г. Дзасохов как критик вырос не на «голых скалах» литературной бедности. К его приходу предшественниками Коста Хетагурова в осетинской литературе была уже подготовлена почва, а в результате гигантской работы самого Коста на этой почве взошли первые всходы истинной любви к «родному аулу и бедному народу» и первые ростки пролетарской революционности. Дзасохов унаследовал от Коста Хетагурова не только революционный дух, не только безмерную преданность трудовому народу, но и великую любовь к русской литературе.
Г. Дзасохов не просто любил русскую литературу. Он трепетно преклонялся перед ней. Она составляла неотъемлемую часть всей его жизни. И он всеми доступными ему средствами приобщал к ней своих слушателей и читателей. Где бы он ни был, куда бы ни бросала его суровая судьба революционера, повсюду он выступал с лекциями и статьями, а если позволяли обстоятельства, издавал популярные брошюры и книги о наиболее значительных явлениях русской литературы.
В судьбе Гиго Дзасохова с особой отчетливостью проявилось революционизирующее влияние русской литературы. Если после восемнадцатилетнего пребывания в стенах духовных учебных заведений он оказался непримиримым противником церкви и самодержавия, одним из крупнейших на Северном Кавказе революционеров, то в этом огромную роль сыграла русская художественная литература, благодаря которой он «заразился» социальными вопросами еще на студенческой скамье. Летом 1905 г., едва Дзасохов закончил Казанскую духовную академию и вернулся в Осетию, в местной газете «Казбек» появилось сообщение, что в селе Алагир (ныне город) ожидаются публичные чтения окончившим курс духовной академии Гиго Дзасоховым по вопросам, представляющим большой «интерес в переживаемый исторический момент». При этом газета указывала, что наряду с такими вопросами, как избирательное право, экономические проблемы общества, взаимоотношение труда и капитала, рабочий вопрос, Дзасохов намерен познакомить слушателей с поэзией Некрасова, с новыми произведениями Станюковича, Короленко‚ Вересаева и др. Эти чтения, разумеется, Дзасохову не разрешили, но характерно, что он намеревался говорить о художественной литературе в связи с наиболее острыми вопросами общественной жизни, или, как он сам писал месяц спустя, хотел познакомить «народные массы с современным освободительным движением, охватившим всю мыслящую часть русского общества».
В литературно-критической деятельности для Гиго Дзасохова главным критерием была о б щ е с т в е н н а я з н а ч и м о с т ь творчества того или иного художника. Вспоминая впоследствии о первых уроках литературы, которыми он в сентябре 1905 г. начал свою педагогическую деятельность, Г. Дзасохов писал в дневнике: «Задачей русской литературы я выставил изображение истории развития русской мысли, литературных форм и языка. Писателя уподобил врачу, который ставит диагноз общественным недугам и тем способствует их излечению, указывая о б щ е с т в у новые пути жизни. Сообразно такой своей точке зрения, говорил я в своей аудитории, я и буду стараться излагать свой предмет возможно шире, а не так сжато, как указано в официальных программах… Я зову вас, закончил я, на серьезный труд изучения русской литературы, повторяя вам завет Щедрина: паче всего любите родную литературу»8.
Свой взгляд на назначение писательского труда Гиго Дзасохов впервые изложил в статье «О художественном таланте А. П. Чехова», опубликованной 3 июля 1905 г. в газете «Казбек» (к годовщине смерти писателя). С этой статьи, в которой особо подчеркивались общественные заслуги не только Чехова, но и всей русской литературы, началась, по существу, литературно-критическая деятельность Дзасохова.
