Kitobni o'qish: «Репортаж с петлей на шее. Дневник заключенного перед казнью»

Редакторский проект Елизаветы Бута

© ООО «Издательство Родина», 2022

Предисловие

А в жизни нет зрителей.

Занавес поднимается.

Люди, я любил вас! Будьте бдительны!

Юлиус Фучик, 9.6.43

В 1942-м году в Праге, за активное участие в деятельности местных сил Сопротивления, нацистскими оккупационными властями был арестован чешский журналист и видный деятель чехословацкой компартии Юлиус Фучик. Находясь в тюрьме и понимая, что дни его сочтены, он, тем не менее, продолжал творить. При попустительстве охранника Панкрацкой тюрьмы, сочувствовавшего Сопротивлению, Фучик записывал свои тюремные размышления на листы папиросной бумаги, которые позже тот же охранник передавал на волю товарищам Фучика и его жене Густе. Эта рукопись, получившая в России известность под несколько легкомысленным названием «Репортаж с петлей на шее» прославила Юлиуса Фучика и превратила расстрелянного в 1943 году узника гестапо, в героя.

В детстве я никогда не понимала, почему кто-то в сказках становится на сторону зла. Ведь понятно, что добро всегда побеждает. Занимать темную сторону просто невыгодно. Достаточно сказать, что ты с добром, и все. В конце истории ты точно победишь. В школе я продолжала думать примерно так же. Зло не побеждают в сражениях. Кто победил, тот и хороший. Какой смысл выступать против прав и свобод человека, если это никому не понравится? Достаточно просто сразу сказать, что ты за добро. Рано или поздно ты победишь. Так почему тогда все не выбирают добро? Так же выгоднее.

Став чуть постарше, я поняла, что в жизни все не совсем так, как происходит в сказках. Все интереснее. Преступник может спасти человека, а Махатма Ганди, вероятнее всего, кого-то в своей жизни, да обидел. Насильники, серийные убийцы и террористы – обычные люди. Они ничем не отличаются от других. Это мы с вами. Есть, правда, и хорошая новость. Герои, спасающие других ценой своей жизни, сражающиеся за идею и борющиеся за права, – это тоже мы с вами.

Жизнь – не сказка. Тут нельзя определить сторону в самом начале игры. Изо дня в день в различных обстоятельствах нам предлагается сделать выбор. Каждый раз мы должны вновь и вновь решать: добро или зло. Иногда выбрать темную сторону кажется проще, и тогда следующий выбор делать будет уже труднее. Юлиус Фучик ничем не отличался от других, кроме одного: он раз за разом выбирал то, что считал правильным, не обращая внимания на то, какую опасность несет этот выбор. Он просто верил, что рано или поздно добро должно победить, а значит, нужно быть на той стороне, где светлее. День за днем он продолжал выбирать эту сторону, хотя уже понимал, что ему не суждено увидеть то, как мир снова окрасится солнечными лучами.

В процессе подготовки книги мне отчаянно хотелось обрезать все политические размышления, восторги и рассуждения, отчасти кажущиеся сейчас странными и наивными, а главное, как мне казалось, отвлекающие от великой и трагической истории Густы и Юлиуса. Однако по мере погружения в материал книги, я постепенно стала понимать, что эти рассуждения, не вполне понятные русскому читателю сражения чешских правозащитников, наивная вера в торжество добра и правды – все это составляет неотъемлемую часть этой истории. Бесконечные аресты, подпольные типографии и правозащитная деятельность, страшное здание гестапо во дворце Печека, в которое попадает Юлиус Фучик и ужасы концлагеря, которые пришлось пережить Густе, – все это происходило на фоне их беззаветной веры в идеалы, за которые им пришлось заплатить жизнью и свободой. Сегодня эти рассуждения звучат совсем иначе, но в том числе и в них слышится набат, с которым мир встретил 1940-е годы.

Первую часть этой книги составили воспоминания Густы Фучик, в которых она делится своими воспоминаниями о Юлиусе Фучике, вспоминает ужасы жизни в Чехословакии 1940-х, которые закончились для нее в концлагере Равенсбрюк. Лишь после освобождения из концентрационного лагеря к ней в руки попали истерзанные мелким почерком ее мужа листы с рукописью, которую ее муж закончил за несколько часов до казни. Вторую часть книги составила тот самый текст Юлиуса Фучика, прославивший в свое время не только его, но и все движение Сопротивления, в существование которого иногда не верили даже в гестапо. В приложения вошли несколько статей Юлиуса Фучика, которая рассказывают о том, как менялся мир вокруг него в 1930-х, и как мир пришел в ту точку катастрофы, свидетелем которой пришлось стать опальному журналисту Юлиусу Фучику, обычному человеку, который раз за разом выбирал добро. Его история закончилась раньше, чем успело взойти солнце над Европой, но все же судьба его рукописи доказала то, что знает каждый, кто читал в детстве сказки. Рано или поздно добро побеждает зло. Если кажется, что зло вдруг начало выигрывать, то просто это еще не конец.

Е. Бута

Густа Фучик
Воспоминания о войне, аресте мужа и концлагере

Глава I. Немецкие фашисты в Праге¹

Утром 14 марта 1939 г. мы еще этого не знали, но к полудню Юлек² принес домой новость – Чехословацкая Республика расчленена: Словакия провозгласила себя самостоятельным государством. Наш друг Густав Барек³, не прикоснувшись к обеду, ушел. Больше он уже не возвращался домой – в квартиру в районе Прага-Дейвице, в которой одна комната принадлежала Юлеку и мне, а другая – Густаву и его жене. Юлек пообедал и опять ушел. Он тоже не мог усидеть дома, когда творились такие дела. Мы назначили свидание в клубе работников искусств.

В полдень президент Гаха выехал в Берлин к Гитлеру. На улицах, на предприятиях, в учреждениях, в кафе – всюду взволнованные разговоры. Начиная с осени 1938 года, наша страна была изуродована: Гитлер захватил исконные чешские земли с источниками сырья и большей частью промышленности. Бывшие «союзники» – Англия и Франция – не только не воспротивились этому, но даже не гарантировали урезанных границ. Немецкие радиостанции и газеты вели разнузданную, неистовую кампанию против послемюнхенской Чехословакии (так тогда полагалось писать: через дефис). Не было сомнений, что Гитлер найдет способ захватить остатки Чехии и Словакии. Только когда и как? Говорили о новых «зонах» оккупации – Брно, Острава, Будейовице. Сегодня начался захват Словакии. Не есть ли это приговор и для нас?

Вечером мы с Юлеком пошли в советское посольство на Виноградах⁴, в виллу «Тереза», где был организован вечер, посвященный творчеству Тараса Шевченко по случаю стодвадцатипятилетия со дня его рождения. Сюда пришел и Иван Секанина⁵. Никто не подозревал тогда, что ему осталось жить на свободе менее двенадцати часов. Пришли и другие товарищи. Со многими из них в тот вечер мы виделись в последний раз.

Перед посольством дежурили полицейские в мундирах и тайные агенты в штатском. Они внимательно следили за теми, кто туда входил.

Уже отзвучали мужественные стихи Шевченко о свободе, умолкли звуки рояля. Но коммунисты не расходились. О том, что пора домой, они и не думали. Иван и Юлек поминутно подходили к телефону, расспрашивали о новостях на Главном почтамте, в агентстве печати ЧТК, где у них были хорошие знакомые. Поздно вечером удалось узнать, что на улицах Остравы происходят схватки между чехами и немецко-фашистскими солдатами, вторгшимися из Германии.

Страшная угроза нависла над нашей страной и народом. Однако товарищи сохраняли спокойствие, иногда слышались даже остроумная шутка и приглушенный смех.

Сердце сжималось от тревоги, не покидавшей меня. Терзала мысль, что наш народ не сможет оказать вооруженного сопротивления гитлеровским полчищам. Пограничные оборонительные укрепления уже давно находились в руках врага, о мобилизации никто не помышлял, а воля к борьбе, собранная в кулак, такая непреклонная и единая в осенние месяцы прошлого года, теперь была ослаблена и сведена на нет.

Юлек словно прочитал мои невеселые мысли. Хотя и его самого обуревали такие же чувства, тем не менее он ободряюще сказал: наш народ выстоял перед лицом многих испытаний, выстоит и сейчас. Советский Союз не оставит нас в беде. Фучик говорил так уверенно и убедительно, что я еще сильнее, еще ощутимее почувствовала братскую связь с советскими людьми, которые здесь, в стенах посольства, окружили нас сердечностью и дружелюбием. Было понятно, почему никто из наших товарищей не хотел уходить домой: в советском посольстве мы дышали свободно, были среди друзей, которые в трудную минуту поддерживали нас и вселяли уверенность.

Ушли 15 марта около четырех часов утра. Ехали в такси. Юлек был задумчив. Всю дорогу молча курил. Только один-единственный раз произнес: мы должны были еще осенью 1938 г. воевать с немецкими фашистами, вопреки капитуляции правительства. Теперь бороться будет намного тяжелее.

На улицах царила предрассветная тишина. Прага еще не ведала о катастрофе.

Дома Юлек по привычке включил радиоприемник. Мне это показалось странным. Ведь в эти часы наши станции ничего не передавали, Прага начинала вещание в шесть. Однако едва нагрелись лампы, как послышались позывные – мелодия из «Вышеграда» Сметаны. Музыка эта прелестна, но начиная с осени 1938 г. я не могла ее спокойно слушать в радиопередачах: тогда она тоже приятно звучала, но оказалась вступительным аккордом к сообщению о капитуляции.

Юлек подозвал меня: случилось что-то из ряда вон выходящее, если в такое необычное время работают радиостанции. Мы в тревожном ожидании стояли возле маленького радиоприемника. Наконец заговорил диктор. Каким-то казенно-металлическим голосом зачитал он потрясающее известие о том, что в шесть часов утра германские войска перейдут границу нашей родины и начнут оккупацию ее территории. Правительство призывало население не чинить им препятствий, ибо всякое сопротивление будет немедленно и решительно сокрушено мощью германских вооруженных сил. Немецкая армия вступит в Прагу около девяти часов утра…

После этого воцарилась мертвая тишина. Наша родина, наша Прага будет осквернена кованым сапогом фашистского солдата! Юлек стоял молча, засунув руки в карманы. Я с отчаянием посмотрела на его словно окаменевшее лицо. Конечно, возвратившись в октябре прошлого года из пограничного района как солдат⁶ армии, вынужденной в результате предательства реакционного правительства сложить оружие без боя, Фучик сознавал всю трагичность положения нашей страны. Юлиус не ждал ничего хорошего и после того, как капитулянтское правительство без боя отдало Гитлеру огромную часть нашей родной земли. Но того, о чем мы услышали сейчас, он не ожидал.

Я первая опомнилась:

– Юлек, ты не можешь оставаться дома. Гестапо наверняка в первую очередь возьмется за коммунистов. Ты же знаешь, именно так и случилось в Германии, когда к власти пришел Гитлер.

Фучик молчал. Он медленно ходил по комнате, окидывая ласковым взглядом стоявшие на полках книги, которые так любил. Затем закурил, держа сигарету своим особенным способом – между тремя пальцами, горящим концом к ладони. Этому он когда-то научился в тюрьме, пряча папиросы от бдительного ока надзирателя.

– Тебе нельзя оставаться дома, – повторила я.

Он ответил, что должен подумать, куда идти. К товарищам-коммунистам нельзя: им тоже угрожает арест. Идти нужно к тому, кто нам симпатизирует, но находится вне подозрений. Он еще некоторое время молча шагал по комнате, затем, внезапно остановившись, сказал, что пойдет к актеру Ладиславу Богачу.

Однако Юлек медлил. Он начал говорить о том, что наш народ не примирится с оккупацией, так же как не мирился с тиранией Австро-Венгрии. Коммунистическая партия будет бороться. И борьба станет несравненно более жестокой и тяжелой, чем когда-либо раньше.

Мы договорились, что на следующий день я приду к нему.

И вот я одна. Комната вдруг как-то померкла. Книги словно потускнели и ссутулились на полках шкафов, а письменный стол с журналами, словарями, раскрытыми книгами, копиями статей – стол, где кажущийся хаос имел свой строгий порядок, когда тут был Юлек, теперь уподобился полю, изрытому кротовыми холмиками. И ко всему еще эта мрачная, ненастная погода, небо, затянутое пепельными облаками, из которых повалили хлопья мокрого снега.

Вскоре и я ушла из дому. Мне необходимо было хоть минуту побыть среди людей. Я отправилась на Смихов⁷, где жил профессор Зденек Неедлы. Он, наверное, тоже покинул свой дом. Кто знает, может быть, именно в этот момент его уже разыскивает гестапо. Оккупанты въезжали в Прагу на мотоциклах, двигались медленно, словно на параде.

Прохожие шли мимо нацистских солдат, словно не видели их. Но вот из одного дома вышла женщина с чашкой горячего чая. Она протянула ее немецкому солдату. Женщину в ту же минуту окружили люди, кто-то толкнул ее, чай расплескался. Какой-то мужчина возмущенно стал укорять женщину тем, что она не постыдилась угощать оккупантов.

Я возвратилась домой и начала упаковывать рукописи Юлека. Их было немного: он редко приносил работу из редакции.

Уложила рукописи в плетеную корзинку и через несколько дней отвезла в Пльзень. В доме родных Юлека мы с Либушей⁸ спрятали корзинку в подвале под углем. Здесь она пролежала до конца войны.

Но это было через несколько дней, а утром 16 марта, как мы условились с Юлеком, я отправилась к Богачу. Шла осторожно, глухими переулками, постоянно оглядываясь, не следят ли за мной.

Юлек никуда не выходил из квартиры Богача, но знал все городские новости. Он уже слышал о том, что на Вацлавской площади чехи кулаками грозили немецким солдатам и громко выражали свой протест, а чешские полицейские только пассивно наблюдали за происходившим и ничего не предпринимали против патриотов. Я рассказала Юлеку о виденном мною на Смихове. Эти и многие другие факты позволили Фучику составить представление о том, как враждебно настроено население против оккупантов, с какой душевной болью оно встретило ненавистных гитлеровских вояк.

Когда Фучик оставался один, он мучительно думал: как запечатлеть и отобразить трагедию нашего народа для будущего поколения, которому предстоит жить в свободной Чехословакии, в эпоху, когда человечеству не будут угрожать военные пожары. Это новое поколение должно знать и понять, что современники событий не мирились с национальной трагедией, что наиболее сознательные люди решительно готовились к борьбе. Из его сердца, словно горный поток, вылилось все, что Юлек прочувствовал в минуты, столь тяжкие для нашего народа: письмо Петру – предисловие к роману, который, к сожалению, так и остался неоконченным. Когда он прочитал мне это письмо, я была тронута до глубины души. Фучик как бы исповедовался:

«Петр, Петруша, две ночи я не смыкал глаз и работал в бессильном волнении, а третью ночь мне не дала спать тревога за тебя. Я закрывал глаза и думал о тебе, о том, как ты родишься, вырастешь, станешь мужчиной… и однажды задашь вопрос. Знаю, что это будет, и я беспокойно ворочаюсь на постели, потому что прихожу в ужас от мысли, что ты можешь не понять. Да, я знаю: вопрос, который будет тебя мучить долгие годы, однажды разобьет скорлупу уважения и почтения к нам, и ты спросишь: как тогда было? Как могло подобное свершиться? Кажется, что это было бесконечно давно, скажешь ты, но ведь моя мать и мой отец жили в то время… Рабство и убийства господствовали тогда в Европе. Справедливость была унижена, как никогда прежде, и каждый ломоть хлеба, проглоченный на коленях, должен был казаться горьким как полынь. Как они могли это терпеть? Что делали против этого?.. Какие это были странные, непонятные, нечеловечные люди! Человеческая ли кровь текла в их жилах? Человеческие ли были у них нервы? Человеческое ли сердце? Были ли они вообще людьми?

Вероятно, мой мальчик, я тебя никогда и це увижу…

Мы – семена, брошенные в землю, Петр. Это и есть наше поколение. Так мы говорим о себе. Не все мы прорастем, не все взойдем, когда придет весна. Каждый из тех кованых сапог, которые стучат над моей головой, может наступить на нас, растоптать – случайно ли, из ненависти, или ради того, чтобы насладиться истреблением, – и мы это знаем. С этим живем.

Не думай, однако, Петр, что мы этого боимся. Не все мы взойдем, но не все и погибнем. И это мы тоже знаем, и с этим живем Выросшие колосья покроют могилы, и люди забудут их, забудут все – и ужас и скорбь, – лишь урожай поведает твоему поколению о нас, живых и мертвых: берите и ешьте – это наше тело!

И это мы тоже знаем и этим живем…

Я бросаю свое письмо, словно послание в бутылке, в океан времени. Пусть счастливый прибой положит ее к твоим ногам, и ты, стерев плесень наших переживаний, прочтешь давние слова о людях таких, какие мы есть. Чтобы ты понял нас, мой близкий и незнакомый. Мой Петр!»

На четвертый день позорной оккупации кто-то позвонил в нашу квартиру. Словно электрическим током пронзило меня. Я уже знала, что гестапо хватает и арестовывает наших товарищей. На стенах домов появились устрашающие объявления.

Я пошла открывать. Нет, не гестапо! В дверях стояла мать Юлека. Она приехала из Пльзеня. Войдя в переднюю, мама осторожно оглянулась и лишь потом тихо спросила:

– Где Юлечек?

С детства она называла его уменьшительным именем, хотя теперь он был зрелым мужчиной и на две головы выше ее.

– Его нет дома, – ответила я.

– Как это нет дома, а где же он?

Ее голос задрожал от волнения, а глаза пытливо осматривали комнату.

– Все в порядке, мама, но он вне дома.

Мой ответ не удовлетворил ее. Она чувствовала, что Юлеку угрожает опасность. Мать требовала, просила и настаивала, чтобы ей дали возможность поговорить с сыном. Мое сердце дрогнуло, я не устояла и повела маму к Богачам. Я допустила большую ошибку, нарушив непреложный закон конспирации – о тайной квартире не должен знать никто, кроме того человека, который поддерживает с подпольщиком непосредственную связь. Не могло быть исключения и для личных свиданий даже с самыми близкими родственниками. Коль скоро это правило нарушено, необходимо было немедленно переменить нелегальную квартиру. Поэтому Юлек был вынужден в тот же день покинуть Богачей, чтобы не ставить под удар и хозяев, и себя. Но мать Юлека уезжала домой счастливая оттого, что поговорила с любимым сыном.

Юлека взял к себе наш сосед архитектор Голый. Из его квартиры в наш чулан вел балкончик. Прошло совсем немного времени, и Фучик обнаружил этот канал связи. Юлек вышел на балкон, – мы жили на самом верхнем этаже, так что снизу его никто не мог заметить, – просунул голову в окошко чулана и тихонько просвистел первые такты революционной песни «Миллионы рук во тьме поднялись». Это были наши позывные. Я тут же прибежала на зов. Так мы подолгу шептались: он, стоя на балкончике, а я – в чулане. Юлек шутя говорил, что мы словно Ромео и Джульетта. Через окошко я подавала ему пищу, газеты и книги из нашей библиотеки. Тогда, в первые дни оккупации, как и после Мюнхена, Фучик много читал, особенно стихи Виктора Дыка и Яна Неруды. В них он черпал силу. Трудно высказать, как страдал он оттого, что осенью 1938 г. мы без боя капитулировали. Не могу, однако, припомнить случая, чтобы я когда-либо видела его отчаявшимся, сломленным или смирившимся.

У Голых Фучик не выдержал больше недели. Когда показалось, что непосредственная опасность миновала, что слежки за ними нет, Фучик вернулся домой и стал встречаться с друзьями и товарищами.

* * *

С приходом оккупантов некоторое время продолжал выходить еженедельник «Мир в иллюстрациях» – единственный легальный журнал, который выпускала компартия (под псевдонимом издателя Либуши Трнечковой). Юлек сотрудничал в этом журнале еще с осени 1938 г. При нацистах рукописи Фучика относила в редакцию я. В журнале были помещены его статьи: «Газетная сенсация», «Мир и поэт», «Что читать из чешской литературы» и «О Ф. Л. Челаковском»⁹, «Ян Амос Коменский и мир»¹⁰, «Об Отокаре Бржезине»¹¹. Все эти статьи напечатаны без подписи.

Пятнадцатый номер «Мира в иллюстрациях» за 1939 г. был последним. Фашисты запретили издание журнала. Еще в четырнадцатом номере Фучик писал:

«Условия в последнее время изменяются очень быстро. Так же быстро меняются, конечно, интересы читателей и их запросы. Мы часто не в состоянии ответить на них. Даже быстро движущиеся ротационные машины ежедневных газет не могут поспевать за развитием событий. Нет сомнения, что печатные машины и в дальнейшем не будут поспевать за ними».

Читатели хорошо понимали, что скрывалось за этими словами: оккупация нашей родины недолговечна. В статье «Что читать из чешской литературы» Юлек рекомендовал те произведения, в которых раскрывалась сила народа. Одновременно он предупреждал, что и «издательскую работу нужно будет организовать так, чтобы удовлетворить великое стремление читателей найти в книге советчика и помощника» Необходимо выпускать массовые и дешевые издания чешских классиков.

Фучик писал о стихах Ф. Л. Челаковского, знакомил читателя с трудной жизнью автора, рассказывал, как ему приходилось бороться с цензурой, глушившей свободу слова. Читатели понимали, что Юлек подразумевает еще более жестокую фашистскую цензуру. Свою статью он закончил так:

«За критику царского абсолютизма Челаковский был лишен звания профессора, попал в беду. Однако он никогда не падал духом, не отчаивался, был бесстрашным и никогда не отступал».

Рассказывая о героических примерах прошлого, Юлек поднимал настроение людей, призывал их не мириться с оккупацией. Фучик воодушевлял людей на борьбу против гитлеровской тирании.

В то время люди много и жадно читали. И было очень важно, чтобы они глубоко задумывались над прочитанным и находили ответы на волновавшие их вопросы. Поэтому Юлек тщательно обдумывал каждую свою статью, каждую фразу.

Глава II. Как мы жили

Весной 1939 г. мы часто посещали клуб работников искусств Юлек был членом этого клуба. Там встречались артисты, художники, писатели, скульпторы, журналисты – люди прогрессивного образа мыслей. Секретарем клуба был товарищ Лингарт, а администратором – Митиска. В клубе горячо спорили о прогрессивном искусстве и литературе, которые нацисты считали «развращающими». Однако прежде всего обсуждалась политическая обстановка в стране и во всем мире, а также перспективы лучшего будущего. Никто из завсегдатаев клуба не верил в долговременность оккупации. Иногда клуб напоминал вокзал – одни уезжали в эмиграцию, другие уходили в подполье.

Далеко не все члены клуба были коммунисты. Но всех объединяла жгучая ненависть к оккупантам. Некоторые из деятелей искусства были связаны с членами протекторатного правительства и регулярно снабжали Фучика достоверной информацией и даже секретными данными. Полученные сведения Юлек дома обрабатывал, а затем передавал товарищам, работавшим в подполье. Фучик поддерживал с ними постоянную связь. Так продолжалось до лета 1940 г., когда Фучик вынужден был перейти на нелегальное положение. Копии передаваемых сообщений мы поначалу прятали на водопроводном бачке в уборной. Со временем их накопилось столько, что они часто падали на пол. Ради безопасности пришлось уничтожить эти материалы, но небольшая часть их случайно сохранилась.

В июне 1942 г. гестапо разгромило нашу квартиру. Одежда, белье и мебель были разворованы, а книги уничтожены В квартиру поселили какую-то семью. Несколько листочков фучиковской информации так и остались на бачке. Толстый слой пыли скрыл их. Спустя одиннадцать лет, в 1950 г., когда в квартиру въехали новые съемщики, были найдены фучиковские листки. По ним можно получить представление о характере информации, которую доставлял Юлиус своим друзьям:

«Из министерства финансов (источник, откуда информация получена. – Г. Ф.). Германское министерство финансов потребовало оплатить счет «за защиту» – дань за протекторат, которую мы обязаны ежегодно уплачивать Германии, определена в пределах наивысшей суммы ассигнований по смете министерства иностранных дел Чехословакии за 1938 г. плюс фактические затраты министерства национальной обороны в 1938 г. Следовательно, наивысший расход, какой министерство национальной обороны имело за все двадцать лет».

Другое донесение:

«Из министерства внутренних дел. Вопреки газетным сообщениям о сохранении трудовых лагерей, их ликвидация продолжается. Освобождающихся рабочих увозят в Германию. Из трех среднечешских округов – Прага-Венков, Збраслав и Йилов – за пять дней минувшей недели было вывезено в Германию 14 000 человек. Интересная новость: увозят и женщин».

Еще две информации.

«В учрежденное бюро цен, которое будет играть главенствующую роль в экономике Чехии и Моравии, на должность руководителя был подобран начальник отделения министерства финансов Томанек. Его кандидатуру поддержало правительство¹². Томанек – специалист, политически инертный национальный демократ. Германское управление протекторатом, однако, кандидатуру Томанека не утвердило. Оно предложило на пост председателя бюро цен инженера Нечаса (социал-демократ. – Г. Ф.), который пользуется их доверием. «Зеднаржи»¹³ также сообщили, что Нечас играет «особую» роль и немецкие органы на него надеются».

«Германизация предприятий». В административный совет Радлицкого молочного комбината – чисто чешского предприятия: 52 % акций Живно (Ремесленного банка), остальные – Аграрного банка, – назначен Кренцлер из Бевки (немецкий банк «Богемише ескомпте банк унд кредитансталт» – Г. Ф.) и дворянин фон Лидингхаусен, который состоит уже в административных советах Шкодовки, Зброевки¹⁴ и других предприятий».

