Kitobni o'qish: «Психология толпы»

PSYCHOLOGIE DES FOULES

Gustave Le Bon

© Васильева Е. А., перевод на русский язык, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

5 причин прочитать эту книгу:

• Универсальный диагностический инструмент. Понимание закономерностей коллективного поведения вне зависимости от эпохи, культурного кода или политического строя.

• Анатомия социальных иллюзий. Разбор механизмов, превращающих ложные идеи в массовые движения, исторические потрясения и ложные свидетельства очевидцев.

• Междисциплинарный взгляд ученого-энциклопедиста. Синтез клинической наблюдательности врача, полевого опыта антрополога и политической проницательности социолога в одном тексте.

• Прямое влияние на историю: Труды Лебона изучались в кабинетах политиков и диктаторов XX века; его исследования групповой динамики легли в основу первых теорий пропаганды и рекламы (работы Э. Бернейса, У. Липпмана, политтехнологов разных режимов).

• Мировой издательский феномен. Первое парижское издание 1895 года положило начало непрерывной истории переизданий: текст переведен на десятки языков, а общий тираж исчисляется миллионами экземпляров.

Предисловие к изданию

Книга Гюстава Лебона «Психология толпы» впервые увидела свет в Париже в 1895 году. Это был рубеж не просто веков, но целых эпох. Франция – и вместе с ней вся Европа – еще не оправилась от потрясений XIX столетия: Великая французская революция, наполеоновские войны, реставрации, новые революции 1830 и 1848 годов, крах Второй империи, ужас Парижской коммуны. Казалось, что история утратила размеренность и превратилась в цепь разрушительных взрывов, уносивших жизни людей всех возрастов и сословий, – и в каждой из этих катастроф на авансцену выходила одна и та же новая сила: толпа.

Лебона часто называют основателем социальной психологии, но сам он был фигурой куда более сложной. Врач по образованию, увлеченный антрополог и археолог, публицист и политический мыслитель по призванию, он сочетал в себе наблюдательность натуралиста с темпераментом философа. Он был военным врачом на франко-прусской войне и своими глазами видел Парижскую Коммуну 1871 года; десятилетиями путешествовал по Азии и Африке, изучая разные цивилизации. Именно этот сплав опыта – и клинического, и полевого, и политического – придает его книге ту особую, чуть холодную убедительность, которую невозможно подделать кабинетными рассуждениями.

Лебон поставил перед собой задачу, которую до него почти никто не решался сформулировать столь прямо: изучить поведение толпы не как патологию, не как отклонение от нормы, а как самостоятельное психологическое явление, подчиняющееся собственным законам. Он увидел то, что ускользало от его современников: человек в толпе – это не просто «человек минус самоконтроль». Это другое существо. Сознательная личность в нем отступает, уступая место бессознательному; уровень интеллекта падает, а чувства обостряются до крайности; внушаемость достигает предела, и любой образ, любое слово, брошенное в эту раскаленную среду, способно мгновенно овладеть всеми.

Пожалуй, самым шокирующим для читателей ХIX века – и самым отрезвляющим для нас – стал вывод Лебона о том, что толпа по самой своей природе не способна к логическому мышлению, но зато чрезвычайно способна к действию. Именно этот разрыв между неспособностью рассуждать и готовностью действовать делает массу одновременно и могущественной, и страшной. Толпа не созидает – она разрушает или, в лучшем случае, слепо идет за лидером. Цивилизации, напоминает Лебон, всегда создавались интеллектуальной элитой, а не массой; масса же довершает гибель того, что уже подточено временем.

Вслед за французским врачом и антропологом другие исследователи также начали изучать психологию масс, но именно труд Лебона приобрел мировую известность. Хотя в начале XX века Лебона часто критиковали за недостаток эмпирических данных, уже в 1920-е годы его теория заражения получила развитие в концепциях, объясняющих утрату самоконтроля в массе. Книгу внимательно читали политики и диктаторы, ее цитировали и ниспровергали, но почти никто из серьезных исследователей ХХ века не мог ее игнорировать.

Почему же «Психологию толпы» стоит читать сегодня – в эпоху, которой сам Лебон уже не застал, но которую он, кажется, предвидел с пугающей точностью?

Мы живем в мире, где толпа перестала быть исключительно физическим явлением. Людям больше не обязательно собираться на площади: социальные сети, мессенджеры и алгоритмические ленты создают «одушевленную толпу» в цифровом пространстве – с теми же признаками: единой направленностью чувств, подавлением индивидуального мышления и колоссальной заразительностью любого импульса. Вирусный пост – это и есть внушение, мгновенно охватившее тысячи умов. Коллективная травля в Сети – это та же расправа, описанная Лебоном в главах о «преступной толпе». Культ вождей и блогеров, наделяемых почти сверхъестественной властью над умами, – это все то же явление, разобранное в книге более ста лет назад.

Читать «Психологию толпы» сегодня – значит учиться видеть эти механизмы в действии. Лебон не предлагает утешительных выводов и не дает конкретных инструкций. Однако эта книга открывает нам глаза на невидимые силы, управляющие человеком в массе, и напоминает: наша рациональность хрупка, мы с удивительной легкостью отрекаемся от собственного мнения, когда его разделяют миллионы, и почти с наслаждением подчиняемся тому, кто говорит резко, уверенно и без полутонов.

Эта книга требует от читателя определенного мужества. Она не щадит иллюзий – ни демократических, ни элитарных, ни личных. Но именно в этой нелицеприятной трезвости и заключается ее ценность. В мире, где манипуляция общественным мнением стала индустрией, а вовлеченность в коллективные эмоции – повседневной привычкой, «Психология толп» остается одним из самых действенных инструментов интеллектуальной самозащиты. И чем дальше мы продвигаемся в эру, которую Лебон назвал «эрой толп», тем полезнее перечитывать эту книгу.

Книга I
Душа толп

Введение
Эра толп

Эра толп. – Эволюция нынешней эпохи. – Истинная причина исторических переломов – глубинный сдвиг в сознании народов. – Наше время как эпоха переходного безвластия: крушение старых догм и рождение новых условий жизни. – Единственная сила, устоявшая на руинах прошлого, – власть толпы. – Приход масс в политическую жизнь и их требования; божественное право толп сменяет божественное право королей. – Бесполезность сетований на рост этой власти и роль толпы в истории цивилизаций: она разрушает, но не созидает. – Необходимость изучения психологии толп для государственного деятеля.