«Великая заслуга русских писателей перед соотечественниками, – говорилось в этой статье, – состоит между прочим в том, что они, проводя в жизнь гуманные идеи… будили общественное сознание, вызывали все мыслящее и благородное на борьбу с отрицательными явлениями жизни… Невольно напрашивается сравнение в этом отношении русского писателя с западноевропейским и литературы русской с западноевропейской: там, на Западе, художественная литература не всегда избирала своим объектом современность родины, а если избирала, то не ей одной было обязано общество разрешением жизненных вопросов…
Есть и другая особенность русских художественных созданий: творцы их всегда с особенной любовью относились к своей родине, даже и в том случае, когда раскрывали перед обществом исключительно отрицательные, неприглядные стороны; мрачного пессимизма на страницах истории русской словесности не имеется. Таким образом, русский художник прежде всего общественный деятель…»
Переходя конкретно к А. П. Чехову, определяя его заслуги и его место в русской литературе, Гиго Дзасохов прежде всего подчеркивает «услугу писателя обществу», рассматривая его творчество в плане исторической перспективы.
«Новейшая русская художественная литература в лице своих лучших писателей, – отмечал Г. Дзасохов, – представляет из себя как бы разветвление одной большой дороги, начало которой уже позади нас и где стоят такие деятели, как Пушкин, Гоголь, Тургенев‚ Достоевский и другие: как бы многочисленны и разнообразны ни были эти разветвления – они исходят от одного пункта, и все одинаково ведут вперед. Чехов имеет свою дорожку в этом разветвлении и, бесспорно, выводит читателя также на большую дорогу…»
Впоследствии к творчеству Чехова Дзасохов возвращался не раз, развивая и углубляя взгляды, изложенные им в первой статье. А в 1910 г. текст его публичной лекции о Чехове был издан в Пятигорске отдельной брошюрой. И вновь, как это видно уже из заглавия брошюры – «Русское общество в произведениях Антона Чехова», Дзасохов обращает внимание на общественные заслуги писателя:
«Восьмидесятые годы дали русской литературе Чехова, в произведениях которого, как в зеркале, отразилась жизнь этой эпохи… Главным действующим лицом в его творениях является атмосфера русской жизни, атмосфера восьмидесятых годов, которая как бы сконцентрировала в себе весь мрак, весь ужас, всю ложь предшествовавших десятилетий. Творчество Чехова одело в плоть и кровь отупляющее и омертвляющее действие этой атмосферы и выставило на всенародные очи эту страшную деятельность. Образы, созданные им, это тысячу раз повторяющееся напоминание русскому мнимо-свободному обществу, что, в сущности, „мы люди подневольные“, что „на место цепей крепостных люди придумали много иных“… Он хочет, чтобы люди о т к р ы т о, с е р д ц е м и р а з у м о м с о з н а л и‚ ч т о д а л ь ш е т а к ж и т ь н е л ь з я…»
И далее:
«Куда ни кинь, в какую область русской действительности ни загляни – везде пошлость и грязь, ложь и надувательство, везде царят зло и несправедливость на законном основании, везде существуют владеющие господа и принадлежащие подчиненные… Получается тот порядок, то „духовное рабство“, в котором торжествует ничтожество и оказывается лишним и вредным культурный человек, человек с „идеями“.
На почве этого духовного рабства разыгрывается потрясающая драма лишнего человека, на почве этого порядка культурные люди „вырождаются“… Все они наперебой друг перед другом кричат о тоске, о скуке, заполняющей их жизнь, в которой нет места живому делу, свободному слову. Все они страдают от своего бессилия перед грозною действительностью, плачут о загубленной жизни, которая проходит без пользы, без дела. Вот эти-то страдания лишнего человека, его психическое изнурение и рассказывает Чехов без всяких громких фраз, простыми словами, страшными в своей простоте. И каждое слово он бросает не потерпевшим лишним людям, а порядку русской жизни и тем, кому этот порядок был выгоден…»
Неудовлетворенность жизнью, характерную для героев Чехова, Гиго Дзасохов отмечает как постоянное явление в творчестве писателя. И логика воздействия его произведений, выражающих недовольство настоящим, смутное влечение к чему-то лучшему такова, что, порождая тоску одних, они служат для других толчками к безотчетному стремлению вперед, к тому «безумству храбрых», в котором Горький видит «мудрость мира».