В 1939 г. мы – я и Юлек – оказались без работы. Зарплаты не получали, не было у нас и других регулярных доходов. Позже Союз журналистов стал выплачивать нам пособие – 600 крон ежемесячно. Но этой суммы хватало лишь на оплату нашей квартиры в районе Дейвице, Летецка, № 11. Ныне – улица Югославских партизан. Еще в начале 1939 г. Юлек под псевдонимом писал в журналах: «Чин», «Нова свобода», «Путь работников частных предприятий», «Наш путь», «Пчела» и «Мир в иллюстрациях». Но вскоре эти журналы были закрыты. Остался лишь нерегулярный заработок у «китайцев». Так мы в шутку называли издательство «Чин» («Действие»)¹⁵ К Директор издательства инженер Пржикрыл, а после его ареста директор Седлачек заказывали Юлеку рецензии на книги, выпущенные «Чином». Это были полурецензии, полурекламы – статейки объемом в две-три странички. За каждую такую «рекламу», как их называл Юлек, он получал от 50 до 100 крон. Содержание многих книг Юлек знал. Однако раньше, чем писать, он каждую книгу вновь перечитывал. Издательство «Чин» публиковало статьи большей частью в «Лидовых новинках», нередко в сокращенном виде. До сегодняшнего дня сохранилось 35 «рекламой» Фучика. Между ними – рецензии на книги Теодора Драйзера «Сестра Керри» и «Финансист». Фучик писал: «Его «Финансиста» вы можете читать не только в силу художественного мастерства, но и буквально в поучение. Вы много узнаете о несправедливости и мерзости того мира, когда поймете, какие люди и какие интересы в нем побеждают»..

В рецензии на книгу Марии Майеровой «Прекраснейший мир» Юлек отмечал: «Десятки тысяч людей читали и читают это произведение. Сегодня мы уже знаем, что это книга исключительного значения. Это – одна из тех редких книг, которые живут и воздействуют на много поколений, даже и тогда, когда будет давно забыта большая часть из того, что сопутствовало их возникновению. И все потому, что Майерова имела смелость и способность в «Прекраснейшем мире» сильно выразить то, чем мы жили в годы, предшествовавшие войне, и что определяло эволюцию мира к лучшему будущему…»

Нигде и никогда, даже в условиях строжайшей фашистской цензуры, в любой, пусть в самой незначительной статье Юлек не упускал случая сказать о лучшем будущем, которое у него всегда ассоциировалось с «Прекраснейшим миром», с миром социализма, с Советским Союзом.

Однажды на трамвайной остановке мы встретили Йозефа Гашу и пригласили его к нам. Он должен был передать Юлеку какую-то информацию. Гаша пришел к нам в воскресенье, в полдень. В разговоре, словно мимоходом, Йозеф спросил:

– Вы что же, сегодня не готовите обед?

– Нет, – ответила я.

– Обедать будете в ресторане? – поинтересовался гость.

– Может быть, – сказала я.

Гаша не стал больше расспрашивать, а Юлек перевел разговор на другую тему. Мы находились тогда в таком положении, когда у нас действительно не на что было обедать.

Вечером мы обнаружили в своем почтовом ящике талоны на тридцать уже оплаченных обедов в ресторане Вашаты на Вацлавской площади. Кто иной, кроме Гаша, мог принести их? Юлек взял талоны, минуту молча глядел на них, а потом сказал:

– Но мы не одни воспользуемся ими. И у других товарищей также нечего есть. Эти талоны мы разделим, не возражаешь?

Фучик отдал по десять талонов Яну Крейчиму и Фрицку Райцину – бывшим сотрудникам «Руде право».

В начале мая 1939 г. Юлека вызвали в Союз журналистов и сообщили, что он должен явиться в НОУЗ. Так сокращенно назывались Центральные национальные профсоюзы, которые сотрудничали с немецкими фашистами. На вопрос: «Зачем?» – Фучику было сказано, что НОУЗ потребовали списки безработных журналистов, якобы для предоставления им работы. Юлек уехал домой, чтобы поразмыслить, следует ли ему являться. Мы договорились, что он сходит и узнает, чего от него хотят.

В НОУЗе Юлек говорил с его председателем – Сточесом, который, будто бы по договоренности с немецким шефом по делам печати Вольфрамом фон Вольмаром (мы насмешливо его называли Тунгсрам фон Осрам – по маркам электрических лампочек «Тунгсрам и Осрам»), предложил Фучику место редактора литературного отдела в журнале «Чески делник». Задачей этого журнала было воспитывать чехов, вывезенных на принудительные работы в Германию, в духе преданности империи.

Когда после выпускных экзаменов на аттестат зрелости Юлек уезжал из Пльзеня в Прагу для поступления в высшую школу, мать подарила ему свою фотографию, на оборотной стороне которой написала: «Все обдумай, прежде чем что-либо сделать. Твоя мама». Хотя Фучик проявлял необычайный интерес к романтике и приключениям, рассудительность была неотъемлемым его качеством. Вот и теперь необходимо было все как следует обдумать. Юлиус не сомневался, что «Чески делник» будет фашистским журналом, а потому он не сможет принять предложенную должность. Председателю коллаборационистских профсоюзов было известно, что Фучик коммунист. Неужели Сточес серьезно думал, что Фучик за несколько дней изменит свои взгляды?

Разве мог бы он в фашистском листке выступать против оккупантов? Это было исключено. При первой же попытке Фучика арестовали бы, статья так и не увидела бы света. Мы не были уверены и в том, что его не посадят прямо в НОУЗе, когда он откажется от предложенной должности. И вот Фучик решил поиздеваться над своими нанимателями. Поначалу он спросил, какое жалованье будет положено. Ему ответили, что для раздела культуры в еженедельнике будет отведена всего лишь одна страница. За ее редактирование могут платить тысячу крон в месяц и плюс специальный гонорар за каждую лично Фучиком написанную статью. Он сделал вид, что этого мало. Ему предложили тысячу пятьсот крон. И этого Фучику показалось недостаточно. Тогда повысили ставку до двух тысяч. Но и теперь он не был удовлетворен. Наконец, когда сумма возросла в четыре раза и Юлек почувствовал, что продолжать игру в аукцион было бы слишком рискованно, он сказал:

– Свои убеждения я не продам ни за какие деньги. Писать то, что вы хотите напечатать, я не смогу, а то, что захотел бы написать я, вы никогда не напечатаете.

Затем Фучик отправился в Союз журналистов, чтобы сообщить о своем отказе работать в «Чески делник». Некоторые журналисты пришли в ужас, говорили, что Юлек рехнулся, что он будет немедленно арестован. Ведь известно, что он коммунист, а это уже само по себе является поводом к тюремному заключению. Однако Юлек не мог поступить иначе.

В мае 1939 г. с помощью Курта Конрада – пресс-атташе консульства СССР в Праге – Юлек послал статью для Московского радио. Ее копия не сохранилась. После освобождения Чехословакии Советской Армией приятель Фучика товарищ Василь Прокупек привез мне из Москвы последний абзац статьи:

«Как и в другие времена, в мае цветет на Петржине сирень. Так же, как и в иную пору, в мае прыгают дрозды на зеленых склонах Летны и Кинского сада. Как и в прежние времена, в мае утки выводят своих утят на Влтаве, разлившейся широко от весенних дождей. И Прага прекрасна в сиянии молодого щедрого солнца. Однако пражане, всегда очень гордящиеся своим городом, сегодня смотрят на его красу испуганно и удивляются нечувствительности деревьев, которые смогли зацвести и в мае 1939 года».

В апреле нас навестил товарищ, посланный Центральным Комитетом партии. Он посоветовал Юлеку уехать. В то время некоторым товарищам еще удавалось тайно выехать без паспортов либо с фальшивыми паспортами в Польшу, а оттуда – в Советский Союз или Англию. Юлек ответил, что в Чехословакии также должны остаться профессиональные партийные работники, чтобы организовать борьбу против оккупантов. Но окончательного ответа он не дал.

Вскоре тот же товарищ пришел вторично. Он принес паспорт, деньги на дорогу и сказал буквально следующее: «Юли, если ты хочешь, партия разрешает тебе уехать». Юлек ответил, что он не видит в сказанном категорического приказа партии. Следовательно, все зависит от него самого, от его выбора. Он же решает остаться. Я пробовала отговорить его, советовала уехать, но все напрасно: он был тверд. Так окончательно решился вопрос с отъездом Фучика за границу.

Товарищ ушел. Примерно через час после него ушел и Юлек. Вскоре после их ухода раздался звонок. Это не был робкий звук, характерный для нищих, которые едва прикасались в кнопке, когда приходили за милостыней. Не чувствовалось и руки друга, извещавшего о своем приходе. Звонок трещал резко, порывисто и повелительно. Меня охватило беспокойство, я открыла дверь. В квартиру ворвались двое мужчин, буркнув: «Гестапо!». Один – немец, другой – чех, переводчик. Спросили мою фамилию. Я назвалась той фамилией, которая была на щитке входной двери. Их интересовало, живет ли здесь Бареш. Мне сразу стало легче, и я спокойно ответила, что вся семья Барешей уже давно выехала. Когда? Полминутки подумав, я сказала, что в начале года. Это было не так. Товарищ Бареш покинул квартиру 14 марта, а вскоре после него ушла и его жена. Она иногда даже бывала у нас. Я заявила гестаповцам, что якобы сержусь на Барешей за то, что они не платят за квартиру и не дают знать о себе.

В разговоре я старалась быть краткой, помня, что слово – серебро, а молчание – золото. Эти гестаповцы показались мне не такими свирепыми и грубыми, каких мне довелось встречать позже. Приказав немедленно известить гестапо, когда появится Бареш либо его жена, они удалились.

Когда затихли их шаги на лестнице, я позвонила от соседей Голых по телефону брату Барешевой и попросила передать, чтобы она вечером обязательно пришла в клуб работников искусств, так как мне необходимо с ней поговорить. Брат Барешевой тут же отпросился с работы и немедля поехал к сестре. Так мне удалось в тот же день предупредить наших товарищей.

Глава III. Деревня Хотимерж

По решению Компартии Чехословакии не все профессиональные революционеры должны были немедленно уйти в подполье, когда в нашу страну вторглись немецкие фашисты.

Нелегальное положение, как известно, требует, чтобы люди жили на конспиративных квартирах, под вымышленными именами, и порвали все связи со средой, в которой до того жили. В трудной борьбе с оккупантами партия размещала свои силы с таким расчетом, чтобы иметь резервы. Юлек не был включен в первую линию бойцов. Хотя он и поддерживал конспиративную связь с первым нелегальным Центральным Комитетом партии, однако жил полулегально. Он не должен был привлекать к себе внимание гестапо.

Отказ Фучика от сотрудничества в фашистском бульварном листке, посещение гестаповцами нашей пражской квартиры послужили причиной отъезда в Хотимерж. И еще одно обстоятельство вынудило нас к этому. 24 апреля 1939 г. в официальном вестнике было опубликовано решение Пражского краевого уголовного суда, согласно которому брошюра «Придет ли Красная Армия на помощь?», написанная Фучиком летом 1938 г., «представляет собой преступное распространение ложных сообщений, предусмотренное § 18, пунктом 2 закона № 50/23, а потому конфискуется. Дальнейшее ее распространение запрещается». А некоторое время спустя, 15 июня 1939 г., в официальном вестнике было напечатано решение Пражского краевого уголовного суда о конфискации книги Фучика «В стране, где наше завтра является вчерашним днем».

Итак, мы уехали в Хотимерж – в маленькую деревушку, расположенную недалеко от города Домажлице. В этом селении отец Юлека в 1933 г. купил дом на деньги, унаследованные от своего умершего брата – композитора, тоже Юлиуса Фучика.

Семья Фучиков жила в двухэтажном доме. Наверху – четыре комнаты. Столько же внизу. Позже ко второму этажу пристроили террасу и комнату, которым дали громкое название «холл». И к первому этажу также были пристроены две маленькие комнатки. Терраса выходила на юг. Восточная стена холла имела четыре окна. Между ними, на среднем простенке, тикали старые «шварцвальдки» – часы с кукушкой. У северной стены стояло пианино. На нем играли сестры Юлека. В центре холла – массивный стол с огромным выдвижным ящиком. Им завладел отец. Там лежали гвозди, винтики, долота, молотки, клещи, напильники, удочки, поплавки. Хранилась также тетрадь, в которой отец вел строгую запись: сколько в огороде высажено капустной рассады, салата, кольраби; каков был урожай; сколько ежедневно кладут несушки яиц; сколько кукурузы было куплено для кур; когда наседка уселась на яйца; когда у Лизиньки появятся козлята. В отцовский выдвижной ящик никто не смел лазить. Холл стал для Юлека и меня кабинетом. Летом по воскресеньям мы обязаны были большой стол освобождать: на нем обедали. Тогда, во время каникул 1939 г., на воскресные обеды в Хотимерже часто собирались: мать с отцом, я с Юлеком, его сестры – Либа и Вера, Либин муж, две их дочурки, а также будущий муж Веры.

С тех пор как Фучики купили этот дом, отец вышел на пенсию и жил в Хотимерже круглый год. Время от времени он, правда, уезжал в Пльзень, где находились мама с Верой, которая еще ходила в школу, а позже учительствовала в деревне за Пльзенем. Но, не успев обогреться, старик торопился обратно в Хотимерж. Только на святках задерживался он в Пльзене на несколько дней. В свою очередь и мама с Верой начиная с ранней весны и до глубокой осени, кроме двух летних месяцев, каждую субботу приезжали к отцу, а в понедельник возвращались в Пльзень. Летом в Хотимерже бывало оживленно и весело. Съезжалась вся семья Фучиков. Тогда мама была очень счастлива: все дети в сборе. Приезд Юлека был для нее настоящим праздником. Он появлялся редко, а мать его так любила!

Мы выехали в Хотимерж в конце мая 1939 г. Каждый состав, шедший от Пльзеня до Домажлиц (направление на Хотимерж), имел во время оккупации три разряда вагонов. Первые три вагона, примыкавшие непосредственно к паровозу (зимой в них было теплее, чем в остальных), имели таблички: «Из империи и в империю». В них ездили только немцы. Ни в один из этих вагонов не смел вступить чех. Не мог войти чех и в следующие четыре вагона с надписью: «Из протектората в империю и из империи в протекторат». Чехам разрешалось ехать только в последнем вагоне с надписью: «Из протектората в протекторат». Оккупанты считали, что одного вагона, к тому же зимой почти не отапливаемого, вполне достаточно для порабощенного народа. Между тем из Домажлиц и его окрестностей ежедневно ездили в Пльзень и обратно многие рабочие. Поэтому в вагоне была ужасная давка, в то время как остальные вагоны шли полупустыми. Вторая за Пльзенем остановка – станция Ныржаны и следующие пять – Збух, Хотешов, Стод, Градец у Стода, Голышев – вместе с расположенными здесь рудниками и промышленными предприятиями с осени 1938 г. входили в состав «империи». При прохождении поезда по этой «германской» территории не разрешалось открывать окна в вагоне; чех только через стекло мог смотреть на свой родной край, захваченный врагом. Можно себе представить, что чувствовал каждый патриот, проезжая по оккупированной земле, с какой «любовью» глядел он на поработителей.

Только за станцией Каменице начинался протекторат. Далее следовала станция Станьков, а затем Осврачин, где нам пришлось выйти, потому что следующая станция Ближенов, от которой было рукой подать до цели нашего путешествия, уже входила в «империю».

Путь от села Осврачин вдоль железнодорожного полотна был самым коротким. Эта дорожка – хотя по ней и запрещалось ходить – была хорошо утоптана. Меньше чем за полчаса мы дошли до Хотимержа, куда отца уже много лет влекла рыбная ловля

Когда мы позвонили у железной, покрашенной ярко-голубой краской калитки фучиковского дома, то первыми отозвались собаки. Йерык по старой привычке стремглав примчался к калитке. Казалось, от радости пес поперхнется собственным лаем. Мы пытались его утихомирить, но чем больше уговаривали, тем громче выражал он свой восторг. Калитка, однако, не поддавалась, и он убежал к дому. Второй пес, Виктор, содержавшийся в проволочной клетке, которая должна была создать ему репутацию злой собаки, также залаял^ К этому дуэту присоединились куры. Они встревоженно закудахтали. К калитке с лаем прибежала третья собака – Бланка.

– Бланка, тихо! Йерык, возьмись за ум, перестань! – урезонивал Юлек.

Но в поднявшемся переполохе мы не слышали собственных слов.

Пришла мама с ключом от калитки. Разумеется, мы не предупредили родных о приезде. Тем большим был восторг. Как радовалась мама, что опять увидела Юлека живого, здорового!

– Приветствую вас, дети! Здравствуй, Юлечек! – сказала мама и, взяв Юлека под руку, повела нас к дому.

Отец, конечно, был где-то у реки. Мама быстро накрыла на стол.

– Ну, рассказывай, Юлечек, что нового? Когда же будет конец этому кошмару?

– Придется подождать годика три. Мы должны хорошенько потрудиться, чтобы это продолжалось не дольше, – ответил Юлек.

Мама хотела услышать более утешительные слова. Она поверила бы, потому что их сказал он, ее сын.

– Вы останетесь тут, дети? – спросила мама.

– Если вы нас, мама, оставите, – полушутя, полусерьезно ответил Юлек.

– Оставайтесь столько, сколько сами захотите.

В этом доме Юлек провел с небольшими перерывами четырнадцать месяцев в труде и относительном покое.

Первой его заботой были книги, которые мы привезли с собой: куда их девать? Книг пока было немного, но им тоже нужно было место. Юлек смастерил полку с тремя отделениями, которую прикрепил в холле к стене у террасы. На полку были уложены привезенные книги. Через некоторое время Фучик сделал еще одну полку. Когда и она оказалась заполненной, он разместил книги на крышке пианино.

Мы не заявляли властям о приезде в Хотимерж на постоянное жительство. В наши планы вовсе не входило ставить гестапо в известность о нашем местожительстве. Один раз в две, а то и в три недели Юлек уезжал в Прагу. Иногда с ним ездила и я. Фучик регулярно получал доверительную и тайную информацию от людей, которые имели связь с некоторыми высокопоставленными особами и с членами протекторатного правительства. Сообщения Фучик передавал нашим товарищам, работавшим в подполье, в частности Яну Крейчиму.

Когда Юлек уезжал в Прагу, он, как правило, садился в поезд в последние минуты. Впрочем, с тех пор, как я его знала, он всегда так поступал. Мать с отцом с беспокойством поглядывали на часы, а потом на сына: «Поспеет ли парень на поезд?». Наконец папа звучным басом говорил:

– Юльча, уже пора, смотри опоздаешь.

На это Фучик спокойно отвечал:

– Успею, папа!

В самый последний момент, уже выходя, он вдруг вспоминал, что забыл взять в дорогу еще одну книжку. В Прагу он ездил налегке. Зато из Праги возвращался нагруженный пачками книг.

Начиная с 1936 г., после возвращения из Советского Союза, Фучик усердно разыскивал и собирал чешскую литературу эпохи национального Возрождения¹⁶. В Праге, недалеко от философского факультета на Капровой улице, в Старом городе, был антиквариат¹⁷. Юлек регулярно посещал его. Бывал он частым гостем и в большом книжном магазине и антиквариате на Гибернской улице. В антиквариате на Карловой улице Юлек обнаружил очень интересные книги, журналы и газеты, выходившие в XIX веке в Чехословакии. Юлек постепенно приобрел их и часть перевез в Хотимерж. Он вечно рылся в букинистических магазинах и отбирал редкостные книги. Ему часто не хватало денег, чтобы за все заплатить. Тогда хозяин откладывал в сторону отобранные книги, а Фучик, как только у него появлялись деньги, тут же относил их в магазин.

В литературных произведениях эпохи национального Возрождения Фучик в мрачные годы оккупации черпал новые силы. Он говорил мне:

– Во все тяжкие времена, во мраке которых можешь заблудиться, прислушайся к голосу чешской литературы. Услышишь голос народа, который тебя безошибочно выведет на верный путь.

В июле 1939 г. в Хотимерж приехала сестра Юлека Либа с двумя дочурками. Вместе с ней мы часто вспоминали о минувшем годе, когда бродили по шумавским лесам. Как нас на горе Роклан настиг ливень, и мы пустились со всех ног вниз. Но раньше, чем добежали до леса, промокли до нитки. В доме лесника нашли приют: высушили одежду и переночевали. Юлек, я и маленькая Либушка схватили лихорадку. Только Либа старшая была здорова и бодра. Она варила нам чай и за всеми тремя ухаживала. Где сегодня тот добрый лесник и его жена? Ведь они чехи, а Шумава была включена в состав нацистской Германии.

Юлек, чтобы рассеять грустное настроение, овладевшее нами от невеселых мыслей, предложил:

– А не отправиться ли нам куда-нибудь?

И вот 25 июля 1939 г. Юлек, я, Либа, ее муж и маленькая Либушка отправились в экскурсию по Южной и Восточной Чехии. Муж Либы имел автомашину. Либа с ним договорилась, и он согласился взять нас, заранее оговорив, чтобы мы несли свою долю расходов на бензин.

Всякий раз, когда мы куда-либо собирались, Юлек начинал составлять план поездки. Так было и на этот раз В своих серых вельветовых брюках, которые постоянно носил в Хотимерже, в цветной клетчатой рубашке, Фучик сидел в холле у стола, склонившись над географическими картами и путеводителями. Он усердно листал их, обдумывал и комбинировал, делал пометки. Наконец план на целую неделю путешествия был готов. Однако в горы, где мы любили проводить отпуск, ехать было нельзя, ибо никаких гор у республики не осталось: ни богатой лугами Крконоше, ни Шумавы с дремучими лесами, ни Крушных гор. Эти богатейшие и красивейшие районы были отданы третьей империи «ради сохранения мира в Европе». Не прошло, однако, и полугода, как Гитлер оккупировал остальную часть нашей страны, а еще через полгода развязал вторую мировую войну…

Мы ехали по родной стране в первое лето протектората. Города и села внешне выглядели буднично, леса были полны разноголосого щебетания птиц, природа жила своей жизнью. Ее не коснулась наша неволя. Юлеку была знакома почти каждая пядь родной земли. Ведь он ее много раз исходил вдоль и поперек. Он знал все исторические места, знал, где, в какой деревушке родились наши великие поэты, писатели, композиторы.

Согласно плану, составленному Фучиком, мы в первую очередь побывали в Таборе, знаменитом славной историей гуситских войн. Потом посетили родину Карела Гавличка-Боровского¹⁸ его родное село и город, где известного сатирика схватили австрийские жандармы и заключили в тюрьму. Юлек говорил мне, что он испытывает странное чувство, когда читает произведения Боровского или глядит на его портрет, на его казацкие усы. На вид Гавличку было не меньше пятидесяти, а на самом деле – всего-навсего тридцать пять лет.

В «немецком» Гавличковом Броде мы с Юлеком разлучились. Там мы заночевали, а Юлек поехал в Прагу. Через два дня он приехал к нам в Потштейн. Отсюда мы отправились в те места, где жила Вожена Немцова и ее бессмертная «Бабушка», где жили Алоиз Ирасекигерои его знаменитого романа «Ф. Л. Век». Юлек был нашим экскурсоводом. Он все объяснял, как бы приближая давно минувшие времена. Фучик говорил: «Я гляжу в прошлое, чтобы познать будущее».

Фучик завел нас на самую границу с Германией, где на средства нашего народа еще в годы Первой республики были возведены военные укрепления. Мы беседовали с окрестными жителями. Они рассказывали, как на строительстве укреплений работали сотни людей, каких огромных денег это стоило. Потом капитулянтское правительство Чехословакии сдало оборонительные сооружения Гитлеру. Теперь немецкие фашисты взрывают эти бункеры. Нацисты думают, что наша страна будет принадлежать им вечно. Юлек заметил, что мы-то так не думаем. Наши «огневые точки» настолько прочны, что уничтожение их требует большого труда, а ведь свободолюбивый дух чешского народа во сто крат сильнее.

Осмотрели и Гронов – город Алоиза Ирасека. Вошли в избушку, в которой он родился. Мы осторожно ступали по старым половицам, на которых будущий писатель учился ходить. О молодых годах Ирасека рассказали нам фотографии на стенах, подпирающих низкий потолок. Выглянули мы и в сад из окошечек величиной с ладонь.

Во время оккупации начал выходить тетрадями большой роман Ирасека «У нас». Юлек подписался на это издание и всегда, когда бывал в Праге, заходил в «Чешскую экспедицию», получал тетради и привозил в Хотимерж. Все тетради, за исключением последней, сохранились по сей день.

Из странствий по Чехии мы вернулись 31 июля. В ту пору готовилось народное гулянье в Домажлице в день храмового праздника святого Вавржинца. В иные годы на него собиралось несколько сот человек. Можно было полюбоваться прекрасным собранием ярких национальных костюмов Домажлицкого края, в которые облачались преимущественно женщины. На этот раз мы решили поехать в Домажлице не ради колоритного зрелища, а совсем по иным мотивам. Об этом предстоящем празднике говорили давно, и не только в ближайших окрестностях, но и далеко вокруг. Не случайно туда съехалось небывало много народу. С тех пор как Домажлице стала Домажлицами, под ее древними аркадами не прошло столько народу, как в то августовское воскресенье 1939 г. Из Праги приехали товарищ Богоушек Новотный (один из первых редакторов «Руде право») и артисты Национального театра. На праздник пришли ходы¹⁹ из сел, захваченных Гитлером. Вопреки всем препонам, без пропусков, тайно, перешли они границу. Некоторые женщины из ходских деревень принесли свои национальные костюмы в узелках – в империи они не смели надевать их – и переоделись лишь в Домажлице. Обо всем этом Юлек узнал, когда бродил в толпе, беседовал с людьми, расспрашивал, откуда кто пришел.