Великие потрясения, которые предшествуют смене цивилизаций, поначалу кажутся вызванными серьезными политическими переменами: нашествием варваров или свержением династий. Однако стоит вглядеться в них внимательнее – и чаще всего обнаружится, что за видимыми причинами стоит истинная: глубинный сдвиг в сознании народов. Исторические переломы – это не те явления, что поражают нас своим размахом и жестокостью.

Действительно важные перемены, ведущие к обновлению цивилизаций, происходят в умах, в представлениях и в верованиях людей.

Памятные события – это лишь видимые проявления невидимых изменений в человеческой душе. Они случаются редко, потому что унаследованный душевный склад – самое устойчивое, что есть в народе.

Мы живем в один из тех критических моментов, когда меняется сам строй человеческой мысли. В основе этого преобразования лежат два главных фактора. Первый – крушение религиозных, политических и социальных догм, на которых держатся все элементы нашей цивилизации. Второй – возникновение совершенно новых условий жизни и мышления, порожденных современными научными открытиями и развитием промышленности.

Идеи прошлого, пусть и подорванные временем, все еще очень сильны, а те, что должны прийти им на смену, только начинают складываться. Вот почему нынешняя эпоха – это время перехода и безвластия.

О периоде, неизбежно отмеченном печатью хаоса, трудно с уверенностью сказать, что он принесет в будущем. На каких краеугольных идеях будут зиждиться общества, которые придут на смену нашему? Нам это пока неведомо. Но уже сейчас можно предположить, что, устраивая свою жизнь, им придется считаться с новой властью – единственной, устоявшей в современную эпоху: властью толпы. На руинах стольких идей, некогда почитаемых за истину, а ныне умерших, после стольких правителей, которые один за другим были сокрушены революциями, эта сила оказалась единственной, которая уцелела, неуклонно крепнет и, видимо, скоро поглотит все остальные.

В то время как наши старые верования рушатся и исчезают, а прежние устои обществ разваливаются один за другим, толпа – это единственная власть, которой ничто не угрожает и чье влияние постоянно растет.

Эпоха, в которую мы вступаем, станет воистину эрой толп.

Еще сто лет назад главную роль в событиях играли традиционная политика государств и соперничество правителей. Мнение народных масс в ту пору почти ничего не значило. Ныне же политические устои, личные устремления властителей и их распри почти утратили вес. Голос толп обрел решающее значение. Он диктует королям, как править. Судьбы наций определяются уже не в советах монархов, а в душе толп.

Приход народных масс в политическую жизнь и их постепенное превращение в правящие классы – одна из самых ярких черт нашей переходной эпохи. На деле этот приход был ознаменован отнюдь не всеобщим голосованием – долгое время оно имело мало влияния, да и управлять им поначалу было легко. Власть толп зарождалась через распространение определенных идей, которые медленно укоренялись в умах, а затем – через постепенное объединение людей, которое позволило осуществить то, что раньше было лишь теорией. Объединение дало толпам возможность сформировать представление о своих интересах – пусть не всегда верное, но зато вполне четкое, – а также осознать свою силу. Они создают профсоюзы, перед которыми капитулируют все правительства, и биржи труда, которые, вопреки экономическим законам, пытаются диктовать условия работы и зарплаты. Они посылают в органы управления своих представителей – у тех нет ни собственной инициативы, ни независимости, и чаще всего они оказываются просто голосом комитетов, которые их выдвинули. Сегодня требования толп становятся все более четкими и направлены на то, чтобы разрушить нынешнее общество до основания и вернуть его к тому первобытному коммунизму, который был нормальным состоянием всех человеческих групп до зарождения цивилизации. Ограничение рабочего дня, изъятие рудников, железных дорог, заводов и земли, равный раздел продуктов, устранение высших классов в пользу низших – вот эти требования.

Толпы неспособны логически мыслить, но зато весьма способны к действию.

Голос толп обрел решающее значение. Он диктует королям, как править.

Современное устройство делает их силу огромной. Догмы, которые мы видим зарождающимися, скоро обретут мощь старых догм – ту тираническую и верховную силу, которая не допускает обсуждения. Божественное право толп приходит на смену божественному праву королей.

Писатели, ценимые нашей буржуазией и лучше всех выражающие ее ограниченность, недальновидность, поверхностный скептицизм и порой чрезмерный эгоизм, приходят в ужас от новой власти, растущей на глазах. Чтобы остановить брожение умов, они в отчаянии взывают к нравственному авторитету Церкви – той самой, которую сами же раньше презирали. Они твердят о крахе науки и призывают нас вернуться к истинам божественного откровения. Но эти новообращенные забывают, что если благодать действительно коснулась их, то она не может обладать той же силой над душами, которым нет дела до загробного мира. Толпы сегодня не хотят богов, которых их прежние господа вчера отвергли и помогли сокрушить. Реки не текут вспять к своим истокам.

Наука не потерпела краха и не виновата ни в нынешнем беспорядке в умах, ни в той новой силе, которая растет прямо среди этого беспорядка. Она обещала нам истину или хотя бы понимание тех связей, которые доступны нашему разуму, но никогда не обещала нам ни мира, ни счастья. Ей безразличны наши чувства, она не слушает наших жалоб, и ничто не способно вернуть те иллюзии, которые она развеяла.

Во всех странах повсюду видны признаки того, что власть толп быстро растет. Что бы она нам ни принесла, нам придется это принять. Сетовать бесполезно.

Приход толп к власти, возможно, станет одной из последних ступеней западной цивилизации – возвращением к тем временам смутной анархии, которые предшествуют рождению новых обществ.

Но как этому помешать?

До сих пор главная роль толп была в том, чтобы разрушать старые цивилизации. История учит: когда моральные устои общества рушатся, эти слепые и жестокие массы – которые справедливо называют варварами – довершают его гибель. Цивилизации всегда создавались и направлялись небольшой интеллектуальной элитой, а не толпами. Толпы способны только разрушать. Их господство всегда означает хаос. Цивилизация предполагает твердые правила, дисциплину, переход от инстинктов к разуму, заботу о будущем, высокий уровень культуры – условия, которые толпам, предоставленным самим себе, совершенно недоступны. Обладая лишь разрушительной силой, они действуют как микробы, которые ускоряют разложение ослабленных организмов или трупов. Когда здание цивилизации прогнивает, толпы обрушивают его. Вот тогда и проявляется их роль. На мгновение слепая сила толпы становится единственной движущей силой истории.