«Художник Чехов‚ – пишет в заключение своей брошюры Г. Дзасохов, – ставит диагноз общественным недугам: он прямо говорит, какою болезнью страдает русское общество. Болезнь эта – нудная психика общества, происходящая от бессилия бороться с жизненными препятствиями. За каждым рассказом мы видим автора как бы говорящим: если поставить на место этих безвольных слабых людей – людей сильных, то явления эти не будут так фатальны, и жизнь будет иною. Сила отрицательных явлений жизни, по произведениям Чехова, лишь в бессилии современного человека… Кто так смотрит на жизнь, тот уже не пессимист. Если указано средство, значит, есть вера в светлое будущее, может быть, и далекое от нас, но приближение которого зависит от нас же самих.
Вот жизненный смысл произведений Чехова и его услуга русскому обществу».
Прямо скажем, поразительное для своего времени понимание творчества А. П. Чехова и его общественного значения!
С огромной любовью Г. Дзасохов относился и к В. Г. Короленко, творчество которого он пропагандировал с такой же настойчивостью, как Чехова, Тургенева‚ Л. Толстого, Вересаева и др. Первое его выступление о Короленко тоже относится к 1905 г., когда Гиго Дзасохов был еще во Владикавказе. Об этом мы узнаем из местной газеты «Казбек», сообщавшей тогда, что «ближайшей общеобразовательной лекцией в пользу владикавказской общественной библиотеки будет лекция Г. Дзасохова о Короленко» (Казбек. 1905. 5 ноября). К сожалению, текст этой лекции не сохранился, зато недавно обнаружено несколько статей, представляющих собой выборку из лекции, с которой Г. Дзасохов в 1910 г. выступал уже в г. Азове. Статьи эти были опубликованы в «Азовском вестнике» весной 1911 г. под общим заголовком «Настоящее русской литературы (из публичной лекции Г. И. Дзасохова „Короленко среди современных писателей“)» (Азов. вестн. 1911. № 46–48).
«Среди писателей последнего времени‚ – говорилось в первой статье‚ – Короленко занимает свое особое место, свято охраняя традиции русской литературы, которая никогда не замыкалась в узкой сфере художественного восприятия действительности, а служила развитию правды и справедливости». Подробно остановившись далее на основных явлениях русской литературы тех дней, Г. Дзасохов в заключительной статье вновь возвращается к Короленко: «3нечение последнего не исчерпывается страницами его рассказов. Он близок нам и дорог своею нравственной связью с нами. Жизнь Короленко продолжает его литературу, в которой выражается его глубоко отзывчивое сердце. Ни одна серьезная обида, ни одна общественная неправда не прошли мимо большого сердца Короленко…»
Немногим раньше (спустя несколько дней после смерти Л. Толстого) в ростовской газете «Южный телеграф» Гиго Дзасохов выступил со статьей «Чем объяснить?», в которой говорилось о причине «столь обаятельного действия великого сердца» Л. Н. Толстого (Южный телеграф. 1910. 13 ноября).
Подчеркивая величие и общественные заслуги Л. Толстого, Короленко и Чехова, говоря о неповторимых художественных достоинствах их творчества, об их неистребимой вере в светлое будущее, Гиго Дзасохов вместе с тем отмечает, что они не дают ответа на вопрос, как по возможности скорее приблизить это будущее, что надо для этого делать уже сегодня, уже сейчас… Ответы на эти вопросы, указывает Гиго Дзасохов, содержатся в произведениях пролетарского «буревестника» Максима Горького. Психологию новой России, провозглашает критик в работе «Русское общество в произведениях Антона Чехова», России, жаждущей борьбы с жизненными препятствиями и уверенной в своей силе, ярко уловил талантливый писатель нашего времени – Максим Горький.
Bepul matn qismi tugad.