Народное гулянье в Домажлице вылилось в огромную, хотя и стихийную патриотическую демонстрацию чехов на границах третьей империи. Здесь звучали чешские песни. Незнакомые люди понимающе улыбались друг другу, радовались тому, что собралось столько народу и что их свела сюда ненависть к нацистским оккупантам, ненависть к Гитлеру. Такое могучее проявление коллективной воли сплотившихся чехов было полной неожиданностью для гитлеровцев. Они оказались совершенно не подготовлены к этому, а потому нигде и не показывались. Зато потом нацисты обложили Домажлице стотысячным штрафом.

* * *

В августе 1939 г. был заключен советско-германский пакт о ненападении. Это кое у кого вызвало замешательство.

Юлек разъяснял людям предательскую политику западных держав, их антисоветские позиции. Он убеждал каждого в том, что Советский Союз никогда не покинет наш народ, что СССР представляет собой единственную несокрушимую преграду, о которую фашисты разобьют себе голову. Аргументы Фучика были ясны и убедительны.

Прошла лишь неделя, и фашистская Германия вероломно напала на Польшу. Об этом мы узнали по радио. К Юлеку сбежалась вся семья. Первым чувством, как это ни удивительно, была радость. Каждый предполагал, что Англия и Франция, которые гарантировали целостность польских границ, помогут Польше в войне против Гитлера и он в самое короткое время будет разгромлен. Тогда и наша страна вновь обретет свободу. Я была бы рада услышать от Юлека подтверждение этого предположения. Но он только пожал плечами. Фучик не верил ни французским, ни английским господам. Его недоверие вскоре оправдалось. Англия и Франция хотя и объявили Гитлеру войну, но на деле оставили Польшу один на один с Гитлером. После семнадцати дней героической обороны недостаточно вооруженные польские войска капитулировали. Так грезы чешского народа о близком освобождении рассеялись как туман.

В одну из своих поездок Юлек привез из Праги известие о том, что гестапо проводит повальные аресты чешских патриотов. Гитлеровцы перешли к открытым репрессиям. Фучик, укрывшись в деревне, оставался пока в относительной безопасности. Он погрузился в изучение литературы эпохи национального Возрождения: штудировал произведения Клацела, Сабины, Вожены Немцовой, Гавличка и других писателей того времени. Много часов просиживал он над книгой Якубеца «Чешская литература», отмечая на полях те места, которые его волновали или с которыми он не был согласен.

К оценке, которую Якубец²⁰ дает Яну Православу Коубеку, Юлек приписал: «Несправедливо резко!». И в других местах много вопросительных знаков, волнистых и прямых линий, оставленных Юлеком на полях очерка о Я. П. Коубеке. Это показывает, что с мнением Якубеца Фучик не соглашался.

Летом Юлек читал и писал в холле, где было сравнительно тихо. Никто в будний день сюда не входил, если знал, что Юлек углубился в работу. Если отец хотел взять из стола новый крючок для удочки, то тихонько заходил в холл, а мама беспокоила сына только тогда, когда наступал час обеда, осторожно стучала в дверь и говорила: «Юлечек, иди кушать». Мать и отец с большим уважением относились к труду сына, хотя он и не требовал от них такого к себе внимания.

Фучик уже давно привык работать в любых условиях: в трактирах глухих сел и захолустных городишек, в кафе областных городов или Праги. А в таких местах посетители разговаривают особенно громко. Да и в редакциях никогда не соблюдают тишину. В одной малой комнате сидело не менее двух сотрудников, и дверь никогда не закрывалась: поминутно кто-нибудь приходил. Если Фучик писал дома, то включал радиоприемник и работал под музыку. При любом шуме и гаме Юлек способен был погрузиться в работу: писать, читать, обдумывать, изучать. Если в такие минуты к нему обращались, то случалось, что сразу он и не отвечал, потому что не воспринимал окружающий мир. Может быть, к такому сосредоточению он привык уже с детства, в Пльзене. Тогда в маленькой кухне семья проводила дни и вечера, а Юлек должен был готовить уроки.

Летом 1939 г. были и другие нарушители тишины. Во-первых, влетавшая через открытую дверь горлинка. Птица была такой безбоязненной, что садилась на стол, кланялась и ворковала. Юлек минутку прислушивался, а потом говорил: «Ну, хватит, лети теперь куда-нибудь в другое место!» Горлица, конечно, не понимала, и Фучику приходилось объясняться на понятном ей языке: «Кыш!». Вторым возмутителем спокойствия был Йерык. Он всегда был начеку и не упускал ни одной возможности, чтобы проскользнуть в щель приоткрытой двери. Как только ему это удавалось, пес тут же кидался к Юлеку, терся о его ноги и тявкал от восторга.

Однажды в холл залетела касатка, которая, должно быть, впервые покинула гнездо. Очутившись в незнакомом мире, она в мгновение ока метнулась к окну, сильно ударилась головкой о стекло и свалилась на пол. Юлек поднял ее, положил на стол и попытался сделать ей искусственное дыхание, осторожненько растягивая и вновь складывая ее крылышки.

Продолжалось это до тех пор, пока птица не открыла глаза. Мы принесли ей немножко молока, но она не прикоснулась к нему. Юлек попробовал поставить ласточку на ноги, но они не держали ее. Мы отыскали коробку из-под папиросных гильз, выстлали ее тряпочками, и Юлек уложил касатку, которую считал в некотором роде своей подопечной. Примерно через час мы подошли посмотреть на птичку. Юлек подержал ее клювик в мисочке с молоком: ласточка не раскрывала рта. Тогда Юлек осторожно раскрыл клювик и влил в него капельку молока. Ласточка проглотила.

В течение двух дней Юлек ухаживал за ласточкой и кормил ее. На третий день он поставил касатку на стол. Она замахала крылышками и слетела на пол. Тогда Юлек поставил ее на подоконник и раскрыл окно. Ласточка защебетала, взмахнула крыльями, фьюить – и уже во дворе. Как только она вылетела, откуда-то взялись две взрослые ласточки. Они кружились над птенцом, щебетали и вскоре увели его на провод звонка, тянувшийся от калитки к дому. На этом проводе все три птицы уселись отдохнуть. Затем они вспорхнули и исчезли.

На следующий день, рано утром, на провод уселось много ласточек. Они жались одна к другой, словно нанизанные на нитку бусы, и весело щебетали. Юлек уверял нас, что птицы благодарят за спасение одной из них.

Глава IV. Рядовые будни

После шумного лета в Хотимерже наступила тихая осень. Мама с Верой и Либа с детьми уехали в Пльзень. У отца было много работы в саду и на огороде: снимал урожай лука и других овощей. Мы помогали собирать фрукты.

Из холла, где стало очень холодно, мы перебрались в кухню. Вечером, когда отец уже спал в соседней комнатке, Юлек приносил журнал «Творба», годовые подшивки которого за 1929, 1931, 1932-й и за неполный 1938 г. мы привезли с собой в Хотимерж, листал страницы, прочитывал их, останавливался на своих литературно-критических статьях, делал пометки, а иногда с улыбкой говорил: «Когда я это читаю, вижу, что я все же не совсем глупый. Из всего этого почти могла бы быть книжка».

Он намеревался подготовить эту книгу. Из дубликатов отдельных номеров «Творбы» за 1938 г. Фучик вырезал и наклеил на бумагу свою работу «Сочувствие и протест Антонина Совы». На пишущей машинке Юлек переписал «Святовацлавскую культуру». Однако дальше этого не продвинулся, так как была уйма другой работы.

Несколько месяцев спустя Юлек опять взялся за «Поколения перед Петром». Он мыслил ее как автобиографическую книгу. За несколько дней Фучик написал новую главу, прочитал ее мне, и я уговаривала его писать дальше. Но мы должны были на что-то существовать. И время, которое он мог бы посвятить работе над романом, Юлек вынужден был тратить на редактирование моих переводов и на сочинение «рекламок».

Его давней мечтой было посвятить себя исключительно писательской и исследовательской работе о нашей литературе. Фучик надеялся, что когда-нибудь, в свободной Чехословакии, он будет преподавать в университете историю чешской литературы.

Оккупация лишила его возможности говорить с людьми, общаться с ними посредством своих политических статей, очерков, репортажей, театральных и литературных рецензий. Трагические события, угнетавшие нас с осени 1938 г., напоминали Фучику муки, испытанные в прошлом нашим народом, которые он все же с честью преодолел. Юлек был убежден, что и оккупацию народ тоже переживет. Поэтому Фучик думал о тех бесстрашных и мужественных героях, которые во времена наитемнейшие смогли внушить нашему народу сознание собственного достоинства и возродить в нем веру в лучшее будущее. Юлек составил и предложил издательству «Чин» план выпуска «Чешской библиотеки», в который вошли бы фундаментальные произведения чешской литературы эпохи Возрождения до наших дней.

«Чешская библиотека», которую Фучик хотел сам редактировать, должна была, по его замыслу, стать своеобразной, огромной, примерно сорока – пятидесятитомной хрестоматией чешской литературы, в которой читатель нашел бы все, что необходимо знать о чешской литературе.

Каждый том должен был содержать в себе литературно-историческое введение, краткую биографию автора или авторов, библиографию и иллюстративные приложения.

Предисловие и оформление каждого тома должны были сочетать научную точность с высоким художественным мастерством, дабы читатель получил полное представление об эпохе, запечатленной в произведениях, вошедших в том.

В случае отказа Юлек намерен был предложить «Чину» издание «Чешской хрестоматии 1939 г.». Из чешской прозы, поэзии и политических статей о литературе можно было бы, по мнению Фучика, сделать прекрасный подбор произведений, с тем чтобы читатель нашел там ответы на животрепещущие вопросы сегодняшнего дня. Юлек утверждал, что никто не мог бы написать такой ясный, горячий призыв против прогитлеровского «приспосабливания», как сделал это, например, в 1890 г. Сватоплук Чех в своем стихотворении «Шаблоны». Издание хрестоматии, включающей подобные произведения, было бы, как полагал Фучик, хорошим политическим и коммерческим мероприятием.

Но, к сожалению, ни один из этих проектов Фучика так и не был осуществлен.

* * *

Мы оставались в Хотимерже и в осеннюю пору. Мама, объясняя свой отъезд, говорила, что якобы не может оставить Веру одну в Пльзене. В действительности мама очень не любила деревню в осенние и зимние месяцы, когда стояли густые туманы, а на деревьях поникли пожелтевшие листья. Каждый порыв ветра срывал и уносил их тысячами. В сухую погоду ветер в бешеном танце кружил их по земле, а потом, наигравшись, бросал где-нибудь у изгороди. В дождливую погоду листья устилали дороги, сплошь утопавшие в грязи. Во двор мы выходили в деревянных башмаках. На стенах дома появлялись мокрые пятна, которые ширились и росли от фундамента к окнам первого этажа и выше. Все вокруг становилось мокрым и сумрачным.

В городе было несравненно лучше. Квартира в Пльзене теплая. Стоило повернуть кран, как в кухне и в ванной текла вода, тогда как в Хотимерже нужно было со второго этажа спускаться во двор к колодцу. А мыться можно было лишь в корыте, стоявшем в прачечной.

Как только позволяла погода, отец уходил на рыбалку или в лес. Правда, еще летом у старика заболел палец на ноге. Боли мучили его, особенно ночью, не давали спать. Он вставал, ходил по комнате, а когда наступал рассвет, брал в руки бинокль и глядел, не ловит ли кто-нибудь рыбу на его месте в Зубржине. Этого Юлек никак не понимал. И хотя очень уважал отца и искренне его жалел, но не мог не высказать ему своего недоумения относительно того, что он не позволяет другим рыбакам ловить в Зубржине на «его месте». Отец сухо отвечал, что Юлеку этого не понять. Но никогда больше не касался в разговоре этой темы.

Однажды, когда старик был у доктора в Пльзене, пришел сельский сторож и подал Юлеку удочку. Фучик рассмеялся и спросил, зачем ему удочка, ведь он никогда не рыбачил. Удивленный сторож ответил:

– Но ведь я отобрал ее у того человека, что удил на вашем месте!

– А почему вы не дали ему удить? – спросил Юлек.

– Да ведь он браконьерствовал в водах старого пана Фучика! – серьезно разъяснил сторож.

– Оставьте его, пусть ловит, и удочку ему верните, – спокойно ответил Юлек.

Юлек никогда не брал удочку в руки. Если же ему случалось быть возле реки, когда отец вытаскивал рыбу, то немедленно удалялся. Он не любил смотреть, как умерщвляют живое существо. Он был чувствительным, но не сентиментальным. Когда мы, например, ходили вместе на демонстрацию и полицейский при разгоне демонстрантов кого-нибудь избивал резиновой дубинкой, Юлек тут же заступался, Фучик обладал недюжинной силой, но никогда не употреблял ее против слабого и безоружного. Юлек не обидел в своей жизни даже цыпленка. Мама в его присутствии не позволяла себе зарезать курицу или кролика.

Наша коза Лизинька незадолго перед пасхой должна была оягниться. «Вы ни о чем не заботьтесь. Я все беру на себя», – решительно объявил отец. Когда настал долгожданный день, старик ежеминутно заглядывал в хлев. Он с таким нетерпением ждал козлят, что даже забыл про боль в ноге. Вечером он объявил, что не уйдет из хлева до тех пор, пока козлята не появятся на свет. Прошло уже много времени, а отец все не приходил. Юлек предложил пойти посмотреть, что с ним. Мы взяли фонарь и отправились в хлев. Отец лежал на соломенной подстилке. Лизинька стояла у корыта и облизывала козленка. К старику прижимался второй козленок, а третий должен был вот-вот появиться.

– Папа, ради бога, что с тобой? – испуганно воскликнул Юлек.

– Я уже не могу смотреть, как эта бедная коза страдает. Кто знает, сколько еще козлят она даст! – со вздохом ответил отец.

Я сбегала за соседом. Отец встал и заявил, что он сварит козе пиво с медом для подкрепления сил. Наш сосед, старый Плас, между тем помог появиться на свет третьему, а затем и четвертому козленку. Четыре прекрасных козленка, беленьких, как хлопья свежего пушистого снега! Это было что-то невиданное и неслыханное.

– У нас всегда случается что-нибудь особенное, – шутил Юлек.

Старый Плас сказал:

– Четыре козленка – это действительно редкий случай. Коза обычно приносит одного, от силы двух козлят. Редко – трех. Но то, что здесь произошло, я еще в своей жизни не видел. Четыре козленка!

Козлята между тем, хотя и неуверенно, стояли на высоких и тоненьких ножках и требовали пищи.

– Коза всех не сможет прокормить, – задумчиво сказал Плас. – Очень жаль, если козлятки погибнут.

Утром, за завтраком, Юлек предложил для двух козлят организовать искусственное кормление, а двух других оставить на попечение Лизиньки. Тут же мы перенесли козлят наверх, в кухню, и поместили в нише, которую выстлали соломой. Закуток загородили двумя ящиками из-под угля. Я налила в бутылку молока, надела на горлышко соску. Юлек уселся на старую кушетку с козленком на руках, открыл ему рот, а я всунула соску. Малыш начал жадно сосать. Угощение пришлось ему явно по вкусу.

В конце недели приехала мама и решительно расправилась с новыми жильцами.

– Виданное ли это дело? Козлов помещать в кухне! – шумела мама.

Но она еще не знала, что внизу, в жилой комнате, отец усадил наседку на яйца, дабы ей не было холодно. С отцом управиться могла лишь мама. Как только она дозналась о проделке старика, наседка тотчас была переселена в курятник.

– Эти мужчины готовы квартиру превратить в хлев! – гневно говорила мама.

Однако сердилась она недолго, ибо во всем этом был замешан Юлек.

Затем мать с отцом решили трех козлят зарезать, а одного оставить. Но Юлек к мясу не прикоснулся. Он говорил, что козлята были его «воспитанниками».

Мама осенью по воскресеньям приезжала в Хотимерж и всегда готовила нам еду на несколько дней. Она была убеждена, что мы тут умираем с голоду, когда ее нет.

На зиму уехал в Пльзень и отец. Доктор сказал, что у старика гангрена.

Примерно в октябре Юлек привез из Праги от «чинянов» книгу Александра Никличка «Чудеса на каждом шагу». В издательстве Фучику предложили перевести с немецкого на чешский язык один печатный лист на пробу. Я с охотой принялась за перевод, а Юлек – за редактирование. Перевод оказался трудным. Для нас в нем в самом деле были чудеса на каждом шагу, потому что мы не знали специальной терминологии из области физики, химии, ботаники, техники. Перевод мы все же сделали, и Юлек отвез его в издательство «Чин». После этого нам поручили всю работу.

Глава V. По следам Вожены Немцовой

Приближалась 120-я годовщина со дня рождения Вожены Немцовой. Юлека еще с лета захватила мысль написать о великой писательнице. При изучении материала он узнал об интересной личности минувшего столетия – Яне Огерале, писателе и журналисте. Якубец писал, что Огерал «проявлял понимание, особенно в делах социальных», и что «прогресс он ставил выше интересов узконациональных». Огерал был одним из самых прогрессивных людей своей эпохи. Поэтому он очень заинтересовал Юлека. Огерал перевел на немецкий язык «Бабушку» Вожены Немцовой.

Поначалу Юлек назвал свою работу: «Две главы о Божене Немцовой и о первом переводчике «Бабушки»» (т. е. о Яне Огерале. – Г. Ф.). Только позже изменил название: «Вожена Немцова борющаяся», придав очерку иное направление.

Когда осенью Фучик ездил в Прагу, то всегда увозил с собой часть нашего перевода Никличка. При редактировании рукописи в главе «Машины времени» Юлек переписал один абзац совсем по-своему, не считаясь с оригиналом:

«…Нажму рычаг – и машина времени мгновенно перенесет меня в прошлое. Я доеду, допустим, до 1847 года и остановлюсь в Праге, зайду в Канальские сады, где позже был построен большой жилой массив – Винограды, встречу там прогуливающуюся красивую даму – Божену Немцову, приехавшую в Прагу на несколько дней из города Домажлице, или увижу молодого музыканта Бедржиха Сметану, отвешу ему низкий поклон за «Проданную невесту», которую он создаст. А той прекрасной даме я признаюсь в любви к ее «Бабушке», которую она напишет. Возможно, также встречу школьника Яна Неруду и сниму шляпу перед его бессмертием. Затем снова усядусь в свою машину и на третьей скорости возвращусь в современность».

Осенью мы с Юлеком распределяли рабочий день так: утром, между восемью и девятью, завтракали. Кусок хлеба или пирога он ел долго, запивая суррогатным кофе. После девяти садились за работу, которую прерывали в час, чтобы пообедать. Чаще всего на обед была лишь чесночная похлебка да кусок хлеба. Юлек, шутки ради, напечатал на пишущей машинке и красиво оформил меню. На разных языках вписал он в него много названий, которые в переводе на чешский язык означали одно и то же – чесночный суп.

После обеда мы совершали прогулку, во время которой иногда делали покупки. В Хотимерже магазина не было, приходилось идти в ближайшие села – Прживозци или Осврачин. Порой удавалось купить без карточек кусок печени (любимое блюдо Юлека) либо мясо.

В четыре пополудни мы возвращались домой. Я варила «метлу»²¹, а затем снова садились за работу. Вечером слушали зарубежные радиопередачи, прежде всего из Советского Союза После ужина продолжали работу до двух часов ночи.

Почти каждый год Юлек посещал древний город Дсмажлице. Впервые он побывал там во время первой мировой войны, когда ему было четырнадцать лет. В то время Фучик еще учился в реальном училище. Ему так понравились старые аркады на площади, что он нарисовал их. Рисунок сохранился до наших дней. Позже, когда мы вместе ездили в Домажлице, Юлек всегда вслух читал мне рифмованную надпись, высеченную на городских воротах:

 
«Домажлице – родины пограничная твердь.
Чем издревле была ты, тем будешь ты и впредь!»
 

Эта надпись обрела в условиях оккупации особое, символическое значение.

Юлек любил Домажлице не только из-за его седой древности и насыщенной волнующими событиями истории, но и потому, что по брусчатке его улиц и площадей ходили: Вожена Немцова, Йозеф Каэтан Тыл²², Ярослав Врхлицкий²³.

Еще 27 августа 1938 г. Союз друзей СССР организовал в Домажлице лекцию на тему: «Отношение Советской России к Чехословацкой Республике». Ее прочитал Юлек. Отделение Союза друзей СССР было создано в Домажлице 17 июня, накануне катастрофы нашей страны. Лекция Фучика была проникнута горячей убежденностью в том, что Советский Союз есть и всегда останется верным другом чехословацкого народа.

2 ноября 1939 г. мы отправились в домажлицкую библиотеку. Библиотекарь сидел за своим столом и что-то писал. Юлек попросил каталог. Слово за слово, завязался оживленный разговор. Беседа стала особенно интересной после того, как мы узнали, какие сокровища хранятся в библиотеке, а наш собеседник понял, что Фучик – большой библиофил.

Библиотекарь вызвался показать нам хранилище. Мы заглянули во все его закоулки. Юлека очень заинтересовали книги, хранившиеся в ящиках.

Оказалось, что это первые издания в тетрадях собрания сочинений классиков эпохи национального Возрождения. Юлек спросил, почему тетради лежат в ящиках. Библиотекарь ответил, что это лишние экземпляры. На книжных полках мы обнаружили издание «Бабушки» Божены Немцовой, иллюстрированное Гвидо Манесом²⁴. Эта книга выдавалась читателям в обычном порядке.

Фучик уходил из библиотеки взволнованный. Если бы ему удалось заполучить сочинения, находящиеся в ящиках! Он отвел бы им почетное место в своей библиотеке. Эти произведения Фучик безуспешно искал у букинистов. Мысль о книжных сокровищах не покидала Юлека.

Три раза мы ходили в домажлицкую библиотеку. В последний раз, 29 февраля 1940 г., Юлек предложил пойти пешком в Домажлице. Летом – это одно удовольствие, но теперь была лютая зима. Все же мы тронулись в путь. Дорога оказалась очень плохой. Мы брели по колено в снегу. Юлек шел напрямик через поля и лесные заросли. После нескольких часов утомительной ходьбы, усталые, но в хорошем настроении, мы дошли до Домажлице. Библиотекарь приветствовал нас, как старых знакомых. Вначале разговор касался политической обстановки. Библиотекарь полагал, что Юлек, как журналист, может знать больше, чем кто-либо иной. Особенно его интересовало, долго ли удержится Гитлер у власти. Юлек заверил, что ждать осталось недолго. Библиотекарь был, однако, разочарован, когда Юлек не смог назвать точную дату краха третьей империи.

Юлек спросил, нельзя ли сочинения писателей и поэтов эпохи Возрождения обменять на равноценные книги, которые заинтересуют домажлицких читателей. Библиотекарь согласился. Мы извлекли из ящиков произведения Маха, Клицпера, Лангера, Коубки, Клацела.

Юлек был большой книголюб. Приезжая в Прагу, Фучик непременно навещал букинистов. Он внимательно просматривал старые книги, покупал нужные издания и затем многие из них сдавал Шилингеру в переплет.

Где бы Юлек ни поселялся, пусть даже на короткое время, он тут же обрастал библиотекой. Книги являлись неотъемлемой частью его жизни. Библиотечка в Хотимерже – пятая по счету – была наименьшей из всех. И хотя она пострадала от налета гестаповцев, книг в ней сохранилось больше, чем во всех остальных библиотеках Фучика.

* * *

Приближалось 7 ноября 1939 г. Для Юлека эта дата всегда была знаменательной. Когда Фучик работал в «Руде право» или редактировал «Творбу», то всегда старался к 7 ноября оформить наилучшим образом газету или журнал, чтобы они убедительно рассказывали читателям, как растет и крепнет первая в мире рабоче-крестьянская держава. В 1939 г., к двадцать второй годовщине Великой Октябрьской социалистической революции, Фучик уже не имел возможности писать ни в «Руде право», ни в «Творбе». Он страстно мечтал быть в день годовщины Октября среди людей, говорить с ними о нашем верном друге – Советском Союзе. 7 ноября вечером мы уехали в Прагу. В клубе работников искусств, где встретились постоянные посетители – прогрессивные художники, актеры, писатели, журналисты, Юлек произнес горячую речь о Советском Союзе. Его выступление ободрило всех, подняло дух. Нужно было иметь нечто большее, чем отвагу, чтобы говорить об Октябрьской революции в оккупированной гитлеровцами Праге, в клубе, дверь которого находилась рядом с кафе, в которое ходили офицеры и солдаты гитлеровской армии. Случалось, что они ошибались дверью и вместо кафе попадали в клуб. Но опасность не страшила Фучика. Он считал своим долгом даже в годы фашистской оккупации и террора публично напомнить о великой годовщине.

А оккупационный режим с каждым днем становился все более суровым. Десять дней спустя – 17 ноября – фашисты устроили кровавую баню чешским студентам, зверски разогнав их демонстрацию в Праге. Вслед за тем закрыли высшие учебные заведения, ввели осадное положение в нескольких городах Чехии и Моравии, арестовали и отправили в концентрационные лагеря в Германии свыше тысячи студентов из Праги и Брно.

Из близких наших друзей уже давно были арестованы Иван Секанина, Павел Прокоп, Йожка Ябуркова. Их схватили сразу же после вступления фашистских войск в Прагу. Позже мы узнали, что гестапо искало и Юлека, фигурировавшего в списках кандидатов от коммунистической партии во время выборов в парламент в 1935 г. Однако в то время он жил на Тругларжской улице в Праге, и его по этому адресу не нашли. Нам было также известно, что еще ранней весной 1939 г. гестапо арестовало и заключило в концлагерь руководящих деятелей компартии – товарищей Запотоцкого, Доланского и других, когда они попытались тайно перейти границу. Каждый раз, когда Юлек приезжал в Прагу, он раньше, чем войти в нашу квартиру, по телефону справлялся у соседей Голых, все ли в порядке.