Ожидает ли нашу цивилизацию та же участь? Мы можем этого опасаться, но пока не знаем.

Нам остается смириться с властью толп – ведь недальновидные умы одну за другой разрушили все преграды, которые могли бы их сдержать.

Эти толпы, о которых сейчас так много говорят, мы знаем очень плохо. Профессиональные психологи, далекие от них, всегда их игнорировали и интересовались ими только с точки зрения преступлений, которые они могут совершить. Преступные толпы, конечно, существуют, но есть и толпы добродетельные, толпы героические и многие другие. Преступления толп – лишь один из аспектов их психологии, и они дали бы нам представление об их душевном складе не больше, чем можно было бы понять человека, описывая только его недостатки.

Когда здание цивилизации прогнивает, толпы обрушивают его. Вот тогда и проявляется их роль. На мгновение слепая сила толпы становится единственной движущей силой истории.

Впрочем, по правде говоря, властители мира, основатели религий и империй, апостолы всех вероучений, выдающиеся политики, а на более скромном уровне – просто вожди малых человеческих сообществ – всегда были психологами, сами того не ведая. Они обладали инстинктивным и часто очень точным пониманием души толп. Хорошо зная ее, они легко становились ее хозяевами. Наполеон удивительно тонко чувствовал психологию французских толп, но порой совершенно не понимал психологию толп других народов. Это непонимание и толкнуло его на войны в Испании и России – войны, которые в итоге привели его к падению.

Знание психологии толп – вот что нужно государственному деятелю, который понимает, что не может управлять ими (сегодня это уже почти невозможно), и хочет по крайней мере не оказаться у них в полной власти.

Психология толп показывает, как мало законы и учреждения влияют на их импульсивную природу и насколько толпы неспособны иметь какие-то свои мнения – только те, что им внушили.

Правила, основанные на чисто теоретической справедливости, им не указ. Их может увлечь лишь то, что рождается у них в душе. Если законодатель захочет, скажем, ввести новый налог, стоит ли ему выбирать самый справедливый в теории? Вовсе нет. Для толп самый несправедливый налог на деле может оказаться лучшим – если он незаметен и не выглядит обременительным. Так, косвенный налог, даже непомерный, толпа всегда примет. Его взимают ежедневно с товаров повседневного спроса, по капле, он не мешает привычному укладу и не сильно бросается в глаза. Замените его подоходным налогом – пропорциональным зарплате или другим доходам, который надо платить разом, – пусть даже он будет в десять раз меньше первого, и это вызовет всеобщее возмущение. Ведь незаметные ежедневные копейки оборачиваются относительно крупной суммой, а это сразу впечатляет. Не заметить ее можно было бы, только если копить понемногу заранее; но для такой экономии нужна предусмотрительность, на которую толпы неспособны.

Предыдущий пример очень ярко показывает, как работает психика толп. Наполеон, тонкий психолог, это прекрасно понимал; но законодатели, не знающие души толп, не способны ее постичь. Опыт еще не научил их главному: люди никогда не руководствуются велениями чистого разума.

Этот же подход применим и во многом другом. Знание психологии толп проливает свет на множество исторических и экономических явлений, которые без него так и остались бы загадкой. И даже если бы оно представляло лишь академический интерес, изучение этой стороны человеческой души уже заслуживало бы внимания.

Знание психологии толп проливает свет на множество исторических и экономических явлений, которые без него так и остались бы загадкой.

Разбираться в мотивах человеческих поступков так же увлекательно, как изучать минерал или растение.

Наше исследование души толп – лишь краткий очерк, простое изложение наблюдений. От него стоит ждать лишь отдельных намеков и мыслей. Другие пойдут дальше и глубже. Мы же сейчас только прокладываем тропу на почти не изученной земле.

Глава I
Общие черты толп. Психологический закон их внутреннего единства

Определение толпы с психологической точки зрения: почему случайное скопление людей – еще не одушевленная толпа. – Условия формирования коллективной души: исчезновение сознательной личности и устремленность чувств в одном направлении. – Закон психического единства толп. – Состав толпы: как разрозненные элементы образуют новое существо. – Главенствующая роль бессознательного: в толпе индивидуальные способности стираются, а посредственность накапливается. – Три причины появления новых черт у индивида в толпе: чувство неодолимой силы, психическое заражение и внушаемость. – Состояние человека в толпе сродни гипнотическому трансу: он становится автоматом, которым управляет уже не воля, а внушение. – Снижение интеллектуального уровня и готовность к действиям как героическим, так и преступным.

В общепринятом смысле слово «толпа» означает любое скопление людей, кем бы они ни были – независимо от национальности, профессии или пола, и как бы случайно они ни собрались вместе.

Но с точки зрения психологии слово «толпа» имеет совсем иной смысл. При определенных обстоятельствах – и только при них – скопление людей обретает новые свойства, совсем не похожие на свойства каждого из них в отдельности. Сознательная личность исчезает, чувства и мысли всех устремляются в одном направлении. Возникает коллективная душа – пусть временная, но с очень отчетливыми чертами. Тогда это скопление становится тем, что за неимением лучшего слова я называю организованной, одушевленной толпой, или, если хотите, толпой в психологическом смысле. Она образует единое целое и подчиняется закону психического единства толп.

Исчезновение сознательной личности и устремленность чувств и мыслей в одну сторону – первые признаки толпы, которая становится организованной, – не всегда означают, что много людей одновременно собрались в одном месте.

Тысячи разобщенных индивидов могут в какой-то момент, под влиянием сильных эмоций, вызванных, например, важным событием в стране, обрести черты одушевленной толпы.

Любого повода, который сведет их вместе, будет достаточно, чтобы их поведение тотчас же приняло форму, характерную для толпы. В иные моменты истории полдюжины человек могут составить организованную толпу, а сотни людей, собравшиеся случайно, – нет. С другой стороны, целый народ, даже не собравшись вместе, порой становится толпой – стоит лишь воздействовать на него определенным образом. Как только психологическая толпа сформировалась, она приобретает общие черты – временные, но поддающиеся определению. К этим общим чертам добавляются частные, которые меняются в зависимости от того, из кого состоит толпа, и могут менять ее психический склад.