Возвратившись в Хотимерж после выступления в клубе работников искусств, Юлек вновь погрузился в изучение литературы и искусства периода Возрождения.

Глава VI. Последнее рождество

Близилось рождество 1939 г. Оно у Фучиков всегда было радостным праздником прежде всего потому, что в дом съезжались все дети. За несколько дней до праздника мама с помощью Веры начинала печь сахарное печенье. В сочельник очень красиво раскладывала его на стеклянном блюде и ставила в маленькой комнате на стол. Мы с Юлеком по обыкновению приезжали в Пльзень в полдень. Возле раскаленной плиты мама готовила рыбный суп и жарила рыбу, которую раздобыл отец. Случалось, в иные годы, папа, если у него было достаточно денег, приносил в дом столько рыбы, что мама не знала, куда ее девать. А отец невозмутимо доказывал: чем больше рыбы, тем больше икры.

– Что за суп без икринок! А ты ведь знаешь, как Юльча любит уху!

Юлек действительно ее обожал. Во время ужина он съедал две полнехонькие тарелки. «Ну и уха! Никто на свете не умеет так хорошо сварить ее, как наша мама!» – приговаривал Юлек.

В сочельник, разумеется, стряпни было гораздо больше, чем в обычные дни. Поэтому мама всегда радовалась, если отец уходил куда-нибудь из дому. Иначе он во все вмешивался и только мешал. Но в канун рождества 1939 г. бедняга заболел. В течение дня несколько раз прибегала к родителям Либа, чтобы проведать отца и узнать, не приехали ли «дети» – так у Фучиков называли меня и Юлека. Каждый раз, когда Либуша появлялась в дверях, в доме становилось светлее, точно его озарял луч солнца. Она словно дуновение ветерка: прилетит и исчезнет, оставив о себе радостное воспоминание. Либа во многом была похожа на своего брата Юлека.

Елку к рождеству обычно наряжали Либа и мама, позже в это дело включались Вера и Юлек, если он приезжал из Праги пораньше. Деревцо сверкало ярким украшением из сусального золота, блестящего хрупкого стекла, серебристых бумажных цепочек и разноцветной мишуры! А сколько подарков таилось под ним!

Перед ужином мама обычно тайком шептала мне: «Густичка, скажи Юлеку, чтобы в присутствии Яры (так звали Либиного мужа) Юлек не говорил о политике. Пусть будет покой хотя бы в сочельник». Сама мама не отваживалась сказать это сыну. Я заверяла маму, что Юлек уважит ее желание, но если начнет Яра, то, разумеется, Юлек молчать не станет. Оба они придерживались совершенно различных политических взглядов, и как только оказывались вместе, мир между ними сохранялся недолго. Иногда маме приходилось вмешиваться и утихомиривать их силой своего авторитета, а иной раз она грозила им мутовкой, лишь бы унять распалившихся спорщиков. Либа, перед тем как отправиться на рождественский сочельник к родителям, тоже увещевала мужа не задирать Юлека, не вести разговор о политике, чтобы в праздничный вечер был покой. Ведь Юлек приезжает так редко!

У Фучиков все сияло чистотой. Но какого труда это стоило маме! В семь вечера наступал час праздничного ужина. На столе, накрытом белоснежной скатертью и украшенном веточками омелы и хвои, красовался сервиз, которым пользовались лишь два-три раза в году в торжественных случаях. Из глубокой миски распространялся аромат рыбного супа. На овальном блюде возвышались аппетитные куски жареного карпа. В салатнице – картофельный салат. После главных блюд мама приносила слоеный яблочный пирог, печенье и орехи. Тут как раз появлялись Либа с семьей. Все они садились за праздничный стол. Яра выбирал себе место в уголке дивана и, помня Либину просьбу, сидел молча. Дети Либы радовались подаркам, найденным под елкой. Старшая девочка уже не верила в Христа-младенца. Однако она не рассеивала иллюзий своей младшей сестрички Ганушки, которая каждую минуту спрашивала, когда же придет Христосик. Но это уже было заботой Юлека. Он всегда готов был доставить радость людям, а тем более детям. Он незаметно исчезал и зажигал в спальне свечки на елке, а потом, также тайком, возвращался в комнату. Именно он слышал звонок в прихожей, хотя в действительности никто не звонил. Юлек выходил в переднюю, шумно открывал двери и будто бы с кем-то громко разговаривал. Потом возвращался в комнату и оповещал, что беседовал с Христом-младенцем, который просил всех пойти в спальню, где он положил под елкой дары. Дети первыми распахивали двери в спальню, где на полу у окна стояла елочка, вся в огнях. А под ней разложены пакеты и пакетики, и на каждом надпись, кому он предназначается.

Сочельник 1939 г. был последним праздником, который Юлек провел с родными. На пакетах с подарками Юлек сделал шутливые надписи: «Пану Карлу Фучику, дабы он не читал о мандрагоре» – Юлек положил под елку для отца книжку-детектив. «Барышне Вере Фучиковой на случай, если бы мы пришли с визитом, дабы могло быть на столе разостлано» (у Веры, младшей сестры Юлека, вскоре предстояла свадьба. Невеста в подарок получила скатерть). «Ее Хотимержской Милости и Бенешовской Знатности Дворцовой даме Марии Фучик – вечерний наряд для изысканного общества» (так Юлек шутливо намекал на Хотимерж, где мама очень много работала. «Бенешовская знатность» – мама родилась в г. Бенешове. Вечерний наряд, о котором писал Юлек, был самым обыкновенным халатом). «Эти две посудины заключают в себе особое хитроумное устройство: как только улетучивается жидкость из одного сосуда, тут же откупоривается другой» (отец получил две бутылки вина).

Каждый из членов семьи находил свое имя на большом или малом пакете, а кое-кто – даже на нескольких, особенно мама и дети. Кроме того, для каждого лежал под елкой пакет с книгой – подарок от Юлека. Одарили мы, конечно, и Юлека. Он получил халат, пижаму, носовые платки и сигареты. Юлек тут же надел новую пижаму, поверх ее – новый халат. В нагрудный карман засунул новый носовой платок. После этого он закурил одну из подаренных сигарет и стал прохаживаться по комнате.

Когда были розданы книги, Юлек начал объяснять маленькой Ганке значение картинок. Он обладал огромной выдержкой и терпением. Летом 1939 г., во время каникул, Ганка закончила первый класс и чтение ей еще давалось туго – Либа учила дочку читать, но быстро теряла терпение. Тогда к Ганке подсаживался Юлек, у них дело шло куда лучше.

В это последнее рождество, 1939 г., мы оставались у Фучиков в Пльзене примерно с неделю.

Глава VII. В обществе птиц

Наш веселый солнечный холл в Хотимерже превратился осенью в склад. Отец развесил на шесте лук, сплетенный в большие золотистые гроздья. На устланном соломой полу лежали яблоки – урожай сада. Нам пришлось перенести свое рабочее место в кухню.

Над кухонным окном отец смастерил проволочную сетку, куда летом клали продукты. Когда после каникул уехала мама, а вскоре за ней отправился, и папа лечить больную ногу, в сетке от всех запасов оставалась лишь пачка маргарина.

Начиная с осени мы с Юлеком спали в комнате, расположенной рядом с кухней, круглые сутки оставляя открытым окно и наслаждаясь свежим воздухом. Зимой 1939/40 г. ударил крепкий мороз. Мы почувствовали его однажды утром, проснувшись от холода и птичьего щебетания. На раме открытого окна сидели две синички. Вдруг одна из них впорхнула в комнату и уселась на спинке кровати. Юлик шевельнулся. Синичка испугалась и юркнула в окно. Юлек встал и взглянул на термометр, прикрепленный к окну.

– Еще бы не замерзнуть! – воскликнул он. – Семнадцать градусов ниже нуля!

На следующий день мне понадобился жир. Я решила достать из сетки за окном пачку маргарина. Но пачка оказалась пустой, хотя форму свою сохранила. Только на одной стороне мы обнаружили небольшое отверстие, через которое, по-видимому, исчез маргарин. Юлек шутя сказал: «Это был не камешек, а дробинка». Этими словами, как известно, заканчивается одна из глав «Робинзона Крузо» Дефо, в которой рассказывается, как Робинзон нашел на необитаемом острове дробинку. Юлек повторял эту фразу, когда сталкивался с чем-нибудь непонятным. Теперь он держал в руках пустую упаковку от маргарина и внимательно ее рассматривал. Да это же синицы выклевали маргарин! А вчера они прилетали упрекать нас за то, что мы о них больше не заботимся. Меня это удивило. Я никогда не слыхала, чтобы синицы ели маргарин. Юлек стал листать «Советчик из Пршедмости». Этот журнал печатал всякую всячину об овощах, деревьях, домашних животных, птицах. Там Фучик прочел, что синицы любят сало. Ну, коль скоро у них не было сала, решил Фучик, птички скушали маргарин.

Близилась весна 1940 г. В начале марта приехал папа. Он очень соскучился по Хотимержу. Через два дня приехала и мама. Солнце пригревало, и на душе становилось веселее. Из земли показались первые нежные зеленые травинки. Плакучая ива у пруда, и та выпустила длинные янтарно-желтые тоненькие, как веревочки, ветки. Ветер и солнце высушили лужи на дорожках перед домом и на дворе, где бегали друг за другом Йерык и Бланка. Пес Виктор в большой проволочной конуре с завистью глядел на них, потом вставал на задние лапы и остервенело лаял. Нашему папе очень хотелось сохранить за Виктором репутацию злого сторожевого пса. Поэтому его днем держали в клетке и выпускали только ночью. Но, несмотря на столь суровый режим, Виктор был самым смирным из всех наших собак.

Вскоре наступили настоящие весенние дни. Однажды мы сидели в холле за работой. Вдруг Юлек спросил:

– Густина, хочешь увидеть усатую птичку? Смотри!

Я с недоверием взглянула в указанном направлении. На перилах террасы прыгала какая-то птаха. Из ее клюва торчали усы, они были гораздо длиннее, чем тело самой птички. Скок, скок по перилам, затем короткий перелет на стол, стоявший на террасе, потом снова скок к отверстию’ посреди настольной доски, устроенному для древка полосатого зонта, и птичка юркнула внутрь, в скважину полой ножки стола. Мы с интересом наблюдали. Через минуту птичка вылетела, но без усов. Это была синичка. Мы подождали, что будет дальше. Прошло совсем немного времени, опять появилась усатая синичка. Она мастерила гнездо.

Мы были так поглощены работой, что о синице совсем забыли. Когда стало совсем тепло, Юлек предложил перебраться на террасу. Он принес из холла книги, бумагу, положил на стол и вдруг замер. Прижав палец к губам, он дал мне знак, чтобы я тоже молчала. На террасе стало тихо, только из сада доносилось пение птиц. Юлек взял со стола бумагу и зашелестел ею. Изнутри полой ножки стола в ответ мы услышали отчетливое шипение. Я с интересом нагнулась над отверстием, но там была кромешная тьма. Юлек зажег спичку, но диаметр дыры был слишком мал и спички не помогли. Тогда Юлек решил воспользоваться крошечной испытательной лампочкой, которой мы контролировали аккумуляторы радиоприемника. Присоединили лампочку к батарейке и осветили глубокую «шахту». Почти на самом дне пустой ножки сидела синица, наклонив головку набок. Единственный видимый нам глаз испуганно глядел вверх на луч яркого света. Птичка замерла.

Нам пришлось освободить стол, чтобы не нарушать покой синички.

С тех пор мы иногда наблюдали за тем, как на перила террасы садится синичка, оттуда перелетает на стол, попрыгает и юрк в дыру. Если близко подойти к столу, то можно услышать тихое шипение. Но чаще в полой ножке стола царила глубокая тишина. Однажды пошел дождь. Юлек оторвался от работы и взглянул на террасу. Капли дождя падали на стол и стекали в круглое отверстие. Гнездо синицы оказалось под угрозой затопления. Фучик принес крышку от коробки, изогнул ее, придав ей форму шалаша, и поставил над отверстием в столе.

– Ну и место же она выбрала себе для гнезда, – промолвил он.

Однажды утром мы заглянули в гнездо. Старой синицы в нем не было. Зато мы увидели целый выводок голых синичек. Их желтые клювики образовали кружок, словно на дне полой ножки стола лежал букетик, обрамленный желтыми цветочками первоцвета. Пока мы разглядывали выводок, на перила опустилась синица-мать с кормом в клюве. Она нетерпеливо ждала, когда мы отойдем от гнезда. А над холлом на крыше радостно распевала другая птичка. Когда Юлек увидел, сколько труда тратят взрослые птицы, чтобы накормить молодых птенцов, сколько рейсов им приходится совершать, он начал потихоньку брать у мамы маргарин и подкармливать синиц. Но однажды попался. Мама застала его прямо на месте преступления.

– А я ума не приложу, куда так быстро уходит маргарин. Вот кто, оказывается, виновник!

Юлек обнял маму и, смеясь, сказал:

– Мамочка, не погибать же птичкам.

Пришел день, когда взрослые синицы не спустились к молодым, а уселись на крыше и необычно громко защебетали. На человеческом языке это могло означать: «Ну-ка, выходи, вылетай!» Из глубины полой ножки стола послышался шум. Юлек, конечно, не мог не поинтересоваться тем, что происходит в гнезде. Заглянув туда, мы увидели, как молодые синички, одна за другой, расправляют крылья, готовясь вылететь на свободу. Но сделать это было не так-то просто: гнездо находилось глубоко внизу, словно на дне колодца. Наконец из его глубин показалась темная головка, а за ней и вся птичка. И вот на столе сидела уже молоденькая синичка и удивленно посматривала на окружающий мир. Старые синицы стали настойчиво звать ее на перила. Молодая расправила крылья, неуверенно замахала и опустилась на перила. Старые перелетали на ближайшее дерево. Птенец последовал за ними.

Между тем из глубины ножки стола начала выбираться другая синичка. До полудня все птенцы покинули гнездо. После вылета последней птички родители прекратили свой настойчивый зов.

Теперь мы были убеждены, что сможем снова спокойно поработать на террасе. Мы и думать не могли, что синицы вернутся. Но, к нашему изумлению, они вскоре опять там поселились. Пришлось вторично освобождать стол. На этот раз вывелись не семь, а девять синичек. Но не все увидели огромный мир. Когда старые синицы во второй раз начали вызывать на свет свое молодое потомство, нас вновь охватило волнение. Юлек говорил, что птицы, вызывая из гнезда птенцов, всегда выбирают для этого погожий день.

И действительно, вылет начался солнечным утром. Пан Синица, сидя на противоположной крыше, звал молодежь. И как было радостно, когда на зов папаши синички появлялись из гнезда. Вскоре восемь синичек были уже на ветвях соседних деревьев. В гнезде оставалась последняя. Старые без устали звали ее. Вот одна из них принесла и положила у отверстия гусеницу, для приманки замешкавшегося птенца. Он был голоден – ведь уже несколько часов не получал от родителей никакого корма.

Мы приблизились к столу и прислушались. Отчетливо было слышно, как синичка взлетает кверху, но затем падает вниз. Когда мы осветили гнездо, то увидели сидящую в нем птичку. Головка ее беспомощно свисала набок, а блестящий глазок тоскливо глядел вверх. Мы решили оставить птенца в покое. Пусть отдохнет и наберется сил.

После обеда мама послала Юлека и меня в Осврачин за продуктами. Взяли сумки и пошли. Мы надеялись, что, когда вернемся, молодая синичка уже будет летать на воле вместе с остальными. Шли мы, соблюдая осторожность, вдоль железной дороги, в обход мельницы, что у дороги, так как мельником был фашист. Юлек, одетый в плисовые брюки и клетчатую рубашку, шел, закинув продуктовую сумку за спину, насвистывая какой-то мотив. Так мы ходили почти ежедневно, всегда выбирая себе какую-нибудь цель: куда, до какого места дойти. Когда мы отправлялись в городок Станьков заряжать аккумулятор, Юлек шел напрямик, не соблюдая дороги, шагал через лес, вдоль поля, придерживаясь лишь намеченного ориентира.

Иногда мы шли в лес на прогулку либо за покупками в село. По продовольственным карточкам доставалось немного, но мясник в Осврачине время от времени продавал нам мясо или сало без талонов.

Возвращались обычно кружным путем. Но на этот раз мы очень торопились, чтобы поскорее узнать о судьбе девятой синички. Как только вернулись домой, Юлек тут же зажег лампочку и осветил гнездо. Молоденькая синичка все еще сидела в нем со свесившейся на сторону головкой. Хотя снаружи доносился неутомимый зов старых синиц, птенец в гнезде даже не шевелился. Юлеку это показалось подозрительным. Он отвинтил верхнюю доску стола, чтобы облегчить птичке вылет из гнезда. Мама, я, Либа и ее дети, которые только приехали, развили бурную деятельность. Одни помогали отнести в сторону доску, другие – опрокидывать ножку стола, чтобы из ее скважины выскользнуло гнездо. Наконец оно появилось. Но птичка в гнезде лежала бездыханно. При неудачных взлетах и падении она зашиблась насмерть.

Дети закопали ее в «лесочке Юлека» – в ельнике из нескольких серебристых елочек, которые отец назвал так в память об умершем брате, композиторе Юлиусе Фучике.

Мама рассказывала нам, что, когда мы ушли в село, синица-мать влетела прямо в холл и о чем-то встревоженно и озабоченно щебетала. Юлек высказал предположение, что она прилетала просить о помощи.

Еще несколько дней старые синицы, сидя на крыше или на перилах, настойчиво звали молодую, но стол на террасе хранил молчание.

Глава VIII. «Вожена Немцова борющаяся»

После кропотливого многомесячного исследования произведений Вожены Немцовой, изучения эпохи, в которой она жила, после чтения работ о ней и долгих раздумий Юлек начал писать. В своем календаре, против даты 12 января 1940 г. он пометил: «Начата Б. Немцова борющаяся».

Писал для себя, так как не имел издателя.

Если работа спорилась, то своим мелким почерком, который с годами становился все дробнее, он в один прием писал по нескольку абзацев, а то и по две страницы. Порой он отрывался от работы и читал мне написанное. Читал без выражения, чтобы я могла сосредоточиться на содержании и не рассеивать внимания. Юлек всегда интересовался моим мнением, тем впечатлением, которое производят написанные страницы. Я часто бывала его первым критиком. В первые годы нашей совместной жизни меня удивляло, что он всерьез принимает каждое замечание, обсуждает со мной то, что написал.

Я всегда была с ним искренна, никогда ему не льстила. А если, к примеру, просила его: «Юлек, прочитай мне ту фразу или тот абзац еще раз», это было для него сигналом, и он снова шлифовал указанные места. В таких случаях ни к чему не приводила моя попытка доказать, что я не совсем внимательно слушала. Юлек всегда стремился к тому, чтобы его понимали не только представители интеллигенции, но прежде всего простые люди. Ведь писал он главным образом для трудящихся! Он старался свои мысли излагать как можно яснее, не засорять их пышными фразами, но при этом заботился о сочности языка. Он не признавал красоты слова, лишенного содержания.

Мы подолгу беседовали о его рукописях. Я высказывала критические замечания как простой читатель. Когда его работа нравилась мне, я прямо говорила об этом. Он бывал доволен. В особенности Юлек радовался, когда хвалили его читатели. После этого он старался писать еще лучше, яснее, убедительнее. Он непрестанно обогащал свой язык. Фучик никогда не жалел времени на чтение книг, в которых чешский язык был особенно чистым, стихов, богатых поэтическими образами. Сколько стихов знал он на память! Волкера²⁵, Неруду, Незвала, Маху, Сейферта, Гору, Дыка, Шрамека, Есенина, Маяковского, Пушкина и многих других. А сколько песен! Он помнил, например, все песни Ежека, Восковца и Вериха из Свободного театра²⁶, различные революционные и народные песни. Он пел чешские, словацкие, русские, французские песни и одну даже на киргизском языке. Ему знакомы были туристские и всевозможные современные песенки. Юлек знал бесконечно много ярмарочных песен. А сколько полезного нашел он в составленном Ранком чешско-немецком словаре, который Юлек часто читал! Вышедший в тридцатых годах «Словарь чешского языка» Травничека стал настольной книгой Фучика, в которую он постоянно заглядывал. Точно так же он изучал «Мудрость славянских народов в пословицах» Челаковского. А сколько перечитал Юлек произведений художественной литературы! Из всего этого он черпал огромное языковое богатство. Фучик очень любил свою работу. Надо было видеть, с каким удовольствием делал он «Творбу» которым дорожил больше всех других журналов. Во время оккупации Фучик мечтал о том, как после освобождения «Творба» будет печататься на прекрасной бумаге и станет иллюстрированным культурно-политическим органом, публикующим статьи чехословацких и зарубежных авторов о культуре, политике. Когда Фучик делал «Творбу»²⁷, он сначала готовил для каждого номера маленький образец, маленькую «Творбочку». Бывало, нарежет восемь листков, каждый лист перегнет пополам и вложит один в другой. Получалась тетрадка из шестнадцати страничек – ровно столько, сколько их было в журнале. Затем Юлек схематически располагал статьи и фотографии. Так получался макет будущего номера, и Фучик заранее мог представить себе, как он будет выглядеть. Эта работа отнимала не менее часа. Когда мы наблюдали со стороны, как Юлек складывал маленькие листочки, заштриховывал места будущих фото, репортажей, карикатур, то казалось, что он забавляется.

Свою работу «Вожена Немцова борющаяся» Фучик писал в Хотимерже, на кухне – единственном помещении, которое отапливалось. Приходилось экономить уголь. Юлек сидел спиной к плите, укрыв ноги одеялом. В кухне было тихо, только часы на стене неутомимо отсчитывали время. Писал Юлек каждый день, начиная с девяти утра. Во время работы он иногда закуривал сигарету, глубоко затягивался и через секунду резко выдыхал дым. Делал он это чисто механически, потому что мысленно витал в прошлом столетии. В тот момент, когда Фучик формулировал свою мысль, он переставал писать, забывал о сигарете и отсутствующим взглядом смотрел в окно, за которым виднелись ветки голого дерева.

Непосредственным импульсом к написанию этюда о Божене Немцовой послужил юбилейный 1940 год – сто двадцатая годовщина со дня рождения писательницы и те условия, в которых мы жили. В 1940 г. в оккупированной Чехословакии замужних женщин увольняли из учреждений, школ и с общественной службы. Безработица грозила даже видным артисткам, если они были замужем. Фучик считал своим долгом высказать протест против бесправия и угнетения не только замужних, но и вообще всех женщин. Своеобразной формой протеста и была работа о Божене Немцовой.

Писал он до часу дня, затем мы обедали и отправлялись на прогулку. Зимой мы катались на лыжах. Дороги в тех местах были заледенелые, бугорчатые. После таких прогулок у меня часто болели ноги. На лыжи я встала впервые в жизни, поэтому часто отставала. Юлек время от времени поворачивался и певуче кричал: «Густина!» Или спрашивал: «Ну, как ты, едешь?» Жаловаться я стеснялась, а потому отвечала: «Хорошо». Иногда мы поднимались на окрестные холмы. С горок я больше сползала, чем съезжала на лыжах. Юлек даже сочинил об этом шуточную песенку, вот один из ее куплетов:

 
Что делать мне с ногами?
Замучил разнобой:
Одна нога на горке.
Другая – под горой.
 

Зимой 1940 г. выпал обильный снег. Мокрые хлопья облепили крыши домов и ветки деревьев. На кровлях снег лег толстым слоем, ветви склонились к земле. Потом ударил сильный мороз. Ветки, обремененные непосильной тяжестью, начали трескаться и обламываться. Сады и лес как бы стонали. Их стенания проникали к нам в комнату. Юлек предложил пойти в сад и очистить ветви от снега. Мы ходили по заснеженному саду от дерева к дереву и отряхивали ветви. Однако большинство фруктовых деревьев погибло. На следующий день мы отправились в лес, часто проваливаясь в глубоких сугробах.

Ели и сосны были засыпаны снегом. Юлек попробовал потрясти одно дерево. Оно даже не шелохнулось. Тогда

Юлек с разбегу навалился на елку всем телом, но только сам ушибся, а дерево так и не покачнулось. Только несколько снежных комочков свалилось на землю. Мы начали стряхивать снег с тех ветвей, до которых могли дотянуться. Ветки, освобожденные от тяжкого бремени, медленно выпрямлялись и поднимались кверху. Хотя мы промаялись несколько часов, результаты были пустячными.

Возвращались домой в сумерки, замерзшие и проголодавшиеся. Дни были тогда короткими. В четыре часа пополудни уже нужно было зажигать нашу верную компаньонку – керосиновую лампу. Юлек затопил плиту. Это всегда было его заботой. В шутку Фучик говорил, что выполняет обязанности главного истопника. Мы поели, и я сварила немного черного кофе. Это всегда доставляло Юлеку большую радость. Кофе тогда можно было купить только из-под полы и за большие деньги. Еще летом 1939 г. мы достали два кило зеленого кофе. Из этого скромного запаса я иногда жарила десяток зерен.

Примерно от четырех до семи часов Юлек работал. Затем мы делали перерыв и слушали радиопередачи, главным образом из Советского Союза на русском и чешском языках. Юлек проявлял живой интерес к тому, что творится на белом свете. Наш приемник получал питание от аккумулятора, работал чисто, без помех. Приемник стоял в нише, в чулане; чтобы прикрыть нишу, мы прикрепили на стену географическую карту Европы.

Лучше всего Юлеку писалось ночью. Тишина. Все кругом спало. Мы работали на кухне: Юлек – спиной к плите, я – напротив. Плита излучала приятное тепло, пес Йерык лежал у ног Фучика и сладко спал. На улице завывала леденящая душу вьюга, а в кухне царили уют и творческая атмосфера.

В последний январский день 1940 г. Фучик закончил работу о Божене Немцовой. В календарике под датой 31 января появилась пометка: «Закончена «Вожена Немцова борющаяся»». Это произведение было написано за девятнадцать дней. Оставалось перепечатать рукопись на машинке. Юлек так и не научился сразу печатать на машинке. Он говорил, что она является как бы препятствием между мыслью и бумагой. Каждую статью Фучик сперва писал от руки, а затем уже перепечатывал. Правда, когда

Фучик работал в редакции, иногда возникала необходимость спешно написать какую-нибудь заметку. В этих случаях Юлек с ходу диктовал текст линотиписту в типографии. Но это было исключением.

«Божену Немцову борющуюся» он большей частью перепечатывал сам. Только иногда я ему помогала, печатала под диктовку. Он был строгим педантом. Каждая страница рукописи должна была иметь одинакового размера поля по сторонам, наверху и внизу. Он считал, что работа должка быть аккуратной. Кроме того, ему хотелось получить точное представление о том, как будут выглядеть страницы уже готовой книжки. При перепечатке он никогда не позволял закончить абзац на середине первой строки новой страницы, чтобы не возник «племянничек», как говорят наборщики. Если Фучик давал сноску, то рассчитывал ее размер, точно определял ее место в типографском наборе. Такой точности он научился в типографиях при верстке «Творбы», «Руде вечерника», «Руде право», а еще раньше – журнала «Кмен». Юлек знал гарнитуры шрифтов, которыми располагала типография. Он умел бегло читать перевернутый «наизнанку» набор, без оттиска на бумаге, прямо у линотипа или у кассы. Печатники без опасений доверяли ему сверстанные страницы журнала, отлитые строчки которых были лишь связаны шнурком.

Когда работа «Вожена Немцова борющаяся» была перепечатана, встал вопрос: куда же теперь идти с ней? Мы решили ехать в город. 12 февраля выехали из Хотимержа в Пльзень. Отец уже несколько месяцев лежал больной. Доктор сказал, что ему, вероятно, придется ампутировать ногу, но отцу пока об этом не говорили.

В Пльзене мы оставались два дня. Утром 14 февраля выехали в Прагу. Юлек взял с собой рукопись о Божене Немцовой на случай, если найдется издатель. В Праге не успели мы еще оглядеться в квартире, а Юлек уже не находил себе места. Наконец он уехал к своему давнему знакомому – Отто Гиргалу – на Смихов, чтобы посоветоваться с ним об издании «Вожены Немцовой». Юлек произнес лишь несколько фраз, как Гиргал прервал его:

– Я ее издам.

Предложение это было настолько неожиданным, что Юлек не поверил своим ушам. Гиргал – прогрессивный издатель, но не коммунист. А издать работу видного коммуниста в условиях фашистской оккупации было шагом более чем отважным. Серьезно ли Гиргал относится к своему предложению? Да, безусловно. Юлек приехал домой в радостном возбуждении.

На следующий же день, 15 февраля, он отвез на Смихов машинописный экземпляр рукописи. Фучик сам выбрал для будущей книжки шрифт и предложил вариант ее оформления. В своем календарике за 15 февраля 1940 г. он записал: ««Немцова» принята. Гиргал». Юлек был счастлив.

20 февраля в Праге мы завершили перевод книги «Чудеса на каждом шагу» Александра Никличка и отвезли рукопись в издательство «Чин». Книга эта вышла осенью 1940 г. Переводчик скрылся под псевдонимом: «К. Стрнад».

Во время февральского пребывания в Праге мы ежедневно посещали клуб работников искусств. Там встречались с писателем Ярославом Кратохвилом. Юлек тогда с ним очень сблизился.

Примерно 19 февраля Юлек получил уже от Гиргала гранки «Вожены Немцовой» и, не откладывая, провел корректуру. Затем написал выходные данные: «Юлиус Фучик: «Вожена Немцова борющаяся» – этюд напечатан в типографии Поур и К0 в Праге. Издал Отто Гиргал в Праге, в феврале 1940 г.» К корректуре Фучик приложил листок, на котором написал: «Господин фактор, приду к Вам утром, примерно в 8, но не позже половины девятого. Прошу Вас, не начинайте верстать раньше, потому что я хочу с Вами перед этим кое о чем договориться. До свидания! Фучик». Я уже не помню теперь, о чем именно Юлек хотел поговорить с фактором.

За 21 февраля 1940 г. в календаре имеется пометка: «Н. сверстана – на цензуру». Юлек с напряжением ожидал, как поведет себя цензор. В рукописи была следующая фраза: «Она наизусть знала всего Гейне. Как жаль, что не могла знать и его друзей!» Подразумевались Карл Маркс и Фридрих Энгельс. Однако ни одно из этих трех имен в годы фашистской оккупации не могло появиться в печати, тем более в таком прямом и откровенном смысле. В книжке «Вожена Немцова борющаяся» обе эти фразы отсутствуют. Эти слова заботили Юлека, но я не знаю, вычеркнул ли он их сам или их изъяла цензура.

23 февраля 1940 г., как раз в день своего тридцатисемилетия, Юлек получил от Гиргала аванс 500 крон. В свой календарик Фучик занес: «Гиргал, аванс 500 к.» Тогда же мы получили от «Чина» заказ на новый перевод «Истории Южной Африки» Эрнста Самгабера.

25 февраля вернулись в Пльзень. Повидались с родителями Юлека и поехали в Хотимерж. И сразу же засели за новый перевод. Но Юлек мысленно был в Праге. Чувствовалось, что он с радостью очутился бы там, ведь «Вожена Немцова» должна выйти уже в начале марта!

И действительно, 6 марта он уже снова был в Праге. На второй день вышла «Вожена Немцова» – очень красивая книжка небольшого формата, объемом в 64 страницы, в красной обложке. Юлек умышленно выбрал цвет красного знамени, цвет нашей победы, как он говорил. Название напечатали черной краской. Книга доставила Юлеку большую радость. Она была тем большей, что книга увидела свет в такое безотрадное время. 8 марта он писал мне из Праги: «Густина, какая у меня радость! Книжка была принята так, что я этого даже не ожидал. Прилагаю первую рецензию, которая опубликована сегодня. Написал ее Трегер. Очень поторопился, не правда ли?.. Пальцы мои уже начинают неметь: куда ни приду, везде просят автограф. Я этого не предвидел. Но особенно растрогал меня старый Выдра²⁸. Когда я сегодня вечером зашел в клуб, Выдра вышел навстречу, обнял меня на глазах у присутствовавших и сказал: «За последние полтора года я, читая вашу «Божену Немцову», впервые снова ощутил чувство свободы». Право, от всего этого я еще не совсем пришел в себя. Но мы поговорим подробно об этом, когда приеду. Хорошо?»

Трегер написал о «Божене Немцовой борющейся», между прочим, следующее: «Издатель Отто Гиргал опубликовал проникновенный и необыкновенно вдумчивый этюд Юлиуса Фучика о борющейся Божене Немцовой… Три главы так превосходно оживляют перед нами Немцову во всем величии ее общественного значения, что могут быть отнесены к шедеврам наших современных очерков».

Фучик многим подарил книжку «Божена Немцова борющаяся», и в том числе железнодорожнику Войтеху Тихоте. Он весной 1940 г. поселился со своей семьей у нас, в Хотимерже. Фучик дал ему книжку с автографом: «Пану Войтеху Тихоте, соседу нагошицкому, сердечно. Юлиус Фучик. В Хотимерже 15.4.1940».

Тихоты были беженцы из недалекого чешского села Нагошице, которое с осени 1938 г., после мюнхенского диктата, принадлежало третьей империи. Тихота имел в Нагошице маленький домик, всего-навсего две крохотные комнатки и кухоньку. Однако горевал он о домике так, словно это был великолепный дворец. Иногда по воскресеньям Тихота с женой и двумя мальчиками выходил в поле, взбирался на невысокий холмик и оттуда с грустью глядел на видневшуюся невдалеке «территорию рейха». Тихота видел милую сердцу халупку, в которой родился и жил со своей семьей. Из этого родного гнезда его выгнали немецкие фашисты. Смотрел Тихота на неказистый домик и озабоченно думал: «Надо бы починить крышу, чтобы не было течи; немец, который в доме живет, крышу наверняка не починит. Ведь он знает, что хата не его. Эх, придется потом въезжать в разоренную избу».

Когда Тихотой овладевала тоска, он брал в руки книжку Юлека и читал в ней дарственную надпись. Она была для него большой отрадой, укрепляла уверенность в том, что его домишко в Нагошице опять будет стоять на чешской земле, а семья вернется к родному очагу.

В книжке, которую Юлек преподнес своим родителям, он написал: «Отцу и матери посвящает автор». Книга затерялась.

Мне он подарил машинописный оригинал рукописи «Вожена Немцова борющаяся» с надписью: «Помощнице Густине!». Я отвезла рукопись в Пльзень и отдала в переплет Шилингеру.

Когда в марте Юлек уезжал в Прагу, он уже взял с собой часть нашего нового перевода «Истории Южной Африки» Самгабера. В переводе мы допустили некоторые неточности, и Юлеку пришлось их в Праге исправить, предварительно заглянув в большой словарь и в географический атлас. 8 марта он писал мне: «Сегодня я а) пробегал, б) проговорил, в) просидел в библиотеке. Многое я еще должен был в переводе изменить, а затем все снова прочитать, чтобы в рукописи отыскать все эти «экзотические острова», известные в географии как Молуккские».

В начале марта из Пльзеня в Хотимерж вернулся отец. Он был тяжело болен. Однако наотрез отказался лечь в больницу. «Из этого не будет проку», – упрямо повторял он. Юлек его искренне жалел. Свое участие он проявлял даже в мелочах. Привозил отцу из Праги трубочный табак, который в те времена очень трудно было достать. Когда отец начал проявлять интерес к приключенческой литературе, Юлек доставал детективные книги, чтобы старик хоть немного развлекся и забыл о болезни.

Глава IX. Странствия по букинистическим магазинам

Во время одного из посещений Праги весной 1940 г. Юлек говорил с нашим другом Ладиславом Штоллом о переводе для «Народной библиотеки» книги Карела Сабины²⁹ «Театр и драма в Чехии до начала XIX столетия». Юлек намерен был также дополнить перевод очерком о Сабине и обстоятельными примечаниями.

Это произведение Сабины, написанное по-немецки под псевдонимом Лео Бласс, Фучик считал весьма значительным, даже единственным в своем роде. Книгу Юлек нашел у букиниста Гокра летом 1938 г. Тогда Фучик редактировал журнал «Творба». Каждую неделю, закончив работу над номером, Юлек поджидал меня (я работала тогда переводчицей в редакции газеты «Руде право»), и мы отправлялись в букинистические магазины. Именно в те времена, когда из фашистской Германии повеяло ужасом концентрационных лагерей и гарью войны, в период бешеных атак чехословацкой реакции на все прогрессивное, Фучика, словно магнит, стала притягивать эпоха Возрождения. Почему? Он объяснял так: «Если ищешь в истории периоды, сходные с нашей современностью, ты должен часто вспоминать о бурных годах пробуждения конца XVIII и начала XIX столетия. Тогда вся Европа тоже пришла в движение. Великая французская революция и существование Французской Республики воздействовали на умы людей других стран, на их мышление, надежды и поступки, так же как теперь воздействует Великая Октябрьская социалистическая революция и существование Советского Союза. Конечно, история никогда не повторяется. Но лишь формы проявления человеческого сознания, которые отстают от форм исторического процесса, напоминают иногда знакомую картину. И если будешь обращаться с ней хорошо и осторожно, это пойдет тебе на пользу и поможет в ориентации» («Творба», 1937 г.).

Начиная с тридцатых годов Юлек часто обращался к некоторым работам И. В. Фрича, Карела Сабины, Карела Гавличка-Боровского. Фучик изучал эпоху Возрождения, словно уже тогда искал в ней назидания и подкрепления для грядущего грозного времени в истории нашего народа.

Ближайшим к редакции «Творбы» был магазин Неуберта на Гибернской улице. О посещениях этого букиниста Фучиком рассказывает в своих воспоминаниях бывший служащий магазина Франтишек Зайичек:

«Я работал в книжной торговле сорок шесть лет подряд. Из них более тридцати лет в бывшем антиквариате Неуберта. За это время я узнал многих собирателей старых и давно разошедшихся книг. Книголюбы делились на несколько групп. Одни интересовались старой чешской печатью XVI–XIX веков. Другие с любовью коллекционировали старинные книги с гравюрами, а третьи интересовались библиофильскими изданиями, первыми выпусками книг, рукописями.

Наиболее многочисленной была группа собирателей первых изданий книг эпохи национального Возрождения. Любители такой литературы покупали ее в зависимости от содержимого кармана. Были и такие, которые покупали по три и даже по четыре экземпляра одной и той же книги, чтобы те из них, которые лучше сохранились, оставить в своей библиотеке, а остальные поменять у другого коллекционера. Но это могли себе позволить только очень состоятельные люди, которые таким образом без особых трудностей составляли удивительные коллекции книг. Эта группа собирателей не проявляла, однако, глубокого интереса к содержанию своих сокровищ. Библиофилы гордились редкими книгами, как ценной мебелью. Были и такие, которых занимали лишь торговые расчеты, а не содержание книги.

Совершенно иное отношение к книгам эпохи Возрождения проявлял Юлиус Фучик. Покупатели бывшего книжного магазина Неуберта на Гибернской улице хорошо помнят, что антикварное отделение было по правую сторону обширного торгового зала. Это отделение примерно в 1936 г. посетил Юлиус Фучик и купил несколько книг. Понравилась ли ему обстановка у нас или богатый и разнообразный запас редких книг, но через несколько дней он снова пришел в магазин. Так Фучик стал нашим постоянным гостем. До сих пор он как живой стоит у меня перед глазами: вот он, улыбаясь, входит в магазин и направляется к букинистическому прилавку. Его приход всегда привносил чувство радости и душевного покоя в нудные будни букинистической торговли. Сразу же завязывался оживленный разговор о книгах, об эпохе Возрождения. Кстати, эта тема была и моим коньком. Поэтому Фучик стал для меня близким человеком. По сравнению с другими коллекционерами я в некотором роде оказывал ему протекцию. Интересные книги, которые попадали в мои руки, отправлялись на «его полку». Там они ждали прихода Фучика, либо я звонил ему по телефону и извещал, когда поступала какая-нибудь заслуживающая внимания библиотека, чтобы он мог раньше других спокойно порыться в ней. Немало пакетов с книгами унес Фучик из нашего магазина. У меня сложилось впечатление, что большая часть редакторской зарплаты Фучика перекочевала в кассу антикварного отделения книготорговли Неуберта. Сейчас трудно припомнить все, что Фучик приобрел у Неуберта. Но я хорошо помню, что литературными кумирами Фучика были: Вожена Немцова, Йозеф Вацлав Фрич, Карел Сабина, Августин Сметана, Ф. М. Клацел. Я не ошибусь, если скажу, что он приобрел у нас несколько томиков самого первого, литомышльского издания сочинений Вожены Немцовой, «Первоцвет» Вацлава Шольца, заграничное издание работ Йозефа Вацлава Фрича. Я, конечно, узнал бы все книги, если бы библиотека Фучика уцелела. К великому сожалению, гестапо поступило с ней еще более варварски, чем когда-то разделывался с книгами пресловутый Кониаш³⁰.

Особенно старательно Фучик собирал ежегодники Челаковского «Чешская пчела» и Тыла «Кветы». Он приобретал их постепенно по мере появления этих журналов в нашем антиквариате, равно как и журналы революционного 1848 года.

Особенно запомнился мне такой случай: в период частых посещений Фучиком нашего магазина мне удалось приобрести редкостную книгу венского публициста Антонина Рыбички «Передовые будители народа чешского»³¹. Объемистая книга, содержащая прекрасно поданные жизнеописания почти всех главных персонажей нашего Возрождения. «Это получит только редактор Фучик», – сказал я себе. При очередном его визите я предложил Фучику книгу. Он ее тут же купил. Вскоре Фучик вновь пришел затем лишь, чтобы поблагодарить меня. «Об этой книге я вообще не знал. Нашел в ней много полезного и неизвестного», – сказал мне Фучик. Было это весной 1938 г.

Когда вышла «Вожена Немцова борющаяся», Фучик принес мне эту книгу. Она еще пахла свежей типографской краской. Автор написал мне шутливое посвящение: «Пану Франтишеку Зайичкову, придворному поставщику книг, сердечно Юлиус Фучик. В Праге 9.3.1940». Храню я книгу как память о дорогом человеке, друге людей, друге прекрасных книг. По мере возможности я всегда старался выполнять просьбы и желания такого коллекционера, каким был Юлиус Фучик. Однако одно его горячее желание я в силу неблагоприятных обстоятельств выполнить не смог. Для литературных исследований Фучику нужен был журнал «Чешская пчела» за 1846 год, выходивший под редакцией Карела Гавличка-Боровского. В этом издании были напечатаны главным образом «Картинки из окрестностей Домажлиц» Вожены Немцовой и другие ее произведения. Там же была опубликована известная «Глава о критике» самого Гавличка. Хотя в антиквариате Неуберта этот журнал за разные годы появлялся сравнительно часто, но именно за 1846 год получить журнал не удавалось нигде. Меня угнетало то, что я не мог выполнить просьбу Фучика.

Затем посещения Фучиком магазина внезапно прекратились. Вскоре мы узнали о его аресте. Мне не пришлось уже посылать ему новых сообщений о полученных книгах. До сего дня не могу избавиться от гнетущего чувства вины за неисполнение – если можно так сказать – последнего его желания. За полгода до казни Фучика немецкие фашисты решили судьбу и антиквариата Неуберта. Он показался им недостаточно лояльным. И они приказали закрыть магазин и ликвидировать его. Тот самый букинистический склад, в котором когда-то Юлиус Фучик с увлечением просматривал книги, был уничтожен, не пережив своего дорогого посетителя».

Мы с Юлеком ходили также в книжный магазин и антиквариат Гокра, находившийся на Капровой улице, в Старом городе, недалеко от философского факультета. Иногда находили там сваленную прямо на полу гору книг – частную библиотеку, купленную магазином. И здесь Фучик пользовался преимуществом первого посетителя. Юлек способен был часами сидеть на корточках перед грудой старых книг. Это была его излюбленная поза, которой Юлек научился в Средней Азии. Холодно ли было в магазине или жарко, он всегда оставался в пальто и шляпе или фуражке, сдвинутой на затылок. Так же часами просиживал он возле нагромождений старых книг в подземных складах Неуберта, куда с нами спускался молодой продавец Гавранек. Фучик с интересом рылся на складах или в помещениях за торговым залом, шарил по запыленным полкам.

Однажды Гокр купил огромную библиотеку, оставшуюся после некоего Яна Махалицкого. В ней было много журналов эпохи Возрождения, а также первые издания произведений наших писателей минувшего столетия. Юлек нашел в этой библиотеке целую подборку «Патриотической газеты» за 1793 г., издававшейся и редактировавшейся первым чешским журналистом Вацлавом Матеем Крамериусом, которого Фучик уважал, несмотря на некоторые его ошибочные взгляды, особенно о французской буржуазной революции.

Перебирая пыльные книги, Юлек становился похожим на трубочиста, но не обращал на это внимания. Запыленную, но редкостную находку он уносил домой, как большую драгоценность. Однако Юлек покупал далеко не все из того, что хотел иметь в своей библиотеке. Иногда книга казалась ему слишком дорогой, и он обращался к другим букинистам. У Фучика часто не хватало денег, чтобы выкупить заинтересовавшие его издания. Тогда Гокр или Неуберт откладывали эти книги и Юлек приобретал их постепенно. После каждой получки мы шли к букинистам. Не раз Юлек оставлял там зарплату до последнего гроша. Случалось так, что на следующий день у нас не на что было пообедать. Но мы радовались хорошим книгам. Юлек говаривал, что, какая бы ни была у него зарплата, к концу месяца ему все равно не будет хватать пятидесяти крон. «Почему именно пятидесяти?» – спрашивали друзья. «Это минимальная сумма, которой мне всегда недостает, чтобы расплатиться за книги», – отвечал Фучик. В пражской квартире мы собрали обширную библиотеку, книги стояли в два ряда на полках стеллажей. Ими были заполнены шкаф, чулан, диван и прихожая. Казалось, что уже некуда втиснуть ни одного тома, но Юлек, как только обзаводился деньгами, снова отправлялся в книжный магазин.

За свою жизнь Фучик собрал пять библиотек, не считая десятков книг в каждой из нелегальных квартир. Вспоминая Юлека, я не могу представить его вне мира книг.

Глава X. Перевод книги Карела Сабины

На улице, у входа в магазин Гокра, с весны и до осени стояли длинные прилавки с книгами. Классические произведения соседствовали с дешевыми романами, потрепанными детективами, старыми природоведческими изданиями.

Каждый раз, когда мы проходили мимо, Юлек останавливался, рылся в книгах, открывал их, листал, быстро пробегая глазами страницы. Однажды летом 1938 г. Фучик обнаружил немецкую книгу в мягкой серой обложке. Посмотрел на нее внимательнее, чем обычно, дважды перечитал заглавие и, пораженный, начал потихоньку насвистывать. Это было признаком того, что он нашел что-то необыкновенное. Юлек полистал книгу, перевернул последнюю страницу и опять поглядел на титульный лист.

– Нашел что-нибудь интересное? – спросила я с любопытством.

– Ничего себе! – весело ответил Юлек и причмокнул.

Если он в антиквариате облюбовывал книгу, то я никогда его там о ней не расспрашивала. Юлек заплатил требуемую сумму и только после этого дал волю своему восторгу: ведь он приобрел произведение Карела Сабины «Театр и драма в Чехии до начала XIX века». Книга эта очень редко появлялась в антиквариатах. Итак, работа Сабины попала в руки Фучика. Но затем произошло столько трагических событий, глубоко затронувших Юлека, что он позабыл о своем желании перевести Сабину на чешский язык. Когда же весной 1939 г. мы уезжали в Хотимерж, Юлек взял с собой эту книгу. Здесь она пролежала еще год. Только весной 1940 г. мы приступили к переводу.

Вначале Юлек рассчитывал, что перевод будет сделан для «Народной библиотеки», в редактировании которой участвовал наш близкий друг товарищ Ладислав Штолл.

Весной 1939 г. гестапо арестовало товарища Прокопа, в издательстве которого долгие годы выходила «Народная библиотека». Жена Прокопа и Л. Штолл продолжали издание. При нацизме их деятельность была чрезвычайно затруднена, но, несмотря на это, они по-прежнему выпускали только книги прогрессивных авторов. Следовало, конечно, опасаться запрещения книг цензурой. Оно свело бы на нет труд переводчиков и создало бы угрозу самому существованию издательства. Наивысшая заслуга «Народной библиотеки» заключается в том, что она и в тяжелейшие оккупационные времена осталась верна своей прогрессивной традиции и выпускала книги, которые делали честь доброму имени товарища Прокопа и работавшим у него переводчикам. Переводчики, скрывавшиеся под вымышленными именами, были, все без исключения, коммунистами из аппарата нелегального Центрального Комитета компартии.

В «Народной библиотеке» во время оккупации по инициативе товарища Штолла вышло, например, знаменитое произведение Дидро «Племянник Рамо» с предисловием Гете. Были также выпущены «Беседы с Гете» Экерманна. Оба произведения переводил наш друг товарищ Станислав

Брунцлик. Увидело свет сокращенное издание «Гамбургской драматургии» Лессинга в переводе также нашего друга товарища Яна Крейчи. Он, кроме того, отредактировал вторую часть путевых записок Пацлта «Семнадцать лет в Южной Африке» и написал к ним предисловие. Штолл рекомендовал ему также отредактировать и издать избранное из произведений Челаковского «Мудрость славянских народов в пословицах». Эта книга также вышла в «Народной библиотеке». Для этой библиотечки товарищ Станислав Брунцлик переводил «Люсьена Левена» («Красное и белое») Стендаля. Перевод, к сожалению, остался неоконченным, так как летом 1943 г. в результате предательства Брунцлик был арестован.

После разговора Юлека со Штоллем мы ожидали от жены Прокопа извещения относительно издания Сабины. Но ответа не было. Юлек предположил, что «Народная библиотека» не интересуется книгой. У Фучика тогда возник новый план: издательство «Чин» могло выпустить театральный сборник, в который была бы включена также и работа Сабины. Поэтому, когда Фучик в начале апреля поехал в Прагу, он предложил «Чину» свой план. Какие это имело последствия, видно из письма, посланного мне Юлеком 6 апреля 1940 г. Он, в частности, писал: «О театральном сборнике – пока ничего положительного не достиг. Может быть, вечером поговорю еще с «Чинянами» (т. е. с писателем Кратохвилом и д-ром Навратилом – членами редакционного совета издательства. – Г. Ф.) Седлачек (директор «Чины». – Г. Ф.) на это смотрит только лишь с точки зрения кассы. Это для него маловыгодное дело».

Весной 1940 г. мы часто прерывали литературную работу и трудились на огороде: копали грядки под овощи. С соседями Тихотовыми, а иногда с Либой по вечерам ходили в господский лес. Отыскивали вывороченные или потрескавшиеся деревья – их было много после лютых зимних морозов и бурелома – и сухостой. Деревья распиливали и относили домой. За валежник потом приходилось отрабатывать в лесу.