Итак, одушевленные толпы можно классифицировать. Изучение этой классификации покажет нам, что у разнородной толпы (из несхожих элементов) и у толп однородных (секты, касты, сословия) есть общие черты, а наряду с ними – и особые, позволяющие их различать. Прежде чем перейти к разным видам толп, рассмотрим сначала черты, общие для всех. Мы поступим как естествоиспытатель: сначала определим общие признаки всех индивидов, принадлежащих к одному семейству, а затем – частные, которые отличают роды и виды, входящие в это семейство.

Душу толп описать непросто: ее устройство меняется не только в зависимости от расы и состава группы, но и от того, какие возбудители на нее действуют и с какой силой.

Та же трудность, впрочем, возникает при изучении психологии любого существа. В романах людские нравы предстают неизменными, но в реальной жизни это не так. Только однообразие среды создает видимость однообразия характеров. Я уже показывал в другой работе, что в психике каждого заложены возможности разных темпераментов, которые могут проявиться при резкой смене обстановки. Так, среди самых свирепых членов Конвента оказались безобидные буржуа, которые в обычных обстоятельствах были бы мирными нотариусами или добродетельными судьями. Когда буря утихла, они вернулись к своему обычному амплуа. Наполеон нашел среди них самых смиренных своих слуг.

Мы не будем здесь прослеживать все этапы формирования толп, а сосредоточимся на стадии их полной организации. Именно на этой продвинутой ступени на неизменную и главенствующую основу народа наслаиваются новые, особые черты, направляющие все чувства и мысли коллектива в одну сторону. И только тогда проявляется то, что я назвал выше психологическим законом психического единства толп.

Некоторые психологические черты толп совпадают с теми, что есть у отдельных людей; другие же, напротив, встречаются только у коллективов.

Сначала мы изучим эти особые черты, чтобы ясно показать, насколько они важны.

В романах людские нравы предстают неизменными, но в реальной жизни это не так. Только однообразие среды создает видимость однообразия характеров.

Самый поразительный факт, который являет собой одушевленная толпа, заключается в следующем: кто бы ни входил в ее состав, как бы ни различались их образ жизни, занятия, характер или ум, одно лишь превращение в толпу наделяет их своего рода коллективной душой. Эта душа заставляет их чувствовать, думать и действовать совсем иначе, чем чувствовал, думал и действовал бы каждый из них по отдельности. Некоторые идеи, некоторые чувства возникают или переходят в действия только у людей, оказавшихся в толпе. Одушевленная толпа – это разнородные элементы, на мгновение слитые воедино, – словно клетки живого организма, которые, соединяясь, образуют новое существо, совершенно не похожее на каждую из них в отдельности.

Вопреки мнению, которое удивительно встретить у такого крупного философа, как Герберт Спенсер, в толпе нет ни суммы, ни среднего от составляющих ее элементов – есть их соединение и порождение новых свойств. Как в химии: некоторые вещества, вступая в реакцию, скажем, кислоты и основания, образуют новое соединение, наделенное свойствами, отличными от свойств тех веществ, из которых оно получилось.

Нетрудно заметить, как разительно человек в толпе отличается от себя самого в одиночестве; но объяснить эту перемену куда труднее. Для этого нужно прежде всего вспомнить важный тезис современной психологии: бессознательные процессы играют главную роль не только в органической жизни, но и в работе ума. Сознательная жизнь духа – лишь ничтожная часть по сравнению с его бессознательной жизнью. Самый тонкий аналитик, самый проницательный наблюдатель способен уловить лишь жалкую долю тех бессознательных побуждений, которые им движут. Наши сознательные поступки проистекают из бессознательной основы, сформированной главным образом наследственностью. Эта основа хранит бесчисленные наследия предков, из которых складывается душа народа. За очевидными причинами наших действий стоят тайные, от нас самих укрытые. Большая часть наших повседневных поступков – результат этих скрытых мотивов.

Именно благодаря бессознательным элементам, из которых складывается душа народа, все его индивиды так похожи друг на друга.

А различаются они благодаря элементам сознательным – плодам воспитания, но главным образом – благодаря наследственности. Люди, чей интеллект совершенно не схож, могут иметь одинаковые инстинкты, страсти, чувства. Во всем, что относится к сфере чувств – религия, политика, мораль, симпатии, антипатии, – самые выдающиеся люди лишь в редких случаях превосходят уровень обычных людей. Между знаменитым математиком и его сапожником может быть пропасть в интеллекте, но в том, что касается характера и убеждений, разница часто незначительна или ее вовсе нет.

Эти общие качества характера, управляемые бессознательным и в почти одинаковой мере присущие большинству нормальных людей одного народа, и становятся у толпы общими. В коллективной душе стираются интеллектуальные способности людей, а вместе с ними – их индивидуальность. Разнородное тонет в однородном, и начинают господствовать бессознательные начала.

Это объединение обычных качеств объясняет, почему толпы не способны к действиям, требующим высокого уровня интеллекта. Решения, касающиеся общих интересов, которые принимает собрание выдающихся, но разных по складу ума людей, по сути не лучше решений, какие приняло бы сборище глупцов. Ведь они могут соединить только те посредственные качества, которые есть у каждого.

Одушевленная толпа – это разнородные элементы, на мгновение слитые воедино, – словно клетки живого организма, которые, соединяясь, образуют новое существо, совершенно не похожее на каждую из них в отдельности.

Толпы накапливают не ум, а посредственность.

Неправда, как часто повторяют, что «любой» умнее Вольтера. Вольтер, безусловно, умнее «любого», если под «любым» понимать толпу.

Но если бы люди в толпе только сливали воедино свои обычные качества, получилась бы просто средняя величина, а не – как мы уже говорили – рождение новых черт.

Как же они возникают? Попробуем это выяснить.

Первая причина: человек в толпе, благодаря одной лишь ее численности, обретает чувство неодолимой силы. Оно позволяет ему поддаваться таким инстинктам, которые в одиночку он бы обязательно подавил. А поддается он им тем охотнее, потому что толпа анонимна и безответственна: чувство ответственности, всегда сдерживающее отдельного человека, исчезает полностью.

Вторая причина – психическое заражение – тоже влияет на то, какие особые черты проявляются у толп и в какую сторону они направлены. Это явление легко наблюдать, но сложнее объяснить; его следует связывать с явлениями гипнотического порядка, которые мы рассмотрим чуть позже. В толпе любое чувство, любой поступок заразительны, причем настолько, что человек запросто жертвует своим личным интересом ради интереса коллектива. Такое поведение противоречит его природе, и индивид становится к нему способен только тогда, когда является частью толпы.