Таскать бревна из леса было нелегко. Но на следующий день мы вставали отнюдь не измученными, а, наоборот, бодрыми, свежими и тут же, спозаранку, начинали пилить. Юлек отмеривал одинаковые чурки, чтобы поленья, которые он затем сам раскалывал, были одно к одному. Дрова складывали в форме круглой пузатой поленницы. Мы видели такие во время путешествий по Словакии. Поленница росла, и вся светилась свежеобрезанными краями. Мы надеялись, что до зимы сложим хотя бы еще две такие поленницы. Однако не завершили и одной.

Однажды Юлек получил от Ладислава Штолла письмо с извещением, что готовится издание «Критической библиотеки». Он спрашивал, хотел бы Фучик принять участие в этом? Штолл предлагал начать с выпуска в свет работы Рихарда Вагнера «Искусство и революция», о которой положительно отзывалась Клара Цеткин. Перевод произведения Вагнера рекомендовал Штоллу профессор Зденек Неедлы еще в 1938 г. Штолл, разумеется, не мог раскрывать в письме все тайные издательские планы. Поэтому Юлек, не поняв, что в «Критической библиотеке» решено издавать прежде всего переводы, чтобы живущие на нелегальном положении товарищи имели работу, предложил в своем ответе издать Шальду³².

Кроме того, Штолл, узнав, что Юлек предложил работу Сабины «Чину», писал, что лучше все-таки готовить это произведение для «Народной библиотеки». На это Юлек ответил:

«Дорогой Ладя, отвечаю с запозданием, но в настоящее время я на четырнадцать дней приостановил всяческую корреспонденцию, потому что здесь уйма работы. Мы обязаны строго выполнять план перевода, чтобы иметь средства существования. Кроме того, теперь прибавился огород, он отнимает слишком много времени. Потом – работаем в лесу, иначе зимой нечем будет топить. Словом, Ладя, хозяйствуем основательно. Так что в этот момент я ловчее держал бы топор, чем перо, которым пишу.

Но мне это полезно физически и душевно после долгих лет, проведенных в редакции. Хотя и неверно, что во время тяжелой физической работы можно думать о чем-то ином, однако отдохнешь так, что тебе в течение пяти минут часто становится ясным то, над чем ты напрасно думал целый год, так как выжатая голова, собственно, и не думала.

Однако оставим лирику и перейдем к делу. Фромек мне уже говорил о готовящемся предприятии, о котором пишешь и ты. «Критическая библиотека» была бы очень похвальным делом, и я за нее голосую обеими руками. Сам я, конечно, рад буду участвовать в ней, хотя и не знаю еще, что мне написать, но это, вероятно, и не так спешно. Надеюсь, вы хотите практически приступить к работе осенью.

Относительно программы. Первый том, мне кажется, должен был бы быть чешским. Что если начать с Шальды либо с очерка о нем? Завладели им «католики» и творят с ним всякие мерзости. Но вопреки всему Шальда все же был и остается основоположником чешской критики. Его сильнейшие стороны нам так близки или, точнее говоря, мы к ним так близки, что об этом нужно однажды сказать особенно громко, а главное, документально. Думаю, что «Критическая библиотека» должна быть скорее библиотечкой – так я это по крайней мере понял, – и тогда можно было бы выбрать из Шальды три-четыре характерные статьи из сборника «Борьба за завтрашний день», где говорится о функции критики, например, в очерке о современной чешской литературе. Общество «Шальдистов», владеющее наследием автора, нам бы это наверняка дозволило. Оно хотя и хорошее объединение – кстати говоря, я тоже в него вхожу, – но оно не проявляет ни малейшей собственной энергии и поэтому соглашается достаточно быстро, когда где-нибудь энергия проявится.

Издать «Искусство и революция» Вагнера – идея замечательная, но она, кажется, имеет свою загвоздку. Без введения эта работа вряд ли пойдет, а говорить о слабых и сильных сторонах Фейербаха будет в настоящее время довольно тяжелым делом. Или ты думаешь, что нет? Тут придется сказать ясно и притом дипломатически, а я теперь постоянно убеждаюсь, что дипломатия не имеет ничего общего с ясностью.

Теперь о Сабине. Ввиду того, что Ярмила давно не писала, я предположил, что она не интересуется книгой Сабины. Поэтому принял иное решение. Точнее: хотел это произведение включить в сборник о чешском театре, который, может быть, буду готовить для издательства «Чин». Но, с одной стороны, здесь фигурируют эти словечки «может быть», а с другой стороны, я был бы рад, если бы труд

Сабины вышел отдельным изданием. Следовательно, Сабину я «Чинянам» не дам, а подготовим для Ярмилы. Возможно, что «Чиняне» будут разобижены – ведь работа Сабины стала бы своего рода «золотым гвоздем» сборника, – однако договора я еще с ними не подписал, а своя рубашка ближе к телу (причем «рубашкой» я считаю «Народную библиотеку»). Передай, прошу тебя, все это Ярмиле, чтобы мне лишний раз не писать. В какой-то день после первого мы приедем в Прагу и обо всем договоримся. Думаю, что произведение Сабины могло бы выйти в двух томах, потому что я хотел бы издать его с целым аппаратом критических примечаний и с обстоятельным введением. Это стоящее дело, и я убежден, что такое издание не ускользнуло бы ни от внимания журналов, ни от заинтересованности читателей. Я лишь одного не знаю: как у Ярмилы с финансами? Ты ведь знаешь, мы теперь в самом деле не можем себе позволить работать в кредит. В «Чине», например, делается так: мы получаем гонорар за каждый авторский лист, который сдаем в рукописи. В данном случае поступать точно так же, вероятно, нет надобности, однако нечто подобное следовало бы установить, дабы мы могли выпрячься из переводов для «Чина» и работать лишь над Сабиной. Но обо всем этом мы поговорим, когда приедем в Прагу…»

24 мая 1940 г. Юлек написал из Хотимержа Ярмиле Прокоповой:

«Дорогая Ярмила, я уже написал Ладе, что Сабину «придержу» для вас. Условия уже знаю и согласен с ними. Я рад, что постепенная оплата устраивает и тебя. Без этого мы теперь не можем существовать. Хуже обстоит дело со сроками. Именно по «хлебным» мотивам мы должны были включиться в иную работу, которая у нас рассчитана до начала июля. Поэтому мы не смогли бы сдать до начала июля рукопись Сабины. Речь, однако, идет, наверно, прежде всего о том, чтобы типография («Палан») гарантировала своевременный набор. В таком случае вопрос мог бы быть как-то решен. Мы бы недели на две выключились из своей теперешней работы и набросились на Сабину. В результате в первых числах июля ты смогла бы получить часть перевода (примерно 7з, т. е. 5–6 листов). А потом мы доделали бы то, что должны, и к концу июля ты получила бы вторую треть, а в первой половине августа – все остальное. Думаю, что в таком случае издание не замедлится вообще, либо, на худой конец, задержится самое большое на несколько дней. Хотя в черновике мы уже перевели кое-что, однако не хочу тебе пока ничего обещать. Этот задел нам потом поможет выполнить план точно в назначенное время. Дело ведь не только в том, чтобы перевод был готов, а в том, чтобы эта работа была выполнена как следует. Сабина этого заслуживает.

Подумай пока о сроках. Я приеду в Прагу, вероятно, в среду. Приду к Ладе и к тебе, так что мы сможем окончательно договориться лично.

А пока сердечнейший привет от Густы и от Юлы».

От «Чина» Юлек получил еще один перевод: книгу профессора Г. Нельсона «Искусство спать». В чешском издании в качестве переводчика фигурирую я, но книжку эту большей частью перевел Юлек. Так же как и книжку Никличка «Чудеса на каждом шагу», Юлек и перевод Нельсона отредактировал по-своему: включил вместо немецких стихи чешских поэтов: Отокара Бржезины, Антонина Совы, Иржи Волкера, Витезслава Незвала, Яна Неруды.

С 4 мая отец Фучика лежал в Пльзеньской больнице. Нас поражало, как в течение многих месяцев он стойко переносил мучительные боли. В конце мая Юлек по пути в Прагу навестил его. Больной был в хорошем настроении. Отец лежал в палате с несколькими другими больными, пораженными тем же недугом – диабетом и гангреной. У одного ампутировали ногу. Но отец Юлека твердо верил, что ногу не потеряет. Лечивший его врач был не столь оптимистически настроен. Юлек собирался в Праге порасспросить о болезни отца нашего товарища и друга доктора Милоша Недведа. Он написал мне из Праги об этом 28 мая 1940 г.:

«У меня была назначена встреча с женой Прокопа, но она не пришла. Я не удивлен, скорее рад. Она только передала, что очень просит продолжать работу. Так что, Густинка, работай (над переводом произведения Карела Сабины. – Г. Ф.).

А сегодня вечером я встречусь с доктором Недведом. Буду с ним говорить более спокойно, раз мне пльзеньский врач сказал, что положение отца будто бы благоприятное. Но в этом все еще имеется «будто бы».

В остальном тут, в Праге, особых новостей нет. А то, что есть, не должно было бы быть. Так, например, говорят, что Иван (Секанина. – Г. Ф.) будто бы серьезно болен. Но я не знаю точно…

Сегодня опять светит солнышко, так что я бы с большей радостью был там, у нас, чем здесь. Завтра, наверно, у нас уже начнет расцветать сирень. Вдыхай ее благоухание, но оставь немного аромата и для меня. В этот миг пришел Шкрашек, письмо кончаю. Он просит у меня статью о Неруде – готовится сборник…»

Юлек возвратился из Праги взволнованный. Он привез подтверждение информации о том, что нацисты замучили Павла Прокопа и что в концентрационном лагере убит Иван Секанина. Оба – верные члены коммунистической партии, наши друзья.

Мы никак не могли примириться с мыслью, что они мертвы, что уже никогда Секанина и Фучик не выйдут вместе из Дома компартии, в котором находились редакция коммунистической прессы и адвокатская контора Секанины: Иван, как всегда, слегка прихрамывая, а Юлек – словно бы готовясь к разбегу. Неужели они не будут больше шагать рядом, увлеченные оживленной беседой? Нас охватила глубокая печаль. Юлек вспоминал об Иване, об этом красивом, здоровом человеке, полном жизненных сил, который так заразительно смеялся, об Иване, с которым их связывала крепкая дружба. В сотрудничестве с Секаниной Фучек в 1925 г. начал издавать для рабочих и студентов журнал «Авангард», вместе с Иваном летом 1926 г. Юлек предпринял путешествие во Францию, к рыбакам Бретани. С Иваном Фучек часто делил свой досуг: сражался в шахматы, играл на бильярде в кафе «Метро». С ним же Фучик проводил когда-то приятные часы в Братиславе. А теперь Юлек горестно думал об Иване, о его статьях по вопросам культуры, которые Секанина печатал в журнале «Творба», о том дорогом Иване, который знал бесконечное множество моравских и словацких песен и любил их петь. А сколько они, неразлучные друзья, дискутировали о проблемах передовой литературы и прогрессивного искусства! Фучик с грустью вспоминал о том, как оба тяжело переживали неудачу «Красного дня» летом 1928 г., в которой проявился глубокий кризис, охвативший тогда партию, как ночь напролет они обсуждали это в квартире Ивана в Нуслях³³. В те тяжелые для партии дни Фучик и Секанина безоговорочно и решительно ополчились против ликвидаторов! Юлек вспоминал об Иване – адвокате партии и рабочих, который часто защищал и самого Фучика в буржуазном суде Первой республики. Юлеку вспомнился Иван Секанина, как один из первых юристов, изъявивших в 1933 г. готовность защищать великого человека – Георгия Димитрова на нацистском судебном процессе в Лейпциге. Ныне нацисты отомстили Ивану, убив его в полном расцвете сил, в возрасте сорока лет.

Павлу Прокопу было 36 лет, когда его жена в мае 1940 г. получила от фашистских убийц сухую официальную телеграмму: «Ваш муж умер от паралича сердца». Тогда фашисты еще посылали сообщения о смерти своих жертв, но уже через год убивали чешских патриотов, не заботясь об извещениях.

Иван Секанина и Павел Прокоп были первыми из близких товарищей, о трагической смерти которых мы узнали.

Юлек скрыл это от матери. Он не хотел увеличивать ее опасений за него. Она была спокойна лишь тогда, когда он находился в Хотимерже. Ей казалось, что там он в безопасности.

Глава XI. Гестапо напало на след

Солнечное утро 7 июня 1940 г. Уже целый год мы прожили в деревне. В этот день мы с Юлеком были одни дома. Отец лежал в больнице, мать с Верой приезжали по воскресеньям.

По голубому небу изредка проплывали белые барашки. Над полем заливался жаворонок. Перед домом на клумбах пестрели желтые, фиолетовые, белые и синие анютины глазки. На их лепестках радужными красками сверкали капельки утренней росы. А на стебельках травы роса сияла, словно жемчуг. Возле забора цвела сирень. С молниеносной быстротой проносились ласточки, ловя на лету насекомых. Налетавшись, касатки усаживались отдохнуть на провод электрического звонка и громко щебетали. Из труб ближайших изб тянулись прямые струи белесого дыма – признак хорошей погоды.

Внезапно на дворе залаял пес Виктор. К нему присоединилась Бланка. Услышал их в холле Йерык и тоже подключился к собачьему хору. Юлек добродушно спросил: «Чего лаешь без причины?». Через несколько секунд кто-то открыл дверь в кухню, шаги… и дверь в холл резко отворилась. На пороге стоял Мирек – будущий муж нашей Веры. Лицо его было серьезно, глаза испуганные. Будний день, а он, вместо того чтобы быть на работе, приехал в Хотимерж! Привело его наверняка нечто из ряда вон выходящее.

– Не случилось ли чего с папой? – испугался Юлек.

Мирек в ответ выпалил:

– В Пльзене тебя ищет гестапо. Ты должен немедленно уехать, чтобы тебя здесь не схватили!

Сердце мое затрепетало.

– Что произошло? – спросил Юлек.

– У ваших сегодня утром было гестапо! Тебе необходимо скрыться! – нетерпеливо повторил Мирек.

– Когда они были?

– Часов в пять утра.

Юлек посмотрел на стенные часы, они показывали без нескольких минут десять.

– Это значит, что гестапо не знает, где я. Иначе меня уже искали бы тут, – размышлял вслух Юлек. – А до ближайшего поезда почти два часа времени. Кто послал тебя сюда?

– Вера, – ответил Мирек. – Она пришла ко мне на квартиру, но я уже был на работе. Через сынишку хозяйки она передала мне, чтобы я пришел на станцию. Вера попросила поехать и предупредить тебя. На счастье, тут же подошел поезд. Чтобы не бросился в глаза мой приезд сюда в будний день, я через забор перелез в сад и двором прошел в дом.

– Это ты проделал поразительно незаметно, – Юлек еще не утратил чувства юмора.

Он был, однако, рад приезду Мирека и тому, что Вера так находчиво поступила. Почему гестапо искало его именно в Пльзене, он всегда задерживался там лишь на короткое время?

Мирек нервничал. Я тоже была взволнована, опасаясь, что Юлека могут застигнуть в Хотимерже. Фучик стал готовиться в путь, но так, словно он ехал всего лишь в

Пльзень. Взял с собой костюм, непромокаемый плащ, сунул фуражку в карман, положил в сумку часть нашего перевода Сабины. Мы условились о том, как будем поддерживать связь. Писать на пражскую квартиру было рискованно.

– Лучше, если ты станешь писать на имя издателя Гиргала на Смихов, а я тебе буду писать под именем «Гиргал» либо «Франта». Если меня здесь, в Хотимерже, искать не будут, начинай каждое письмо: «Сабину я еще не перевела». Если же гестапо нагрянет сюда, начинай письма фразой: «Сабину я в такой-то день перевела». Как только приеду в Прагу, пошлю тебе телеграмму за подписью «Франта».

Втроем мы вышли из дому, прошли через калитку сада и вдоль железнодорожной линии направились на вокзал в Осврачин. Кругом царил покой. Меня терзала мысль: надолго ли уезжает Юлек? Куда? Как он будет жить, работать? Когда и где мы опять увидимся? Эти вопросы я не задавала. Ведь все равно он не смог бы ответить. Зачем же волновать его?

Мы простились на станции так, словно он и впрямь уезжал всего лишь в Пльзень. Хотелось надеяться, что все обернется хорошо. Ничего плохого не должно случиться с ним!

На обратном пути у меня было тяжело на душе. Но я искала утешение в том, что Юлек спасся от гестапо. Я уверяла себя, что он благополучно доедет до Праги.

На следующий день почтальон принес на художественном бланке телеграмму на имя Марии Фучик, т. е. для мамы. В телеграмме говорилось: «Всего наилучшего желает Франта». В тот день был праздник какой-то Марии, но этот праздник мама никогда не соблюдала. Юлек отправил телеграмму из Праги 7 июня в 19 часов 38 минут.

Мне показалось, что солнце засветило ярче, небо прояснилось, люди глядели веселее и вообще мир был прекрасен, тем более что в Хотимерже Юлека не искали, о нем никто не спрашивал. Я уселась за стол и с легким сердцем стала писать письмо Гиргалу – Юлеку, начинавшееся словами: «Сабину я еще не перевела». Затем сорвала в саду несколько цветочков, вложила в конверт – привет из домажлицкого края. Письмо я отнесла на почту в Осврачин.

Пополудни приехала мама. Она была очень озабочена. Что с Юлеком? Я показала ей телеграмму. Мама успокоилась и рассказала, как было дело в Пльзене. Около пяти часов утра кто-то позвонил и затем громко начал стучать в дверь. Мама и Вера быстро встали, накинули на плечи халаты и поспешили отворить. Женщины предположили, что где-то горит. В дверь вломились двое. Один резко произнес: «Гестапо!» – и тут же к маме: «Где ваш сын?». Второй переводил с немецкого. Мама, хотя была очень удивлена и расстроена, спокойно ответила, что не знает. Гестаповцы перевернули все вверх дном. В спальне они переворошили матрасы и одеяла, а в гостиной сбросили на пол книги с полок. В кухне они открывали все ящики и просматривали их, будто Юлек был булавочной головкой. Фашисты не позволили ни маме, ни Вере одеться. Поминутно нацисты кричали маме (один по-немецки, другой по-чешски): «Где ваш сын?». Она отвечала одно и то же: «Не знаю. Уже давно тут не был. Он вообще навещал нас редко. В последний раз приезжал на рождество в 1938 году». Гестаповец спросил у мамы, где ее муж? «В больнице», – ответила она. Второй нацист обратился к Вере с циничным вопросом: «А что, если бы ваш отец вдруг умер, как бы вы известили об этом брата?» Вера, с полным присутствием духа, указала на радиоприемник: «Мы бы дали объявление по радио». При этом девушка сохранила полное спокойствие и серьезность, так что гестаповцам было невдомек, что она смеется над ними.

Они ушли. Мама и Вера хотя дрожали от возбуждения, но трезво рассудили, что теперь гестаповцы отправятся на улицу имени Суды, к Либе. Только бы Либа не оплошала. Она тоже должна сказать, что видела Юлека в последний раз во время рождественских праздников 1938 г. Помнит ли она об этом уговоре? Вера торопливо надела пальто и побежала к Либе. Но как только вышла из дому, увидела, что за угол сворачивает автомашина. «Это автомобиль гестапо», – подумала Вера, однако идти ей необходимо было в том же направлении. Зайдя за угол, Вера вбежала в булочную и через витрину стала наблюдать. Гестаповцы, видимо, заметили ее, и автомобиль остановился. Вера выскочила из лавки и перебежала в продовольственный магазин. Гестаповцы вышли из машины и отправились за ней. Они заподозрили, что она хочет кого-то предупредить по телефону. Войдя в магазин, полицейские накинулись на торговца:

– Что нужно здесь этой женщине?

Продавец пожал плечами: он ничего не знал. Вера еще не успела подойти к прилавку.

– Врешь! – обрушились сыщики на торговца. Один из них закричал Вере:

– Ты хотела куда-то звонить!

– Нет, я хотела купить морковь, – ответила Вера, но тут же вспомнила, что в кармане нет ни кроны.

Гестаповцы обшарили все углы в поисках телефона, но, к счастью, в магазине его не оказалось.

Вера возвратилась домой.

– Плохо дело! – ужасалась мама. – Они непременно поедут к Либе. Кто знает, что будет дальше. Мы должны предупредить Юлечка в Хотимерже!

Через некоторое время Вера снова вышла из дому: необходимо было переговорить с будущим мужем. Девушка осторожно осмотрелась вокруг: нигде никого. Между тем гестаповцы были у Либы. Но она при допросе отвечала то же, что и мама. Жениха своего Вера уже не застала – ушел на работу. Сынок хозяйки квартиры охотно побежал к нему на завод с поручением от Веры. О дальнейшем мы уже знаем.

Мама и я нетерпеливо ожидали дальнейших известий от Юлека. Через два дня после телеграммы пришло письмо. В нем Гиргал извещал, что получил мою весточку, радовался тому, что я перевожу Сабину: «Мы вместе с вами сделаем хорошую книжку». И при этом заметил: «Я вас никак не тороплю». Я, конечно, поняла: Юлек рад, что в Хотимерже гестапо его не ищет. Все письмо говорило о том, что и в Праге его не беспокоят.

Ответила я на адрес Гиргала и снова начала письмо словами: «Сабину я еще не перевела». Это Юлека настолько успокоило, что он 15 июня написал мне открытое письмо от своего имени:

«Моя любимая, вчера мной овладела такая тоска, что я уже хотел идти на вокзал. Не легче мне и сегодня. А твой прелестный рассказ о цыплятках еще усилил грусть. Что же мне делать? Ведь и впрямь было бы неразумно бросить начатую работу. Эта деревушка, где находишься ты, наше маленькое хозяйство, которое опекаешь, обрели теперь в моих глазах иное значение и окраску, взволновали мое сердце. Ему, очевидно, станет легче лишь тогда, когда я сызнова буду с вами.

Ну; а пока я здесь напряженно работаю, даже усерднее обычного, только бы заглушить свое уныние, иначе я совершенно бессилен и беспомощен перед ним. Что я успел сделать? Прежде всего, хожу в библиотеку, кое-что я уже там обрел. Во-вторых, я написал три обстоятельные «рекламки» для своего работодателя (2 по 100 крон, 1 за 50) и работаю еще над двумя следующими. Это хорошо, потому что компенсирует все издержки бытия. Затем я написал небольшой фельетон для журнала «Светозор». Фельетон был опубликован вчера, посылаю его тебе одновременно с этим письмом (фельетон называется «Сколько лет «Светозору»?» Он был напечатан 14 июня 1940 г. – Г. Ф.). Это должно было быть каким-то стимулом, дабы в редакции решились на историю «Светозора». И впрямь, так именно фельетон и подействовал. Сегодня я уже с ними договорился как следует. Мое предложение их очень устраивает именно в той форме, которую я им предложил. Она и мне лучше всего годится: полстраницы истории, полстраницы цитат плюс иллюстрация. Печаталось бы это с сентября по декабрь, в общем, примерно 16–17 публикаций с продолжениями. Гонорар – около 1500 крон за все. Однако на эту сумму я еще не согласен. Мне этого мало. Правда, с материальной точки зрения и это достаточно выгодно, потому что я получил бы деньги, собственно говоря, за свое личное исследование. Но это, конечно, их не касается, не правда ли? Пусть дают больше…

И еще я договорился о периодическом написании фельетонов для «Светозора», который теперь их помещает на первой странице текста (начав это темой его истории, о котором я пишу выше).

Итак, вот тебе рапорт о проделанной работе за неделю. Ну скажи, бездельничал я?

В «Чине» вышла толстая книга «Вечный Маха»³⁴. Внешне она выглядит хорошо. Но меня очень интересует внутреннее ее содержание. В издательстве «Вилимек» вышла «Романета» Арбеса с иллюстрациями Франты Тихого – это превосходная книга. Карасек немного обработал текст, – так читабельнее, а Тихий сделал рисунки. Ну, мадам! На это стоит посмотреть! Книга в самом деле радует глаз…»

Книгу Юлек привез мне в Хотимерж. Она сохранилась до сих пор.

Обращение «мадам» имело свою историю. Однажды мы были в магазине готового платья. Продавец, обслуживавший покупательниц, после каждого второго слова произносил: «Ну, мадам». Юлеку это показалось очень смешным. С тех пор он иногда в шутку говорил мне: «Ну, мадам».

Получив столь бодрое письмо, я была твердо убеждена, что мы можем ожидать скорого возвращения Юлека в Хотимерж. Поэтому больше ему не писала. Однако вместо его приезда пришло письмо от 19 июня на имя Тихоты, подписанное «Франта». В письме Юлек называл меня «Дорогой друг» и просил, чтобы я телеграфировала Ангелу (понимай: Гиргалу на Смихов, по адресу «У Ангела». – Г. Ф.), имеется ли библиотека для продажи. По содержанию ответа Фучик должен был определить, может ли он приехать в Хотимерж.

Я немедленно отправила из Осврачина Гиргалу телеграмму, сообщив, что библиотека для продажи имеется. Однако в тот самый момент, когда я давала телеграмму, Юлек из Праги отправил мне письмо о том, что он не получал от меня никаких известий.

Наконец все выяснилось и наступил день, когда Юлек вернулся. Это произошло между 22 и 28 июня.

Мама и я находились в постоянном напряжении, не зная, когда Юлек приедет. Кто тосковал о нем больше? Для мамы он все еще был Юлечком, самым любимым из ее детей, для меня был дороже всего на свете. Обе мы горячо любили его. Юлиус отвечал матери искренней сыновней любовью. Он уважал ее и как мать, и как мудрую женщину. Его глубокое почтение проявлялось в абсолютном доверии к ней. С детства он поверял ей все свои тайны и неприятности, о которых отец не должен был знать. Однажды, когда Юлек еще ходил в реальное училище, соученик нечаянно ранил его из охотничьего ружья. Случилось это перед самым рождеством, после первой мировой войны. В тот день Юлек первый раз надел новенький пиджак, сшитый из шинельного сукна, которое отец достал с большим трудом. Товарищи отвели раненого Фучика к врачу. Доктор, осмотрев рану на спине, сказал, что обязан заявить о случившемся в полицию. Юлек и его товарищи упросили врача не выдавать их. В противном случае им грозило исключение из школы. Перевязанного Юлека ребята проводили домой.

Он страдал не столько от раны, сколько из-за дырки в пиджаке. Что скажет отец? Но, к счастью, дома была одна мама. Когда Юлек вошел в квартиру, он сказал: «Мама, я убит!» Мать вначале страшно испугалась, но тут же пришла в себя. Как это убит? Правда, он бледен, но разве он мог бы стоять перед ней и разговаривать, если бы был убит? Юлек рассказал матери, что произошло. Он показал ей простреленный пиджак, перевязанную спину и просил ничего не говорить ни отцу, ни родителям Кости, который по несчастью подстрелил товарища. Мать заверила мальчика, что будет молчать, и слово свое сдержала.

Через два дня был сочельник. Юлек сидел за ужином сгорбившись – сильно болела рана. Отец, ничего не зная, шутя шлепнул сына по спине и угодил прямо по больному месту. Юлек вскрикнул и свалился под стол. Мама начала выговаривать отцу. Но вовремя спохватилась и замолчала. В конце концов все обошлось. Только отец недоумевал, что за сын у него, если не может стерпеть даже легкого шлепка.

Мама искусно заштопала пиджак. Со временем зажила и рана на спине у Юлека. Только между лопатками, возле позвоночника, остался рубец размером с большую пуговицу. Отец обо всем узнал, и то по чистой случайности, только через двадцать лет – летом 1939 г. В Хотимерже Юлек загорал на солнце. Отец, увидев на его спине рубец, спросил, где эго он его приобрел? Пришлось все рассказать. Отец никак не мог понять, как все это ускользнуло тогда от его внимания. Ведь Юлек же ходил в починенном пиджачке. Сын объяснил:

– Когда ты, папа, бывал дома, я всегда поворачивался так, чтобы ты моей спины не видел. Или пиджак вовсе снимал.

Уважение Юлека к матери проявлялось, например, и в том, что во время обеда или ужина он не начинал кушать до тех пор, пока за стол не сядет мама. Юлек очень любил слушать, когда мать что-нибудь рассказывала, а она умела рассказывать! Он всегда восторгался и ее кулинарным искусством: «Такие стручки, какие варит мама, никто не умеет приготовить», – часто повторял Фучик. Видя, что мама в Хотимерже каждую свободную минуту посвящает уходу за дорожками и, склонившись к земле, маленьким скребком очищает тропки от травы, Юлек купил ей специальные грабли, которые выдирали из песка любую травку, при этом маме не нужно было наклоняться. Из Советского Союза Юлек привез матери в подарок куклу «бабу рязанскую», лакированную палехскую шкатулку, вышитую скатерть. Он купил маме специальный сервиз для кофе по-турецки. Мама говорила, правда, в отсутствие сына, что не знает, когда ей придется использовать этот сервиз: ни она сама, ни отец не пили кофе по-турецки. Однако мать была рада, что Юлек никогда не забывает ее. Из Бретани он привез фарфоровую художественно раскрашенную тарелку, купил ей стеклянный шлифованный поднос. Все его подарки мама держала в горнице в стеклянном шкафчике, где они красовались на лучших местах между фигурками, горшочками и маленькими скульптурками. Проходя мимо, мама каждый раз с удовольствием бросала взгляд на его содержимое. Ведь там были подарки от Юлека!

Глава XII. Последний приезд в Хотимерж

В один прекрасный день в послеобеденный час Йерык вдруг громко залаял и стремглав бросился к калитке. Через минуту длинными прыжками, визжа и тявкая от восторга, он примчался обратно, словно оповещая нас о том, что идет тот, кого он, Йерык, бесконечно обожает. Собака не могла оставаться на одном месте, секунда – и Йерык снова у калитки. В нее как раз входил железнодорожник Тихота, а за ним – Юлек. Йерык кинулся к нему, Фучик наклонился и потрепал его, а пес лизнул ему лицо.

– Мама! Густина! – восклицал Юлек.

– Юлечек! – без конца повторяла мама.

– Здравствуй, мой дорогой, – взволнованно говорила я.

Мы втроем вошли в кухню. Мама тут же начала хлопотать у печки. Юлек снял плащ, положил портфель. Его взгляд скользил с предмета на предмет – не изменилось ли что в кухне за время его отсутствия?

– Ну-с, как вы тут жили, бабуси? – спросил Юлек. Потом потер руки, весело хлопнул в ладоши и обнял маму, затем закружился со мной по кухне. Юлек возвратился в Хотимерж!

Мы расспрашивали его, где и как он все это время (примерно три недели) жил. Ведь и наша пражская квартира не была для него безопасной.

Жил он в селе Петровице, близ Праги, у пани Чиховой – матери Анички Ирасковой. Аничка Ираскова была снохой писателя Алоиза Ирасека. Мы познакомились с ней в клубе работников искусств. Она и предложила Юлеку приют. У пани Чиховой Юлек жил недели две, остальное время – у своего однокашника по реальному училищу товарища Драбка в Праге, на Панкраце³⁵.

Аничка Ираскова представила Фучика своей матери как Войтеха Франту. Юлек ездил в Петровицы большей частью только ночевать. Днем он бывал в Праге, где в библиотеке музея изучал материалы о Сабине, и в клубе работников искусств.

По возвращении в Хотимерж Фучик тут же принялся за редактирование моего перевода Сабины. Нужно было спешить, так как часть произведения мы должны были представить «Народной библиотеке» уже в начале июля.

В результате 1 июля 1940 г. он написал издательнице «Народной библиотеки» товарищу Прокоповой:

«Уважаемая госпожа!

Так как уже начало июля, когда мы должны были представить Вам первую треть рукописи Сабины, сообщаю, что моя супруга и сотрудница приедет в Прагу во вторник 9 июля и привезет обещанную треть (ровно 7 листов). Над следующей третью мы будем старательно работать. Так что срок будет соблюден. Мы просим вас кратко известить нас, сумеете ли вы в указанный день принять мою жену. Наш летний адрес: Войтех Тихота, Хотимерж, п/о Осврачин.

С дружеским приветом В. Тихота».

Как видим, Фучик писал осторожно. Коммунистку Прокопову называл «госпожой» и обращался к ней на «Вы». Вместо своего имени воспользовался именем нашего квартиранта и приятеля Войтеха Тихоты, на что последний охотно дал свое согласие.

Фучику хорошо работалось в Хотимерже – в этой захолустной деревушке. Но иногда полушутя-полусерьезно он признавался мне, что чувствует – это благоденствие долго продолжаться не будет. Мне становилось грустно от этих слов, но я бодро говорила: «Не пугай». Однако каждой звонок у калитки тревожил меня.

Мама или Либа приносили днем в холл немного ягод, сырую кольраби, морковь либо черешню, молча клали все это перед нами. Мама в кухне говорила:

– Мы не должны беспокоить детей – они работают.

11 июля 1940 г. рано утром я выехала в Прагу. Юлек остался в Хотимерже. Он торопился со своей работой, словно чувствовал, что время его ограничено. Мне необходимо было найти в библиотеке музея точные тексты некоторых чешских стихов, которые Сабина перевел на немецкий язык. Кроме того, мне предстояло выяснить, в порядке ли наша квартира.

В этот же день, 11 июля, Фучик почтой послал жене Прокопа часть нашего перевода, которую сопроводил письмом:

«Уважаемая госпожа, согласно договоренности, посылаю Вам первую треть (собственно, немного больше – по моим расчетам, свыше 7 листов) перевода книги Сабины о чешском театре. Ввиду того, что я не могу вручить рукопись Вам лично, должен сопроводить посылку этим Обширным письмом. Я представляю себе дело таким образом:

1. Книжка будет иметь три самостоятельные части: а) предисловие о Сабине, б) перевод труда Сабины о зарождении чешского театра, который он издал под псевдонимом Бласс, в) статьи и рефераты Сабины о чешском театре.

Каждая из этих частей будет иметь самостоятельное заглавие.

2. Примечания, начало которых я также Вам посылаю, нужно поместить в конце, после текста, так как они будут составлять единое целое со всей книгой. Ссылок в тексте на примечания не будет, наоборот, примечания будут ссылаться на текст, дабы не отвлекать читателя постоянными пояснениями. Однако он ими всегда может воспользоваться, если захочет читать более основательно.

3. В начале этюда Бласса я предлагаю поместить клише с оригинала обложки и отпечатать так же, как в подлиннике. Это было бы красиво, и вообще я думаю, что за небольшие деньги мы бы, как говорится, имели много музыки.

4. Вероятно, не так уж невозможно в начале книги поместить портрет Сабины.

5. Работа Бласса содержит три главы. Первые две которые я вам посылаю, имеют в оригинале 69 страниц. Последняя, наибольшая, а также интереснейшая глава, занимает страницы: 70—124. Таким образом, основная работа Сабины займет примерно 11 листов из всей книги.

6. На странице 58 рукописи перевода отсутствуют две цитаты из Ломницкого³⁶. Хотя я навез в свой укромный деревенский уголок уйму нужного материала, – надеюсь, что это заметно по моей работе, – однако тех несчастных шесть виршей здесь на месте сыскать не могу. Или это удастся сделать моей жене и сотруднице, – она как раз находится в Праге, – или я сам отыщу эти стихи в библиотеке музея в Праге после 1 августа, когда привезу вам следующие семь листов. Тогда можно будет вписать стихи в гранки. Набор материала это не задержит.

7. Наконец у меня еще одна болезнь. Говорил я об этом когда-то с Павлом (Прокопом. – Г. Ф.), он согласился со мной и ответил, что и он намерен это исправить, но осуществить не смог. Я говорю об оформлении абзацев. Думаю, что теперешняя практика, когда нет пробела, очень затрудняет чтение, потому что абзацы сливаются. Это плохо в художественной прозе, а в теоретическом очерке – прямо катастрофично. Поэтому предлагаю хотя бы в работе Сабины завести отступы. Разумеется, это лишь предложение. Если у Вас имеются какие-либо более серьезные причины в пользу сохранения существующего оформления, то я подчиняюсь.

8. На этом заканчиваю свою длинную канитель и прошу вас любезно написать (Войтеху Тихота, Хотимерж, п/о Осврачин), удовлетворены ли Вы тем, что я Вам послал, и какие замечания у Вас имеются.

9. Выполняю также просьбу своей отсутствующей в данное время сотрудницы и шлю Вам от ее имени много приветов, к ним и я сердечно присоединяю свои.

Ваш Ю.

Хотимерж, 11. VII.40».

Я привезла Юлеку «Пражскую вечернюю газету» и «Светы». Оба эти издания сохранились. Кроме того, я нашла в музейной библиотеке материал, который нам нужен был для работы над Сабиной. Благодаря этому Юлек 15 июля 1940 г. смог написать товарищу Прокоповой:

«Уважаемая госпожа. В связи с тем, что моя сотрудница возвратилась из Праги своевременно и привезла из музея точные тексты некоторых цитат, которые мы здесь в деревне не могли найти, посылаю срочно соответствующие поправки и дополнения. Таким образом, теперь у вас имеется полный и окончательный перевод…» Фучик опять подписал: «Тихота».

Еще четырнадцать дней мы усердно и спокойно работали, но потом настал роковой день, понедельник 29 июля 1940 г. Я очень живо помню каждую подробность того солнечного летнего дня. Целый день мы были в холле. Я переводила, Юлек с раннего утра переписывал на машинке свои комментарии. Иногда он прекращал работу и задумывался. Подперев левой рукой подбородок, Фучик смотрел на холмы, вырисовывавшиеся на горизонте, а через минуту снова выстукивал четырьмя пальцами одну буковку за другой. Иногда я отрывала его, когда искала наиболее подходящее чешское выражение, либо натыкалась на занимательный курьез. Он и сам прерывал работу, если вдруг слышал, как мама брала в руки пустые ведра, чтобы принести воды из колодца. Юлек тут же вскакивал и отбирал ведра. Он не мог видеть, когда мама, Либа или я носили из колодца воду. «Для меня это тренировка, и я люблю физические упражнения, а для вас – каторжная работа», – уверял он.

В полдень, когда солнце покинуло наш холл, Юлек встал, потянулся и сказал: «Густина, а что, если бы мы прошлись в лес?» Ему не пришлось повторять это дважды.

Мы вышли в сад по каменным ступеням, между которыми я, Либа и Вера заботливо выпололи каждую травинку, потому что маме нравилось, когда лестница была чистой, дошли до «рощи Юлиуса» – четырех серебристых елок, – оттуда к низкой калитке, открыли ее и очутились за гумнами. Взялись за руки и направились к неглубокой ложбине мимо молодой березки. Ее мелкие листья постоянно вздрагивали, словно переговаривались с ручейком, протекавшим возле самых ее корней. На полях ровными рядами стояли копны ржаных снопов, колосья трещали, как кофе при жарении. Солнце стояло уже над вершиной горь? Черхов.

– Когда мы туда еще взберемся? – вздохнула я.

– Ну, мы еще там вдвоем не раз потопаем, – уверенно ответил Юлек.

Его слова прогнали злость и огорчение, которые я испытывала при взгляде на места, которые Гитлер у нас украл.

Мы вошли в лес. В нем царил мягкий сумрак и приятный холодок. Отовсюду, куда мы ступали, на нас поглядывала как бы покрытая инеем черника. Юлек заговорил о Сабине. Он хотел бы на примере Сабины показать, что настоящий борец за свободу несет огромную ответственность за каждый свой шаг. Враги подстерегают малейшие его ошибки, чтобы использовать их для дискредитации идей, которые проповедует борец за свободу. Настоящий воин за свободу человечества должен всегда помнить об идее, за которую воюет, и в согласии с ней поступать и в личной жизни. Если Сабина говорит: «Я, человек свободы, оцениваю добродетель иной мерой», то эта мера должна быть на самом деле иной – более строгой, ибо этой строгой мерой меряют также недостатки борца.

Мы гуляли по лесу. Юлек говорил о том, что год назад он не смог бы себе представить жизнь в этом захолустном уголке, вне Праги, без театра и кино. А теперь эта деревушка мила его сердцу. Я тоже полюбила Хотимерж, потому что ее любил Юлек.

Вдруг Фучик увидел на ветвях белку. Зверек, услышав нас, притаился. Застыли и мы. Кто дольше выдержит? Я сделала шаг, и белочка молниеносно исчезла.

Когда мы возвратились из леса, у нашего палисадника на маленькой площадке ребята играли в футбол. Мы остановились посмотреть. Один из футболистов задорно крикнул Юлеку:

– Идите к нам в судьи!

И Юлек пошел. Он бегал вместе с мальчишками и отсчитывал голы.

Затем к нам подошел староста. Юлек оставил ребят, мы поздоровались, поговорили и пошли к калитке. Мама встретила нас словами:

– Я рада, дети, что вы уже дома. Мне здесь одной как-то грустно.

В тот день у нас действительно было необычно тихо. Отец все еще лежал в Пльзеньской больнице, Либа с детьми также отсутствовала, а Вера в это лето в Хотимерж почти не показывалась. В то время она находилась в городе Бланско, в Моравии. Наш покой был неожиданно нарушен звонком у калитки. Мы насторожились. Через минуту с улицы послышались голоса ребятишек:

– Жандарм, жандарм!

Для них появление жандарма было скорее забавным событием. Они уже не боялись его, так как вышли из того возраста, когда мамы пугали их этим словом. В глазах мальчишек он отличался от остальных людей лишь тем, что носил форму. Они точно так же стали бы скандировать, появись в деревне трубочист или письмоносец.

Однако для Юлека и меня слово «жандарм» содержало в себе нечто отвратительное, вызывало чувство недоверия и подозрения. Жандармов и стражников Юлек не любил. Не раз он с ними сталкивался, и воспоминания об этом всегда были неприятными. Жандармы распускали собрания, на которых он выступал, разгоняли демонстрации, стреляли в горняков, охраняли штрейкбрехеров от возмездия бастующих. Слово «жандарм» не потеряло для нас ничего в своем недобром звучании даже и во время оккупации, хотя многие из них проявили себя как чешские патриоты. Особенно зловещим это слово звучало для нас с тех пор, как гестапо искало Юлека в Пльзене. Оно было почти синонимом гестапо.

– Подожди, Юлек, узнаю, к кому он идет, – я быстро вышла в коридор и стала спускаться по лестнице. Сердце бешено колотилось, к горлу подкатывал комок. Один, два, три, четыре шага по ступенькам вниз. Снизу по лестнице тоже слышались шаги. Жандарм поднимался: один, два, три тяжелых шага. Мы встретились на маленькой площадке: я и жандарм. Он был в полной форме, на голове – шлем, на плече – винтовка с примкнутым штыком. Жандарм иногда заходил к отцу, так, по-приятельски: Он служил участковым в Осврачине, фамилия его была Янда. Он был женат на еврейке. В годы оккупации это могло навлечь на него большую беду. Жандарм приходил к нам за утешениями. Теперь в Осврачине был новый участковый. Мы его не знали. И он теперь пришел к нам.

Я преградила ему путь:

– Добрый день. К нам, оказывается, гость. С чем пожаловали? – проговорила я приветливо.

Жандарм серьезно и четко спросил:

– Молодой господин Фучик дома?

– Нет, – не раздумывая, сказала я. – А что вам от него нужно? Я ему передам, когда придет.

– Это не годится, – строго ответил жандарм. – А где он?

– Где-то в лесу.

Мы стояли друг против друга на площадке. Я мучительно думала, что делать? Наш разговор мог слышать Юлек, находясь на несколько ступеней выше, но могли слышать и посторонние люди в обеих квартирах внизу.

– Что же мы стоим тут? – спохватилась я. – Проходите. И повела его наверх в комнату Либы, которая была по соседству с нашей кухней.

– Садитесь, – предложила я жандарму стул. Но он остался стоять. Я закрыла дверь.

– Он родился 23 февраля 1903 года? – спросил жандарм через минуту.

– Да, но я прошу вас, скажите мне, что вам от него нужно?

– Не могу, – резко отрубил посетитель.

Я схватила его за руку.

– Дайте мне честное слово, что вы не желаете ему ничего плохого!

Жандарм колебался. Не зная меня, он не решался мне довериться. Но я в тот момент об этом не подумала. Через минуту он пожал мне руку и заверил:

– Я ему не желаю ничего плохого, но скажите, где он?

Мне стало немного легче.

– Я действительно не знаю, – повторила я. – Пойду посмотрю, может быть, он, пока мы здесь беседовали, вернулся.

Вышла в кухню. Кратко и быстро рассказала Юлеку о разговоре с жандармом. Юлек закурил, сделал глубокую затяжку. Наступила гнетущая тишина. Только с улицы долетали голоса детей. Фучик несколько мгновений думал, а потом решительно сказал:

– Густина, я иду к нему!

Мама и я сели на старый диван у стены, за которой Юлек говорил с жандармом. Затаив дыхание, мы прислушивались: не проникнет ли сквозь стену хоть слово? Ничего. Это продолжалось целую вечность. Наконец Юлек открыл дверь в кухню, и я услышала его голос. Он звучал несколько тише обычного:

– Я должен буду уехать, но теперь к нему иди ты, Густина. Хочет с тобой поговорить.

Только легонькое подрагивание уголков губ выдавало волнение Фучика.

Когда я вошла в комнату, жандарм уже по-дружески сказал мне:

– А теперь вы дайте мне честное слово, что никто, кроме вас, не узнает, о чем я говорил с вашим мужем. Я рискую головой. У меня ордер от гестапо на арест Фучика. Ваш муж должен немедленно отсюда исчезнуть!

Я подала ему руку в подтверждение, что никому ничего не скажу. Он сделался общительным:

– В отделении нам начальник зачитал приказ гестапо немедленно арестовать вашего мужа – коммунистического журналиста, скрывающегося в Хотимерже. Когда приказ был оглашен, начальник спросил – нас в отделении четыре жандарма, – кто произведет арест? Все друг на друга испытующе смотрели и выжидали. Тогда я заявил, что выполню приказ. Мне дали инструкцию: арестовать Фучика и привести в отделение. А вместо этого я иду докладывать, что не застал его дома.

Я проводила жандарма до калитки.

Юлек потом рассказывал, что едва зашел в комнату, как жандарм сказал, что он, Юлек, арестован. Фучик спросил:

– Вы чех?

– Как будто да.

– И вы бы не постыдились арестовать чеха для немецкого гестапо?

Жандарм ответил, что ему больше ничего не остается делать, ведь у него приказ гестапо.

– Мы основательно побеседовали, – продолжал Юлек, – и наконец договорились: я уеду, а он отрапортует, что меня не застал. Жандарм этот – хороший человек. Зовут его Йозеф Говорка.

Глава XIII. Переход на нелегальное положение

Юлек готовился к дороге в неизвестное. Он уложил в портфель материалы о Сабине и немного белья. Из квартиры уже никуда не выходил. С мамой и со мной говорил в неизменно шутливом тоне, пытаясь рассеять наши невеселые мысли. Я тоже старалась держаться героиней и не выдать свою тревогу и тоску. Однако, судя по тому, что Юлек курил чаще обычного, можно было догадаться – о-л серьезно озабочен.

Вечером к нам зашел повседневный гость, наш друг Войтех Тихота. Юлек сказал, что завтра рано утром он поедет с ним в Пльзень. Тихота без расспросов понял, что это будет необычная поездка. Посещение жандарма не осталось для него тайной. Тихота посоветовал Юлеку одеться в его форму железнодорожника.

Но Юлек отказался. Он не хотел на кого бы то ни было накликать беду.

Тихота ушел.

– Как долго все это еще будет продолжаться? Уже нет сил выдержать! – жаловалась мама.

Юлек ответил:

– Дело в том, что мы не боролись осенью тридцать восьмого года. Поэтому наша страна сегодня оккупирована, и мы вынуждены бороться в более худших условиях.

– Но как долго это продлится? – вздохнула мама.

– Теперь протянется дольше, потому что Гитлер располагает гораздо большей силой, чем раньше. Но Гитлера мы все равно отсюда выбросим!

Я ушла с Юлеком в комнату. Мама в кухне готовила завтрак. Ведь в половине третьего нужно вставать.

Фучик стоял у открытого окна и глядел на звездное небо. Он прощался с краем, который больше года был для него прибежищем. Стояла короткая летняя ночь. Нигде не видно ни огонька, всюду строгое затемнение. Но зато ярко светилось небо. В садах стрекотали кузнечики, где-то в деревне залаяла собака, на ветке ближайшего дерева зашелестел лист, тихо, тихо, однако Фучик услыхал его шепот— так напряжен был слух. За железнодорожной линией медленно текла Зубржина, вдалеке холмы сливались с горизонтом.

– До свидания, Густина, – прошептал Юлек.

– Юлек мой! Ничего плохого не должно случиться, – тихо ответила я и обняла его. – Как ты сообщишь нам, что счастливо добрался до Праги?

Он ответил, что по приезде выяснит обстановку в нашей квартире и тут же напишет шифровкой. Абзац в письме, начинающийся перечеркнутым словом, и будет содержать сообщение. Если слово будет перечеркнуто одной линией, то это означает, что надо читать только первую букву в каждом последующем слове. А если начальное слово в абзаце будет перечеркнуто двумя линиями, то следует читать только вторую букву следующих слов. Собранные таким образом буквы образуют слова, из которых будет ясен смысл. Если же я получу художественную открытку с поздравлением, то в течение недели мне нужно будет приехать в Прагу. В клубе работников искусств я получу указание, куда мне следует идти.

– Не грусти! – заключил Юлек.

Я была очень взволнована. А что, если «они» вдруг заявятся ночью? Как Юлек от них ускользнет? А он между тем лег в постель и заснул крепким сном. Набирался сил на предстоящий тяжелый день.

Половина третьего утра 30 июля 1940 г. Звезды начали гаснуть, наступал момент, когда все вокруг на какое-то время как бы впадает в дремоту. Но мы трое – мама, Юлек и я – были уже на ногах. Юлек с нами еще позавтракает! Никто из нас тогда не допускал и мысли, что это его последняя трапеза за одним столом с матерью. Он шутил, спрашивал, как мы выспались, говорил, что нам следует снова всхрапнуть, что он бы и сам поступил точно так же, но не беда – выспится в поезде.

Мы сошли по лестнице. Мама светила фонариком. Еще вечером я с Юлеком договорилась, что провожу его на вокзал. Из дверей первого этажа вышел Тихота, за ним – его жена. Юлек, прощаясь с матерью, обнял ее.

– До свидания, мама!

– До свидания, мой Юлечек, храни тебя бог.

Пошли. Зашагала рядом с мужчинами и я.

– Куда вы, молодая пани? – спросил Тихота.

– С вами. Провожать. До Осврачина.

– Не делайте этого. А что, если железнодорожное полотно охраняется, и мы наткнемся на патруль?

– Пан Тихота прав, – поддержал Юлек, – останься дома. Не тревожьтесь за меня, будьте спокойны и до свидания! Присмотрите за Йерыком, как бы не выбежал за нами.

«Он ушел во тьму, чтобы помочь принести людям свет», – подумала я.