Третья причина – и самая важная – порождает в человеке из толпы черты, подчас прямо противоположные тем, какими он обладает наедине с собой. Я говорю о внушаемости; ее следствием, между прочим, и является упомянутое выше заражение.

Человек в толпе – это песчинка среди других песчинок, которую ветер поднимает по своему желанию.

Чтобы понять это явление, нужно вспомнить некоторые недавние открытия в области физиологии. Сегодня нам известно: человека можно привести в такое состояние, что, утратив сознательную личность, он подчиняется любому внушению того, кто лишил его этой личности, и совершает поступки, совершенно не свойственные его характеру и привычкам.

Внимательные наблюдения показывают, что человек, проведший некоторое время в возбужденной толпе, вскоре – из-за исходящих от нее флюидов или по какой-то иной, пока не известной причине – впадает в особое состояние, очень близкое к гипнотическому трансу.

У загипнотизированного работа сознания парализована, он становится рабом бессознательных импульсов, которыми гипнотизер управляет по своему усмотрению. Сознательная личность исчезает, воля и способность различать пропадают. Чувства и мысли устремляются туда, куда их направляет гипнотизер.

Примерно в таком состоянии находится человек, оказавшийся в толпе. Он больше не отдает себе отчета в своих действиях. У него, как у загипнотизированного, одни способности подавлены, зато другие могут обостриться до предела. Внушение неодолимо толкает его на определенные поступки. В толпе эта сила еще больше, потому что внушение, общее для всех, становится взаимным и от этого только усиливается. Те, у кого личность достаточно сильна, чтобы этому противостоять, слишком малочисленны – поток увлекает и их. Самое большее, на что они способны, – попытаться задать другое направление с помощью иного внушения. Удачное слово, вовремя вызванный образ порой отвращали толпу от самых кровавых деяний.

Итак, вот главные черты человека в толпе: исчезновение сознательной личности, преобладание личности бессознательной, направленность чувств и мыслей в одну сторону (через внушение и психическое заражение), стремление немедленно превратить внушенные идеи в действие. Он больше не является самим собой, а становится машиной, которой его воля уже не в силах управлять.

Уже одним тем, что человек оказывается в толпе, он опускается на несколько ступеней вниз по лестнице цивилизации.

Один он был, возможно, человеком образованным; в толпе же он становится существом, ведомым инстинктами, а значит – варваром. Он обретает порывистость, жестокость, свирепость, а также восторженность и героизм, свойственные первобытным людям. Роднит его с ними и то, как легко он поддается впечатлению от слов и образов и как легко совершает поступки, противоречащие его собственным очевидным интересам. Человек в толпе – это песчинка среди других песчинок, которую ветер поднимает по своему желанию.

Именно поэтому мы видим, как присяжные выносят приговоры, которые каждый из них поодиночке не одобрил бы; как парламентские собрания принимают законы и меры, которые каждый из их членов в отдельности отверг бы. Поодиночке члены Конвента были мирными буржуа с мирными привычками. Но, собравшись в толпу, они под влиянием нескольких вожаков без колебаний отправляли на гильотину невиновных; и, вопреки собственным интересам, они отказались от своей неприкосновенности и сами истребляли друг друга.

Человек в толпе отличается от себя обычного не только поступками. Еще до того, как он утратит всякую самостоятельность, его идеи и чувства уже меняются настолько, что могут превратить скупого в транжиру, скептика – в верующего, честного человека – в преступника, труса – в героя. Взять хотя бы знаменитую ночь 4 августа 1789 года: дворянство в порыве самоотречения отказалось от всех своих привилегий. Поодиночке ни один из его членов, конечно, никогда бы на это не согласился.

Из всего сказанного можно заключить, что в интеллектуальном отношении толпа всегда уступает отдельному человеку.

Но что касается чувств и вызванных ими поступков, толпа может быть и лучше, и хуже – по обстоятельствам. Все зависит от того, какие внушения на нее действуют. Это упустили писатели, изучавшие толпы только с точки зрения преступлений. Бесспорно, толпы часто бывают преступны, но они бывают и героическими. Их легко побудить умирать за веру или идею, пообещать славу или почести, увлечь – почти без еды и оружия, как во времена крестовых походов, – освобождать Гроб Господень от неверных или, как в 1793 году, защищать родную землю. Героизм этот, конечно, не вполне осознан, но именно из таких поступков людей и складывается наша история. Если бы мы заносили в актив народов только великие дела, совершенные по холодному расчету, история знала бы их совсем немного.

Глава II
Чувства и нравственность толп

Импульсивность, неустойчивость и раздражительность. Толпа как раб внешних импульсов, неспособный управлять рефлексами. Ее изменчивость и неспособность к устойчивой воле. Отсутствие понятия невозможного. Влияние расы на степень раздражительности (сравнение французской и английской толпы). – Внушаемость и доверчивость. Состояние выжидательного внимания и легкость, с какой первое же внушение овладевает умами. Механизм возникновения и искажения легенд. Коллективные галлюцинации и полная недостоверность свидетельств толпы. Ненадежность исторических свидетельств и власть мифа над историей. – Преувеличение и упрощение чувств. Неспособность различать оттенки и стремление к крайностям. Отсутствие ответственности как усилитель чувств. Необходимость резких утверждений и преувеличений для воздействия на толпу. Нетерпимость, авторитарность и консерватизм. Восприятие идей как абсолютных истин или заблуждений. Уважение к силе и презрение к слабости. Глубинный консерватизм толпы, скрывающийся за внешней революционностью. – Нравственность. Двойственность морали толпы: легкость, с какой она опускается до низменных инстинктов разрушения, и способность к высокому бескорыстию, самопожертвованию и строгости нравов.

Наметив в общих чертах главные свойства толп, рассмотрим их теперь подробнее.

Некоторые из этих свойств – импульсивность, раздражительность, неспособность рассуждать, отсутствие здравого смысла и критического склада ума, склонность все преувеличивать и другие – встречаются и у тех, кто стоит на низших ступенях развития, например у дикаря или ребенка. Отмечаю это сходство лишь мимоходом. Доказывать его значило бы выйти за рамки этой книги. Впрочем, для знающих психологию это излишне, а для незнакомых с ней – вряд ли убедительно.

Перейдем теперь к последовательному разбору тех свойств, которые легко наблюдать у большинства толп.