«Ничто с ним не должно случиться! Ничто с ним не должно случиться!» – мысленно говорила я. И вдруг поймала себя на том, что считаю чашки в буфете, приговаривая: «Да, нет, да, нет, доедет, не доедет, доедет…» Это было смешно, что поделаешь? Когда же Юлек напишет? – спрашивала я себя. Только бы он в Праге осторожно узнал, как обстоит дело с нашей квартирой. Вспомнила также, что у него нет ни кроны денег в кармане. Ведь мы кое-как наскребли ему на железнодорожный билет. Как он там будет жить? Ничто с ним не должно случиться! Ничто с ним не должно случиться!

К обеду приехала Либа с детьми:

– Что случилось? Где Юльча? – были первые ее слова.

В полдень я ушла в лес за черникой, взяв с собой пятилитровый горшок. Я сказала себе, что если наберу полную посудину, то Юлек благополучно доедет до Праги. Рвала ягоды и гадала: доедет, не доедет, доедет… К этому времени он должен был уже прибыть в Прагу. Еще вчера мы вдвоем бродили по лесу. Как за несколько часов все изменилось! Еще вчера он имел крышу над головой, а сегодня…

Начал накрапывать дождь. Я решила: домой не пойду, хотя и понимала, что связывать судьбу Юлека с черникой – сумасбродство. Как мне хотелось увидеть, подобно дальновидящему в сказке, что с Юлеком!

Из леса я возвратилась под вечер. Промокла до нитки, зато горшок был наполнен черникой. Мама отругала меня, говоря, что я спятила с ума. Я и впрямь походила на водяного. Когда я объяснила, в чем дело, все мы – мама, Либа и я – посмеялись, потешаясь над моим видом. После того как мы поделились друг с другом своими тревогами, у нас вдруг стало легче на душе.

С великим нетерпением ждали возвращения Тихоты. Каждую минуту я поглядывала на черные «шварцвальдки». Маятник равномерно качался туда – сюда, туда – сюда, а стрелки, казалось, стояли на одном месте. Наконец Тихота пришел с работы. Я сбежала вниз, на первый этаж. Тихота успел лишь положить на стул свою сумку. Увидев меня, он улыбнулся и сказал:

– Все в порядке. Передаю вам от него привет!

У меня словно камень свалился с сердца. Эту опаснейшую часть дороги Юлек счастливо преодолел. Мы с Тихотой поднялись к нам.

– Все в порядке! – были его первые слова, заменившие приветствие.

И тут же он стал рассказывать:

– Выйдя отсюда, мы направились вдоль полотка. Впереди шел я, в нескольких шагах за мной – он. В случае необходимости я мог подать ему сигнал. Перед Осврачином пошли рядом. Я внимательно осмотрел станцию – нигде ничего подозрительного. Вскоре подошел поезд. Мы вошли в последний вагон. Пришел проводник, мой старый знакомый, ведь я по этому маршруту езжу уже десятки лет. Поздоровались, и я ему говорю, показывая на Фучика: «Это мой хороший знакомый. Едет в Прагу. Сделай так, чтобы он доехал туда без помех».

Проводник обещал: «Все сделаю, не беспокойся». Я распрощался с Фучиком. «Передайте привет Густине и всем дома. Все будет хорошо», – сказал он на прощание.

Мы пожали друг другу руки, и я ушел.

Четверг 1 августа 1940 г. Каждый день, кроме воскресенья, в Хотимерж приходит письмоносец. Он приносит нам газету «Лидове новины». Сегодня он принес письмо. Светло-серый конверт с неумело написанным адресом:

«Уважаемая барышня Либушка Нахтигалова, Хотимерж, п/о Осврачин, у господина Фучика».

Я отдала это письмо Либушке маленькой. Она открыла конверт, начала читать и говорит Либе старшей:

– Мама, это чужое письмо, я никакой Мани в Праге не знаю!

– Покажи, Либушка, – попросила я.

Адрес на конверте был написан детской рукой. Двуязычный штемпель: по-немецки и по-чешски – «Прага 25, 30. VII – 40–22». Письмо было отослано из Праги в 22 часа.

Я прочитала:

«Милая подруга!

Прости, что я тебе так долго не писала, но я была очень занята. Ведь это – мои наилучшие каникулы, я так много видела интересного. Мы побывали даже в долине Бабушки. Нам хотелось поехать и дальше, но это не удалось».

Затем следовал абзац, первое слово которого было зачеркнуто одной линией.

«Аня рассказывала Еве современные театральные уморительные юморески. Такие наклонности Ани широко и хорошо рисуют ее дальновидность, а кроме того, откровенность. Растрогала она всех.

Завтра приедем в Прагу, чему я очень рада. Хотя и здесь хорошо, но тут страшная дороговизна. Обед без супа стоит 15 крон, правда, дают еще и черный кофе, но он не такой, какой варила тетенька, куда там!

Однако чувствуем себя хорошо, только бы погода не портилась. Ты, надеюсь, также чувствуешь себя хорошо. Я заранее радуюсь тому, как после каникул мы будем друг дружке рассказывать о своих впечатлениях. Передай от меня привет маленькой Ганночке и маменьке.

Привет тебе самый сердечный. До свидания.

Твоя подруга Маня».

Это письмо было от Юлека. По виду невинное и сумбурное, оно, однако, содержало очень важное известие. Второй абзац начинался перечеркнутым одной линией словом. Это значило, что мне следует читать первую букву в каждом следующем слове данного абзаца. Так я прочитала: «Арестуют наших редакторов». Именно в этом заключался скрытый смысл этого абзаца.

Вспомнила я друзей Юлека из редакций «Руде право», «Творбы», «Галло-новин» – Уркса, Курга Конрада, Яна Крейчи, Вацлава Синкуле, Франтишка Кржижека, Вацлава Кржена, Станислава Брунцлика. Вашек Синкуле нас однажды навестил в Хотимерже. Было это летом 1939 г. Встретили мы его случайно в деревне. Шел на вокзал, налегке, с сумкой через плечо. Затащили мы его к себе. Либа пекла пирог и, когда мы вошли, как раз вынимала его из печи. Чтобы скорее угостить Вашека, пирог решили остудить за окном. А пока разговорились о Клостермане³⁷, о том, как проникновенно он описывает суровую шумавскую природу. Сидели в коридоре на лестнице и не заметили, что небо заволокло тучами, хлынул проливной дождь. Он прогнал нашего отца с рыбалки. Папаша примчался весь промокший. Пошел проверить, хорошо ли закрыты окна, и тут обнаружил кулинарное изделие Либуши. Пирог совершенно размок под дождем! Об этом курьезном случае Вашек Синкула вспомнил, когда мы весной 1940 г. встретили его в Праге у Национального театра.

Коммунисты-редакторы… Это был коллектив молодых, самоотверженных, талантливых журналистов, которые с энтузиазмом работали в коммунистической печати. Наши газеты находились в значительно худшем положении, чем буржуазные, потому что коммунистические издания должны были посылаться в пробных оттисках на цензуру. Редакции и машины в типографиях вынуждены были час, а то и два ждать, пока цензура просмотрит оттиски. Буржуазные же газеты, послав в цензуру свои первые экземпляры, не ждали ни минуты и немедленно приступали к печатанию тиража. Выходя раньше, они поэтому имели преимущество перед коммунистической прессой. И все же информация наших газет была во многих случаях более оперативной. Наши редакторы находились в гуще народных масс, люди сами приходили к нам, в редакции. Сколько рабочих бывало ежедневно в редакционных маленьких комнатах в Карлине, на Краловском проспекте! Приходили с жалобами на фабрикантов, на подрядчиков-строителей, на помещиков, приносили письма. Все это были материалы, которые буржуазные газеты утаивали, не печатали. В них шла речь о вспыхнувших из-за низкой зарплаты забастовках, о локаутах, говорилось о несчастных случаях на шахтах из-за отсутствия надлежащей техники безопасности и охраны труда, рассказывалось об обвале на строительстве, в результате которого погиб рабочий. Наши газеты помещали также материалы об антивоенных демонстрациях, о народных выступлениях против дороговизны, о манифестациях в честь Октябрьской революции и многие другие.

Все это привлекало внимание читателей к коммунистической прессе.

* * *

Мама уехала в Пльзень. Необходимо было бывать у отца в больнице. В Хотимерже остались я и Либа с детьми. Мы часто говорили о Юлеке. Либа рассказала мне, как в годы первой мировой войны она с братом ходила на вокзал в надежде немного заработать. Приезжающим в Пльзень юные носильщики предлагали свои услуги – поднести чемодан, узел или мешок. Но на них не обращали внимания, ведь они были еще детьми – Юлеку исполнилось двенадцать, а Либе девять лет. Придумал всю эту затею Юлек. Только раз какая-то женщина позволила поднести сверток, а потом дала им за это по копейке.

Однажды вечером, часов около девяти, когда Либа уложила детей спать, а я на кухне мыла посуду, раздался звонок. «Ну, это, вероятно, кто-нибудь к соседям», – подумала я.

Но пришли к нам. Говорка. На этот раз он был в штатском.

– Хотел бы поговорить с вами, пани Фучик, с глазу на глаз, – сказал он вполголоса.

Либа вышла за дверь. Раньше, чем прикрыть ее, сестра Юлека посмотрела на меня глазами, полными страха. Я осталась наедине с жандармом.

– Молодой господин Фучик в самом деле уехал? – спросил он меня по-дружески.

– Точно уехал, в ту же ночь. Почему вы спрашиваете?

– Мне поручено произвести у вас обыск. Так я не буду его делать. Главное, что он уехал.

– Нет, вы все-таки произведите обыск. Убедитесь, что моего мужа здесь нет, а соседи будут знать, что вы выполнили приказ. Топайте сильнее, чтобы слышно было внизу, – сказала я ему.

– Ну, разве что для виду, – согласился Говорка.

Он начал громко топать, хлопал дверями, посветил фонариком в холле, прошел, тяжело ступая, в квартиру Либы, заглянул под кровати, на которых спали дети, шумно ступал по лестнице, ведущей на чердак. Я и Либа ходили за ним. Либа была расстроена. Я успокаивала ее, но не смела сказать, что это лишь видимость обыска. Я обязана была молчать, чтобы не подвести Говорку.

Снизу поспешили к нам Тихоты. Они были убеждены, что на нас кто-то напал. Но и им я не могла сказать правду. Теперь жандарм мог смело заявить, что он сделал обыск, но Юлека не нашел. Мы все с облегчением вздохнули, что Юлека в самом деле нет в Хотимерже. Когда я провожала жандарма до калитки, он шепотом сказал мне, что дорога из Хотимержа в Осврачин уже несколько дней патрулируется.

Каждый день я с нетерпением ожидала почтальона. 3 августа, через несколько дней после исчезновения Юлека, письмоносец принес белый конверт, адресованный Тихоте от фирмы «Пчеловодство».

Инстинктивно я угадала, что это мне. Я вскрыла конверт и вынула напечатанное на машинке письмо, в котором сообщалось о наличии на складе книг по пчеловодству. Хотя письмо было подписано вымышленным именем, я узнала почерк Юлека.

Письмо было адресовано страстному пчеловоду Тихоте. В саду, неподалеку, стояли его десять ульев. Но я себе не представляю, как бы он реагировал на письмо, в котором шла речь о «смешении отборных пчел на складах».

Мне же все было ясно. Первое слово начального абзаца было перечеркнуто двумя линиями. Это означало, что нужно сгруппировать вторые буквы каждого последующего слова. В результате расшифровала следующий текст: «В квартире засада. Будь осторожна. Жду письма от вас. Домой тебе заходить нельзя. Надеюсь, что все обойдется хорошо».

Нашу квартиру в Праге заняло гестапо! Но Юлек всегда был оптимистом. Даже сейчас, когда уже не оставалось надежды на его возвращение в Хотимерж и в нашу пражскую квартиру, он был убежден, что «все обойдется хорошо».

Глава XIV. Западня захлопнулась впустую

Воскресенье 4 августа. Ослепительное летнее солнце! На дворе перед домом играли дети. Их смех и веселые крики проникали к нам в холл. Мама в кухне готовила обед, Либа ей помогала. Я сидела в холле у стола и трудилась над шифрованным письмом Юлеку – Гиргалу о повторном визите к нам жандарма. Вдруг услышала мужской голос, монотонно повторявший по-немецки: «Гестапо», «Гестапо».

В последние дни я столько думала о гестапо, что мне могло почудиться. Я подняла голову и взглянула в ту сторону, откуда доносился голос. На террасу входили двое мужчин. Один высокий, он все время повторял: «Гестапо». Другой – меньше ростом. Оба черноволосые. Сердце мое сильно забилось. В одно мгновение шпики пересекли холл, они были похожи на хищных зверей во время охоты. Высокий, взяв из библиотечки книгу, раскрыл ее, полистал и вдруг по-немецки спросил меня начальническим тоном:

– Госпожа Фучик, почему вы здесь не прописались?

Низенький гестаповец переводил.

– Я прописана.

– Нет, не прописаны! – вскрикнул нацист.

– Я прописана, спросите в общине, – повторила я снова.

Прописалась, правда, только после отъезда Юлека, но этого я им, конечно, не сказала.

– Где получаете продовольственные карточки?

– В Праге.

Я стояла у стола, прикрыв руками шифрованное письмо Юлеку. О, как я хотела, чтобы они это письмо не заметили.

– Где ваш муж? – внезапно спросил гестаповец и вонзил в меня свои злые глаза. Я посмотрела прямо в эти глаза и твердо сказала:

– В Праге.

– Когда он отсюда уехал?

Несколько секунд я молчала, словно вспоминала, между тем лихорадочно думала, что сказать. Потом решилась:

– С месяц тому назад.

Фашисты разбросали по полу книги, которые Юлек так заботливо классифицировал. Долговязый гестаповец открыл в столе выдвижной ящик отца, в который никто из нас не смел заглядывать. Теперь полицейский бесцеремонно переворошил содержимое ящика.

– Кто вашему мужу сюда писал? – продолжал свой допрос гестаповец.

– Никто, – ответила я.

Фашисты открыли пианино, заглянули даже под его верхнюю крышку. Тот, высокий, снова спросил:

– Где ваш муж?

– В Праге.

– Где в Праге?

Я назвала адрес нашей квартиры: Прага XIX, Летецка 11. Нацист злобно швырнул книгу на пол и заорал:

– Не говорите глупостей!

– Разве его там нет? – удивилась я.

Мое удивление и вытаращенные глаза поставили гитлеровца в тупик. Он пронизывал меня взглядом, но я выдержала. Затем гестаповец начал вслух размышлять о том, следует ли меня арестовать и отправить в концентрационный лагерь или оставить пока… Конечно, он вполне мог бы выполнить свою угрозу. Но почему-то не сделал этого.

На столе все еще лежало письмо Юлека. Только теперь высокий гестаповец заметил его. Он взял письмо в руки, просмотрел и подал другому, чешскому гестаповцу.

Спустя два года я с этими типами вновь встретилась. Было это во дворце Печека³⁸ в гестапо. Там я узнала, что высокий гестаповец – это пресловутый Фридрих. У него оказалась хорошая память. Увидев меня, он осклабился и изрек:

– А, госпожа Фучик, все пути ведут в гестапо!

Второй, низкорослый, прихвостень Фридриха, как говорили заключенные, был чех Нергр, такой же жестокий, как и Фридрих.

– Как же это вы держите письмо, которое вам не при» надлежит? – спросил Нергр.

– Принес письмо сосед и попросил, чтобы я напечатала ответ на машинке.

Сердце мое забилось еще сильнее: что, если они спустятся вниз к Тихоте и начнут его допрашивать? Но мой ответ гестаповцев, очевидно, удовлетворил. Нергр положил письмо на пианино, присовокупив его к нескольким письмам из издательства «Чин».

В холл вошла Либа. Красивая, рослая, с волосами цвета зрелой пшеницы, с приветливой улыбкой, словно она не знала, кто такие эти два субъекта. Фридрих стоял у стола и просматривал немецкую книгу «История Южной Америки» Э. Самгабера, которую я переводила. Когда вошла Либа, он вскинул на нее глаза. Она сказала что-то по-чешски. Я быстро посмотрела на нее, потом перевела взгляд на пианино, затем снова на нее и опять на пианино, где лежало письмо Юлека. Глазами я просила Либу, чтобы она забрала письмо с пианино. Я не была уверена, что она поняла меня, а если и поняла, то отважится ли. Нергр также бросил взгляд на Либу, но тут же стал снова просматривать книги. Либа накладывала в фартук луковицы. Я подошла к Нергру и вполголоса спросила:

– Почему ищут моего мужа?

– Не знаю, – холодно ответил он мне.

Тем временем Либа, набрав лук, направилась обратно в кухню. Проходя мимо пианино, она быстрым движением смахнула письмо к себе в фартук и с улыбкой скрылась за дверью. Фридрих пристально смотрел на ее белокурые волосы, которые излучали сияние, но ничего не заметил. Взяв в руки следующее письмо от Юлека – Франты, он просмотрел его и хотел было приобщить к тому, которое несколько минут назад Нергр положил на пианино. Однако не нашел его. Они поискали письмо на полу, на столе, но его нигде не было. Тем не менее у них не возникло даже тени подозрения. Так благодаря Либе письмо сохранилось.

Гестаповцы вышли из холла для осмотра дома. Они протопали по лестнице на чердак, я – за ними. Фридрих спросил меня:

– Чем вы занимаетесь?

– Перевожу.

На чердаке они переворошили рухлядь, но, конечно, ничего не нашли. Во дворе осмотрели все закоулки – и папину маленькую мастерскую, и сад. Если бы они знали, что в саду Юлек зарыл два папиных ружья! Отец смазал их толстым слоем жира и запаковал в непромокаемое полотно, чтобы ружья не заржавели и их можно было бы использовать, когда придет время.

Как жаль, что Юлек не мог видеть гестаповцев! С каким удовольствием он потирал бы руки, видя их кислые физиономии, когда они уходили не солоно хлебавши, с ми-зерной добычей – двумя-тремя не имеющими никакого значения письмами и несколькими книгами.

Фридрих перед уходом сказал мне:

– Если вы что-нибудь узнаете о своем муже либо получите от него письмо, обязаны немедленно сообщить в гестапо!

Я промолчала. Он угрожающе спросил:

– Поняла?

– Поняла, – ответила я.

Ушли. Полицейская западня, угрожающая Юлеку, в третий раз захлопнулась впустую.

* * *

Через несколько недель после визита пражского гестапо в Хотимерж я получила из Праги письмо от жены Прокопа:

«Прага, 22 августа 1940 г.

Уважаемая г-жа!

Я принимаю ваше предложение об издании книжки старых анекдотов под названием «Юмор наших прадедов». Прошу вас безотлагательно приступить к работе и выписать все анекдоты из журналов, имеющихся у вас под рукой, вплоть до 1848 г. Обработайте каждый журнал в отдельности, поставив рядом с каждым анекдотом номер журнала, опубликовавшего его. Пишите без копии, на бумаге того формата, на которой вы мне прислали Сабину, дабы можно было при случае разрезать и перегруппировать материал по мере надобности. Думаю, что это в самом деле будет хорошая книжка.

Вместе с тем прошу вас возвратить одолженные книги, которые, вероятно, вам уже не нужны. В особенности мне необходимы: третья часть «Чешской литературы XIX столетия», в которой есть статья о Сабине; книга Сабины «Духовный к.» (коммунизм. – Г. Ф.). Не напоминала бы вам, если бы обе эти книги не были раскуплены. Остальные книги – не к спеху, потому что они мне сейчас не нужны, а если и понадобятся, то смогу их одолжить.

Благодарю вас и надеюсь на дальнейшее сотрудничество.

Ваша Ярмила Прокопова».

Я сразу поняла, что это письмо – дело рук Юлека. Он со мной говорил о старых анекдотах еще давно, до того, как гестапо начало его разыскивать. Ему нужны: третий том «Чешской литературы» и работа Сабины «Духовный коммунизм». Но где Юлек находится, как живет, об этом письмо ничего не говорило. И все же на душе стало легче.

«Духовный коммунизм» Сабины послать Фучику я не смогла. Эту книгу забрало гестапо при обыске.

Юлек, заканчивая работу над Сабиной, столкнулся с большими трудностями. Это видно из письма, которое он написал товарищу Прокоповой 20 августа 1940 г.

«Уважаемая г-жа!

Так как я нынче изрядно хвор и не могу, хотя стоит прекрасная погода, выходить из дому, я вынужден послать вам окончание перевода Сабины с несколькими пробелами, которые, однако, легко восполнить даже при однократном посещении музейной библиотеки.

Болезнь меня очень мучает, и я работаю в неутомимом единоборстве с ней, так как опасаюсь, как бы она не захватила меня целиком раньше, чем я буду готов и выполню хотя бы это свое обязательство. Теперь уже есть полный перевод. К нему приобщены и рефераты из «Чешске вчелы» 1846 г., которые будут помещены после специального титульного листа. Осталось лишь докончить примечания и введение. Над примечаниями я как раз работаю, но для введения у меня недостаточно материала. Поэтому у меня большая просьба. Мне необходимы:

1. Якубец «История чешской литературы», II том (изд. Лайхтер);

2. «История чешской литературы XIX в.», II том (того же издания) или одну из частей III тома, в которой имеется глава о Сабине;

3. В. К. Благник: «Карел Сабина» (брошюрка, которую можно купить у А. Срдце, стоит, кажется, 2–3 к.);

4. Сабина: «Морана»;

5. Сабина: «Сынове светла».

Что касается последних трех названий, то вам не трудно будет послать их мне, но с первыми двумя сложнее. А именно они мне очень нужны – хотя бы одолжить дней на 14. У меня были эти книги, но я одолжил их и теперь не могу получить обратно. Буду очень благодарен, если вы сообщите, можете ли выслать нужные книги и как скоро. От этого зависит темп всей работы.

Если врач мне позволит выйти в скором времени, то я бы дополнил театральную подборку из Сабины еще несколькими его этюдами из критического приложения «Народной газеты» и рефератом из «Лумира». Тогда было бы все полностью. Таким образом, книга будет представлять собой законченное целое, и, если это окажется моей последней работой, я, вероятно, не должен буду стыдиться за нее. То, что я сегодня посылаю, составляет примерно семь печатных листов. Прошу вас выплатить подателю сего обусловленный гонорар. Корректуру и все остальное выполнит потом моя сотрудница, с ней в настоящее время я не имею контакта, потому что она находится в отпуске.

Сердечно вас приветствует и надеется на свидание с вами

Ваш Тихота».

Юлек писал эти строки, скрываясь в Праге, в Вршовицах, на Булгарской улице, в доме номер 3, у Ветенглов. Письмо отнес адресату Геня Ветенгл, юноша лет шестнадцати.

В письме говорится о болезни. Но Юлек тогда был вполне здоров. Под «болезнью» подразумевалось нелегальное положение.

Следующее письмо Геня принес товарищу Прокоповой 21-го или 22 августа 1940 г. Их, собственно, было два. Первое адресовано ей:

«Уважаемая госпожа!

Сердечное спасибо за книги. Я очень сожалею, что обременил вас этим Якубцем. Предполагал, что вы можете его где-нибудь одолжить. У меня самого есть эта книга, но она находится слишком далеко и в недоступном для меня месте. Мой недуг оказался более серьезного характера, чем вначале казалось. О визите к вам пока и думать нельзя. Но на Якубца я найду покупателя, так что все будет в порядке.

Очень огорчен тем, что не смог выдержать обусловленного срока, но я в самом деле в этом не повинен. Теперь, получив Якубца, я сумею закончить примечания послезавтра к утру, так что через пару дней вы их получите в окончательном варианте. Над введением тоже работаю. Я, конечно, согласен на то, чтобы оно было подписано. Более того, рад этому вашему желанию. Особых затруднений, думаю, не будет. Работаю усердно, но при недостатке материала дело все же подвигается сравнительно медленно. Связь прошу поддерживать только таким способом. Для всех иных вы обо мне ничего не знаете, за что я вам буду очень благодарен. Кроме того, прошу вас переписать и послать Густе (прямо на ее адрес: Г. Ф., Хотимерж, п/о Осврачин) следующее письмо:» (Письмо я уже цитировала. Товарищ Прокопова подписала его своим именем и 22 августа 1940 г. мне его отослала. – Г. Ф.).

В конце письма к Прокоповой Юлек приписал: «Ярмила, отбросим обращение «Уважаемая г-жа», прошу тебя, перешли это письмо Густе, потому что: 1. Книги мне все же будут нужны. 2. Я хотел бы, чтобы Г. имела пока работу. Эту книжку согласны издать в «Орбисе».

Твой Ю.».

Более половины примечаний к «Театру и драме» Сабины Юлек подготовил еще в Хотимерже. Остальное он должен был дописать, когда уже скрывался. Не имея возможности свободно передвигаться, Фучик не смог включить в книгу очерк Сабины из критического приложения газеты «Народни листы» и его рефераты из журнала «Лумир».

Юлек поначалу думал в качестве вводной статьи к нашему переводу поместить исследование о Сабине. Но жизнь в условиях подполья сделала для него недосягаемыми необходимые материалы. Фучик не мог появляться на улице, в библиотеке, а также в иных общественных местах, не рискуя быть арестованным. Поэтому к обусловленному сроку он подготовил лишь часть своего исследования – одну главу, которую решил дать не как введение, а поместить в конце книги. Но Фучик не остановился на этом и продолжал писать о Сабине даже после того, как книга «Театр и драма в Чехии до начала XIX века» вышла из печати. Однако Юлек своей работы не закончил. Этот труд Фучика после его ареста был уничтожен.

30 сентября 1940 г. в типографии набрали примечания и главу Фучика об измене Сабины и отправили все это в государственную цензуру в Праге. Материал получил некий А. Файгл, который закончил цензуру 3 октября 1940 г. Небезынтересно, что этот Файгл своим цензорским карандашом вычеркнул девиз Сабины из «Оживленных могил»: «Я, человек свободы, оцениваю добродетель иной мерой и иду своей дорогой».