1. Импульсивность, неустойчивость и раздражительность толп

Толпа, как мы уже говорили, когда разбирали ее основные черты, управляется почти исключительно бессознательным. Ее поступками гораздо больше управляет спинной мозг, чем головной. Действия толпы могут быть безупречны с точки зрения исполнения, но, поскольку мозг не направляет их, человек действует под влиянием случайных импульсов. Толпа реагирует на любые внешние раздражители – они манят ее, как ребенка игрушка, – и меняется вместе с ними. Она – раб тех импульсов, которые получает. Отдельный человек может испытывать те же воздействия, что и человек в толпе, но его разум подсказывает ему, что поддаваться им невыгодно, и он не поддается. Это явление можно описать так:

Толпа реагирует на любые внешние раздражители – они манят ее, как ребенка игрушка, – и меняется вместе с ними. Она – раб тех импульсов, которые получает.

отдельный человек способен управлять своими рефлексами, а толпа – нет.

Толпа подчиняется импульсам – великодушным или жестоким, героическим или трусливым, смотря по обстоятельствам, – но всегда настолько сильным, что перед ними отступает даже инстинкт самосохранения.

Раздражители, воздействующие на толпу, бесконечно разнообразны, но толпа всегда им подчиняется – поэтому она так изменчива. Мы видим, как за одно мгновение она переходит от самой жестокой формы кровожадности к великодушию или беззаветному героизму. Толпа с легкостью становится палачом, но не менее легко – мучеником. Именно по ее воле лились потоки крови, которых требовало торжество каждой веры. Не нужно оглядываться на героические времена, чтобы понять, на что способны толпы. Во время бунтов они не жалеют своей жизни, а еще несколько лет назад генерал, внезапно ставший народным любимцем, легко нашел бы сотню тысяч человек, готовых умереть за его дело.

Ничто в толпе не может быть заранее обдумано. Под влиянием сиюминутных импульсов она переживает всю гамму самых противоположных чувств.

Толпа подобна листьям, которые ураган поднимает, разносит в разные стороны, а потом роняет на землю. Примеры такой изменчивости мы найдем, изучая некоторые революционные толпы.

Такая подвижность делает толпы очень трудными для управления, особенно когда часть власти оказывается в их руках. Если бы повседневные нужды не служили своего рода невидимым регулятором событий, демократии вряд ли просуществовали бы долго. Но толпа, страстно чего-то желая, желает этого недолго. Она так же неспособна к устойчивой воле, как и к устойчивой мысли.

Толпа не только импульсивна и переменчива. Как и дикарь, она не терпит преград между желанием и его исполнением – тем более что сознание своей численности дает ей ощущение неодолимой силы. Для человека в толпе невозможного не существует. Отдельный человек понимает: дворец не поджечь, лавку не разграбить – подобный соблазн ему даже в голову не приходит. Но в толпе он ощущает могущество множества людей и при первом же внушении – убивать, грабить – тотчас поддается. Любое неожиданное препятствие он сметает с яростью. Если бы человеческий организм мог выдерживать такое бесконечно, ярость стала бы для толпы, встретившей препятствие, обычным состоянием.

Толпа не только импульсивна и переменчива. Как и дикарь, она не терпит преград между желанием и его исполнением – тем более что сознание своей численности дает ей ощущение неодолимой силы.

В раздражительности толп, их импульсивности и переменчивости – как и во всех народных чувствах, которые нам предстоит изучить, – всегда проявляются основные черты народа.

Они образуют ту неизменную основу, из которой рождаются наши душевные движения. Толпы, без сомнения, раздражительны и импульсивны, но в очень разной степени. Разница между, скажем, французской и английской толпой разительна. Недавние события нашей истории ярко это подтверждают.

В 1870 году достаточно было опубликовать телеграмму о предполагаемом оскорблении, чтобы вызвать взрыв ярости, из которого немедленно родилась страшная война. Несколько лет спустя известие о небольшом поражении при Лангшоне вызвало новый взрыв, который привел к мгновенному падению правительства. В то же время гораздо более серьезное поражение английской экспедиции под Хартумом вызвало в Англии лишь слабое волнение, и ни один министр не был отправлен в отставку¹.

Толпы повсюду капризны и изменчивы, но более всех – французские. Тот, кто опирается на них, может подняться очень высоко и очень быстро, но постоянно рискует сорваться в Тарпейскую скалу – и с уверенностью, что однажды с нее низвергнется².

2. Внушаемость и доверчивость толп

Мы уже говорили, что одна из общих черт толп – чрезмерная внушаемость, и показали, насколько при любом скоплении людей заразительно всякое внушение. Именно этим объясняется, как быстро чувства толпы устремляются в ту или иную сторону.

Какой бы безучастной толпа ни казалась, она чаще всего находится в состоянии напряженного ожидания – и ждет лишь воздействия на нее.

Первое же внушение немедленно, через заражение, овладевает всеми умами и сразу задает направление. У человека, поддавшегося внушению, навязчивая мысль стремится перейти в действие. Будь то поджог дворца или героический поступок – толпа с одинаковой легкостью готова и на то, и на другое. Все зависит от того, что именно ее возбудило, а не от того, насколько разум противится внушению, как это бывает у отдельного человека.

Толпе не нужно быть большой, чтобы утратить способность видеть вещи такими, как они есть, и подменять реальность галлюцинациями, не имеющими с ней ничего общего.

Итак, толпа постоянно находится на грани бессознательного, поддается любому внушению, движима силой чувств, а не разума, и лишена критического мышления. Поэтому она может быть только чрезмерно доверчивой. Для нее не существует ничего невероятного – и это нужно помнить, чтобы понять, с какой легкостью рождаются и распространяются самые нелепые легенды.

Они возникают не только из-за полной доверчивости толпы, но и из-за того, как причудливо искажаются события в воображении собравшихся. Самое простое происшествие, увиденное толпой, вскоре становится неузнаваемым. Толпа мыслит образами, и один образ тянет за собой целый ряд других, никак логически с первым не связанных. Это легко понять, если вспомнить, какие причудливые вереницы мыслей вызывает у нас порой случайное воспоминание. Разум видит нелепость таких образов, но толпа этого не замечает; и то, что ее искажающее воображение добавляет к событию, она смешивает с самим событием.

Не умея отделить субъективное от объективного, толпа принимает за реальность образы, возникшие у нее в голове, – а те чаще всего лишь отдаленно напоминают то, что произошло на самом деле.

Казалось бы, искажения, которым толпа подвергает любое событие, должны быть бесконечно разнообразны – ведь люди, ее составляющие, очень не похожи друг на друга. Но этого не происходит. Благодаря заражению все члены толпы приходят к одним и тем же искажениям, направленным в одну сторону. Первое из них, замеченное кем-то одним, становится ядром заразительного внушения. Прежде чем явиться на стенах Иерусалима всем крестоносцам, святой Георгий, несомненно, был увиден только одним из них. А дальше – внушение и заражение сделали свое дело, и чудо было немедленно принято всеми.

Таков механизм этих коллективных галлюцинаций, которые так часто встречаются в истории и кажутся совершенно достоверными – их подтверждают тысячи людей.

Умственные способности людей, из которых состоит толпа, этому не противоречат. Они вообще не имеют значения.

Стоит человеку оказаться в толпе – и невежда с ученым становятся одинаково неспособны что-либо наблюдать.

Это утверждение может показаться парадоксальным. Чтобы его доказать, потребовалось бы привести множество исторических фактов – и нескольких томов для этого не хватило бы.

Но я не хочу, чтобы у читателя сложилось впечатление, будто я ограничиваюсь голословными заявлениями, поэтому приведу наугад несколько примеров.

Вот иллюстрация механизма коллективной галлюцинации – в точности по нашему описанию: толпа в состоянии выжидательного внимания; впередсмотрящий подает сигнал о судне, терпящем бедствие – и его внушение через психическое заражение принимают все: и офицеры, и матросы. Толпе не нужно быть большой, чтобы утратить способность видеть вещи такими, как они есть, и подменять реальность галлюцинациями, не имеющими с ней ничего общего. Несколько человек, собравшись вместе, уже образуют толпу, и даже если это блестящие ученые, они проявляют все свойства толпы в вопросах, выходящих за пределы их специальности. Способность наблюдать и критически мыслить, присущая каждому из них по отдельности, исчезает.

Очень любопытный пример приводит проницательный психолог, мистер Дэйви, – о нем рассказывают «Анналы психических наук», и его стоит здесь привести. Мистер Дэйви собрал группу выдающихся наблюдателей, среди которых был один из главных ученых Англии, мистер Уоллес, и проделал в их присутствии – предварительно позволив им осмотреть предметы и наложить печати, где они захотят, – все классические спиритические фокусы: материализацию духов, письмо на грифельных досках и так далее. Получив затем от этих знаменитых свидетелей письменные отчеты, подтверждающие, что наблюдавшиеся явления могли быть вызваны только сверхъестественными силами, он открыл им, что все это было результатом простейших трюков.

«Самое удивительное в исследовании мистера Дэйви, – пишет автор, – не сами трюки, а то, насколько слабыми оказались отчеты непосвященных свидетелей. Таким образом, свидетели могут давать множество уверенных показаний, полностью ошибочных, в результате чего, если принять их описания за точные, описанные явления невозможно объяснить обманом. Методы, изобретенные мистером Дэйви, были настолько просты, что удивительно, как он осмелился их применить; но он обладал такой властью над умами толпы, что мог убедить ее в том, что она видит то, чего не видела».

Это все та же власть гипнотизера над загипнотизированным. Но когда мы видим, как она действует на выдающиеся умы, заранее настроенные скептически, становится понятно, как легко вводятся в заблуждение обычные толпы.

Подобных примеров бесчисленное множество. Несколько лет назад газеты писали о двух утонувших девочках, которых выловили из Сены. Сначала их с полной уверенностью опознали с десяток свидетелей. Перед такими единодушными показаниями у следователя не осталось сомнений. Он разрешил выдать свидетельство о смерти. Но когда уже собирались хоронить, случайно выяснилось, что предполагаемые жертвы живы, здоровы и к тому же лишь отдаленно похожи на утонувших. Как и в нескольких предыдущих примерах, утверждения первого свидетеля, который сам стал жертвой иллюзии, оказалось достаточно, чтобы внушить это всем остальным.

В таких случаях внушение всегда начинается с иллюзии: она возникает у одного человека на основе более или менее смутных воспоминаний, а затем передается другим через заражение – когда этот человек с уверенностью утверждает то, что ему померещилось.

Если первый наблюдатель внушаем, достаточно, чтобы труп, который он, как ему кажется, узнаёт, имел – даже при полном отсутствии реального сходства – какую-то особенность: шрам или деталь одежды, способную натолкнуть его на мысль о другом человеке. Эта мысль становится центром кристаллизации, которая захватывает сознание и парализует критическое мышление. То, что наблюдатель потом видит, – это уже не сам предмет, а образ, возникший у него в голове. Именно так объясняются случаи, когда матери ошибочно опознавали трупы своих детей. Следующий пример, хотя и старый, как раз это и показывает – в нем проявляются оба вида внушения, механизм которых я только что описал.

Ребенка опознал другой ребенок – и ошибся. А дальше началась цепь ложных опознаний. И случилось нечто удивительное. На следующий день после того, как его опознал школьник, одна женщина воскликнула: «Боже мой, это же мой ребенок!»

Ее подводят к телу, она осматривает одежду, находит шрам на лбу. «Это он, – говорит она, – мой бедный сын, пропавший еще в июле. Его украли и убили!»

Женщина была привратницей на улице Фур, ее звали Шаврандре. Позвали ее зятя, и он без колебаний сказал: «Это маленький Филибер». Несколько соседей тоже опознали в ребенке Филибера Шаврандре, а его школьный учитель узнал его по медальону.

И что же? Соседи, зять, учитель и мать – все ошибались. Шесть недель спустя личность ребенка установили. Это был мальчик из Бордо, убитый в Бордо и через транспортную контору отправленный в Париж³.

Заметим, что такие опознания обычно проводят женщины и дети – то есть как раз самые внушаемые люди. Они показывают, чего стоят в суде подобные свидетельства. Особенно показания детей – их никогда не следовало бы принимать во внимание. Судьи повторяют как прописную истину, что дети в этом возрасте не врут. Немного более глубокое знание психологии подсказало бы им, что в этом возрасте дети, наоборот, врут почти всегда. Врут они, конечно, не со зла, но ложь от этого ложью быть не перестает. Лучше уж бросать монетку, решая судьбу обвиняемого, чем поступать, как не раз делали, – выносить приговор на основании детских показаний.

Итак, что касается наблюдений, которые ведет толпа, – они всегда ошибочны. Чаще всего это просто иллюзия одного человека, который через психологическое заражение передал ее всем остальным.

Бесчисленные факты доказывают, насколько ненадежны свидетельства толп. Тысячи людей были свидетелями знаменитой кавалерийской атаки при Седане⁴, и все же из-за противоречивости показаний до сих пор неизвестно, кто ею командовал. В недавней книге английский генерал Уолсли показал, что даже о самых важных событиях битвы при Ватерлоо⁵ до сих пор существуют грубейшие ошибки – хотя их подтверждают сотни свидетелей.

Все эти примеры показывают, чего стоят показания толп. В учебниках логики единодушие множества свидетелей считается одним из самых надежных доказательств того, что факт достоверен. Но все, что мы знаем о психологии толп, говорит о том, насколько ошибочно это заблуждение. Самые сомнительные события – это как раз те, которые наблюдало больше всего людей. Сказать, что факт подтвердили тысячи свидетелей, значит сказать, что на самом деле он, скорее всего, совсем не такой, каким его описывают.

Самые сомнительные события – это как раз те, которые наблюдало больше всего людей. Сказать, что факт подтвердили тысячи свидетелей, значит сказать, что на самом деле он, скорее всего, совсем не такой, каким его описывают.

Вывод очевиден: исторические книги – это чистый вымысел. Фантастические рассказы о плохо изученных фактах, снабженные объяснениями, которые сделаны задним числом. Не будь у нас литературных, художественных и архитектурных памятников, мы не знали бы о прошлом ничего достоверного. Да и слышали ли мы хоть одно правдивое слово о Геракле, Будде, Иисусе или Магомете? Едва ли. Впрочем, их подлинная жизнь для нас не важна. Те, кто покорял толпы, всегда были героями легендарными, а не реальными.

Но легенды – вещь недолговечная. Толпа меняет их по своему усмотрению – все зависит от времени и, главное, от народа.

Как далеко кровожадному библейскому Иегове до Бога всеобщей любви святой Терезы! А Будда, которому поклоняются в Китае, совсем не похож на того, кого почитают в Индии.

Чтобы изменить легенду о герое, не нужны века. Иногда хватает нескольких лет. Мы сами это видели: за каких-то пятьдесят лет она переписывалась несколько раз. При Бурбонах Наполеон был идиллическим персонажем – филантропом, либералом, другом бедняков, память о котором, как писали поэты, навсегда останется в крестьянских хижинах. Тридцать лет спустя благодушный герой превратился в кровожадного деспота, узурпатора, погубившего три миллиона человек ради своего честолюбия. Сегодня же легенда снова меняется.

А когда пройдут десятки веков, ученые будущего, столкнувшись с этими противоречивыми рассказами, возможно, усомнятся в том, что такой герой вообще существовал – как мы сейчас сомневаемся в существовании Будды, – и увидят в нем лишь солнечный миф или очередной вариант легенды о Геракле. Они, конечно, легко с этим смирятся, потому что, лучше нас зная психологию толп, будут понимать:

истории, по сути, под силу увековечить только мифы.

3. Преувеличение и упрощение чувств толп

Чувства толпы – добрые они или злые – всегда очень просты и очень преувеличены. В этом, как и во многом другом, человек в толпе сближается с первобытными людьми. Он не способен различать оттенки, видит все целиком и не замечает переходов. В толпе преувеличение чувства усиливается еще и тем, что оно быстро распространяется через внушение и заражение, а одобрение, которое оно получает, многократно умножает его силу.

Простота и преувеличенность чувств толпы избавляют ее от сомнений и неуверенности. Толпа не знает полутонов – она сразу бросается в крайности. Высказанное подозрение тут же превращается в неопровержимую истину. Легкое недовольство или неприязнь, которые у отдельного человека остались бы слабыми, в толпе мгновенно перерастают в лютую ненависть.

Чувства толпы, особенно разнородной, усиливает и отсутствие ответственности.

Уверенность в безнаказанности – чем толпа многочисленнее, тем она сильнее, – и ощущение огромной, пусть и временной, власти, которую дает численность, делают для толпы возможными такие чувства и поступки, которые невозможны для отдельного человека. В толпе дурак, невежда и завистник освобождаются от ощущения собственного ничтожества и бессилия – вместо него приходит чувство грубой, пусть и временной, но огромной силы.

Толпа не знает полутонов – она сразу бросается в крайности. Высказанное подозрение тут же превращается в неопровержимую истину.

Преувеличенность чувств у толп часто касается всего самого дурного – это атавизм, остатки первобытных инстинктов, которые страх наказания заставляет каждого человека в отдельности подавлять. Вот почему толпа с такой легкостью доходит до крайней жестокости.

Если внушить толпе нужные идеи, она становится способна на героизм и самопожертвование – даже в гораздо большей степени, чем отдельный человек. Мы еще вернемся к этому, когда будем говорить о нравственности толп.

Толпа поддается только преувеличенным чувствам, поэтому оратор, желающий ее увлечь, не должен скупиться на резкие утверждения.

Преувеличивать, утверждать, повторять – и никогда не пытаться ничего доказывать с помощью рассуждений. Вот привычные приемы ораторов на народных собраниях.

Толпа требует такого же преувеличения и в чувствах своих героев. Их достоинства и добродетели, даже кажущиеся, всегда должны быть возведены в абсолют. В театре толпа ждет от героя таких добродетелей, такого мужества и благородства, каких в жизни не бывает.

Не зря говорят об особой театральной оптике. Она, конечно, существует, но ее законы чаще всего не имеют ничего общего ни со здравым смыслом, ни с логикой. Искусство говорить с толпами стоит на низкой ступени, но требует совершенно особых способностей. Иной раз, читая какую-нибудь пьесу, трудно понять, почему она имела успех. Сами театральные директора, получая такие пьесы, обычно не могут уверенно предсказать, провалятся они или нет, – для этого им нужно было бы самим превратиться в толпу. Если бы мы могли углубиться в эту тему, легко было бы показать и главенствующую роль народа. Пьеса, которая приводит в восторг толпу в одной стране, в другой часто не имеет успеха или получает лишь успех вежливости – потому что не затрагивает тех струн, которые способны взволновать новую публику.

Нет нужды добавлять, что склонность толп к преувеличению касается только чувств и ни в коей мере – ума. Уже одним тем, что человек оказывается в толпе, его интеллектуальный уровень, как я уже говорил, значительно снижается. Того же мнения придерживался и Тард в своих исследованиях преступлений толп⁶. Так что только в области чувств толпа может подняться очень высоко или, наоборот, опуститься очень низко.